Зорица Кубурович. Лекарство из персиковых листьев

                Доде, вместо сказок


ЛЕКАРСТВО ИЗ ПЕРСИКОВЫХ ЛИСТЬЕВ

     Посади в землю персиковую косточку, внутри которой заключено живое семя. Когда пробьётся росток, каждый вечер возле него выдумывай рассказы и истории; корми его солнечным светом, дождём и другими дарами, учи его скучать по человеческим голосам.
     Когда благородное дерево станет выше тебя ростом, когда оно и дом твой перерастёт, когда принесёт первый плод – тогда его листья ты сможешь употребить как лекарство: от тяжёлой меланхолии, от хронического одиночества и острых отравлений души.
     Достаточно просто прикусить тонкую жилку посередине листа. Активные вещества мечты быстро проникнут тебе в кровь. Укрепят твой дух, освежат твоё сознание непогрешимыми аргументами нематериального. Освободят силы для долгих путешествий.
     Но имей в виду, что это сильный наркотик, вызывающий остановку времени, исчезновение личности и потерю событий. Поэтому принимай его редко, каждый раз как в последний раз, и только когда речь идёт о самой твоей жизни. Очень уж велик риск, если у тебя есть сердце.


СКАЗКА

     В самом сердце города, среди небоскрёбов, на широком бульваре, в старой лачуге, огороженной высоким кирпичным забором, жили-были две девочки.
     Забор существовал, чтобы закрывать от окружающего мира дом-развалюху и замощённый камнем двор с водоразборной колонкой. В глубине двора стояли сараи, в которых поколения жильцов сваливали ненужные вещи. Девочки думали, что забор построен для того, чтобы на нём могли загорать ящерицы, порог нужен, чтобы на нём сидеть и смотреть в небо, а окно – чтобы зимой сидеть перед ним на корточках, пересчитывая звёзды.
     Они ухаживали за персиковым деревом, которое посадили сами – и оно равноправно участвовало во всех их играх. Кормили волка, который знал и мог всё, что и человек – не умел только читать, писать и говорить. Он охранял их от всякого зла. Приблудившуюся кошку они чуть не уморили своей бестолковой любовью, наряжая её в свои платьица, но кошка, к счастью, умела себя защитить. В стеклянных банках они держали древесных лягушек, гусениц, шелкопрядов, жуков-оленей и жуков-дровосеков, которых находили у себя в саду. Каждый год собирали урожай неизвестных безымянных семян, но, когда их высевали, на свет появлялись на удивление знакомые цветы. Птицы свободно прилетали к ним во двор и сидели на открытых клетках, которые вполне заменяли им гнёзда. Какой-то ёж поселился в сарае и настолько одомашнился, что совершенно позабыл, как сворачиваться в колючий мяч. По всему дому шныряли мыши, которых девочки освобождали из мышеловок. Несправедливо было бы не упомянуть и вещи: шкаф, в котором они сидели на корточках, когда размышляли и хотели побыть одни; кресло с вываливающейся набивкой, сидя в котором они выдумывали сказки и истории; гитару, чьи таинственные звуки их убаюкивали. В целом их дом представлял собой один из тех безнадёжных случаев, которые легче снести, чем поправить. Такие дома не сносят только из затаённого страха перед грядущими хлопотами. Но лачуга жила, на свой лад, довольно активной жизнью.
     Девочки редко играли. Обычно они выдумывали истории о своей жизни. Так в их мире появились повести о Многоуважаемой Собачонке – некоем лапландском щенке выдающихся способностей, о Маленьких Немощных Динозавриках и т.д. В этих историях сами девочки играли несущественную роль (ну, разве что вырастали). Они довольствовались тем, что служат выдуманным ими персонажам, причём одна была врачом, а вторая – переводчиком со всех возможных языков на наречие души, которое, как они знали, совершенно одинаково для всех, включая животных, растения и предметы. Со временем даже тот язык, на котором они разговаривали между собой, перестал походить на известные языки. Да они почти и не говорили – играли в мыслях.
     Когда пришло время переселиться в новое здание, девочки очень переживали. В новой квартире они получили отдельную комнату с большими окнами и новой мебелью. Но это были просто вещи – не сделанные для них отцовской рукою, а купленные за деньги, не умеющие возвращать им любовь. В новой квартире не было места для их многочисленных друзей – даже древесная лягушка, которую они принесли с собой и нежно берегли в стеклянной банке, однажды утром переселилась на красиво отделанную дощечками лестницу, оставив на дне, застеленном травой, только засохшую зелёную кожицу. Девочки теряли всё, что любили. Кошка ушла бродить по свету. Волк потерял веру в людей, одичал, и его убили. Их старая лачуга и персиковое дерево покорились ранам, что им нанесло запустение – дом обвалился, а дерево перестало плодоносить и засохло. Единственное, что девочки не потеряли – это сказку: способность жить в действительности, словно в сказочной мечте.
     Угрожающий им реальный мир, так называемая повседневность, первое время их пугал – здесь кто угодно мог их толкнуть, наступить на ногу, накричать на них, а им негде было укрыться, кроме своих пустых стен. В этой повседневности одежда определяла человека, а достойными и полезными людьми считались те, кто обладал вещами. Вокруг них проживали свою жизнь люди: кто-то угрожал, кто-то голодал, кто-то убивал. Каждый серьёзный человек стремился быть лучше других, и хотя бы в чём-то – лучше всех. Им внушали важные правила – «Человек человеку волк», «Время – деньги» и тому подобные. Девочки были ошеломлены, поскольку никогда не разделяли таких убеждений. Потому что они знали, что человек человеку, да и кому угодно ещё, может быть только человеком, а время – это движение по отношению к звёздам. Что касается конкуренции, то она им казалась чем-то несерьёзным – сравнивать одного с другим было словно смешивать старушек и лягушек. Они слушали высокие слова о Свободе, Равноправии и Благосостоянии, сладкозвучные речи о Вечной Любви, мудрые рассуждения об Идее и Материи. И понемногу начали смеяться – ведь всё это они уже раньше слышали, играя. Ну, кто бы поверил, что их собственные выдумки вдруг ожили и теперь ожидают, что их воспримут всерьёз?
     Теперь им нужно было покорить этот придуманный мир, который поверил, что существует реально и, мало того – что только он один и существует. Они быстро привыкли просить помощи у тех, кто на них нападал – потому что такие и защитить их cмогли бы наилучшим образом. Утешали суровых и грубых, помогали страдающим от одиночества. Никогда не позволяли себе иметь чего-нибудь слишком много – потому что это было бессмысленно. Охотно делились хлебом с богатыми, забывшими вкус хлеба, и учили нищих, как добиваться желаемого, не оставаясь при этом сиротами в душе. Когда требовалось, они могли отказать в чём угодно, но в любви не отказывали никогда.
     Время проходило, в смысле движения относительно звёзд, оставляя следы на их лицах. Мир не очень-то менялся – всё те же красота и зверство, дрожь неповторимого, никогда не виданного и в то же время знакомого и привычного. Они думали, что дело чести – пережить любое событие во всей его полноте, и быть открытыми к боли. Верили, что ни одна рана не может исцелиться полностью. Но, с каждой новой морщинкой от улыбки, время делало своё. Однажды они заметили, что у них ничего не болит – не из-за равнодушия, а из-за того, что всё стало частью единого равновесия и гармоничного согласия, в которое вошли и они сами. С прежним ощущением, что делают что-то судьбоносное, они готовили еду, ласкали детей и общались с другими людьми. Они служили: одна стала врачом, другая достигла успехов своим умением убеждать и договариваться. Только этому гармоничному согласию не хватало очарования – всё было обычно, однообразно и монотонно, без взлётов и падений. Им казалось, что они упускают возможность сделать то самое важное, что было причиной и поводом для их существования.
     Однажды, рассматривая старые фотографии и узнавая на них дорогие лица, они заметили, что ни на одной карточке нет изображений того давнего мира, в котором они жили – с пожелтевших снимков на них задумчиво, словно на работе, смотрели просто два ребёнка с большими, спокойными глазами.
     Им вдруг захотелось проверить реальность своего прошлого, хоть ненадолго вернувшись туда, к своим корням. Но оказалось, что там, где когда-то были кирпичный забор, персиковое дерево и пропускавшая небо крыша, теперь росли небоскрёбы. К тому времени сёстры уже давно разучились плакать. Поэтому они лишь улыбнулись друг другу, веря, что им будет легко всё вспомнить. Но ничего не получалось: одна вспоминала дыру в крыше справа от входа, другая помнила говор ветра на чердаке. Насчёт ежа они вообще уже не были уверены: может, его и не было, может, они только хотели такого ежа.
     И тогда они решили, что было бы правильнее и правдивее всё придумать заново: свою родную сторону, своих друзей, свой дом. Возвратившись к самому истоку, они сперва придумали старую лачугу и персиковое дерево, а потом и траву в трещинах замощённого двора. И вдруг увидели, что ничто из прошлого их не оставило, а лишь обогатило опытом, усилило и утвердило в жизни.
     Одновременно они поняли, что выдумка и фантазия есть самое честное занятие, потому что это – правда души, в отличие от правды предметов, которая по сути своей лишь иллюзия и заблуждение. Поняли, что их удел и предназначение в этом прекрасном мире – придумать в нём самих себя.
     И они посмотрели детскими глазами на собственных детей. И те им задумчиво улыбнулись, глядя на них глазами со старых фотографий.



ЛУЧИК

     Девочка просыпалась, улыбаясь.
     «Целых полдня могу петь!» – думала она восхищённо. Домашние ушли по своим делам. Она могла бегать сколько угодно, и никто бы ей не сделал замечания. Могла кричать во весь голос, могла выдумывать сказки и истории.
     В её садике, огороженном высоким кирпичным забором, пощёлкивали языками ящерицы. С порога было видно здание через дорогу и далёкие небоскрёбы. В воздухе чувствовалось приближение ветров. Она любила осень. Тогда по небу носились облака, похожие то на насупившегося дядьку, то на леденцового петушка, то на снежную хризантему. Но красивей всего было всё-таки в конце лета, когда всё вокруг ещё было живым, но уже ощущалась тишина, словно перед прощанием.
     «Я бы хотела, чтобы кто-нибудь со мной поговорил», – подумала девочка.
     Было бы здорово, если бы кто-нибудь рассказал ей такую историю, какой она ещё не слышала. Только не о полоумных принцессах и скитающихся по свету принцах. Ей хотелось задать кому-нибудь настоящие вопросы: о прорастании семян, о воде, об облаках и о теплоте живых существ. О том огне, что таинственно сверкает во льду. Всё вокруг неё молчало. Девочка неожиданно поняла, что и концу лета приходит конец, что скоро пойдут дожди. Солнце заслонили мокрые бесформенные облака, вдали мутно краснело небо.
     - Я бы хотела, чтобы кто-нибудь со мной поговорил! – сказала она громко.
     И цветы в саду, и животные поблизости, и её пустой порог – всё вздрагивало в затаённом страхе. Надвигалась гроза.
     Девочка посмотрела на небо. Откуда-то сверху, с большой высоты, прямо к ней скользил тонкий золотой луч. Девочка протянула руку. В неё, словно капля мёда, соскользнула капля света. Не зная, испугаться ей или обрадоваться, девочка села, поправила фартук и очень осторожно опустила её себе на колени.
     - О чём бы ты хотела поговорить? – прозвучавший голос был мягким, глубоким и чистым, как кристалл.
     Девочка, не веря глазам и ушам, тронула рукой переливающийся сгусток света.
     - Какой ты нежный! – прошептала она изумлённо.
     - Не бойся, – сказал голос. – Давай поговорим.
     - Давай, – согласилась девочка испуганно.
     - Чего ты боишься?
     - Грозы, – ответила девочка, хотя больше боялась этого неизвестного явления у себя на коленях.
     - И меня боишься? – спросил голос с оттенком сожаления. – Может, хочешь, чтобы я ушёл?
     «Какая я смешная! – подумала девочка. – Это же просто маленький кусочек света, который оторвался от солнца».
     - Останься, – сказала она, полна раскаяния. – Хочешь молока?
     - Нет! – захихикал голос.
     Смех звенел, как колокольчик, журчал, как ручей. Девочке вдруг захотелось громко запеть.
     - Так пой! – поддержал её голос.
     Девочка фальшиво запела любимую колыбельную.
     - Может быть, это я сплю и во сне тебя вижу, – доверительно сказала она лучу, – но я не хотела бы просыпаться. Иногда в жизни всё выглядит красиво, как сон. А бывает, что и во сне всё страшно, как в действительности. Сплю я или нет? А я ещё долго смогу тебя во сне видеть? Даже если пойдёт дождь? Хотя мне бы хотелось, чтобы было солнце.
     Она и удивиться не успела, а небо уже было чистым. Солнце, словно приручённое, мягко ласкало цветы, персиковое дерево, кирпичный забор. Ящерицы зашевелили озябшими хвостами.
     - Чего ещё пожелаешь? – спросил голос.
     - Оказаться на поляне за городом и поиграть.
     Не веря глазам, она сидела на поляне и смотрела, как вокруг спокойно летают жуки. Какая-то любопытная бабочка подлетела понюхать её волосы. Лучик каплей соскользнул с её фартука и помчался над травой.
     - Догони меня! А ну-ка! Догони!
     Девочка побежала. Бежала и смеялась, перескакивая через пни и грибы.
Луч то далеко убегал от неё, то был почти в её раскрытой ладони. Девочка зацепила ногой сухую ветку и рухнула в траву. Лучик немедленно вернулся, и, как только погладил её по ушибленному колену, боль исчезла. Девочка серьёзно на него посмотрела:
     - Почему ты меня любишь?
     - А почему ты любишь тех, кого любишь?
     - Потому, что не могла бы иначе.
     - Вот именно, – сказал лучик и спрятался в одуванчике.
     - Вечно я задаю бессмысленные вопросы, – вздохнула девочка.
     Лучик высунулся из одуванчика:
     - Бессмысленный вопрос – это просто вопрос, на который не знаешь ответа.
     - А ты знаешь все ответы? – спросила девочка.
     - Нет, – ответил лучик. – А ты знаешь все вопросы?
     - Не знаю.
     Лучик опять затаился:
     - Но про какой-то вопрос ты нарочно говоришь, что не знаешь?
     - Да, – ответила девочка. – Как же я спрошу, если мне страшно?
     Они молчали, лёжа на траве, которая уже начала понемногу увядать.
     - Ты всё мне расскажешь? – наконец спросила девочка.
     - Если только возможно всё рассказать. Ведь для чего-то не существует слов.
     - Но кто-то мне, в конце концов, должен это рассказать! – вскрикнула девочка. – Я хочу знать! Что происходит осенью? Почему деревья сбрасывают листья к корням, чтобы после покрыться ими вновь? Только успею полюбить эти листья, как они исчезают. Потом появляются новые, а я постоянно ищу те, старые, и спрашиваю себя, действительно ли это они вернулись.
     - Если кто-то становится тебе другом, – произнёс лучик тихо, – то ничего не меняется, если у него изменится лицо. Друзей узнают не столько по лицу, сколько по взаимному чувству. По ощущению счастья от того, что вы вместе.
     - Зачем же тогда они меня оставляют?
     - Всё живое должно возвращаться к корням, по крайней мере иногда, чтобы снова возродиться и жить. Кто-то чаще, кто-то реже. Даже неодушевлённые предметы меняют свой облик. Доски становятся столами, зубочистками, книгами, которые ты читаешь. Они приближаются к тебе, чтобы удалиться.
     - Не понимаю я их, – сказала девочка немного испуганно. – Почему они обязательно должны уходить? Разве не лучше всего оставаться здесь?
     - Не знаю. Приходит время, когда тебе уже ни одно место не подходит, когда всё больше ищешь убежища в себе.
     - Мне страшно. Так меня однажды все покинут.
     - Со временем ты привыкнешь и к расставаниям, – сказал лучик ласково. – Ты научишься вспоминать. А воспоминание – это то же самое, что и встреча. И потихоньку ты многих привыкнешь любить в воспоминаниях. Как ты часть себя отдаёшь друзьям, так и они отдадут тебе от себя самое лучшее. В конце концов, ты увидишь, что ты сама и есть все те, кого ты когда-то любила.
     Девочка снова нежно прикоснулась к лучу:
     - Но я люблю трогать то, что люблю. И смотреть. И чувствовать запах. Думаешь, я смогу так же сильно любить в одних только воспоминаниях?
     - Несомненно. Только до того ты должна будешь много и долго любить – глазами, ушами, носом и кожей.
     Девочка опустила голову на колени. Лучик прислонился к ней и оба затихли в ожидании. Девочка убрала волосы с глаз, в которых таились слёзы:
     - А как выглядит, когда к людям приходит осень?
     - Так же. Они немного ссыхаются. Сморщиваются. Теряют цвет. Становятся похожими на старые деревья и друг на друга.
     - И со мной так будет?
     - Да, – сказал лучик спокойно.
     - Не верю! Я уже несколько лет люблю прыгать и смеяться. И не ссыхаюсь!
     - Ты и не должна. Кто тебя торопит?
     Девочка посмотрела на него укоризненно:
     - Отчего это я не должна? В чём разница между мной и другими?
     - Как раз в том, что не веришь, – ответил маленький сгусток света, смеясь.
     - Но если поверю? – заупрямилась девочка. – Как я уйду? Будет ли мне больно? Нужно ли бояться? Скажи мне!
     - Не бойся. Это страх небольшой. Вроде того, когда тебе кто-то доверяет тайну. Или когда, увлёкшись игрой, оказываешься в незнакомом месте. Мир прекраснее, чем ты себе представляешь.
     - Я хочу домой! – сказала девочка. – Мои друзья скоро начнут прощаться, и я должна быть там.
     На домашнем пороге её дожидался привычный вид большого здания через дорогу и далёких небоскрёбов. На кирпичном заборе загорали ящерицы. Персиковое дерево ещё было зелёным, но девочка знала, что листва уже увядает, со всё более отсутствующим видом погружаясь в себя.
     Лучик понемногу вытянулся и двинулся к солнцу.
     - Не уходи! – крикнула девочка. – Не уходи, я тебя люблю, мы друзья, разве ты меня оставишь?
     Лучик замедлил движение, остановился. Девочка протянула руки:
     - Возьми меня с собой, прошу тебя, возьми меня!
     - Пойдём, – донёсся голос – пойдём, если хочешь.
     Она ещё долго стояла на пороге, глядя, как среди облаков мчатся две ярких капли света.
     - И это я? – воскликнула девочка, наполовину спрашивая, а наполовину уже понимая.
     Затем медленно подошла к персику и прильнула щекой к его холодной морщинистой коре.
     - И это я! – сказала тихо и радостно. – Вот почему мне всегда казалось, что я так похожа на листву.



ЛАСТОЧКИ

     Девочка всегда, насколько ей самой позволяло чувство голода, помогала животным и птицам, подкармливая их крошками рогаликов от завтрака и кусочками копчёной колбасы. Последствием этой её благотворительности было постоянное сборище птиц у неё во дворе. Девочка любила создаваемый ими беспорядок, хотя порой, особенно по утрам, ей хотелось, чтобы её садик находился подальше от окна. Птицы, нахальные и невоспитанные от природы, будили её на заре, словно по праву требуя крошек. Они нервировали девочку всю весну и всё лето, но зато осенью и зимой, когда перелётные птицы её покидали, она скучала по их гомону и гвалту, и даже чувствовала себя немного одинокой и никому не нужной. Втайне она надеялась однажды всё-таки убедить какого-нибудь соловья или ласточку составить ей компанию и остаться на зиму. Мечтала, что научит их греться возле печи, кормиться в доме вместе со всеми и, что самое важное – её не бояться. Даже уговорила отца задолго до весны соорудить скворечник. И, чуть только ушли морозы, каждое утро просыпалась с ожиданием увидеть в нём новых жильцов.
     С появлением первых фиалок прилетели и ласточки, одна-единственная пара. Они о чём-то перешёптывались под стрехой, а потом улетали и возвращались, принося в клювах соломинки, верёвочки, травинки, комочки мха и земли. Девочке казались такими красивыми их хвосты и нежные маленькие головки, что она, любуясь ими, всё утро не сдвинулась с порога. Где-то около полудня она поняла, что её скворечник ласточки не заметили, и строят возле кухонного окна маленькое простое гнездо, серое и невзрачное, в котором едва хватало места для них обеих.
     - Обращаю ваше внимание, что немного левее, на спиленном столбе, для вас уже есть домик! – сказала девочка очень учтиво.
     Ласточки, отлетев на три шага, сели на куст сирени.
     - Ты имеешь в виду – гнездо? – спросила одна.
     - Домик, – похвалилась девочка. – Он выкрашен в красный цвет. И он очень удобный.
     - Вот этот, красный? – спросила вторая ласточка удивлённо. – Выглядит, как маленькая собачья конура, а отверстие в нём похоже на совиное дупло.
     Девочка не отставала, хоть и немного обиделась:
     - Неприлично искать недостатки в доме для гостей!
     - Ты права, – согласилась та же ласточка. – Поэтому лучше построить дом на свой вкус.
     - Если бы я тут снесла яйца, они бы разбились, потому что пол слишком твёрдый. Да и малыши бы замёрзли – я не смогла бы их согреть, потому что и домик, и отверстие в нём слишком велики. Спасибо тебе, но в нём мы жить не будем, не сердись, – закончила вторая ласточка, словно извиняясь.
     - Да мне-то что за дело? – буркнула девочка сердито. – Будто у меня других забот нет, как только о вас волноваться! – и ушла в дом.
     В следующие дни девочка, негодуя, смотрела, как все в доме радуются, находя птиц милыми, а гнездо совершенным. Она сердито уходила в дом и закрывалась в шкафу, чтобы избежать этого общего восхищения.
     «Тоже мне! – сердито думала девочка, вдыхая запах нафталина и платьев. – Да мне подумать страшно, какой гвалт тут поднимется, когда вылупятся птенцы – хоть из дому беги. А потом и эти новые понастроят гнёзд в каждом углу и выведут птенцов, к ним подселятся другие птицы, и тоже построят гнёзда всюду, куда ни глянь. Да мы же за их перьями и неба не увидим! Они отнимут весь наш хлеб. Может быть, даже чердак рухнет под их тяжестью. Персиковому дереву они поломают ветки, а сирень ощиплют до самого корня. Мы вообще без дома останемся – всё здесь станет одним огромным птичником. А все радуются, беды не сознавая!»
     Чувствуя, что катастрофа уже близка, девочка каждый день, когда обе ласточки где-то летали, взбиралась на окно и заглядывала в гнездо. Оно, выстланное изнутри пухом, действительно было мягким и тёплым. Девочка постоянно ожидала увидеть в нём яйца, но, когда впервые их увидела – пегие, с нежной скорлупой, намного меньше куриных, – то почувствовала, как ей что-то подступило к горлу, словно вот-вот заплачет. Подумала ещё, что вот сейчас удачный момент, когда можно защитить свой дом от грядущего птичьего нашествия – ведь если побросать яйца на землю, из них никогда не появятся птенцы. Яиц было четыре. Девочка взяла одно, положила себе на ладонь, но бросить на землю не смогла.
     - Ладно, лежи. Но завтра тебе от меня не уйти! – пригрозила она, осторожно вернув яйцо на место. – Ты ещё увидишь, кому собираешься разрушить дом!
     Всю ночь девочке снилось, как плачущие ласточки навсегда улетают на юг одни, без малышей, как летит над домом скорбящая стая, а в красный скворечник заселилась сова, и довольно ухает. Проснувшись, девочка подумала, что четыре яйца, пожалуй, не такая уж и опасность для дома, и решила, что сперва посмотрит, как птицы будут себя вести. Ну, а прогнать их, если будут невыносимыми, она всегда успеет. А скворечник, на всякий случай, отнесла в сарай.
     В последующие дни одна ласточка всегда лежала на яйцах в гнезде. Вторая непрестанно летала, добывая еду – но, как она ни старалась, та, в гнезде, становилась всё слабее. Девочка, наблюдавшая за происходящим через окно, начала волноваться.
     Однажды она, взобравшись на стул, поднялась к гнезду, чтобы предложить ласточке крошек и молока. Не поняв её добрых намерений, слабая ласточка в ужасе поднялась над гнездом, громко пища и хлопая крыльями. Девочка увидела в гнезде три яйца и ещё что-то волосатое, пытавшееся пищать широко открытым клювом. Потрясённая и встревоженная, она оставила крошки возле гнезда и быстро ушла.
     - Я видела птенца, – присев на пороге, сказала она вслух. – Только он ни на что не похож. Он весь как один огромный клюв.
     - Он просто голодный, – сказала ласточка, которая сразу же вернулась в гнездо и вновь легла на яйца.
     - И волосатый! Где это видано – волосатая птица?! Это совершенно неестественно.
     - Да это самая красивая птица из всех, кто вылупился в этом году! – возразила ласточка рассерженно. – Сейчас она ещё маленькая и слабая, и покрыта пухом, но, когда у неё вырастут крылья и настоящие перья, ты в этом убедишься. Это будет великолепный большой самец, вожак стаи.
     - Ты думаешь? – спросила девочка, ощущая прилив гордости от того, что такой значительный птенец вылупился возле её окна.
     - Убеждена. Посмотри, какая у него правильная голова. И какой замечательный клюв, совершенно особенной формы! Он вырастет в исключительную птицу, говорю тебе.
     В следующие несколько дней и из остальных яиц вылупились птенцы, настолько безличные и похожие на первого, что девочка их и не различала, но в полной мере участвовала в ласточкином восторге. Ласточка строила своим птенцам планы на будущее. Первому она уже определила роль вождя, второй, по её мнению, должен был стать великим дипломатом, третий, отличавшийся острым слухом – разведчиком, а последний, самый маленький – мудрецом.
     Птенцы росли. Были они милые, жадные, неуклюжие, и ничуть не старались соответствовать ожиданиям родителей. Первый вырос хоть и сильным, но очень близоруким, и обычно весь день проводил в задумчивости. Тот, что должен был стать дипломатом, был таким задирой, что разве только сов по ночам не гонял. Птенец с острым слухом целыми днями пел, но летать учился неохотно. А самый маленький так любил воровать блестящие предметы, что родители всерьёз опасались за сохранность звёзд на небе.
     Прошла тёплая часть сентября и уже чувствовалась осень, когда молодые ласточки перестали возвращаться в гнездо. Девочка несколько дней прождала их на пороге, стараясь не показывать своей встревоженности. Старые ласточки перешёптывались друг с другом, сидя на уже уставшем распускать листья кусте сирени.
     - Их нету! – наконец вымолвила девочка, слегка изумлённая тем, что ласточки-родители ничуть не отчаиваются.
     - Они есть, – ответила одна ласточка. – Просто они в другом месте.
     - Я за них беспокоюсь. Они так малы и немощны.
     - Ерунда, – сказала другая ласточка. – Они вполне способны жить сами.
     - А хищники? А звери? Ведь с вашими детьми сейчас может произойти всё, что угодно.
     - Может, – ответила ласточка. – Как и с нами, как и с кем угодно ещё.
     Ветер, мягко лаская листву в кронах деревьев, пытался растрепать совершенную укладку перьев на ласточкиных грудках.
     - Вам не жаль, что они вас оставили?
     - Жаль, – сказала одна ласточка, – но это неважно. Сейчас хорошее время для того, чтобы уйти.
     - Какое время? Если бы я так ушла, мои родители умерли бы от тоски и беспокойства. Да и я, думаю, умерла бы без них, – сказала девочка с плохо скрываемым укором.
     - Это потому, что твои крылья ещё совсем немощны, – улыбнулись ласточки. – Родители, любящие своих детей, тихо прощаются с ними с первого же дня. Расставание – это и способ взросления, и последнее доказательство родительской любви. Как иначе из птенца выйдет птица?
     - Всё равно, – сказала девочка строго. – Вы же не вывели их на правильный путь!
     Ласточки изумлённо переглянулись.
     - Какой ещё правильный путь? Они – прекрасные молодые птицы. О чём ты говоришь?
     - Вы не воспитали их, как полагается.
     - Это неправда! – загалдели ласточки. – Мы научили их всему: летать, добывать пищу, укрываться от непогоды, ускользать от хищников. Они готовы к осеннему перелёту, а это самое важное.
     - Как будто чьё-то будущее зависит лишь от навыков полёта и добытых крошек! – процедила девочка презрительно. – Я говорю о более значительных вещах.
     - Что же может быть значительнее полёта и пищи? Значительнее самой жизни?
     - Быть порядочным, например! – крикнула девочка, которую последнее время сильно задевало за живое поведение самого младшего птенца.
     Ласточки переглянулись.
     - О чём ты говоришь?
     - О вашем младшеньком. Он постоянно крадёт оловянные пуговицы, отрывая их от моего плюшевого медведя. А ведь эти пуговицы медведю заменяют глаза!
     Ласточки вздохнули с очевидным облегчением.
     - Чего же ты волнуешься? – спросила одна. – Птенчик просто любит блестящие вещи. Надеюсь, ты не веришь, что плюшевые медведи действительно видят своими глазами-пуговицами?
     - Не верю, – сказала девочка мрачно, – хотя ещё помню время, когда верила. И сейчас иногда верю, перед сном. Не в этом дело. Просто это его пуговицы, медведевы! И точка! И ваш птенец не имеет права брать чужого.
Ласточки лишь посмотрели на неё с изумлением.
     - Что значит чужое? – спросила одна, стеснительно переминаясь с ноги на ногу. – Не понимаю я тебя. Как вещь может быть чьей-то? Вещами можно только пользоваться.
     Девочка задумалась.
     - Хорошо, – сказала она наконец. – Вот у вас есть гнездо. Оно ваше.
     - Только до тех пор, пока мы в нём, – сказала одна ласточка.
     - Мы им пользуемся, – поддержала её вторая. – А когда мы уйдём, оно станет чьим угодно.
     - Но допустим, что вы ещё живёте в нём, и вдруг появляется большая птица, отнимает ваше гнездо и уносит его далеко. Что бы вы тогда сказали? Сказали бы, что она у вас украла ваше собственное гнездо – вот что!
     - А зачем большим птицам маленькое гнездо? – спросили ласточки удивлённо. – Им же в нём ни сесть, ни встать. И разве его можно просто унести и потом прилепить где попало?
     - Ничего вы не понимаете! – воскликнула девочка в отчаянии. – А если у вас отнимут, например, вашего собственного червяка?
     - Мы, вообще-то, не едим червяков, – ответила одна ласточка брезгливо.
     - Кроме того, это не одно и то же, – заявила вторая с достоинством. – Червяк – самостоятельное существо, а не вещь, которой кто-то пользуется. Он свой, свой собственный. Будь я, скажем, голубем, я бы на него охотилась, потому что он был бы для меня пищей. Только и всего. А будь червяк больше, чем я, дела обстояли бы иначе. Может быть, тогда бы он на меня охотился, как это делают змеи. Так что, если бы у меня отобрали червяка, как ты говоришь, то я бы или боролась за свою пищу, или поймала другого червяка. Но не называла бы обычную борьбу за жизнь порядочностью или непорядочностью.
     - Это потому, что ты не человек, – сказала девочка, важничая. – У людей всегда точно известно, что есть чьё: я отнюдь не должна носить сразу все свои пять летних и четыре зимних платья, чтобы знать, что они мои.
     - Вот это-то и смешно. Зачем тебе столько платьев? Ведь требуется-то тебе всегда только то платье, которое ты носишь.
     - Ничего вы не поняли, – сказала девочка неуверенно. – Всё-таки это гнусно, когда птица, которая должна была стать мудрецом, становится воришкой.
     - Ах, чепуха! – заявила одна ласточка. – На это никто не может повлиять. «Каждый носит в себе все начала и возможности. Стать мудрецом или воришкой, или ещё кем угодно – это просто осуществлённые существом возможности в границах его развития, определяемого детерминантой вида». Понимаешь ли?
     - Нет.
     - И я нет, – засмеялась ласточка весело. – Этому меня научили наши мудрецы. Если призадуматься, то, может быть, это тоже откуда-нибудь украдено.
     - Может быть, – сказала девочка задумчиво.
     - И, может быть, украдено всё из той же любви к блестящему.
     - Вероятно, – согласилась девочка, и спросила озабоченно. – Как тогда человеку различить, что его, а что не его?
     - За человека сказать тяжело, – загалдели ласточки. – Но, по крайней мере, попробуй во всём разглядеть только то, что покажется тебе блестящим и ценным. Приблизься к нему. Если оно тебе действительно требуется, оно станет твоим. Но никогда не забывай, что и чьим угодно.
     - Вы совершенно аморальны, – вздохнула девочка.
     - Ага, – довольно заворковали ласточки. – А что значит аморально?
     Понимая, что вопрос был чисто академический, девочка принесла ласточкам крошек и рассыпала у окна. Ласточки припорхнули, ничуть её не боясь, но осторожничая скорее по привычке.
     - Может быть, они всё-таки вернутся, – вздохнула девочка, глядя на плывущие облака, подталкиваемые холодным ветром.
     Ласточки переглянулись.
     - Это у тебя были первые птенцы в доме?
     - Да, – кивнула девочка, едва не заплакав. – Только бы с ними ничего не случилось!
     Ласточки подлетели к ней совсем близко.
     - С ними случится всё. Их будет хлестать ветер, им придётся голодать, замерзать и болеть, они будут бороться за хлеб насущный с теми, кто сильнее их. Они полюбят других, построят себе дом, вырастят своих птенцов. И останутся без тех, кого любили. И так много раз. А затем, когда придёт время, они исчезнут. Сгинут, как и все. Ты плачешь?
     - Нет, – сказала девочка, утерев слёзы. – Просто подумала, что было бы неплохо, если б я могла их защитить.
     - От боли? – спросили ласточки мягко. – Не сможешь. И это хорошо. Иначе что бы они знали о счастье?
     - А вдруг они не дождутся своего счастья? Вдруг с ними произойдут страшные события, пока они ещё немощны, и не в силах им сопротивляться?
     - Имей доверие к жизни, – сказали ласточки и вспорхнули к гнезду. – Никто не немощен. «Каждое мгновение жизни есть счастье, потому что оно оторвано от ничтожества вещей».
     - И этому вы научились от своих мудрецов? – улыбнулась девочка сквозь слёзы.
     - Ага! – хором сказали ласточки, поудобнее устраиваясь в гнезде. – Кто знает, может, под этим блеском действительно что-то есть?
     Несколько следующих дней, предчувствуя расставание, девочка придумывала, что скажет ласточкам накануне перелёта. Но, когда однажды, проснувшись, не услышала привычного воркования, она поняла, что они улетели, не попрощавшись. Девочка забралась на окно и заглянула в пустое гнездо – в нём лежало лишь одинокое чёрное пёрышко. Никакой записки, никакого прощального письма! Грустная, она прошла в садик, словно надеясь, что ласточки всё-таки улетели не слишком далеко. В садике царила роскошь увядания. Девочка подошла к персику и прислонилась лбом к его коре – персик тихонько позванивал над её головой бубнами из золотых, зелёных и красных листьев.
     «Я знаю, – подумала девочка, – что буду скучать. Зато спать буду спокойно – до следующей весны, когда опять налетят какие-то ощипанные птицы и начнут меня убеждать, что они и есть наши прежние птенцы из этого года, что они пришли строить гнёзда и выводить малышей, потому что жизнь едва не перебила им крылья, и они чуть было не умерли от полёта и радости. Это и есть так называемое взросление!»
     Затем, поймав на лету красный лист, осторожно надгрызла жилку посредине. Стаи птиц стремительно переплывали серое бездонное небо. Первыми летели взрослые птицы – спокойные и уверенные, они рассекали воздух, словно стрелы.
     Девочка с минуту зачарованно наблюдала их гордый полёт.
     Шурша опавшей листвой, к ней подошла старшая сестра.
     - Как пасмурно! – сказала она. – Вот и ласточки улетели. Надеюсь, что малыши выдержат перелёт.
     - Выдержат, – спокойно ответила девочка.
     - Откуда ты знаешь? Разве тебе не жаль, что они улетели? Что им сейчас трудно?
     - Мне жаль, – ответила девочка. – Но так они становятся птицами.



ВОЛШЕБНИК

     Осенью девочка порой колебалась, радоваться ей или плакать. Она умела и то, и другое – могла выйти в мир, а могла молча запереться в шкафу. Выходит, её поведение всегда просто ожидало её выбора. Но сейчас она не знала, как ей себя вести. Закутанная в шаль, она сидела на пороге, бездумно уставившись в небо.
     Внезапно ей захотелось дотронуться до облетевшего персика. Она осторожно подкралась к дереву, чтобы не испугать воробьёв в его ветках, и прижалась щекою к коре. Персик не шелохнулся, но девочка почувствовала, что соки в нём заструились сильнее.
     - Ты спи, скоро снег пойдёт. А я тебя буду охранять.
     Персик, казалось, опять ушёл в себя – куда-то глубоко, может быть, в самые корни, оставив серому осеннему дню только ветки.
     Девочка направилась обратно к порогу, уже совершенно уверенная, что сейчас будет грустить.
     Но порог оказался занятым какой-то убогой личностью в лохмотьях. Подойдя, девочка засмотрелась на незнакомого оборванца, который настолько съёжился в своём пальто, что даже головы его видно не было, одни худые плечи.
     - Здравствуй, маленькая фея! – послышался откуда-то из недр пальто старческий голос.
     Девочке захотелось убежать.
     - Добрый день, – ответила она испуганно. – Только я не фея, я девочка.
     Старик, чуть высунувшись из пальто, уставился на неё во все глаза.
     - А что ты знаешь о том, кто ты? Может, ты девочка, а может, и нет.
     - Чепуха! – сказала девочка всё ещё боязливо. – Феи прозрачные, и могут всё, что им захочется. А я просто девочка.
     - Хорошо, коли так, – сказал старик, словно слегка негодуя. – Но я с тобой не согласен. Вот, чего бы, например, тебе хотелось?
     - Сейчас, имеете в виду? – девочка придвинулась ближе. – Хотелось бы побегать. А после хотелось бы попеть.
     - Так разве ты не можешь побегать и спеть? – спросил старик, лукаво прищурившись.
     - Могу, но это не доказывает, что я фея. Я же не могу, скажем, исчезать и появляться по своей воле.
     Старик доверительно наклонился к ней:
     - Это потому, что ты ещё маленькая фея, и не все чародейства знаешь. Ты давай помаленьку. Не торопись. Если бы ты по-настоящему хотела исчезнуть – вот так же, как желаешь бегать и петь, – то, может быть, и впрямь исчезла бы. Но подумай, разве ты этого желаешь – на самом деле, всем своим существом?
     - Вы думаете, что дело только в желании?
     - Ага. Ты бы мне не поверила, расскажи я тебе, какие невероятные вещи случались с теми, кто их по-настоящему желал. Я лично знаком с одним растением – оно было обычным апельсином из магазина, а выросло в дерево. О яйцах, из которых проклюнулись цыплята, я уж и не говорю. А ещё есть скалы, ставшие памятниками. Есть даже любови, из которых выросли настоящие дети.
     - Действительно, – проговорила девочка задумчиво, – если хорошенько поразмыслить, получается, что мир возник из одних чудес. Возьмём, например, облака – что их толкает снять свои прозрачные рубашки и пролиться дождём? Неужели желание? Как вы думаете?
     - Не знаю, – ответил старик печально, – я ничего не понимаю в небесных делах. Я ведь самый обычный земной волшебник. Откуда мне знать, чего желают облака?
     Девочка внезапно ощутила лёгкий страх. «У нас какой-то сумасшедший двор! – подумала она в отчаянии. – Уйду я когда-нибудь отсюда, прикинусь, что все вокруг умные, а я обычная девочка – люблю кукол и только и жду, чтоб меня приласкали. Тогда, наверное, вместо волшебника смогу встретить обычного дядьку».
     - А что вы потеряли у меня на пороге? – спросила она волшебника не слишком-то учтиво.
     Старик смущённо ухмыльнулся:
     - Свою волшебную силу. Где-то я её действительно потерял.
     Девочка пристально всмотрелась в его детские глаза.
     - Никогда не слышала, что волшебную силу можно потерять, словно очки.
     - А я вот, видишь, потерял. Когда-то я был совсем молодым волшебником. И выдумывал самые сумасшедшие чудеса: то мне приходило в голову море сделать жёлтым, словно лютик, то какие-то города заселить одуванчиками. Как-то в одно село на севере я послал караван верблюдов – они потом разбрелись по зоопаркам… Но проходили века, я всё чаще спал и всё меньше выдумывал. Наверно, так я свою способность к чародействам и потерял. Теперь я и спать-то не могу. Понимаешь, не знаю я, что хочу увидеть во сне. От того и сны мои разбежались.
     Оба стояли, печально глядя в облака. Девочке казалось, что вокруг стало ещё холоднее, что цветы ещё глубже спрятались в землю, что даже воробьи больше не шевелятся на голых ветках.
     - Когда я не могу найти какую-то вещь, – заговорила девочка задумчиво, – всегда знаю, что она злится и не даёт мне о себе вспомнить. Потому что я часто веду себя с вещами так, словно они мне не важны, хоть я их и люблю. Так вот, когда я их люблю недостаточно, они теряются. И найти их я могу, только если долго о них думаю.
     - Но волшебная сила – не вещь. Она – желание. А чего я мог бы сейчас по-настоящему пожелать? Чего у меня ещё не было? Что бы для меня сейчас было важным и значимым? Это страшно, непоправимо! – воскликнул волшебник в отчаянии и обхватил голову руками. – Да приди же, желание, чтобы мне не превратиться в ничто от печали и грусти!
     Девочка глядела в облака, пытаясь сдержать слёзы. Внезапно заметила, что у волшебника исчезла вся левая нога и часть правой, да и оттопыренное ухо становилось всё прозрачнее. Она потянула было волшебника за рукав, но и тот оказался только иллюзией.
     - Вы исчезаете, – сказала она тихо.
     Волшебник вытаращил свои прозрачные глаза:
     - И правда. А ведь я ещё не нашёл свою волшебную силу! Горе мне! Может быть, я действительно превращусь в ничто! Как же я потом выйду из пустоты?
     Исчезновение приостановилось, но волшебник всё ещё походил на лёгкую дымку.
     - Хотите молока? – вдруг спросила девочка.
     - Не знаю, – ответил старик, добродушно трепеща в воздухе. – Да и как я смог бы пить в таком состоянии?
     Девочка нежно тронула тень его вялой руки.
     - Я бы хотела поделиться молоком с кем-нибудь, кто о нём вспоминает. Мне кажется, его запах похож на запах душицы в поле. Этим летом он был тяжёлым и густым, словно мёд – от него даже бабочки опьяневшими падали на землю. А помните, как пахнет тысячелистник перед грозой, когда всё сперва замирает? И горячая мука на водяной мельнице? Это тот самый запах.
     - Да, да, – подхватил волшебник восторженно, – я бы всё на свете отдал, чтобы снова его почувствовать!
     Девочке показалось, что она давно не бывала так счастлива.
     «Это оттого, что я поделилась воспоминанием; оттого, что мы мечтаем вместе!» – подумала она удовлетворённо.
     Левая нога волшебника и часть правой вернулись из ничего. И сам он перестал походить на туман. Воздух наполнился запахами лета, травы, сытным запахом тёплого молока. Воробьи встрепенулись на ветках. Девочке даже показалось, что в этом празднике ароматов она чувствует горьковатую жилку запаха персиковых листьев.
     - Вы нашли свою волшебную силу! – воскликнула она радостно. – Ведь это те самые запахи!
     - Я снова желаю! – радовался старый волшебник. – Да. Я нашёл свою силу. Я снова умею желать. И сейчас я внезапно вспоминаю, что было для меня по-настоящему ценным. Блеск воды. Ветер в ветвях. Прозрачные шарики одуванчика. Цветенье тополей. Свирели. Равнины. Сливы, тёплые от солнца. Хлеб.
     Девочка смотрела в его лучистые глаза, в которых блистали пробудившиеся воспоминания.
     - Как же вы разучились желать?
     - Когда ты ешь шоколад, и хочешь съесть его много, и у тебя его сколько хочешь, со временем тебе надоедает его желать. А, объевшись шоколада, ты и других сладостей как-то больше не захочешь. Тогда ты начнёшь мечтать, представлять себе другие вещи, которые мог бы пожелать, но не желаешь – из страха, что и они тебе приедятся и станут скучными и надоевшими. И вскоре вовсе разучишься желать.
     - А я не верю, чтобы мне надоело то, что я люблю, – заявила девочка решительно.
     Старик тронул её за рукав:
     - Так и я не верю, – сказал он, улыбаясь, – если речь о том, что ты на самом деле любишь. Но мы часто желаем не того, что нам действительно требуется, а просто того, чего у нас нет. Ты понятия не имеешь, как тяжело, когда жизнь твоя полна исполненных желаний, которые ничего для тебя не значат, а ты больше и не знаешь, что для тебя действительно имеет значение.
     - Я вообще не верю, что желания могут быть неправильными и ошибочными. По крайней мере, у меня таких нет. Да у меня не одному, а трём личным волшебникам пришлось бы день и ночь трудиться, чтобы исполнить все мои хорошие желания, – уверенно заявила девочка.
     Старик улыбнулся:
     - Ну, и чего бы ты пожелала?
     - Во-первых, мне бы очень хотелось, чтобы цветы вернулись из земли.
     Волшебник снова улыбнулся. Под его взглядом сад ожил – расцвели цветы, персиковое дерево покрылось листвой. Не веря своим глазам, девочка сперва бросилась к водяным лилиям, потом уткнулась лицом в головки белых пионов. Затем, немного смущённая, дотронулась до персикового дерева и, вернувшись на порог, села рядом с волшебником.
     - Счастлива ли ты? – спросил он.
     - Счастлива, – ответила девочка уныло.
     - Хочешь, исполню второе твоё желание?
     - Не надо, прошу вас! – вскрикнула девочка. – У вас и первое не очень-то получилось. Не хочу вас критиковать, но это вообще не мои цветы! Я свои цветы люблю, а эти какие-то чужие, хотя и красивые, и пахнут. Но нет на них ни пчёл, ни жуков. И вообще всё как-то неправильно: я не привыкла, что небо может быть пасмурным, когда цветут пионы. Может быть, им сейчас холодно, и они замерзают!
     - Может быть, – согласился волшебник.
     - И персик! Посмотрите на эти листья! Какие же это листья? Я ни одного листа не узнаю.
     - Это потому, что ты не видела, как они росли, – объяснил волшебник. – Прелесть волшебства в том, что всё происходит быстро, но в этом же и его опасность: мы не можем принять с радостью того, чего не ждали достаточно долго, что не исполнялось медленно и понемногу у нас на глазах.
     - Выходит, вы никогда не радуетесь? Все волшебники – грустные?
     - Нет, мы не грустные. Потому что для себя мы не желаем ни новых вещей, ни другой жизни. Того, что мы желаем для себя, другие никогда себе не желают: это, например, шелест ветра в вязах, цвет высохшей глины, запах прорастающей травинки. Я всё это позабыл, пока желал желания других. Но теперь я опять волшебник. Так хочешь ли, чтобы я исполнил ещё какое-нибудь твоё желание?
     - Нет, спасибо.
     - Ты ничего не желаешь?
     - Я много чего желаю. Но пусть всё исполняется медленно и понемногу.
     Старый волшебник начал превращаться в туман. Девочка ласково погладила рукой дрожащий воздух:
     - Спрячьте цветы обратно в землю, – попросила тихо.
     - Ах, да, – ответил туман, – чуть было не забыл. И без того всё сон.
     - Что всё? – встревожилась девочка.
     - Всё, – голос становился всё тише. – Всё, что ты желаешь. Всё, что ты думаешь, что желаешь. Всё, что у тебя есть. Всё, что есть ты сама. Сон мира пройдёт сквозь тебя, и ты сном пройдёшь сквозь мир. Только посмотри этот сон повнимательнее.
     - Обещайте мне, что однажды вернётесь!
     - Если пожелаешь, маленькая фея. Ты ведь и так можешь всё.
     - Я знаю, – сказала девочка. – И буду беречь волшебство.
     В воздухе ещё некоторое время что-то трепетало – что-то, что могло быть звуком, или цветом, или запахом. Затем всё успокоилось. Девочка дошла до садика и погладила рукой его опустевшую землю. Персиковое дерево снова тянуло навстречу ветру голые ветви. В воздухе чувствовался дождь.
     Девочка поплотнее завернулась в шаль и села на пороге. Нашла на нём пуговицу от пальто волшебника – обычную грязную пуговицу с лохмотьями ниток. Положила её в карман, но потом снова вытащила и хорошенько рассмотрела. Пуговица действительно выглядела совсем обычно.
     - Чудо! – сказала девочка с уважением. – Чем бы ты ни было раньше, а сейчас ты пуговица!



ДОМ

     Девочка проснулась с чувством, что должно случиться что-то неприятное, а потом вспомнила, что это уже случилось вчера. Весной и осенью постоянно возникали неприятности с домом. Черепица на кровле была уложена как попало, и дождь стекал на ветхий чердак, куда уже давно никто и шагнуть не смел. Дом был слишком старым – несущие балки были все в червоточинах, а от стен часто отпадали куски штукатурки, большие, с ладонь, обнажая в набивных стенах голую землю. Весной и осенью почти обязательно падала часть набухшего дождём потолка, позволяя голому небу заглядывать прямо в комнату сквозь прореженную черепицу. Вот и вчера, пока обедали, изрядный кусок потолка рухнул прямо на шоколадный пудинг, и это испортило девочке весь день.
     - Все с ума посходили! – сказала она громко. – Когда приходит весна, в доме всё может случиться. Впрочем, положа руку на сердце, – продолжила она критически, с неожиданной потребностью защитить весну, – это всегда был сумасшедший дом, включая и сам дом.
     - У тебя есть замечания? – спросил кто-то.
     Она обернулась вокруг себя, но никто не появился.
     Девочка перепугалась. Притворившись, что ничего не услышала, быстро натянула носки и обула туфли, готовая убежать, если вдруг появится кто-то с недобрыми намерениями.
     - Ну? Так что скажешь? Есть замечания? – напирал голос, в котором слышалась лёгкая насмешка.
     Девочка легче было стерпеть страх, чем насмешку, поэтому обойти молчанием настырный вопрос она не смогла.
     - Замечания о чём? – уточнила она строго.
     - Обо мне.
     - А кто вы, скажите, пожалуйста?
     - Дом.
     Девочка нахмурилась. Честно говоря, она в свои годы уже видела всякое. Почти перестала удивляться разговорам животных и цветов. Видеть перед собой необычных существ ей представлялось скорей удивительным, чем устрашающим. Но чтобы дом заговорил? Э, это было уже слишком!
     - Давайте-ка посерьёзнее, – потребовала девочка строго, – и быстро покажитесь, чтобы я вас видела!
     - Не могу я посерьёзнее. Да и не хочу. Я ведь дом-то уже в годах и, если сейчас не посмеюсь, то уж не знаю, когда снова представится случай.
     То, что собеседник так упорно настаивал на невозможном, совсем разозлило девочку. Потихоньку взяв швабру, она подкралась к шкафу и резко открыла дверцу.
     - Кукареку! – рявкнул кто-то ей прямо в ухо.
     Девочка рухнула в кресло.
     - Уж не думала ли ты, что сможешь поймать меня в шкафу? – насмехался голос.
     - Быстро уходите отсюда! – крикнула девочка. – Вы меня напугали!
     - Ага, – продолжал издеваться голос. – Как говорила когда-то госпожа бабушка, ты была в шоке и могла окосеть на всю жизнь!
     - Вон из комнаты! – гневно взревела девочка.
     Смех загрохотал ещё сильнее, и девочка ощутила, как стали подрагивать стены.
     - Землетрясение! – промолвила она испуганно, но от страха не двинулась с места.
     Смех грохотал всё сильнее. Со стен начали сыпаться крошки штукатурки.
     - Чтобы я – и вышел из комнаты? Я?! – верещал голос, настолько развеселившись, что в шкафу уже непрерывно звенели стаканы.
Из пустот в стенах начали вываливаться комья земли.
     - Ой, молчи, горе моё! – вопил голос. – Ты меня похоронишь!
     Девочка мгновенно поняла, что дом сейчас рухнет, если ничего не предпринять.
     - Прекратите смеяться! – крикнула она. – Сейчас крыша упадёт!
     Смех немедленно стих. То тут, то там всё ещё слышались смешки, но сдержанные и уже безопасные. Девочка на всякий случай достала из банки лягушку и приготовилась выпрыгивать в окно.
     - Уф! – возмущённо выдохнула она. – Вы опасны! Ведь мы могли пострадать.
     - Признаю, увлёкся, – ответил голос. – Я так не смеялся уже два века. Хотя, скажу тебе, я никогда не отличался особой серьёзностью.
     - Два века? – переспросила девочка сочувственно. – Да, это срок.
     - А что делать? И люди становятся всё скучнее. Тогда, например, два века назад, они прислали попа окропить меня святой водицей, чтобы прогнать духов.
     - Не удивлена, – пробормотала девочка. – Не мешало бы это повторить. Иначе, сдаётся мне, лихое у меня тут будет детство!
     - Тогда это был дом извозчика, а ниже стояли конюшни. Извозчик женился, а тогда, два века назад, в моде были полные женщины. Когда он нёс молодую через порог, то поскользнулся и упал – ну, она его сверху и придавила. С её-то сотней кило! Он несколько рёбер сломал. Страшно смешное было зрелище.
     - Ага, – хмыкнула девочка. – Верю, что он тоже смеялся!
     - А он сразу же прогнал молодую, чтобы больше не приносила ему несчастий. И это было очень хорошо – она мне не нравилась.
     - А кто вы?
     - Да дом же, говорю тебе. Дом, в котором ты живёшь. А как мне было смешно однажды, полтораста лет назад, когда ниже во дворе стояли солеварни, а здесь проживал дворник с отцом! Старик-то помер, ну, и когда родня его выносила, вдруг раздался страшный, потусторонний смех. Ты бы видела, как они бросили гроб и метнулись во двор! Там они хорошенько выпили за упокой души покойника и снова расхрабрились. Вбежали в дом пьяные, схватили гроб, и в спешке бросили его в повозку задом наперёд. И кучер, такой же пьяный, погнал с гробом во весь опор впереди процессии, а скорбящие, родня и приятели, так бегом за ним и бежали до самого кладбища. Ужас просто!
     - В самом деле? – спросила девочка ехидно. – Смех-то, конечно, был твой!
     - Мой, не стану отрицать. Питаю я слабость к смешным зрелищам. Да и было за что – старик ведь мне всю стену разворотил, когда искал спрятанный клад.
     - Значит, и порог ты приподнял, когда извозчик переносил молодую? Признавайся!
     - Ах, да что там! Молодо-зелено! – сказал дом самодовольно. – Видишь ли, она не раз высказывала намерение меня снести до основания и отстроить заново.
     - Только не вздумай сказать, что ты вчера случайно уронил кусок потолка в пудинг. Смотри мне в глаза и отвечай! – прикрикнула девочка взбешённо.
     - В какой ещё пудинг? – спросил дом невинно.
     - В шоколадный! И не ври мне!
     - Да я особо-то и не вру, – пробормотал дом умильно. – Я просто как-то и не задумывался, что он шоколадный.
     - Ты невозможен, – вздохнула девочка. – Можно мне оставить лягушку? Ты не начнёшь снова саморазрушаться?
     - Изволь. К лягушкам у меня особая склонность.
     - И к мышам, я бы сказала. Ведь они нам разве что уши ещё не грызут. Я подозреваю, что ты здесь и многоножек где-то разводишь.
     - Ах, эти бедные, непонятные существа: многоножки, пауки, мокрицы, черви, кроты, крысы и скорпионы! Не будешь же ты на меня сердиться за то, что я забочусь о немощных в этом злом мире? – дом полностью вжился в роль ангела.
     - Предполагаю, что балки специально тобой ломались, как только кто-нибудь пытался подняться на чердак?
     - Я ведь тебе уже говорил, что я уже в годах. Имею право иногда забываться.
     Девочка задумчиво подошла к аквариуму. За его стеклом маленькие рыбы прятались в водорослях от больших, а улитки спокойно ползали по водяной траве.
     - Ну, они-то по крайней мере красивы, – сказала девочка вслух, словно тихо отвечая каким-то своим невысказанным мыслям. – Они не так многоноги, как мокрицы, и не так несуразны, как кроты. Конечно, это хорошо, что я их держу.
     - Дело вкуса, – отозвался дом полемически. – Здесь некоторое время жила одна самая настоящая графиня в эмиграции, которой её драгоценности казались настолько красивыми, что она ни за что не хотела с ними расстаться. Выкопала в полу яму, в ней их и хранила. Она потом умерла от голода. А ту яму затем обнаружил твой прадед, который до безумия любил веселье, коней и музыку. Что тебе рассказывать – при нём прошли самые сумасшедшие годы в моей жизни. Он не верил в красоту драгоценных камней.
     - Я об этом что-то слышала. Вроде бы он промотал огромное состояние?
     - И что заботы? Зато не было больше на свете человека, который бы так умел наслаждаться жизнью! Дивное существо – немного меня издырявил из пистолета, но кто бы на него обижался? Он во всё, что его окружало, умел вдохнуть жизнь. Когда он пел, казалось, что ты наблюдаешь какое-то волшебство оживления. Музыканты могли даже не касаться инструментов – те бы и сами играли. Свет – и тот становился ярче. Даже женщины, которые давно никого не любили, выпрямлялись в восторженном ожидании любви.
     - Как он выглядел? – спросила растроганная девочка.
     - Был он такой… квадратный, низкий, бородатый. Много смеялся. Большие чёрные глаза, немного навыкате. Два сломанных зуба. И большие тёмные губы под густыми усами. Как-то так.
     - Значит, он был некрасив? – спросила девочка сочувственно.
     - С чего это ещё? – обозлился дом. – Я ж тебе говорю, что он был красив! Знаешь, он, было дело, месяц спал на полу, пока в его кровати бродячая собачонка не выкормила своих малышей.
     - Понимаю, – кивнула девочка. – И что с ним стало?
     - Он бежал отсюда в свет. Искал красоту, – объяснил дом со вздохом. – Впрочем, здесь ему, вероятно, просто уже стало невыносимо от детей, женщин, друзей и родственников. И тех щенков, помимо всего остального.
     - И там он стал счастлив – в свете?
     - Да, конечно. Там у него опять появилась куча женщин, детей, друзей и родственников. За щенков вот только не уверен.
     - Должно быть, ему их не хватало.
     - Щенков?
     - Щенков.
     Дом снова засмеялся, на этот раз вполне пристойно и контролируемо – только звякнули люстры. Девочка посмотрела на потолок и на небо сквозь редкую черепицу.
     - Я вот думаю о том пудинге. Раз ты его испортил назло, значит, тому тоже была причина? Что я тебе сделала?
     В наступившей тишине дом попытался прикинуться совершенно незаинтересованным в беседе и полностью безжизненным. Девочка слышала только обычные звуки, которые всегда для неё были связаны с домом – тикали часы, потрескивала мебель, скреблись мыши в стенах. Она немного прошлась по комнате, чтобы получше поразмыслить.
     - У меня не было намерений тебя снести до основания. Я не сверлила дыр по стенам, не стреляла в потолок. Я вообще не поступала плохо по отношению к тебе. Должно быть, это какое-то недоразумение.
     Дом молчал.
     - Я не хотела тебя обижать, – продолжала девочка, подлизываясь, – не думала, что тебя обижу, и даже не знаю, что тебя обидело.
     - Ты хотела переселиться в другой дом, – тихо произнёс дом после долгого молчания.
     - Я не хотела тебя… на самом деле… может быть, ты меня не так понял… – промычала девочка неуверенно, лишь бы что-нибудь сказать.
     - Да всё я понял, – вздохнул дом горько. – Понял, что ты страдаешь по ванной, по своей отдельной комнате, по большим окнам. Что-то такое ты говорила родителям, так ведь?
     - Ну, говорила. И действительно страдаю. Сколько себя помню, я купаюсь в корыте. А о комнате я уж и не говорю. Нас здесь столько живёт, что даже кровать я делю с сестрой. Когда приходят гости, мы играем во дворе. Когда хочу побыть одна – сижу в шкафу. Однажды я даже упала на банки с заготовками, когда беспокойно спала.
     - Я понимаю, – снова вздохнул дом.
     - А об окне вообще речи нет. Оно у нас одно-единственное. Я не говорю, что оно некрасиво. Но оно одно. Мне негде держать цветы. Амариллис уже загородил небо. Ночью приходится сидеть на пороге, чтобы видеть звёзды.
     - И поэтому ты хочешь уйти?
     - Да, – сказала девочка горячо, – отчего нет? Смог же уйти мой прапрадедушка…
     - Когда человек идёт за своей мечтой – это другое. Тогда существам и вещам, с которыми он жил, остаётся любовь, потому что они разделяют его мечту. А когда ты оставляешь своё только ради того, чтобы взять другое – это окно поменять на другое, эти стены на другие стены, думая, что новое лучше, – ты оставляешь за спиной лишь пустыню из отверженности и отчаяния. Знаешь, существа и вещи, с которыми ты живёшь, со временем получают твой облик. И без тебя они остаются пустыми и бессмысленными. Задумайся иногда над старыми рубашками.
     - Хорошо, задумаюсь после, – заупрямилась девочка. – Но это всё отвлечённые представления, а мне ведь в самом деле не хватает своей отдельной комнаты, ванной, больших окон. Скажи мне честно – будь ты сам на моём месте, ты бы ушёл?
     - На твоём месте? Не знаю. Может, я бы подумал, что только этот порог помнит, как я сидел рядом с дедом и слушал его истории о войнах. И рассказы его смешивались с табачным дымом и с облаками. Может быть, на твоём месте мне было бы тяжело оставить стены, за которые я держался, делая первые шаги, пол в червоточинах, к которому я прижимался ухом, чтобы услышать, как маленькие феи резвятся где-то у фундамента. Оставить двери, на которых мне даже в темноте знакомы каждая вмятина и трещина. Может быть, я не смог бы себе представить другое окно с таким широким подоконником, где я мог сидеть зимой, глядя, как падает снег, или любуясь морозными узорами.
     - Не расстраивай меня! – вскрикнула девочка.
     Дом ненадолго замолчал.
     - Ты права, – проговорил он наконец. – Я всего лишь старый, ополоумевший дом.
     - Не говори так! – вскрикнула девочка в отчаянии. – Ты сделал так, что у меня всё внутри заболело. Никогда не смогу я уйти от твоего порога, уж не знаю, из любви или из страха.
     - Прости меня, – сказал дом. – Ты уйдёшь, конечно же, когда у тебя будет своя мечта, которая тебя позовёт. Тогда ты сможешь оставить всё. Дом будет у тебя в душе. Но пока я тебе ещё нужен.
     - А ванная и отдельная комната тебе не кажутся достойными мечты?
     - Нет, – сказал дом. – Когда-нибудь ты станешь купаться в ванне, как сейчас в корыте. И это будет просто купанье. Будешь есть точно такой же сыр, хлеб и мясо – в своём ли доме, или куда бы ни пришла. Будет тебе одинаково тепло и в джемпере, который тебе связала мать, и в самой дорогой одежде, которую ты купишь. Всё это лишь маленькие хитрости, придуманные для того, чтобы жизнь людей протекала без мечты.
     Девочка долго всматривалась в грязное влажное пятно на стене.
     - А по каким признакам я отличу свою мечту от других, менее важных желаний?
     - Признак один – никто другой не сможет мечтать её вместо тебя, – ответил дом, ухмыляясь.
     - Если у меня хватит безумства, чтобы её мечтать.
     - Хватит, – прыснул дом сдерживаемыми взрывами смеха. – Это у тебя в крови. У всех твоих предков была мечта. Можешь только надеяться, что твоя мечта не будет столь же сумасшедшей, как мечта твоего деда, который вздумал жениться на местной девушке и вместо цветов каждое утро притаскивал из сада ей под дверь новое расцветшее фруктовое дерево.
     - Знаю, не напоминай, – сказала девочка задумчиво. – Слыхала я, что так он загубил две яблони и сливу. И, кстати, так и не женился.
     - Ну, почему же. Чуть позже он женился – на твоей бабке: у неё была мечта выйти замуж, вот её братья и пригнали твоего деда ружьями к попу и чиновнику ЗАГСа. А? Что скажешь? Восхитительная женщина!
     - Только не знаю, как дедушка жил потом без мечты.
     - Ой, да не волнуйся ты за него! Он был из тех людей, которые много мечтают. О чём он только ни мечтал: открыть кафану, стать политиком, уехать в Америку, вернуться из Америки. Всякие были у него мечты.
     Девочка вздохнула, вспоминая семейные предания:
     - Несчастная бабка!
     - Что поделаешь, так всегда бывает, когда мечта твоя исполнится: ты не знаешь, чего бы ещё в ней намечтать, а другой мечты не имеешь. Тайна заключена в самой жизни, которая ведёт нас к исполнению мечты, просто об этом мало кто знает. Но счастливее всего нас делают мечты неосуществимые – конечно, если человек достаточно умён, чтобы их мечтать.
     - А вот я тебя и поймала! – сказала девочка лукаво. – Отчего же мне не пожелать переселиться, если и другие дома – точно такие же, как ты? Может быть, они меня полюбят? Может быть, я их полюблю?
     - Может быть. Но здесь твой дом.
     - Да брось! Дом – это я и моя семья. Всё остальное – просто вещи.
     - На самом деле дом – это намного больше, – произнёс дом серьёзно. – Это время, которое ты здесь провела. Воспоминания. Смена времён года. Твоё превращение в человека. Дом – это твоё место в мире.
     - Но ты же сказал, что я буду носить его в сердце – когда-нибудь, когда у меня будет мечта, – упрямо возразила девочка. – Значит, дом – это не место.
     - Однажды, – сказал дом задумчиво, – когда ты будешь жить в воспоминаниях, как в действительности, когда научишься ухаживать за своими корнями, тебе будет всё равно, стою ли я по-прежнему, или меня уже снесли. Персик будет распускать листья каждую весну в твоей памяти, как сейчас в саду. Птицы, которых ты подкармливала, давно улетевшие или умершие, будут петь тебе песни, красоту которых сегодня ты даже не замечаешь. Но тогда дом будет в твоём сердце, и эти их песни, шум ветра у стен, весенний запах сирени – всё это станет твоей крепостью. Не для защиты от недоброго мира, а для того, чтобы самой не стать злой. Это будет место, которое даст тебе силу и полёт, поможет сохранить доброту и нежность.
     - Прости, – сказала девочка виновато, – вечно я воображаю и важничаю, когда знаю, что неправа.
     - Дом – это также и место, где тебе всё прощается, – сказал дом с лёгким смехом. – Ну, или почти всё. Дома ты смело можешь быть тем, что ты есть на самом деле, невзирая на то, что о тебе думают другие. Ах, достоинства дома неизмеримы! – дом уже явно валял дурака. – Например, все без исключения родители воображают, что они в своём доме непогрешимы. Чудо просто, насколько люди забываются!
     - Верю, – сказала девочка строго, – но и ты забываешься. Ты насмехаешься над моими родителями…
     - Да нет, я говорил обобщённо.
     - …а я ещё маленькая девочка, и ты можешь меня испортить такими разговорами…
     - … и ты покроешься плесенью! – продолжал дурачиться дом.
     - …и кто знает, что из меня тогда выйдет! – закончила девочка.
     - А ты не слушай меня, – обиженно пробухтел дом. – Никто тебя не заставляет со мной дружить, раз уж ты такая скоропортящаяся!
     - И не буду! – окончательно рассердилась девочка. – Никогда я не умела выбирать себе компанию.
     Дом умолк. Девочка вышла во двор. Мрачно посмотрела на дом со стороны: глинобитные стены, провалившаяся черепица, полуразрушенный дымоход, мятые перекошенные водосточные трубы. Против воли она улыбнулась.
     - Ну, чего тебе ещё? – буркнул дом грубо. – Чего уставилась? С лица воды не пить!



ГУСЕНИЦА

     Была весна, но девочке было немного прохладно. Всё утро она, постукивая зубами от холода, искала в саду тёплые солнечные места. Но, как только осталась одна, сняла джемпер и ненавистные носки. На воздухе её кожа оживала. Она любила весной сидеть на корточках под персиковым деревом и выдумывать истории. Солнце сияло на молодой листве. Цветы распускались прямо на глазах, земля стонала от прорастания тысяч семян, а в кронах деревьев пели птицы и распускались почки – наяву происходила сказка.
     Девочка прислонилась щекой к персику и, прислушиваясь, закрыла глаза. По весёлому шуму она могла отличить весну от любого другого времени года. Вдруг на самой границе слышимого она выделила какой-то новый шум – маленький и злой. Она открыла глаза – ничего. Она снова закрыла глаза – шум опять был здесь, словно что-то молола маленькая тихая мельница. Девочка внимательно огляделась вокруг себя. Вровень с её головой, сидя на розовом кусте, грызла листья бурая волосатая гусеница.
     - Гнусная тварь! – вскрикнула девочка. – Сейчас же исчезни! Это моя роза!
     Гусеница не двинулась с места, продолжая чавкать.
     - Уходи! – крикнула девочка и стукнула пальцем по листу.
     Гусеница упала на землю. Девочке захотелось её раздавить, но гусеница ощетинилась, готовая обороняться:
     - Вы чего это? Придите в себя! Вы мне крылья сломаете! – крикнула она испуганно.
     Девочка на неё посмотрела. Гусеница была хоть и опасно разозлённая, но вполне обычная – волосатая и без крыльев.
     - Вы тревожите меня во время моего развития! Да ещё лжёте, что роза ваша, – продолжала упрекать девочку гусеница.
     - Она моя, – повторила девочка изумлённо.
     - С чего это она ваша? Какие вы на неё имеете права?
     - Я могу её сломать, если захочу.
     - Вы и меня можете раздавить, если захотите, однако я не ваша!
     - Я поливаю эту розу, – сказала девочка, уже изрядно смущённая. – Что бы с ней было без меня?
     - Да то же, что и при вас. Её бы поливал дождь.
     - Зато ты лжёшь, что у тебя есть крылья! – заявила девочка победоносно, выдвинув последний аргумент.
     - Э, они у меня есть! – заупрямилась гусеница. – Только их ещё не видно. Чтобы они появились, я должна много есть.
     Девочка с сомнением на неё посмотрела:
     - Никогда не видела летающих гусениц. Может, ты ещё и стоногая? Очень уж мне твои волосики подозрительны. А, судя по тому, насколько ты прожорлива, ты можешь вырасти и во льва.
     - Не могу. По природе вещей я стану белой бабочкой, с такими, знаете, тёмными ломаными прожилками на крыльях.
     - Ты? Такая уродливая?
     - Вообще-то, ничуть я не уродлива! – обиделась гусеница. – Прежде всего, я подвижна, и у меня есть всё, что мне положено: усики-щупальца, волосики с едкой кислотой, неброская бурая окраска. Я в меру толстая и у меня прекрасный аппетит. Я – совершенная гусеница! Я ангел среди гусениц, если хотите!
     Между тем, она уже снова поднялась на стебель розы и принялась за новый румяный лист. Девочка брезгливо на неё посмотрела.
     - Тот, кто дружит с цветами, не стал бы ими чавкать. И ещё – ты нескромна!
     - Я ем, – ответила гусеница. – А что значит быть скромной – я не понимаю.
     - Это значит, например, не изображать, что ты намного умнее, чем ты есть.
     - А если ты просто очень умная, и тебе не нужно ничего изображать? – спросила гусеница, проглотив пережёванное.
     - Во всяком случае, нехорошо, что ты так думаешь о себе, – сказала девочка сердито.
     - Опять не понимаю. Как – так? Я просто думаю о себе, как думаю о чём угодно ещё. Может быть, вообще нехорошо думать о себе?
     Девочка притворилась, что не расслышала и лениво направилась к фиалкам. Утешительно скромные, они стыдливо запахли. На одном из цветков отдыхала жёлтая бабочка. Девочка к ней тихо подошла.
     - Как ты хороша! – сказала она зачарованно. – Какая ты совершенная и красивая!
     Бабочка медленно расправила крылья, чтобы на них лучше были видны два тёмных пятнышка.
     - Как ты нежна! – шепнула девочка. – Как ты легка! Ты почти и не существуешь. Ты словно вся из света.
     Бабочка некоторое время сидела спокойно, но потом нетерпеливо пошевелилась:
     - Не заслоняй мне солнце! Моим крыльям необходимо загорать.
     - Хорошо, я отойду, – сказала девочка миролюбиво. – Извини, я не подумала.
     Бабочка словно ненадолго призадумалась.
     - Я прощу тебя, если в другой раз ты будешь повнимательней. Теперь продолжай мной восхищаться. Ты сказала, что я почти вся из света. Смотри, какой у меня дивный узор на крыльях.
     - Неплохой, – сказала девочка не слишком убедительно.
     - Посмотри на это пятнышко – какое оно тёмное и округлое! И левое точь-в-точь такое же, как и правое. Мои крылышки прекрасны, воистину прекрасны! – шептала бабочка в самой естественной самовлюблённости.
     «Каких только типов не встретишь в этом садике!» – подумала девочка.
     - Пф! – фыркнула она ехидно. – Это просто два самых обычных пятнышка. У меня на голубом платье в горошек таких без счёта, они даже ещё и побольше будут.
     Бабочка приуныла.
     - Хорошо, раз у тебя есть что-то, что красивее меня, тогда я пойду. Я просто хотела украсить твой день.
     - Спасибо! – сказала девочка надменно. – Он достаточно хорош и без тебя. Прощай.
     - Пока! – вздохнула бабочка опечаленно. – Я буду здесь, на другом цветке. Позови меня, если вдруг соскучишься.
     Девочка принесла скамеечку и села под персиком.
     - Тоже мне, воображала! – сказала сердито. – Что она о себе возомнила?
     - Она ничего не возомнила, – на ветке возле девочки объявилась гусеница. – Она действительно красива.
     - И что?
     - Ничего, просто говорю. Я говорю, что она красива – и она в самом деле красива. И вполне естественно, что вы ей удивляетесь. И вполне естественно, что она знает, что она красива, и наслаждается тем, что вы наслаждаетесь её красотой.
     - Пф! Будто это так важно – красота!
     - Это самое важное. Она ведь живёт всего несколько дней. Питается сладким соком цветов. Пьёт росу. Нежится в лучах солнца. Играет со светом. Она здесь ради красоты. Мы с вами можем быть умными – а она красива. Она показала вам себя. Дала вам самое большее, что только могла дать.
     - Может быть, она могла бы быть немного умнее, как думаешь? – спросила девочка, негодуя.
     - Красота сама по себе мудрость, мудрость природы. Ей не нужны ни слова, ни дела, – ответила гусеница, тихо чавкая. – Она делает нас счастливее самим своим существованием.
     - Ну, не знаю, – сказала девочка, слегка поколебавшись. – Бабочки такие безголовые.
     - Они служат любви. В этом их предназначение.
     - А в чём твоё? – спросила девочка, почти совсем успокоившись. – Ты мне кажешься очень умной.
     - Моё предназначение в том, чтобы непрерывно жрать.
     - Когда ты однажды станешь бабочкой, – проговорила девочка мечтательно, – будешь ли ты помнить, как напряжённо ты трудилась, чтобы сотворить себе крылья? Как ты глодала листья роз?
     - Нет. Насколько я знакома с бабочками, они ничего не помнят. В этом тоже часть их предназначения. Может быть, у меня и останется бледное ощущение, что я люблю розы. Но я не буду помнить, что я их ела.
     - А в чём моё предназначение? – спросила девочка. – Оно ведь у меня тоже должно быть, разве нет? Просто я его ещё не осознаю. Должно быть, потому, что слишком много разговариваю с цветами и не имею времени подумать о себе.
     Гусеница не сказала ни слова – её рот был снова полон молодой листвы.
     - А ведь это очень опасно, – продолжила девочка, несколько мгновений поглазев в облака. – Потому что может случиться так, что я не увижу своего предназначения и начну старательно развиваться в другом направлении. И в итоге стану кем-то совсем другим, а не той, какой должна была бы стать.
     - Никто не становится кем-то другим, – равнодушно сказала гусеница, проглотив новый кусок. – Я бы, например, могла постараться приобрести какое-нибудь другое предназначение – вот, хотя бы, львиное. Начала бы гоняться за антилопами. Но, по природе вещей, я не верю, что мне бы удалось развить достаточную скорость. Даже если бы я и настигла какую-нибудь антилопу, то не знаю, что бы я с ней делала. В этом неразумном стремлении я бы просто теряла драгоценное время, необходимое для пожирания розовых листьев. И в итоге я бы опять стала бабочкой – наверняка хилой от недоедания, форменной карикатурой бабочки, но вот ни на столечко не была бы похожа на льва.
     - А как я узнаю, что то, что я делаю – это именно моё предназначение, а не предназначение божьей коровки? – заинтересовалась девочка. – По какому признаку?
     - По своему удовольствию, – вздохнула гусеница и осмотрела с сожалением новый румяный лист. – Когда вы то, что вы есть – вы чувствуете радость, и вам на свете хорошо. Ну, что бы меня могло обрадовать в погоне за антилопами?
     - Может быть, надежда стать львом?
     - Может быть. Только дело-то в том, что я всегда охотнее выберу розовую листву, чем эту надежду.
     - Не знаю, – промолвила девочка с сомнением. – Стать божьей коровкой очень даже неплохо. В сравнении с превращением во взрослого человека, я имею в виду. Может быть, мне бы понравилось иметь твёрдые крылышки и пятнышки на спине.
     - Может быть, – согласилась гусеница равнодушно. – Может быть, вам бы понравилось и тлей поедать, откуда мне знать?
     - Тлей?!
     - Божьи коровки их обожают.
     - Разве они не могут пить молоко?
     - Да кто ж их знает? – ответила гусеница. – Может, и могут. Но их предназначение в том, чтобы поедать тлей.
     - Не могу я больше слышать это слово! – крикнула девочка. – Что такое вообще предназначение? Почему только мне тяжело увидеть своё предназначение?
     - Смысл предназначения – это поступать в согласии с собой, – спокойно объяснила гусеница и поползла по стволу. – Быть довольным сейчас. Не во имя будущего и не от воспоминаний о прошлом, а просто из-за настоящего мгновения. Предназначение – это значит быть в полной мере живым.
     - Это, по крайней мере, легко. Когда любуюсь облаками, или когда пою у себя на пороге, я, мне кажется, больше всего жива. Ты думаешь, что это и есть моё предназначение? Что так я стану тем, для чего создана?
     - Вы уже стали, дорогая. Вам предназначено быть маленькой девочкой, потом большой девочкой, а потом взрослой женщиной. Просто всегда будьте тем, что вы есть в данном конкретном мгновении. Все изменения произойдут в вас сами, вы им только это позвольте.
     - Я поняла, – сказала девочка спокойно. – И мне страшно скучно быть умной рядом с тобой. Похоже, это не моё предназначение.
     - И впрямь, – сказала гусеница, проглотив очередной пережёванный кусок. – Я вижу, вы уже и смотреть на меня больше не можете.
     - Так и есть, – призналась девочка, чуть стыдясь. – Не могу. Очень уж ты мне отвратительна.
     - Не сомневаюсь, – сказала гусеница спокойно. – Но, может быть, однажды вы познаете природу красоты. Когда-нибудь вы увидите, что красивое и уродливое – просто два лица одной и той же вещи.
     - Хотелось бы мне тебе верить, – сказала девочка. – Тогда бы я всем восхищалась. Хотя, может, и наоборот – мне бы всё казалось отвратительным. Разве это не опасно? Как думаешь?
     - Пожалуй, да. Душа – она ведь растёт медленно. Всё может произойти. Может случиться так, что ваши крылья не вырастут достаточно сильными, чтобы вас поднять и понести.
     - И что же делать? – спросила девочка озабоченно.
     Гусеница задумалась.
     - Осторожно формируйте свои невидимые крылья. Сперва дружите с бабочками – любуйтесь ими, наслаждайтесь их красотой. Затем постепенно открывайте в них прошлое: гусеницу, куколку, зародыш. Затем рассмотрите, из чего они состоят и на что распадутся – это немного белков и соли. И во всём открывайте прелесть существования. Когда перестанете вздрагивать от уродства того, что было, и того, что настанет – вы сможете дружить и с гусеницами, и с любыми существами, нисколько не потеряв вашего прежнего чувства красоты.
     - Хорошо, – сказала девочка нежно и протянула гусенице молодой листочек. – Ты мне всё больше кажешься красивой для гусеницы. Думаю, что ты самая красивая гусеница, которую я встречала.
     - Нет ничего лучше молодого листа, – пробормотала гусеница, продолжая неутомимо жевать.
     Девочка немного побродила среди цветов. Возле фиалок заметила жёлтую бабочку, обиженную ею по глупости.
     - Нежное создание, – ласково позвала её девочка, – покажи мне свои крылышки.
     Бабочка сделала вид, что не слышит.
     - Маленькая светлость! – позвала девочка ещё нежнее.
     Бабочка медленно перелетела с цветка на цветок.
     - Я тебе нравлюсь?
     - Да. Очень.
     - Думаешь, я красива?
     - Красива.
     - И мои пятнышки на крыльях красивы?
     - И они.
     - Почему ты улыбаешься? О чём думаешь?
     - О том, как ты красива и как красивы твои пятнышки на крыльях.
     - Нравлюсь я тебе?
     - Да. Очень.
     Бабочка счастливо замахала крылышками и поднялась к расцветающим ветвям персикового дерева. Девочка привычно уселась на пороге и улыбнулась далёким облакам. Бабочка то и дело кокетливо появлялась между ветками, трепеща в лучах солнца, словно конфетти. Девочка склонила голову на колени и задремала, видя во сне какую-то сказку-путаницу, в которой Красная Шапочка и бабушка приготовили себе на полдник волка, злая мачеха пытается подбросить отравленное яблоко Бабе-Яге, а семеро козлят поют в летящем хоре, трепеща тонкими пятнистыми крылышками…
     Старшая сестра мимоходом наклонилась её поцеловать:
     - Хочешь, я тебе почитаю?
     - Нет, спасибо – сказала девочка с расстановкой. – У меня нет времени. Я должна быть девочкой.



КНИГА

     Сквозь нежную листву персикового дерева трепетало солнце. Девочка, прислонившись спиной к стволу персика, сидела на белом хлопковом покрывале, старом, застиранном и надорванном у края – оно осталось ещё с тех дней, когда девочка была младенцем. На ветвях дерева румянились персики, но девочка знала, что они ещё твёрдые и безвкусные. Чтобы под нежной кожицей стать сладкими и мягкими, им требовалось ещё много дней солнца и сила земли. А персиковое дерево свои плоды растило в муках – листва выглядела слабой и казалась наполовину сухой. Девочка украдкой выливала персику под корни рыбий жир и витамины, которыми её пичкали для укрепления здоровья: она-то и без того чувствовала себя сильной, а персик безмолвно страдал. Девочка любила сидеть, прислонившись к его нежному стволу и кожей ощущать, как в нём струятся соки. И, конечно, она принесла сюда книжку с картинками. Ведь, когда она болела, родители и сестра всегда ей что-нибудь читали, чтобы утешить и позабавить; а сейчас она пыталась заинтересовать и развлечь больное дерево. Показывала ему картинки козлят, злого волка и разнообразных фей, вечно вмешивающихся в судьбы принцесс и чьих-то младших дочерей. Персик в отчаянии шевелил листьями и молчал.
     - Знаешь, – говорила ему девочка, – я не виновата, что жизнь такая. Кто знает, кого ты в жизни встретишь, вот я и должна тебя подготовить. Чтобы ты не блуждал, сбившись с пути, когда отправлю тебя к бабушке или ещё куда.
     В листве чирикали какие-то бестолковые воробьи. Девочка зажмурилась было, но тотчас же открыла глаза от неестественно яркого света.
     - Не храпи, когда спишь! – услышала она строгий голос.
     Девочка вздрогнула. Возле неё, зевая, стояла ослепительная красавица.
     - Вы кто?
     - Спящая Красавица, – затараторила девушка. – Знаменитая Спящая Красавица. Феи меня с рождения наделили всем самым лучшим – красотой, добротой, сладким голосом, но меня злая фея…
     - Знаю, – прервала её девочка, – но откуда вы взялись в нашем дворе?
     - Ищу принца, – вздохнула Спящая Красавица. – Сам он никак не приходит. Да и постоянно спать – дело трудное, у меня уже все кости болят.
     - Да, нелегко вам, – сказала девочка сочувственно. – Может, терновник вокруг замка вашему принцу кажется слишком колючим?
     - Какой ещё терновник! – воскликнула принцесса. – Кто говорит о терновнике? Я его весь лично выкосила. И указатель на магистрали установила. И свёрток с подъездной дорогой заасфальтировала. До самой своей спальни позолоченные стрелочки поставила. Автобиографию написала и во все газеты отправила, с цветными фотографиями. А принца нет. То и дело семьями приезжают какие-то любопытные туристы, иногда забредёт какой-нибудь малахольный поэт. Напишут в гостевой книге похвалу моей красоте и прелести, и каждый прихватит на память хотя бы серебряную ложечку. А принца нет.
     - Знаешь, – проговорила девочка, – ты, наверное, поторопилась с тем терновником. Будь я принцем, вообще бы не сворачивала с магистрали, куда так настойчиво приглашает стрелочка. Меня бы интересовали только неприступные крепости, в которых спят равнодушные принцессы.
     - Но ты же не принц, – зевнула Спящая Красавица. – И жизни не знаешь. Пошла я спать.
     И ушла в дом. Девочка ещё не успела показать ей, где кровать, как во дворе вспорхнули перепуганные белые голуби – к порогу подбежала запыхавшаяся Золушка во всей своей перемазанной красе.
     - Уж не принца ли ты ищешь? – спросила её девочка.
     - Ага. Везде его ищу. И всюду с собой ношу эту стеклянную туфельку, только напрасно.
     - Что же ты себя в порядок не приведёшь? Могла бы хоть немного умыться и платье сменить.
     - Ох, да это неважно! – отмахнулась Золушка. – Не знаешь ты принцев! Они ценят другие достоинства.
     - Я говорю не о принцах, – сказала девочка строго. – О тебе говорю.
     - У меня нет времени, – заплакала Золушка. – У меня вообще нет времени подумать о себе, настолько я хорошая и трудолюбивая. Пока всё приведу в порядок, отмою, отстираю, сошью, на себя у меня и минутки не остаётся. А я постоянно слежу за объявлениями в газетах. Жду посыльного. Но его нет. И принца нет. Моя добрая фея сказала, чтобы я просто и дальше продолжала быть хорошей. Но всё имеет свои границы.
     - Согласна, – кивнула девочка. – И что же ты предприняла?
     - Ну, а что я могла предпринять? Я же хорошо воспитана, самоотверженна и прилежна. Я снова всё в доме перемыла, подмела двор перед домом, весь до последнего угла, перебрала крупу, погладила скатерти, поставила вазы и, как только всё закончила, сразу же побежала к тебе – спросить, не приходил ли, может быть…
     - Не приходил, – сказала девочка.
     - Не принца ли вы тут ищете? – спросила ещё одна появившаяся принцесса – белокожая, черноволосая, с яркими губами.
     - Все тут ищут принца, – ответила девочка, – все, кроме персикового дерева и меня.
     - Надеюсь, что не моего, – холодно сказала новенькая. – Меня зовут Снежана. Я жду принца на белом коне.
     - Все его ждут.
     - Но у меня преимущество! Я много страдала. У меня было несчастливое детство.
     - У всех оно было, – зевнула девочка.
     - У меня была злая мачеха, волшебница…
     - Здесь это обычное дело.
     - Я мыла полы и делала самую тяжёлую работу.
     - Все это делали! – сорвалась на крик девочка. – Как же вы мне надоели! Вполне понимаю злых фей. Одного не понимаю – почему вы так ждёте этих принцев?
     - Потом поймёшь. Ты ещё маленькая, – таинственно ответили все красавицы хором.
     - Мой меня отвезёт на белом коне в своё королевство, – начала Снежана поучительно.
     - …где я буду счастливо жить до конца жизни, – продолжила Золушка.
     - А мой принц будет любить меня больше, чем жизнь свою, – восторженно добавила ещё одна новая пришелица, закутанная в какой-то отвратительный кожух.
     - Гляди-ка! – хмыкнула девочка недоверчиво. – А за что, осмелюсь спросить?
     - За то, что я оставила всё, что имела, ради большой любви. Я – Принцесса в Ослиной Шкуре. Я покинула своего отца-короля, пошла по миру, даже в другое королевство забрела, чистила там курятники и мечтала.
     - О принце?
     - Разумеется. Кто бы ещё мог меня любить до гроба?
     - Но что это значит – «любить до гроба»? И какое это «другое королевство»? И что значит «быть счастливой»?
     Красавицы на неё смущённо посмотрели, переглянулись, пожали плечами и продолжили прогулку по садику.
     - Эй! – вдруг потянула её за рукав очаровательная девочка в красной шапочке и с корзиной в руке. – Айда со мной. Я сбежала из дома.
     - Почему? Тебя там били? Или тоже ищешь принца?
     - Да нет, просто мне надоело гулять по знакомым дорогам. Хочу ступить на иной путь! Пусть на неверный, зато на неизведанный! Хочу, чтобы со мной что-нибудь произошло!
     - Думаешь, там тебя встретит волк? – спросила девочка подозрительно, узнав Красную Шапочку.
     - Волк, или кто бы то ни был! Впрочем, и волк сойдёт, отчего нет? Ненавижу быть доброй и послушной!
     - Я тебя понимаю, – говорит девочка. – Но идти на съедение к волку только ради того, чтобы что-нибудь произошло – это всё-таки слишком. Посмотри, ведь и здесь постоянно что-то происходит – жужжат жуки, раскрываются почки, земля пахнет, прорастает трава.
     - Чепуха! – нахмурилась Красная Шапочка. – Какие же это происшествия? Где-то воюют, где-то всё ещё живут людоедские племена, люди путешествуют по небу – а я буду смотреть, как раскрываются почки? Да мне бы в голову такое не пришло! Оглупели вы, мещане! В жизни нужно участвовать!
     Девочка серьёзно задумалась:
     - Часто мне кажется, что я в ней участвую даже больше, чем надо. Но может быть, ты и права, кто знает?
     - Конечно, я права! А то – жуки, трава, земля! Какое мне дело, как себя чувствует божья коровка? Единственное, что меня действительно интересует – так это я сама.
     Девочка спокойно на неё поглядела:
     - Кто знает? Не все одинаковы. Кто-то хочет жить с растением, кто-то с мечтой. Одному тяжелее всего живётся среди людей, а другому – когда он наедине с собой.
     - Это малодушие! – воскликнула Красная Шапочка. – Мещанский страх! Божья коровка не может ударить тебя камнем, а человек может. И даже хочет, я уверена – если ты ему не нравишься, и он тебя не боится. Человека любить намного тяжелее. Но это наша обязанность.
     - Ой, вот только не надо! – нахмурилась девочка. – Это поэтому ты отправилась искать волка?
     - Ну, с чего-то же надо начинать! Он, по крайней мере, враг человечества.
     - Мой – нет. – возразила девочка упрямо. – Это человечество его враг, я бы сказала.
     - Чепуха! – Красная Шапочка уже совсем разнервничалась. – Ты просто по-женски чувствительна! Это отвратительно! Мне, например, сейчас нужен только какой-нибудь транспорт, чтобы я смогла отчалить в свет и осуществить свои великие цели.
     Девочка даже и подумать не успела, что хорошо бы было поскорей такой транспорт найти, как за кирпичным забором послышалось конское ржание и лязг металла. Девочка забралась на дерево, а с него перелезла на забор. За забором множество похожих друг на друга разодетых юношей, сидя верхом на белых конях, звякало мечами.
     - Что тут за шум? – прикрикнула девочка. – Вы кто? Цирк?
     - Здравствуй, красна девица, красота несказанная! Мы принцы из сказки.
     - Примерно так я вас себе и представляла, – хмыкнула девочка. – И где же вы были до этой радостной минуты?
     - Мы начали несколько войн с ветряными мельницами, уничтожили несколько драконов, которые превратились в ящериц, а потом… это… ну… в общем, то молодецкие состязания, то примерки у портных, то дружеские пьянки, и всё такое…
     - То есть, – изумилась девочка, – вы бились с ветряными мельницами и соревновались, кто дальше бросит камень, пока принцессы, ожидая вас, глотали отравленные яблоки, асфальтировали дороги, отмывали свинарники и полы?
     - А что вы хотите? Их же никто не заставлял! Мелкие, повседневные женские дела! Это, конечно, глуповато, зато так мило и женственно, – захохотали принцы.
     Девочка ощутила, что у неё горят уши и спустилась с забора во двор.
     - Кто там? – спросила Снежана встревоженно.
     Золушка вся дрожала в ожидании ответа.
     - Мне приснилось, что принц стоит за забором! – крикнула с порога Спящая Красавица.
     Принцесса в Ослиной Шкуре, подбежав, спросила в полуобмороке:
     - Принц приехал?
     - Да, горе вы моё, так и есть, – ответила девочка.
     - Принц! – взвизгнули во весь голос красавицы и наперегонки полезли через забор.
     - Конь! – заорала Красная Шапочка и тоже умчалась, оставив под персиковым деревом свою корзину с ужином для бабушки.
     Девочка заглянула в корзину, попробовала пирог с вишней, довольно прищёлкнула языком и открыла пакет с жареной курицей.
     - Пожалуйста, можно мне ножку? – услышала за спиной.
     Старая и грязная нищенка стояла возле неё и с вожделением смотрела на обед.
     - Извольте, бабушка, – вежливо ответила девочка и рукой предложила старухе присесть на своё белое покрывало. – Я хотела сказать, если вы действительно бабушка.
     - О чём это ты? – спросила косоглазая старуха, пугливо озираясь вокруг одним зелёным и одним голубым глазом. – Ты что-то имеешь против колдуний? Что-то личное?
     - Нет.
     - Ну, смотри! – проскрипела старуха с набитым ртом, пережёвывая куриную ножку. – А разве ты их не боишься?
     - Боюсь, – ответила девочка, – как, скажем, темноты. Но в глубине души не очень-то верю, что они существуют.
     - Не веришь, хи-хи? – прищурилась старая. – Не веришь, умное дитя?
     - Ну, по крайней мере, не верю, что они могут причинить мне вред.
     - Хе-хе-хе! – засмеялась старуха. – Не веришь?
     - Нет, – сказала девочка. – И вообще, все колдуньи, о которых я слышала, плохо кончили.
     - … в сказках, – угрожающе прощебетала старая.
     - …и в жизни! – прогремела женщина в белом, и, взмахнув волшебной палочкой, превратила старуху в соловья и заперла в клетку.
     - Всегда вовремя появляются добрые феи, – сказала девочка соловью. – Не скажу, что лично я их обожаю, но – что  хотите? Жизнь такова.
     - Гр! Кр! Бр! – заскрипел в ответ соловей, яростно выщипывая собственные перья.
     - Не хотите ли жареное крылышко? – спросила девочка фею.
     Фея великодушно коснулась её волшебной палочкой:
     - Ах, дорогое дитя, значит, правда то, что я о тебе слышала: ты благородна и добра. С этой минуты после каждого сказанного тобою слова у тебя изо рта будут выпадать розы и жемчужины!
     - Нет! – взвизгнула девочка, и роза с жемчужиной выпали прямо в пакет с жареной курочкой.
     - Что «нет»? – изумилась фея.
     - Не хочу я всю жизнь плеваться розами! Исчезните!
     Фея была очевидно удручена:
     - Пожалуй, я и впрямь поступила поспешно и необдуманно, – признала она. – Может, хочешь чего-нибудь другого? Красоту? Богатство? Славу?
     - Не хочу! – крикнула девочка. – Образумьтесь уже! Я предложила вам жареное крылышко. Съешьте его или оставьте. Но не надо осыпать меня благодеяниями! Я не желаю!
     - Но почему? – заплакала добрая фея. – Я ведь хотела, как лучше! Хотела тебя осчастливить.
     - Знаю, – сказала девочка мягче, – но что я буду делать, если стану красивой, богатой и знаменитой? Дрожать всю жизнь в страхе, что вдруг рассеется волшебство, что где-то часы пробьют полночь и я снова стану прежней – обычной, нищей, никому не известной? Кроме того – а вдруг мне только на мгновение понравилось бы быть красивой, богатой и знаменитой? Вдруг я в душе именно такая, какая есть, и мне было бы в тягость быть другой?
     - Бедное дитя! – заголосила фея. – Как же ты собираешься стать счастливой?
     Девочка задумчиво разгребла перед собой кучу жемчуга и роз:
     - Не знаю. Вы думаете, что мне бы в этом помогли красота, богатство и слава?
     - Уверена, – заявила фея решительно. – Чего бы ты ни пожелала – красота, богатство и слава помогут тебе это получить.
     - А вы думаете, что я стану счастливой, если буду получать всё, что желаю?
     Фея схватилась за голову и беспомощно повалилась под персик.
     - Ой, да что я знаю? – сказала она в отчаянии. – Мне же просто положено творить добрые чудеса.
     - Вот я и вижу, что вы не знаете! – сказала девочка строго. – Читала я, какой хаос вы учинили в сказках.
     - Я? – изумилась фея. – Да я просто всегда старалась осчастливить бедных и немощных.
     - Наверное, только потому, что они не умели защищаться. Но представьте себе судьбу тех пастушек, которых вы счастливо выдали за принцев. Представьте подмастерьев и свинопасов, женившихся на принцессах. Представьте всех этих Золушек. Ведь никто не рассказывает о том, что было в этих сказках после счастливого конца. А было вот что: прошла молодость, и красота, и любовь, где-то и богатство прошло, и уже ничто не могло вернуть им здоровье, весёлое настроение и ясный ум.
     Фея всхлипнула:
     - Но ведь я добрая фея. Что мне делать с добрым волшебством?
     - Откуда я знаю? Приготовьте голодным еду, удручённым – нежное слово, больным – лечебную траву.
     - Это каждый может!
     - Да, – согласилась девочка с лёгкой улыбкой, – но ведь только вы – добрая фея.
     Фея нехотя ткнула девочку волшебной палочкой, угрюмо пробормотав что-то о снятии чар, молча обглодала цыплячье крылышко и ушла.
     Девочка открыла клетку, чтобы выпустить соловья.
     - Ах ты, маленькое непотребное зло! – прошептала она нежно. – Кто тебя не любил? И кого тебе не позволили любить?
     Соловей вылетел из клетки и сел ей на руку, проливая слёзы.
     - Лети! Теперь ты сможешь быть другим. Может быть, однажды убаюкаешь своей песней китайского императора.
     Соловей бросил на неё безумный взгляд, больно клюнул ей руку и попытался выклевать ей глаз. Схватив его за крылышки, девочка шепнула:
     - Если не образумишься – позову добрую фею! Тогда в тебе зла и пылинки не останется! Лучше улетай! И, раз уж невтерпёж тебе пакостить, используй какую-нибудь незлобивую чёрную магию – ну, там, наколдуй один мухомор среди съедобных грибов, одно зёрнышко белены среди маковых зёрен. Но много не вреди, иначе тебя превратят в олицетворение добра и красоты!
     Соловей испуганно завращал глазами и, кряхтя, улетел к закрывающим небо тёмным облакам. Девочка взяла веник и аккуратно смела в мусорное ведро жемчужины, розы и крошки от обеда. Потом снова села под персиковым деревом и закрыла глаза.
     Когда она их открыла, солнце золотило персиковую листву, в которой перешёптывались воробьи. В лучах солнца персик словно улыбался. Мягкий ветер ласкал девочке босые ноги и перелистывал открытую книгу у неё на коленях. Она снова закрыла глаза, но тут послышался голос старшей сестры:
     - Ты спишь? Вот, я уже вернулась. Хочешь, я тебе почитаю?
     - Нет, спасибо, – зевнула девочка. – Персик мне уже почитал.
     Сестра с любопытством всмотрелась ей в глаза:
     - Он и это умеет?
     - А ты удивлена? – спросила девочка нежно, и украдкой затолкала пальцем в землю случайно оставшуюся неубранной жемчужину.



ТРАВА

     Тем утром, когда девочка нашла семечко, она осматривала большие листья каллы. Девочка опасалась, что в садике опять поселятся грибы и семьи тлей, этих диких и ненасытных тварей. Калла была аккуратным растением и терпеть не могла прилипал. Но девочка всё-таки заметила на её листе что-то маленькое и невзрачное, что легко могло оказаться тлёй, клещом, пылинкой – да чем угодно. Но оказалось семечком. Девочка, осторожно положив его на ладонь, пошла искать место, куда бы его посадить. Амариллис ревниво охранял свой горшок, розы отравляли всё вокруг своего корня, плющ закрывал все щели и трещины в кирпичном заборе. Остальную часть сада, смешивая свои краски и запахи, занимали дикорастущие цветы, и между ними тоже не нашлось места для такого маленького семени. Девочка уже собиралась забросить его куда-нибудь подальше, за кирпичный забор, но почувствовала в нём дрожащее растительное сердце и передумала. Тут на глаза ей попалась трещина в бетоне, прямо возле порога. Трещина была узенькая, едва в палец шириной, но в ней было немного земляной пыли. Девочка положила семя в трещину, насыпала сверху горсточку земли и полила несколько капель воды. Потом наклонилась над трещиной и торжественно прошептала:
     - Семечко, расти! – словно призывала его проснуться.
     Затем села на пороге и стала ждать.
     Сейчас здесь было достаточно земли и достаточно места для такого маленького семени, думала она. Но, кто знает, вдруг оно вырастет в дерево, или, скажем, в огромный плющ, который вытянется до самой луны? Девочка даже запела от радости, представляя, как будет карабкаться до луны и качаться в колыбельках огромных стручков. Однако, было похоже, что ей придётся подождать – немедленно прорастать семечко не хотело.
     На следующий день девочка перестала надеяться, что семечко достигнет луны. Это всё-таки было маленькое семечко, мала была и трещина. Но из него всё-таки могло вырасти маленькое волшебное дерево, или, на худой конец, волшебный куст: он бы собрал к себе пчёл и муравьёв, а потом бы принёс волшебные сладкие плоды. Ещё через пару дней девочка полагала, что будет вполне достаточно, если из семечка вырастет просто красивый цветок. Но семечко молчало. И девочка вскоре забыла о нём, играя с другими цветами и животными.
     Однажды в полдень, пока все спали – и сестра, и родители, и даже воздух, а запах цветов неподвижно висел над садом, словно и он уморился от теплоты и влаги, из трещины высунулся росток. Девочка дремала на пороге, сонно шевеля пальцами ног, а потом вдруг увидела, как он, светло-зелёный и тоненький, освобождается от земли. Очарованная, она притронулась к маленькому прохладному стебельку и почувствовала, как он взъерошился и напрягся.
     - Не бойся, – шепнула она ему. – Это я тебя посадила.
     Росток словно чуть расслабился.
     - Скажи мне, что ты такое?
     - Сорняк, – ответил росток бунтарским тоном и сбросил с себя последнюю крошку земли.
     Девочке захотелось заплакать. Она так надеялась, что нашла волшебное семечко, а теперь чувствовала себя обманутой и осмеянной. Тем не менее, она не могла просто так вырвать росток из щели.
     - Может, ты, по крайней мере, цветёшь красиво?
     - Нет, – ответил росток. – Я вообще не цвету. Я трава.
     - Может быть, ты хотя бы английская трава? – понадеялась девочка.
     - Нет, я обычная трава, которая растёт по щелям, – ответил росток так решительно и угрюмо, что девочка оцепенела.
     «Так мне и надо, – думала она, свирепо гоняя пинками камешек по замощённому двору, – будет мне урок, как пускать во двор пришельцев. Сейчас эта трава как начнёт расти! Изроет мне весь двор и порог, заглушит мне все цветы, поднимется на кирпичный забор, влезет в дом и будет дремать у меня под кроватью. А потом выбросит амариллис из горшка, засеет собой подоконник и окно, порастёт по стенам вместо картин, поднимется по ножкам стола, пышно разрастётся на стульях, на люстре, между страницами книг. Выбросит из дому нас всех, настолько она дерзкая и прожорливая. А ведь даже и не цветёт!»
     Гроза пришла неожиданно. Девочка некоторое время сидела в комнате, на подоконнике, и смотрела, как опускаются тучи. Потом небо превратилось в одну огромную тучу, ветер погнал по улицам старые газеты, на землю стали с треском падать редкие крупные капли. А затем дождь вовсю распустил свои кудри. Девочка и в самом деле перепугалась: всё вокруг потемнело, молнии сверкали, освещая неестественно жёлтым светом утомлённый садик; злой ветер обрывал листья с персикового дерева; плющ в страхе прилип к кирпичному забору. А когда ещё и гром загремел прямо возле лачуги, сотрясая её до ветхого фундамента, девочка отбежала от окна и спрятала голову под подушку. Гроза бесновалась ещё некоторое время, а потом всё неожиданно успокоилось, всё вернулось на свои места.
     Когда она опять выглянула из дома, то увидела, как полегли на землю грязные и изнурённые петунии, как неподалёку увядает разорванная настурция, а персик жалобно приводит в порядок уцелевшие листья. Девочка посмотрела на травинку в щели у порога и изумилась, что та стоит, как ни в чём не бывало – сияющая, зелёная, лишь слегка согнувшись.
     - Ты всё ещё здесь, – сказала она неприветливо. – Словно тебе и гроза не мешает.
     - Она мне мешает, – ответила травинка, – но моя гордость в том, чтобы её пережить.
     Девочке показалось неправильным ненавидеть такую маленькую травинку только за то, что она не была волшебным семечком.
     - Откуда ты пришла? – спросила она, просто лишь бы начать разговор.
     - Я не знаю. Никто не знает, откуда приходит.
     - И птицы?
     - И меньше всего они. Они всегда думают, что пришли с предыдущей станции.
     Девочка улыбнулась:
     - Ты такая маленькая и зелёная, а уже злишься и много знаешь.
     - Так ведь и ты много знаешь, – сказала травинка почти ласково, – только ты ещё не знаешь, что знаешь.
     - Удивительно, – сказала девочка, любуясь облаками и последними каплями грозы, – мы с тобой такие разные, и в то же время мы очень похожи. Хоть я и не понимаю, чем именно мы похожи.
     - Любовью к солнцу и воде, – ответила травинка и задумчиво заколыхалась, – и, наверное, потребностью любить.
     Девочка покаянно посмотрела на щель в бетоне.
     - Но я тебя не люблю. Мне очень жаль.
     - Моя гордость в том, чтобы дождаться любви, – сказала трава. – Ты можешь меня топтать, не замечать меня, а я опять выпрямляюсь и жду. У меня нет красивых цветов, и я не кажусь тебе красивой. Моя красота – в упорстве и стойкости, но должно пройти время, чтобы ты увидела мою красоту.
     - А если тебя вырвет ветром?
     - Прилетит другое семя.
     - Но ведь это уже будешь не ты! – воскликнула девочка, разволновавшись. – Как я узнаю, что это ты?
     - Это всё равно, – сказала трава покровительственно. – Если ты посадила одно семя, то это то же самое, как если бы ты посадила все семена.
     - Ну, не знаю, – засомневалась девочка. – Что, если я посажу какое-нибудь неблагодарное растение, если его полюблю, пока оно ещё семя, а оно потом будет ненавидеть моё присутствие и вянуть от моего прикосновения?
     Росток немного поразмыслил.
     - Тебе нужно будет любить его и дальше – любить так, чтобы не быть ему в тягость. Любовь не всегда вызывает ответную любовь. Но, несмотря на это, будь настойчива в своей симпатии.
     - Зачем же мне его любить, – спросила девочка протестующе, – если оно меня не любит и надо мной насмехается?
     - Потому что ничего лучше ты сделать не можешь. Да никто и не станет над тобой насмехаться, если ты на самом деле любишь.
     - Хотела бы я быть травой, – вдруг сказала девочка, задумчиво глядя на закат озябшего солнца.
     - И что бы ты тогда делала?
     - Не знаю. Просто бы росла себе, загорала, пила воду и любила кого-нибудь. Ты имеешь в виду, что мне было бы скучно?
     - Конечно. Потому что ты девочка.
     - Наверное, ты права. Я бы тогда не могла прыгать и петь. Всё-таки, быть травой – это жестоко.
     - Нет, – улыбнулся росток. – Для травы лучше всего быть травой.
     Девочка засмеялась и побежала понюхать раскрывающиеся ночные красавицы.
     - Надоеды! – сказала она им, смеясь. – Ваше научное название: «Надоеды надоедливые пахучие».
     Ночные красавицы соблазнительно подмигнули ей своим единственным глазом. Водяная лилия уже собрала на листьях росу. Девочка ещё раз охватила взглядом мир, и так быстро вбежала в дом, что насмерть перепугала лягушку в банке.
     Затем обняла старшую сестру и шепнула:
     - Знаешь, что лучше всего? Когда ты понадеешься, что нашла волшебное семечко, а оно, оказывается – обычная трава, которая растёт по щелям.



КОШКА

     Протаптывая в снегу тропинку до замёрзшего садика, девочка услышала, как в сухих стебельках жёлтых цветов зовёт на помощь котёнок. Сперва она подумала, что он ранен, но он оказался просто голодным и замёрзшим. Он судорожно скрёб коготками её ботинки, громко мяукал, а в глазах его, мутных с красными каёмками, девочка увидела слёзы.
     Котёнок плакал, как человек. Этого девочка не смогла вынести, поэтому завернула его в джемпер и принесла домой, чтобы дать ему молока.
     Несколько дней девочка колебалась, оставить ли ей котёнка, а он, в свою очередь, на свой лад старался остаться. Эта маленькая кошечка в самом деле оказалась порядочным и милым животным, и в итоге не просто осталась в доме, но вскоре даже сделалась общей любимицей. Девочка её научила всему, что должна знать домашняя кошка – а это было делом немалым. Так что, девочка была горда не без основания – её кошечка могла служить примером.
     Она быстро росла. Девочка ещё не успела с ней наиграться, даже просто на неё наглядеться, как она начала меняться на глазах. Всё меньше скакала, но при этом становилась всё резче и быстрее. Её серая шерсть стала гладкой, а когти – длинными и острыми. Глаза же приобрели неподвижный блеск лакированного фарфора. Они были большими, зелёными и раскосыми. В темноте они сверкали, словно две маленькие луны, и девочка никогда не знала, что же за ними скрывается. Может быть, и не было ничего.
     Однажды вечером кошка исчезла. Искали её напрасно. Девочка проплакала всю ночь, и плакала до тех пор, пока кошка не появилась, кто бы знал откуда. Девочка её выкупала, накормила и гладила, пока кошка не заснула. Вся она была исцарапана и очень голодна – очевидно, что там, откуда она пришла, с ней поступали не лучшим образом. Кошка несколько дней только спала и ела, а потом опять исчезла. Девочка, волнуясь, чего только не передумала – что её отравили, затоптали, или что её загрызли злые собаки. Кошка через какое-то время вернулась, что-то поела, выспалась, оцарапала девочку, когда та хотела её искупать, и опять исчезла. Она похудела, шерсть её поблёкла, ухо было порвано, коготь сломан. Даже глаза её больше не сияли лакированным фарфором: они стали острыми, испуганными, всевидящими – глазами зверя.
     Потом она приходила и уходила, когда хотела. Домашние уже к этому привыкли, но девочка страдала. Она была убеждена, что кошка попала в плохую компанию. Она пыталась за ней поухаживать, но кошка была неуловима. И, когда она последний раз исчезла на неделю и вернулась грязная и больная, девочка её насилу вытерла влажной тряпкой, закутала в одеяло и строго ей сказала, что это был последний раз, когда кошка ушла без спросу, иначе пусть лучше не возвращается. Кошка довольно мурлыкала и лизала девочке палец, а когда настала ночь, ускользнула тайком и исчезла.
     Шли дни. Девочка каждую минуту ждала, что её увидит. Храбрилась и убеждала себя, что эта кошка просто невозможна и очень хорошо, что она сказала ей не возвращаться. Но где-то глубоко в душе девочка чувствовала боль, и ночью часто винила себя и плакала. Теперь она желала только, чтобы кошка к ней вернулась: пусть придёт в каком угодно состоянии, и пусть опять исчезает, когда хочет, только бы она и дальше могла её гладить, кормить и глядеть в её горящие глаза. Девочка привыкла вечерами сидеть на пороге, завернувшись в большую шаль, и смотреть в темноту, представляя, что скажет кошке, когда та однажды появится. Много хороших мыслей о любви и дружбе обдумала она в таком ожидании.
     И однажды вечером кошка действительно появилась. Девочка почувствовала, как вздрогнул воздух, словно сквозь мрак прошло маленькое тёмное облако. Затем заметила во тьме два неподвижных зелёных полумесяца.
     - Кто здесь? – спросила девочка, хотя прекрасно знала, кто пришёл.
     Зелёные полумесяцы сузились. Кошка, сделав несколько шагов, вышла на свет и села.
     - Ах, это ты! – сказала девочка, будто удивившись. – Должно быть, ты сильно проголодалась, раз уж вспомнила о доме.
     - Да, я голодна, – согласилась кошка.
     - Я же тебе сказала, чтобы ты не возвращалась.
     - Какое мне дело до того, что ты сказала, если я знаю, что ты дашь мне поесть, как только захочу? Послушай, как у тебя сердце стучит. Ты же чуть не умерла от счастья, что я вернулась. Да ты сделаешь всё, что мне в голову взбредёт, только бы я осталась с тобой.
     Пряча слёзы, девочка вбежала в дом и вынесла плошку молока. Кошка поела и довольно облизнулась.
     - А теперь уходи, – сказала девочка.
     Кошка, медленно поднявшись, отступила на два шага назад, во тьму. Девочка видела, как из темноты на неё пристально смотрят два больших ярких зелёных глаза.
     - Исчезни! – крикнула девочка и бросила в неё камнем.
     - Зачем же так волноваться? – спросила кошка спокойно.
     Девочка села на порог, уронила голову на колени и громко зарыдала. Кошка неслышными шагами подошла к ней.
     - Не плачь. Разве ты не хотела, чтобы я вернулась?
     - Хотела, – ответила девочка, вся в слезах. – Но не так. Я думала, что ты вернёшься потому, что меня любишь.
     - Я люблю тебя на свой, кошкин, лад, – сказала кошка равнодушно. – Как, впрочем, и молоко, и тёплую комнату. Люблю тебя, отчего нет?
     - Я хочу, чтобы ты меня не так любила! Ведь я девочка, которая за тобой ухаживала, которая тебя выкормила. Люби меня как меня.
     - А ты меня, значит, уже любишь как уличную кошку, которую ты выкормила? – спросила кошка спокойно, но зрачки её превратились в щёлки.
     - Ты не уличная кошка. Ты была домашней кошкой, и притом весьма воспитанной. Стала вот только форменной бродягой.
     - Я всегда была такой, – заявила кошка. – Что толку, что я у тебя была благородной и изысканной, если в душе я была бродягой? У меня была своя плошка, своя подушка, чтобы на ней спать, самая лучшая пища. Но я была постоянно недовольна. Всё это было не по мне, потому что я была несчастна.
     - А сейчас ты счастливее? Это зимой-то, голодная и вся в царапинах?
     Кошка посмотрела во тьму и зрачки её расширились.
     - Да, – ответила она. – Сейчас я свободна.
     Девочка забыла о том, что она обижена и плачет, и напряжённо думала.
     - Что-то не пойму я смысла этой твоей свободы, – сказала она наконец. – Что значит быть свободной, когда ты голодная, замёрзшая и избитая?
     - Не знаю, – ответила кошка. – Не ожидай от меня умных объяснений. Я ведь просто бродяга. Свобода – это когда ты можешь всё, а выбираешь то, что любишь. Я люблю бродяжить.
     - И только?
     - Тогда я чувствую, как сияет моя шерсть под луной. Любуюсь замёрзшими лужайками. Взбираюсь на крыши и охочусь на мышей и птиц.
     - Мне это не представляется таким уж прекрасным. Пока ты не была свободной, ты ведь занималась чем-то куда более привлекательным.
     - Это и есть самое худшее в несвободе, – сказала кошка хмуро. – Несвобода привлекательнее свободы, потому что она удобнее. Даже когда тебе чего-то не хватает, ты можешь винить в этом других – тех, кто отнял у тебя свободу. А когда ты свободен, ты сам отвечаешь за своё счастье. В несвободе, впрочем, ты только в крайних случаях осознаёшь, что несвободен. Несвобода чаще всего выражается в том, что тебя ненавязчиво убеждают, что ты чего-то хочешь – того, что всем естественно хотеть, и что будет уместно постараться этого добиться. Только какой ценой? Наименьшая цена – покориться установившемуся порядку.
     - А чего «всем естественно хотеть»?
     - А всего. Быть хорошей, например, в смысле хорошо воспитанной. Чтобы иметь возможность дремать на печи на своей персональной подушке.
     - Но ты же не можешь ничего не хотеть, кроме как только остаться свободной, – сказала девочка настойчиво. – Чего-то ты всё-таки хочешь. Например, ты же хочешь есть?
     Кошка начала тихо мурлыкать.
     - Я хочу есть. Я хочу, чтобы мне было тепло и мягко. Я хочу поймать мышь, спрятаться в подвале между старыми платьями и спать. Но я не допущу, чтобы меня себе подчинили из-за плошки молока и тёплой лежанки.
     - О ком это ты говоришь? – спросила девочка нервно. – Кто тебя подчиняет?
     - Все, кто заботится о моём комфорте. И ты больше всех.
     - Я? Да я тебя просто люблю.
     - Ой, не надо, прошу тебя! – фыркнула кошка и шерсть её встала дыбом. – Убивает меня такая любовь!
     - Что я тебе сделала? – спросила девочка изумлённо. – Почему ты так озлоблена?
     - Жаль, что я не леопард.
     - А какая тут связь?
     - «Чтобы скорее съесть тебя!» – зарычала кошка, изображая волка из старой сказки.
     Девочка поняла, что дело серьёзное.
     - Расскажи-ка мне всё, только без спешки, – попросила она твёрдым голосом. – Должно быть, я тебя чем-то обидела.
     С того дня, как они познакомились, кошка впервые смотрела на неё глазами, в которых не ощущалось стеклянной преграды.
     - Ты научила меня наслаждаться изобилием при хорошем поведении, как наградой за мою покорность. Ты меня очень любила, верно? Меня! А кто была я? Что ты из меня сделала? Что от меня осталось, когда я стала достойной твоей любви?
     Девочка молчала. Ей казалось, что небо вместе с мерцающими равнодушными звёздами медленно удаляется от неё куда-то в неведомое пространство. Что-то ей страшно теснило грудь, словно стыд, или, может быть, сознание измены самой себе.
     - Но я в долгу не осталась, я в ответ научила тебя страдать, – продолжила кошка спокойнее. – Можешь не благодарить. Я от этого получала удовольствие.
     - Ты жестока, – прошептала девочка хрипло.
     - Я пыталась научить тебя оставаться собой, потому что люблю тебя, хоть и по-своему. Может быть, я раньше ожидала, что мы с тобой вместе будем гонять мышей и мяучить на крышах. Но ты только маленькая девочка, и, может быть, не сумела бы мне сопротивляться, не сделай я тебе больно.
     - Ну, спасибо, – вздохнула девочка устало. – А ведь я могла и умереть от отчаяния.
     - Не могла, – возразила кошка, тихо мурлыча. – Ты понятия не имеешь, насколько живые существа бывают живучи, пока им не сломаешь хребет.
     Девочка ошеломлённо вытаращилась на кошку:
     - Ты и впрямь могла бы быть леопардом. Надеюсь, мне ты не ломала хребет?
     - Ломала, – призналась кошка невинно. – Конечно же, ломала. Как бы иначе я узнала, что могу тебя любить?
     - Ты хочешь сказать, что любви достойны только сильные? Я тебе не верю! Я очень люблю маленьких и слабых.
     - Потому что так намного легче – быть у них в плену и при этом верить, что ты всемогуща. Но это не любовь. Любовь возможна только между равными.
     Девочка начала злиться.
     - Выдумываешь! Ты была самым беспомощным маленьким котёнком на свете, когда я тебя нашла и полюбила.
     - Ну да, мы с тобой прекрасный пример! – ответила кошка ехидно. – Пока я была слаба и немощна, ты меня настолько любила и подчиняла себе, что и сама не заметила, как попала ко мне в рабство.
     - Я? – спросила девочка, словно не веря.
     - Ты! Ты делила со мной молоко и постель. Ты не уходила играть, чтобы я не оставалась одна и не скучала. Ты не обращала внимания на других, только бы побыть со мной. Я определяла твоё время, твои занятия, твоё настроение. Вот я и должна была вернуть тебе свободу, чтобы увидеть, смогу ли тебя любить. Запомни, – сказала кошка строго, – опасайся маленьких и беспомощных, бойся поверхностных и пресмыкающихся тварей! Они могут сделать тебя счастливой – на мгновенье, пока ты отдаёшь им себя, свои силы и мечты. Но потом дойдёт до того, что они подчинят тебя себе. Дойдёт до того, что из твоей прекрасной, единственной жизни эти деспоты с печальными тусклыми глазами сделают копию своих однообразных дней. И единственный способ их перехитрить – это изо всех сил прижать их к земле и без жалости сломать им хребет. Сильные выдержат.
     - Разве сильные не опаснее?
     - Сильные настолько держатся за свою свободу, что обременять себя твоей несвободой им и в голову не придёт.
     Они молчали. На свет летели какие-то полузамёрзшие насекомые. Они кружились, не догадываясь залететь в дом, неспособные оторваться от сиянья лампочки, этого маленького солнца. Девочка вытянула согнутые ноги и ощупала поясницу и плечи:
     - Ты уверена, что не сломала мне хребет?
     - Уверена, – ответила кошка ласково. – У тебя же хватило сил бросить в меня камнем.
     - Мне просто было больно, – сказала девочка.
     - А будет ещё больнее. Свобода – это тяжёлое приключение. Настолько тяжёлое, что может стать поводом для жизни. Встать и выпрямиться во весь рост – дело весьма жестокое и суровое, потому что обычно оно начинается с расставания. Расставания с тем, что было тебе дорого.
     Девочка встала и двинулась за кошкой во тьму.
     - Уходишь? – спросила спокойно.
     - Да, – сказала кошка.
     - Я провожу тебя немного, а потом вернусь. Не буду же я прыгать по заборам.
     - Нет.
     - Здесь твой дом… – сбивчиво произнесла девочка, остановившись через несколько шагов. – Так что, если ты голодна… или просто захочешь побыть со мной… Вот.
     - Доброй ночи, – сказала кошка и растворилась во тьме.
     Девочка пошла обратно на свет. На пороге обернулась и заметила в темноте две зелёных полных луны – они глазели на неё, не мигая и словно улыбаясь.
     Девочка вбежала в дом и вскоре вынесла во двор банку с муравьями, черепаху и древесную лягушку Маргарету. Ощущая в душе какую-то пустоту, девочка сначала высыпала из банки муравьёв – их маленькая группа тут же куда-то дружно отмаршировала, заслышав таинственный призыв своего народа, зов трудолюбия. Удивлённая лягушка прыгнула на дерево и прилипла к его коре, а затем незаметно исчезла в листве. Черепаха, сделав несколько шагов, втянулась в кусты.
     - Вот и хорошо, – сказала девочка с чувством, что приготовила своё сердце к чему-то важному. – Теперь я свободна от любви.
     Затем уселась на пороге, поплотнее закуталась в шаль и упёрлась взглядом в далёкие звёзды.
     - Ты хочешь сказать – свободна для любви? – послышалось откуда-то из мрака.



ПАУК

     Как бы девочка ни наслаждалась всевозможными скрытыми и потаёнными местами, она терпеть не могла грязи. Ей казалось, что самые страшные вещи должны происходить в таких местах, каким был их сарай в глубине двора. В нём было множество пауков, многоножек и мышей, даже имелись подозрения, что там есть и крысы. Девочка была любопытна в плане знакомства с ужасами жизни, но по сравнению с любой заразой или злыми феями, которых девочка надеялась встретить, крысы со своими голыми хвостами были ей просто отвратительны. Впрочем, и остальные обитатели сарая, в её представлении, олицетворяли собой абстрактное зло.
     Поэтому она была неприятно удивлена, когда паук-крестовик сплёл свою паутину на фасаде дома прямо возле кухонного окна. Означало ли это событие окончательный распад лачуги или вторжение зла? Девочка осторожно оборвала несколько нитей – только для того, чтобы сеть нельзя было употребить по назначению.
     Паук быстро связал оборванные концы. На фасаде у кухонного окна треснула штукатурка – в этой трещине он и поселился, дремал там или пережёвывал пойманную добычу. Иногда он часами сидел в своей паутине и раскачивался. Что-то тихо ворчал. Девочка делала вид, что его не замечает.
     Девочка с изумлением убедилась, что у неё во дворе намного больше мух и других летающих насекомых, чем ей казалось раньше. Она старалась спасать их из паучьей сети, а они постоянно в неё попадались, хотя угол, где разместился паук, мог считаться заброшенным. Под паутиной лежала изрядная кучка мушиных крылышек и пустых твёрдых оболочек разных летающих жучков, но на это красноречивое предупреждение жертвы паука, похоже, совершенно не обращали внимания. Поначалу девочка жалела мух, затем начала их презирать и, хоть никогда не одобряла паука, порой притворялась, что не видит, как он заманивает их мерцанием своей качающейся сети.
     Паук был ней снисходителен и вёл себя уважительно.
     «По крайней мере, неучтивым его не назовёшь, – думала девочка. – Он, конечно, разбойник, но своё место знает».
     Как только паук её замечал, он прерывал охоту и уползал в трещину, сдержанно оставляя спасение своих жертв на её усмотрение. Никогда не предъявлял претензий за испорченную сеть, словно девочка ему оказывала особенную честь тем, что обращала на неё внимание. Девочка и дальше продолжала освобождать мух, но теперь стала извлекать их из паутины очень осторожно, чтобы её не порвать.
     Паук часто охотился в полдень, именно в то время, когда девочка дремала на пороге, и ей поневоле приходилось удивляться проворным движениям его длинных ног и блеском великолепно сотканной паутины. Часто она помышляла наставить паука на путь истинный, потому что такое учтивое, искусное и умелое существо наверняка должно было быть где-то в глубине души благородным и нежным. Только не знала, как начать. Повод подвернулся, когда в паутине запутался незнакомый девочке невзрачный жучок.
     - Освободите его! – приказала девочка пауку.
     - Ох, да с радостью! Всё, что вы скажете, – ответил паук благозвучно. – Мне, правда, не верится, что он захочет уйти. А, кроме того, я и в самом деле не умею их освобождать. Вот, если бы вы сами были столь любезны…
     Девочка невольно встала и осторожно вытянула жучка за крылышко.
     - Куда ты меня тащишь? – недовольно вскрикнул жучок. – Ты меня поломаешь!
     - Я тебя спасаю, разве не видишь? – от изумления девочка даже слегка заикнулась.
     - Да не надо меня спасать! Кто тебя звал? – угрюмо пробрюзжал жучок и улетел.
     Паук сдержанно кашлянул:
     - Все они ужасно невоспитанные и безголовые существа. Мне действительно жаль, что ваша доброта не нашла у него понимания.
     - Я и впрямь не понимаю, – сказала девочка и села на порог. – Он ведь, по-хорошему, благодарить меня должен.
     - Пустоголовое существо! – процедил паук пренебрежительно. – Вы помешали ему развлекаться.
     - Разве он не знал, что его жизнь в опасности?
     - А вы думаете, они вообще знают, что живы? В них же нет ни крупицы разума. Маленькие летающие маски – вот, что они такое. Он думал, что встреча со мной будет ему интересна. Потому что с ним же ничего не происходит – он родился, полетел, поел. Оплодотворился, отложил яйца и опять полетел и поел. Никакой драмы, никакой авантюры! А вы ему испортили забаву.
     - Так вы же притворяетесь! – крикнула девочка. – Вы обманываете их, чтобы съесть!
     - Я? – изумился паук. – Я им всегда, в обязательном порядке говорю, что их ждёт, и они сами на это соглашаются.
     - Потому, что они ничего не знают. А вы знаете. И это не даёт вам права использовать их для своих подлых целей!
     - Да какие же это подлые цели, дорогая моя? Что я делаю такого, чего бы они сами не хотели? Впрочем, я всегда оставляю им их оболочки. А это, согласитесь, и есть всё, чем они являются.
     - Не соглашусь! – топнула ногой девочка. – Никто не является простой оболочкой. А вы оставляете от них только те пустые панцири, скорлупки и чешуйки. А вот выбора им не оставляете.
     - Да нет же, – сказал паук, усмехаясь. – Они бы никогда сами не улетели из моей сети. Хотите в этом убедиться?
     - Да, – озадаченно согласилась девочка.
     Паук медленно отошёл до самой дальней нити. На свету паутина смотрелась, как тонкое растянутое серебро. Одинокая муха удивлённо приблизилась к сверкающей сетке.
     - Ох, не подходите! – крикнул ей паук. – Я бы не хотел, чтобы вы пострадали. Это очень опасная сеть!
     - Да что вы говорите! – отозвалась муха кокетливо. – Неужели и вы опасны?
     - Да, я таков, – подтвердил паук, не сдвинувшись с места. – Я намереваюсь вас полностью уничтожить.
     - Ц-ц-ц! – усмехнулась муха. – Вы не похожи на такое чудовище.
     - Но я такой, – настаивал паук нежно. – Действительно такой.
     - Кто вам такое сказал?
     - Все мухи, которые до вас влетали в мою сеть.
     - Разве они не разглядели вашей по-детски доброй души?
     - А вы её разглядели?
     - Ну, конечно, – сказала муха ласково. – Вы настолько деликатны, что сами предупредили меня об опасности. Не обвиняйте себя из-за этих глупышек.
     - Не подходите, прошу вас, – продолжал паук нежнее нежного. – Спасибо вам за сочувствие, но я бы не хотел, чтобы с вами произошла неприятность.
     - Какой вы смешной! – молвила муха покровительственно. – Что же со мной может произойти?
     - Вы умрёте, – шепнул паук. – Я уволоку вас в свою трещину.
     - И?
     - И возьму у вас всё. Или, по крайней мере, то, что мне нужно.
     Муха засмеялась.
     - Звучит неплохо. А если у меня этого нет?
     Паук вздохнул:
     - Но я всегда это ищу.
     - Хорошо, – сказала муха и решительно влетела в сеть. – Вот, я здесь. Думаю, у меня есть для вас то, что вы ищете.
     Паук улыбнулся и начал к ней приближаться. Девочка больше не могла это вынести и затрясла паутину.
     - Хватит! – крикнула она. – Теперь хватит. Он тебя в самом деле убьёт!
     - Не вмешивайся! – вскрикнула муха рассерженно. – Это мой паук! Я сама его выбрала.
     - Да пойми же ты! – крикнула девочка и освободила её из паутины. – Он грабитель. Он живёт за счёт жизни таких, как ты. Твоей жизни! Теперь беги отсюда!
     - Ой, да не приставай ты! – крикнула муха и снова влетела в сеть. – Оставь меня в покое! Займись своими делами!
     - Хорошо, – сказала девочка и повернулась к паутине спиной. – Хорошо.
Незадолго до вечера девочка вновь вышла во двор и увидела, что паук сидит у окна. Он был чуть толще, чем обычно, но смущён и опечален, словно ждал наказания. Девочке его стало почти жалко. Они немного помолчали. Поняв, что паук разговора не начнёт, девочка начала сама:
     - Вы должны покончить с такой жизнью.
     - Да, – ответил паук дрожащим голосом, – я чувствую, что такая жизнь не для меня. Что душа моя стремится к лучшему. Но боюсь, что уже поздно.
     - Почему? – спросила девочка.
     В душе она обрадовалась, что так легко смогла склонить паука на свою сторону, и была уверена, что для него ничего ещё не поздно.
     - Я старый негодяй, – отвечал паук, вздыхая. – Я привык ловить мух и мелких жучков. Я живу их возбуждением и страхом. И уже не верю, что когда-нибудь смогу выпутаться, изменить свой образ жизни.
     - Даже если вы этого захотите?
     - Кто-нибудь должен мне помочь, – прошептал паук и из глаз его хлынули слёзы, – кто-нибудь добрый и сильный, иначе любая предприимчивая муха снова утянет меня на неправедный путь.
     - Я помогу вам, – сказала девочка.
     - Вот спасибо! – воскликнул паук растроганно. – Я вам этого никогда не забуду.
     Девочка составила великолепный план по преображению паука. Много времени проводила с ним в непринуждённых разговорах на возвышенные темы. Паук был хорошо образован и эрудирован. Умел рассказывать весёлые истории из своей жизни, в основном о мухах, причём в этих рассказах всегда выходило, что паук бывал ими одурачен, и слушатель просто забывал, что мухи-то в итоге были съедены. Девочка смеялась и наслаждалась успешным перерождением паука. Приносила ему крошки хлеба и молоко. Он толстел, вырастал прямо на глазах. Упросил девочку кормить его с руки, как домашнего питомца. Девочка немного побаивалась его волосатых щупалец, но выражение его глаз было таким просящим, почти отчаявшимся, что она не нашла в себе сил ему отказать. А после привыкла. Впрочем, он так отменно брал пищу с руки, так нежно покусывал ей при этом пальцы, словно извиняясь, что при ней ест! Когда он вырос девочке до колен, она уже настолько к нему привыкла, что время от времени поглаживала его, как собачку. Он же был ободрён её поведением и выглядел крайне довольным.
     Но всё же его преображение протекало не совсем так, как она ожидала. Однажды, обходя садик, девочка зашла в гущу цветов и обнаружила там много новой паутины. Она не сразу заподозрила своего паука, но, порвав сети, назавтра вновь пришла на то же место и застала его там. Он, опять крошечный и ничтожный, неустанно плёл. Когда она его окликнула, он побледнел, а потом начал лить слёзы.
     - Ах, это сильнее меня, – всхлипывал он, – я должен ловить хотя бы по одной мухе в день, иначе я никуда не гожусь. Если бы вы знали, как мне тяжко!
     Девочка чувствовала, что и сама вот-вот заплачет.
     - Почему вы должны? Зачем должны? Разве вы не были счастливы?
     - Был, – согласился паук безутешно, – я был счастлив, как никогда прежде. Но, стоит мне остаться одному, как зло опять сильнее меня. Я не могу с этим бороться.
     Девочка глубоко вздохнула.
     - Хорошо. Тогда вы будете постоянно со мной.
     - Спасибо вам, – воскликнул паук, словно озарённый. – Думаю, что мне ничего другого и не нужно.
     С тех пор девочка почти всё своё время проводила с пауком. Он был настоящим виртуозом ткачества, и мог выткать тончайшие нити паутины, чтобы доставить ей удовольствие. Чтобы её позабавить, он стремглав падал с крыши и смешно зависал возле самого её носа. Был с ней всегда любезен и мягок, а когда она была чем-то огорчена, находил для неё разные слова утешения. Он всё больше вырастал в её глазах, и его близость значила для неё всё больше.
     Но бывали дни, когда девочка неутешно плакала, потому что паук не появлялся. Она знала, что в это время он ловит мух. Поначалу она ему строго выговаривала, обвиняя в слабости. Он ничего не отвечал, только смотрел на неё больным взглядом, словно она ему ещё сильней бередила тяжёлую рану. Девочка не могла выносить его страданий и стала притворяться, что ничего не замечает. Но она прекрасно видела, что за его покаянной сдержанностью скрывается какое-то непонятное удовлетворение. Он знал, что она знает – и она со страхом ждала того дня, когда он начнёт рассказывать ей о своей охоте. Она была ему благодарна за то, что он всё ещё догадывается это скрывать, и ещё немного верила, хоть и всё реже, что всё ещё будет хорошо.
     Потом однажды она проснулась утром и ей почудилось, что она всё ещё спит: небо заслоняли густо переплетённые сверкающие серебристые нити.
     - Смотри-ка! – удивилась девочка. – Как паутина!
     И тут, ни с того ни с сего, у неё заболело в груди: её душу, словно тяжёлая беда, терзали подозрения и сомнения. Она медленно подошла к двери, вышла во двор и позвала паука. Он явился на зов – большой, с неё ростом, аккуратный, улыбающийся и нежный.
     - Доброе утро, – поприветствовал он её учтиво. – Надеюсь, что вы хорошо спали. И даже, может быть, видели меня во сне.
     - Не ваша ли это сеть наверху? – спросила девочка строго.
     - Да. Я соткал её для вас.
     - Уберите её сейчас же! – приказала девочка.
     - Это невозможно, – возразил паук любезно. – Кроме того, она и внизу, и по сторонам… Она всюду.
     - Но зачем? – крикнула девочка, чувствуя, что задыхается. – Зачем вам это?
     - Это последняя ловушка, потому что охота завершена, дорогая моя муха, – сказал паук, начиная медленно приближаться. – Впрочем, чем бы вы были без меня?
     Девочка выпрямилась и бросила взгляд на персиковое дерево, на птиц в отдалении, на яркую молодую траву в щелях замощённого двора.
     - Значит, всё это время вы просто на меня охотились? – спросила она устало.
     - Ах, какое мне это доставляло удовольствие! – ответил паук галантно и шагнул к ней.
     Девочка на мгновение закрыла глаза, потому что боль была невыносимой. Но тут до неё донёсся запах душицы, тяжёлый и пьяный, как вино; послышался, словно дыхание лета, шум ветра высоко в кронах деревьев. Она открыла глаза и увидела на земле у своих ног маленького паука. Зашвырнув его далеко за кирпичный забор, она сдула с пальцев оставшуюся паутину и села на пороге.
Здесь её и застала в полдень старшая сестра.
     - Что-то ты бледновато выглядишь, – сказала она озабоченно.
     Девочка её обняла и прижалась щекой к её плечу.
     - Скажи мне, что происходит, когда твоё сердце мертво, а ты даже и не плачешь?
     Её старшая сестра была очень мудрая. Она погладила девочку по вспотевшему лбу и села рядом с ней на пороге.
     - Сердце так легко не умирает. Напротив. Так вырастаешь в человека. Что с тобой случилось?
     - Ничего особенного, – пожала плечами девочка. – Меня приняли за муху. И мне было хорошо и легко, пока я и сама верила, что я муха.
     - И теперь тебе тяжело, потому что видишь, что ты не муха?
     Сестра улыбалась лёгкой улыбкой.
     - Знаешь, что? – сказала девочка, нервничая. – Просто скажи мне: есть ли на свете что-нибудь восхитительней и обаятельней пауков?
     - Не могу утверждать, – ответила сестра. – Но зачем тебе это, раз ты не муха?
     Чувствуя, что вот-вот заплачет, девочка убежала в садик – якобы понюхать пионы. Её слегка пьянил их горький аромат. В петуниях она обнаружила умело спрятанную паутину. Какой-то невзрачный жучок безуспешно пытался из неё освободиться.
     - Прости, что я тебя спасаю, – сказала девочка, осторожно его извлекая, – но эта сеть безопасна. Ничего страшного, ты просто ищи дальше. Ты ещё обязательно найдёшь другие сети, с опасными пауками – в каких-нибудь волшебных садах, где никто не вырастает в человека.



КУКЛА

     Девочка даже в свои самые лучшие минуты, когда ей казалось, что любит весь мир, всё-таки немного сомневалась в отношении своей родственницы Толстушки, которую постоянно ставили девочке в пример, говоря о ней в превосходной степени: была она самая красивая, самая хорошая, самая послушная, учила французский и английский, занималась балетом, играла на пианино, декламировала стихи, к тому же была аккуратна и точна, и красиво одевалась. Берегла свои вещи и пахла мылом. Поцарапанных туфель, поношенных юбок и сломанных игрушек она терпеть не могла.
     Некоторое время Толстушка была особенно горда своей красивой большой куклой в голубом в цветочек платье, которая задумчиво посмеивалась и даже могла моргать глазами. Но, когда платье замаралось, волосы растрепались, и стало видно, что изрядно расшаталась левая нога, Толстушка посмотрела на куклу брезгливо и сказала девочке:
     - Надоела она мне. Возьми её себе, если она тебе нравится.
     У девочки вообще не было кукол.
     - Что я с ней буду делать? – спросила она удивлённо.
     - Можешь ей петь, – ответила Толстушка свысока, – она, по крайней мере, не может убежать. Впрочем, делай с ней что хочешь. Можешь её даже выбросить.
     И, оставив куклу на пороге, ушла в своём обычном облаке душистого запаха. Девочка плюнула ей вслед и подбежала к персиковому дереву, чтобы посидеть под ним и успокоиться.
     «Вот ещё чуток подрасту, и плесну чернил ей на платье! – думала она со злостью. – Порву её самую красивую книгу! Разобью ей все игрушки!»
     Затем решила, что выбросит куклу и забудет об этом событии. Но, возвращаясь к порогу, услышала весёлую песенку. Кукла во весь голос пела песню о том, что жизнь прекрасна. Девочка сжала её руками и рассмотрела получше.
     - Ты поёшь?
     - Да, – ответила кукла, – конечно! Вы же не ожидали, что я буду плакать? Кто-нибудь меня обязательно найдёт. Не волнуйтесь за меня, я умею приспосабливаться.
     Девочка онемела. Кукла ей таинственно улыбнулась и захлопала небесно-голубыми глазами:
     - Комон ву запеле ву, ма шер? – спросила она мило.
     - Чего-о-о-о? – изумилась девочка.
     - Я спрашиваю, как вас зовут, дорогая моя. На французском спрашиваю. Но, похоже, спрашивать некого. К сожалению, здесь некому мне ответить.
     Девочка смущённо посмотрела на свои босые ноги:
     - Что поделаешь? Я не знаю французского.
     Кукла тепло улыбнулась:
     - Я понимаю. Но пусть вас это не огорчает. Мы и без французского сможем понять друг друга. Вы не могли бы постирать мне платье и поправить мне помаду на губах? Это вы наверняка сумеете.
     Девочка улыбнулась про себя.
     - Гляди-ка! – сказала она кукле серьёзно. – Ну, считай, ты уже нашлась. Ты хорошо постаралась, чтобы тебя нашли.
     Девочка, напевая, принесла таз для умывания. Кукла, услышав её пение, нахмурилась и прижала палец к губам:
     - Т-с-с-с! Лучше слушайте меня, милая.
     И запела колыбельную. Каждая нота блистала, словно кристалл на полуденном солнце. Девочка удивилась:
     - Как ты хорошо поёшь!
     - У меня была возможность научиться у юной госпожи Толстушки, – сказала кукла серьёзно. – Я у неё многому научилась.
     - Ты так хорошо о ней говоришь, а ведь она тебя выбросила.
     - Я ей больше не соответствую, – улыбнулась кукла. – Ведь я позволила себе стать… такой.
     - Она должна была заботиться о тебе.
     - У юной госпожи Толстушки есть более важные дела, чем забота об игрушках.
     Девочка намылила кукле голову:
     - Но ты же не можешь заботиться о себе сама. Забудь её. Зачем тебе такая особа?
     - Кто знает? – улыбнулась кукла из-под мыльной пены. – Мне нужен кто-то, кто сможет мне помочь преуспеть.
     - Преуспеть? В чём?
     - Пробиться, – объяснила кукла, глотая пену. – Не знаете ли вы кого-нибудь, кто сможет мне помочь?
     Девочка полила куклу водой:
     - Я действительно ничего не понимаю, – покачала она головой. – Хоть ты говоришь и не по-французски.
     Кукла вся затрепетала:
     - Я хочу, чтобы обо мне услышали.
     - Разве о тебе не слышали те, кому ты была нужна? Те, кого ты любишь?
     Кукла захихикала:
     - Ох, какая же вы милая! Конечно, конечно, они слышали. Но разве не естественно желать, чтобы и другие, незнакомые люди думали о нас, жаждали встречи с нами, удивлялись нам?
     - Даже не знаю, – сказала девочка. – Думаю, что мне было бы достаточно, чтобы меня любили те, кого я люблю.
     - Разве вам не наскучит, если вас будут любить только те, кто вас постоянно любит? И неважно, будет таких десять или пятьдесят шесть. Но представьте, всю жизнь – всё те же пятьдесят шесть! Это ужасно! К счастью, жизнь намного веселее. Есть много незнакомых людей, которые могли бы меня полюбить, но они просто обо мне ещё не слышали: скажем, те прекрасные принцы из сказки, арабские шейхи, председатели правительств, знаменитые артисты!
     Девочка вытерла её мягкой тряпочкой и внимательно вгляделась в её небесно-голубые глаза с длинными ресницами.
     - А ты уверена, что тебя вообще хоть кто-нибудь любил?
     Кукла покраснела до корней волос:
     - Разве вам недостаточно просто на меня посмотреть, чтобы это понять? Кто может меня не любить – этот стан, этот голос, да и весь облик? Юная госпожа Толстушка не хотела меня променять даже на новый велосипед, хотя об этом просила дочка её любимой наставницы по балету…
     - …а потом она тебя бросила у меня на пороге.
     - Я больше не была красивой, – пробормотала кукла.
     - О, тоже мне, важность! – вскрикнула девочка, расчёсывая ей волосы изо всех сил. – Твоя красота, твой голос! Знаешь, нет красивее растений, чем вьющиеся розы в нашем саду, что недавно обвились вокруг дерева, в которое когда-то ударила молния. И не существует в нашем саду ничего бездушнее, чернее и мертвее этого уродливого дерева. Но ты увидишь – оно однажды вновь покроется листвой. Я это точно знаю. Может быть, не этим летом. Но однажды – обязательно, если розы будут его очень любить. Ты, должно быть, никого не любила, иначе бы не подурнела. Да и тебя кое-кто не любил, иначе ты бы ей всегда казалась красивой.
     - Не рвите мне волосы, прошу вас, – прошептала кукла, и девочка увидела, что она вот-вот заплачет.
     - Извини, – тихо сказала девочка, – я только хотела…
     - Ох, да ничего! – засмеялась кукла и утёрла глаза. – Вы продолжайте. Вы такая интересная. Это ведь те самые милые разговоры из повседневной жизни. У меня никогда не было контактов с миром такого сорта – я имею в виду, с миром обычных, маленьких людей. В кругах, где я вращалась, отношения намного сложнее.
     - Кто бы говорил! – улыбнулась девочка.
     - Если вы когда-нибудь решите пробиваться, никогда не говорите о любви. Это просто… вышло из моды. Конечно же, все меня полюбят, когда я пробьюсь, когда обо мне услышат. Будут писать мне письма, присылать цветы, слушать каждое моё слово, следить за каждым моим шагом…
     - Но вряд ли будут стирать тебе носки, гладить платья, расчёсывать тебе волосы.
     - Мне это будет не нужно. У меня будут люди, которые всё это сделают за деньги.
     - Думаешь, – произнесла девочка мрачно, – раз тебе никто не подарит заботы и внимания, то ты их купишь? Кто-то будет варить тебе еду, стирать, одевать тебя и расчёсывать, чтобы заработать на жизнь, а не потому, что ему действительно есть до тебя дело?
     Кукла, сидя в тазу, нетерпеливо ударила ручкой по воде:
     - Боже мой, душенька, вы всё извращаете! Словно кому-нибудь действительно хочется кого-то расчёсывать и одевать!
     - Каждому хочется. И мне хочется, когда кого-то люблю, – спокойно сказала девочка и вплела кукле в волосы свою самую лучшую ленточку. – А иначе, скажи мне, зачем бы я стала это делать?
     Кукла опустила ресницы и не сказала ни слова. Девочка осторожно отстирала куклино платье и, пока оно сушилось на кусте сирени, нарисовала кукле губы лаком для ногтей, а потом подкрасила ей брови и ресницы коричневой и чёрной тушью. Девочка раздумывала два дня, но всё-таки придумала, как поправить кукле ногу. Пока девочка её вправляла, кукла немного всхлипывала и стонала, но после сияла от счастья – никто никогда не сказал бы, что она была повреждена.
     - Ох, какая вы замечательная! – шептала кукла. – Как вы непосредственны и бескорыстны! Я такого никогда не видела! И никогда, никогда не забуду!
     - Да брось ты! – бормотала девочка, штопая ей платье и утирая ей лицо. – Тоже мне, важность! Это каждый может.
     Мирно пролетали дни: жуки жужжали, цветы убаюкивали знакомыми запахами, персиковое дерево ободряюще шумело. Кукла кристальным голосом распевала о принцах на конях. Девочка не любила те песни, зато воробьи и бабочки ими просто наслаждались, и даже петунии расцветали пышнее и роскошнее. Кукла сидела на пороге, осторожно расправив голубое платье, чтобы его не помять, и, восторженно глядя вдаль, часто повторяла, чтобы не забыть:
     - Кубизм, утилитаризм, дарвинизм. Перцепция, концепция, перфекция, конфекция.
     - Всё ещё желаешь преуспеть? – спрашивала её девочка.
     - Да, – отвечала кукла, пытаясь казаться равнодушной.
     Но девочка понимала это её «да». Оно означало: «Конечно, только этого я и желаю, сильно желаю, ничего другого мне не нужно!». Девочка со вздохом брала куклу на колени и показывала ей облака и цветы. Вечерами учила её узнавать на небе звёзды и называть их по именам. Рассказывала ей сказки и истории. Укладывала её у себя в изголовье и засыпала, а кукла ещё долго пялилась в темноту своими небесно-голубыми глазами.
     По утрам они кормили муравьёв крошками от рогаликов.
     - Ой, какие они смешные! – хихикала кукла, всплёскивая изящными ручками. – До чего серьёзные! И как же они мучаются с этими крошками! Ничего милее я не видела!
     - Перестань! – хмурилась девочка. – Они не милые! И не смешные! Они просто муравьи, и точка. Тащат свои крошки. Ловят тлей. Живут. Пытаются обустроиться, где только могут. Что здесь смешного?
     - То, что они так стараются ради мелочей.
     - Да ну? Значит, пища и жизнь – это мелочи? А ради чего крупного, например, стараешься ты?
     Кукла, нахмурившись, резко повернулась к ней и сказала решительно:
     - Я знаю, что вы обо мне думаете. Знаю, что презираете меня за то, что я мечтаю пробиться. Но это моё право! Я создана для досуга и роскоши! И хочу быть там, где мне место! Там я тоже смогу глазеть на глупые облака и цветы, но…
     Кукла резко замолчала и отвернулась.
     - …но там бы ты на них глазела в компании знаменитостей, – завершила за неё девочка и горько усмехнулась. – Но твои знаменитости, конечно, не изменили бы природу облаков и цветов, которые ничуть не глупы.
     - Не будем больше об этом, – промолвила кукла.
     Однажды в полдень Толстушка влетела к ним, едва не упав на пороге.
     - Быстро! – крикнула она. – Дай мне твою книжку с картинками! Я опаздываю!
     Девочка задумчиво на неё поглядела:
     - Ты выглядишь несчастной.
     - Всё потеряно! – повалившись на порог, зарыдала Толстушка. – Я так ждала этого дня, а теперь… Ужас, ужас!
     Девочка принесла чашку молока.
     - Не плачь! – сказала она нежно и погладила Толстушку по голове.
     - Не трогай меня! – взвизгнула Толстушка. – Ты мне причёску испортила! Все уже в школе и ждут меня! Приехали репортёры! А я… теперь ещё и растрёпана! – и она горько заплакала.
     - Не роняй слёзы в молоко! – сказала девочка строго. – Почему же ты не идёшь, раз тебя уже ждут?
     - Потому что сегодня в школе конкурс игрушек! Будут выбирать самую красивую. Каждый должен принести свою любимую игрушку. А сестра мне поцарапала и испортила новую книжку с картинками, на английском.
     Девочка искренне удивилась:
     - Надеюсь, ты не думала принести на конкурс книжку?
     - Именно, что думала. Я же лучшая ученица. Пусть все видят, какая я умная!
     - Пст! Думаешь, ты бы этим кого-то удивила? Думаешь, ты единственная, кто читает английские книжки с картинками?
     Толстушка хмуро сверлила глазами порог.
     - Жаль, что ты не понесла на конкурс куклу, – продолжила девочка. – Представь: лучшая ученица, которая успевает и в куклы играть, как все дети. Вот это уже было бы что-то!
     - Ты думаешь? – оживилась Толстушка. – У меня есть одна новая, она сама умеет ходить.
     - Да нет, это бы всё испортило. Тоже мне, важность – новая кукла! Магазины и лавки переполнены новыми игрушками. Нет, ты найди какую-нибудь старую, немного потрёпанную, но всё ещё красивую – чтобы по ней было видно, что она тобой любима. Вплети ей в волосы свою ленту. Нарумянь ей щёки. Аккуратно заштопай ей платье. И увидишь – все решат, что она самая красивая.
     - Думаю, что у меня нет такой куклы, – сказала Толстушка, ещё больше впадая в отчаяние.
     Некоторое время они молча глазели в облака. Вдруг девочка почувствовала, как кукла осторожно сдвинулась, соскользнула с её колен и упала на ногу Толстушке. Толстушка, рассеянно на неё поглядев, сделала движение, словно хочет её оттолкнуть, но, опомнившись, сразу же её схватила.
     - Эй, – вскрикнула Толстушка, – так вот же моя кукла!
     - Не твоя! – возразила девочка. – Ты отдала её мне, чтобы я с ней играла. Или чтобы выбросила.
     - Молчи! – буркнула Толстушка, насупившись. – Подожди, дай-ка я на неё посмотрю. Она замечательно выглядит! Великолепно! Теперь мне и в голову не придёт её оставить.
     - Не отдам куклу! – крикнула девочка и взялась за камень. – Это я её отстирала и вправила ей сломанную ногу. А ты к ней и не притрагивалась!
     Испуганная Толстушка осторожно положила куклу на порог.
     - Ну, пожа-а-а-алуйста, дай её мне! – заныла она. – Это моя единственная надежда прославиться. Она наверняка понравится жюри.
     Девочка немного поразмыслила:
     - Думаю, что ей-то награда обеспечена – у неё такое нежное и умное лицо. Но даже не рассчитывай, что я тебе её отдам.
     - Ох, да за что ж мне всё это? Почему ж ты так ко мне зла, судьба моя проклятая? – заплакала Толстушка.
     - Вот только декламировать не надо! – нахмурилась девочка. – Это не судьба, это я на тебя зла. Ты была бессердечной и безжалостной. Пока кукла была красива, ты и на велосипед не хотела её обменять, а потом ты её бросила.
     - Кто тебе такое сказал? На самом деле я всегда хотела её обменять, но никто её не хотел – у неё так отвратительно шаталась нога, что помочь было нечем. Надо мной даже смеялась дочка моей любимой наставницы по балету, что держу дома такой обломок.
     - Она же не всегда была такой.
     - Да вот именно, что всегда! Это у неё заводской брак. Мне её подарил мой нищий родственник из глубинки. Он её купил на распродаже. Может, для него она что-то и значила, а я едва дождалась, чтобы её с себя стряхнуть. Да если бы я сейчас на конкурсе упомянула, откуда она у меня появилась!.. Фу! Хотя, может быть, и это бы понравилось жюри – её скромное происхождение, распродажа, поправленная нога…
     Девочка опустила камень и приласкала куклу.
     - Значит, вот как оно было, – прошептала задумчиво.
     - Я уже опоздала! – взвизгнула Толстушка. – Они уже начали! Горе мне, моя причёска! Что я им скажу?
     - Скажешь, что причёску тебе растрепала девочка, которая хотела у тебя отобрать куклу. И что ты её еле отбила, что, кстати, почти правда. Возьми её, – сказала девочка и протянула ей куклу. – Только ты должна её любить.
     Толстушка нахмурилась:
     - При чём тут это?
     - Слушай, – сказала девочка доверительно, – ты же, по крайней мере, умная! Все, кто преуспел, первым делом убедили людей, что им до чего-то и впрямь есть дело – до земли, до песни, до мира, до войны. И люди в них увидели знаменитостей и захотели им подражать, потому что сами ничего не любили, потому что сердца их были пусты. Понимаешь? Это твой единственный шанс.
     - Спасибо тебе, – сказала Толстушка. – Ты мне открыла глаза. Я буду её любить, обещаю.
     - По крайней мере, попытайся, – сказала девочка и смахнула кукле со щеки невидимую слезинку. – Вот ты и преуспеешь! Вы будете лучшими на этом конкурсе. Вы пробьётесь. Вы станете звёздами.
     Толстушка поправила платье и взяла куклу подмышку.
     - Нежнее! – попросила девочка. – Ты же её любишь.
     Толстушка вздохнула, обняла куклу, прижавшись щекой к её щеке, и убежала.
     Девочка с нетерпением ожидала, когда в конце дня придёт старшая сестра: та обычно знала всё – от астрономии до свежих сплетен.
     - Представляешь, – затараторила сестра вечером, влетев во двор, изрядно возбуждённая. – Толстушка – герой дня! Все только о ней и говорят. Она победила в конкурсе на самую лучшую игрушку.
     - Ты имеешь в виду – победила её кукла?
     - Откуда ты знаешь? Так и есть, её старая кукла, немного отмытая и поглаженная. Толстушкины родители чуть в обморок не упали, когда она, держа на руках свою старую куклу, влетела на конкурс последней, вся взлохмаченная и заплаканная – это их-то олицетворение чистоты и аккуратности! Встала рядом со всеми остальными участниками. Сказала жюри, что новую английскую книжку с картинками, паяцев, медвежат и кукол, которые сами ходят – всех оставила дома, а принесла свою любимую игрушку, свою куклу, которую любит больше всего на свете! Председатель жюри на неё вытаращился: «Как это больше всего? А папу и маму?» «Их я тоже люблю, – ответила Толстушка, – но свою куколку я люблю иначе – она меня никогда не ругает, а когда мне тяжело – я обнимаю её и плачу, она меня понимает и мне становится легче». «А как ты с ней играешь?» – спросила её строгая дама из жюри, но Толстушка не оробела. «Вообще не играю. Я ей пою, одеваю её, учу её французскому и таблице умножения. Когда её расчёсываю – пою колыбельные цветам. Она сидит возле меня, пока я читаю. Иногда приходится ей поправлять ноги и руки, когда сломаются». Строгая дама чуть не заплакала, но не удержалась, чтобы ещё немножко не построжиться: «А почему ты опоздала?» И Толстушка выпалила, как из пушки – «Я подралась!» «Что? – возмутились члены жюри. – Подралась? Ты, лучшая ученица, самая примерная во всём? Чего же тогда можно ожидать от других?» Толстушка обняла куклу: «Одна девочка, моя дальняя родственница, хотела её у меня отобрать». «А ты?» – спросил председатель жюри. «А я с ней подралась, а потом взяла камень, чтобы её ударить». «Невозможно! Но, наверное, ты бы её не ударила?» «Ударила бы. Потому что должна защищать то, что люблю». Жюри онемело, а Толстушка ушла со сцены под бурные овации. Что скажешь, так ли всё было? Я поклясться готова, что она лжёт.
     Девочка опустила глаза.
     - А кукла?
     - Кукла потом была на обеде у мэра. Его дочка хотела её держать на коленях во время приёма, но Толстушка и слышать о том не желала. Их фотографии появились в вечерних выпусках всех газет. Начинают печатать серию рождественских открыток с их фотографиями. Ведутся переговоры и насчёт каких-то конфетных обёрток. Они пробились на самый верх, стали известны и знамениты. Всюду только о них и говорят.
     - А кукла? Она довольна?
     - Не знаю. Странная она, эта кукла. Другие бы на её месте весь день в улыбке зубы скалили. А она только хлопает небесно-голубыми глазами да вздыхает, когда её спрашивают, не нужно ли ей чего. Улыбнётся председателю жюри – и вдруг у неё слёзы хлынут. Когда её попросят сказать что-нибудь, она дивно выражается: всё, что ни вымолвит – всё безупречно, а после забьётся в угол и молчит. А счастливой выглядит лишь в те мгновения, когда сидит у окна и смотрит в облака, или когда цветам что-то напевает. Толстушка говорит, что она очень изменилась, но что с ней – она не знает.
     - Это с тобой происходит, – тихо зашептала девочка, смахнув слезу, – потому что не можешь видеть со своего порога облака и цветы. Но не беспокойся, это пройдёт. Постепенно тебя полюбят принцы из сказки. Станешь переписываться с артистами и председателями правительств. Начнут присылать подарки арабские шейхи.
     - А ты-то в связи с чем роняешь слёзы? – спросила сестра.
     - Не знаю, – ответила девочка. – Сама удивляюсь.
     Затем добежала до персикового дерева, осторожно сорвала тёплый жёлтый плод и принесла его сестре.
     - Возьми! – сказала ей нежно. – Он всё лето зрел для тебя.
     - Для меня? – засмеялась сестра. – Кто бы ожидал?
     - Никто, – засмеялась и девочка. – Жизнь полна неожиданностей. Не ожидаешь ничего, а получаешь персик. Целый. С косточкой. Посадишь косточку. Вырастет дерево. Принесёт плод. Ты посадишь целый сад из новых косточек. Подождёшь немного, повырастают деревья. И так дальше и дальше. Только изумишься однажды утром, когда вспомнишь, что всё началось с одного персика.
     - Спасибо тебе за такой большой и хороший подарок, – сказала сестра серьёзно. – А знаешь, я отдарюсь. Принесу тебе красивую куклу.
     - Не надо. У меня уже есть одна. Просто она ушла – покорить мир и прославиться.
     - А вернётся ли она? – засмеялась сестра. – Принесёт ли тебе что-нибудь из покорённого мира?
     - Вернётся, – улыбнулась девочка. – И принесёт облака и цветы.



ВОЛК

     Пёс уже долго лежал у неё на коленях, и поэтому она больше не плакала. Отчаяние и страх, объявшие её, когда она увидела его у себя на пороге, сменила жалость – глубокая, как жалость к самой себе. Это был небольшой пёс, лохматый и нежный. Когда-то, может быть, это был белый пудель, но сейчас он был настолько грязен, что определить его масть было затруднительно. Девочка время от времени пыталась влить ему в пасть ложку тёплого молока. В конце концов, она обняла его и согревала, плача от жалости, потому что ощущала под шерстью нежные кости рёбер, острые, как у оголодавшего ребёнка.
     Во всём была виновата суровая зима. Птицы голодали, сидя стаями на засыпанных снегом голых замёрзших ветках. Снега навалило столько, что из-за сугробов люди даже не видели противоположной стороны улицы. Ходили разговоры о волках и лисицах, что приходят на окраины города и крадут еду. Оленей и серн уже давно подкармливали.
     А вот бродячих собак никто не кормил. Люди часто находили их у своих ворот – заледеневших и безжизненных, словно деревяшки. Выбрасывали их вместе с мусором и снегом. Никому не приходило в голову их жалеть, потому что они никому не принадлежали. Говорили только, что они разносят болезни и нападают на детей. Ночью собаки выли, внося беспокойство в сердце города.
     По псу волной прокатила дрожь, словно рычание.
     - Ты живой! – прошептала девочка радостно.
     Он зашевелился и заскулил, как щенок. Девочка погладила его по лохматой голове. Пёс открыл глаза. Сперва он смотрел, ничего не видя, а потом, словно с упорством возвращаясь с иного пути, медленно сфокусировал взгляд и оскалил зубы.
     - Собачонка маленькая! – нежно позвала девочка. – Не бойся! Я тебе ничего плохого не сделаю.
     - Я волк! – зарычал пёс и закрыл глаза. – Я страшный волк! – и заснул.
     Девочка долго сидела, разглядывая его.
     «Что я знаю? – думала она. – Вдруг он действительно волк? Он похож на пуделя, но вдруг он волк по убеждению? И что с ним тогда делать?»
     Девочка подумала, что он мог бы съесть её, как Красную Шапочку или семерых козлят, но тот волк из сказки казался ей намного страшнее, чем этот волк в действительности. Кроме того, Красная Шапочка и козлята по природе своей были безголовыми – не будь они вовремя съедены, позднее с ними могло произойти всё, что угодно. Девочка засмеялась, представив себе, как серьёзно спрашивает назвавшегося волком пуделька, почему у него такие большие уши.
     Девочка погладила пса, и он снова проснулся.
     - Исчезни! – зарычал он и попытался встать.
     Девочка его вовремя поддержала, иначе бы он упал.
     - Осторожней! – сказала она серьёзно. – Ты ещё слаб. Хочешь молока?
     - Хочу мяса! – пробормотал пёс и свернулся в клубок. – Я тебя растерзаю, если не дашь мне мяса!
     Девочка принесла свой завтрак, в котором было два цыплячьих крылышка.
     - Я сказал, мяса! – зарычал пёс и попытался укусить её за руку.
     Девочка отскочила.
     - Да ты и впрямь волк!
     Волк оскалился, и голова его бессильно упала на пол. Девочка недоверчиво на него смотрела. На мгновение ей пришла мысль пригласить охотников, или ещё кого позвать на помощь, чтобы его связать и надеть на него намордник. Но волк так тонко, по-щенячьи заскулил во сне и лизнул израненную лапу, что её страх исчез. На смену ему пришла живая жалость, что он, такой маленький и несчастный, форменная карикатура на волка, смешно рычит и думает, что вызывает страх и трепет. Она вздохнула и поплотней завернула пса в полотенце, а потом и сама уснула, склонив голову на колени.
     Когда она проснулась, волк стоял немного поодаль, подняв шерсть дыбом и глядя на неё дикими глазами. Она подумала, что он, может быть, уже с час так стоит и сатанински на неё смотрит. Засмеявшись про себя, девочка испуганно вскрикнула:
     - Ой, страшный волк, на помощь! – и запрыгнула на стол.
     Волк мгновенно оказался возле неё.
     - Слезай, я тебя съем! – взвыл он тонким голосом.
     - Не надо, прошу тебя! – завопила девочка.
     - Съем, съем! – повторил волк ехидно, лёг у стола и начал грызть цыплячье крылышко, злобно ворча.
     Затем, оставив крылышко необглоданным, зевнул.
     - Хочешь молока? – спросила девочка услужливо.
     Волк посмотрел на неё исподлобья.
     - Можно немного. А потом я тебя всё-таки съем.
     Девочка слезла со стола и принесла ему молока. Волк при этом успел здорово цапнуть её за подошву.
     - Что ж ты такой злой-то?! – спросила девочка изумлённо.
     Волк лишь презрительно усмехнулся и тут же навалился на молоко.
     - А кекса у тебя случайно нет? – спросил он деловито.
     Девочка принесла кекс и осторожно покрошила его в молоко. Всякий раз, когда волк на неё смотрел, она делала вид, что вот-вот умрёт от страха. Волк наелся и лёг.
     - Теперь я немного посплю, а тебя я съем, когда проснусь. Не вздумай случайно убежать, – сказал он строго, пожевал её шнурок и заснул.
     Девочка на цыпочках прокралась в кухню полить амариллис. На улице трещал мороз. Она закуталась в шаль и запела самую лучшую колыбельную. Из кухни послышался отчаянный скулёж.
     - Я здесь, – сказала девочка. – Я тебя не оставила. Просто цветок поливала.
     Волк с достоинством появился в дверях.
     - Ах, вот, значит, как! – затявкал он, полон опасного, затаённого гнева. – Я, между прочим, не позволял тебе гулять! Сейчас ты увидишь, что тебя ждёт. Я тебя растерзаю! Ну-ка, протяни ногу, чтобы я её отгрыз!
     Он подходил медленно, на все лады ей демонстрируя, какой он мускулистый зверь. Девочка увидела, что лапы его всё ещё кровоточат, и решительно встала. Волк, вне себя от такой дерзости, прыгнул на неё и схватился зубами за юбку. Девочка его стряхнула и сняла с печи горшок с тёплой водой. Волк катался по полу, бешено рыча. Девочка, подняв его с пола, поставила в таз для умывания и хорошенько намылила.
     - Стыдись! Смотри-ка, какой ты грязный!
     Волк сперва удручённо молчал, а затем начал ловить пастью мыльные пузыри и скулить от удовольствия. Наконец девочка окатила его водой, завернула в полотенце и, взяв его на колени, забинтовала ему раненые лапы. Он осторожно прижался ухом к её щеке.
     - Ты не уйдёшь?
     - Не уйду, – сказала девочка. – Куда бы я ушла?
     - И не выбросишь меня на снег?
     - Нет, – сказала девочка.
     - И не будешь меня бить?
     - Нет.
     - А поесть мне дашь?
     - Да.
     - Значит, ты меня любишь?
     - Да.
     - Ага, значит, ты решила меня приручить! – вздохнул волк с облегчением. – Только учти, я тебе не кто-нибудь! Так что, я не верю, что тебе это удастся. Для этого нужен более крупный специалист.
     - Знаю, – сказала девочка и спустила его на пол. – Теперь иди под стол и рычи. Ты же всё-таки страшный волк, разве нет?
     Волк, стоя на дощатом полу, зябко встряхнулся.
     - Ты могла бы меня ещё немного подержать на коленях. Думаю, что пока я не буду тебя кусать.
     - Не могу, – сказала девочка. – Ты теперь должен завыть.
     Волк нехотя вполз под стол и коротко взвыл, словно от большого горя. Девочка принесла кусок сырого мяса и шлёпнула его на пол перед волчьей мордочкой.
     - Извини, – развела она руками, – я бы тебе с большей радостью дала шоколадного крема. Но звери питаются сырым мясом.
     - Я – исключение, – сказал волк благозвучно. – Ты представить себе не можешь, как я люблю шоколадный крем.
     - Тем не менее, попробуй начать с сырого мяса, – сказала девочка строго. – Ты волк. Поэтому не смей вести себя, как пудель.
     Волк тяжело вздохнул и попробовал откусить кусок мяса. Затем зевнул и повернулся к девочке спиной.
     - Только знай, что так ты меня никогда не приручишь, – укоризненно пробормотал он, засыпая.
     - Ну-ка, не спи! – растрясла его девочка. – Тебе пора ворваться в загон для скота и украсть ягнят!
     - Чего? – удивился волк сквозь сон. – И что я с ними буду делать? А не может меня кто-нибудь заменить?
     Девочка открыла дверь и выбросила его на порог. На улице так отчаянно завывала метель, что волк в тот же миг очнулся ото сна.
     - На помощь! Меня выгоняют! Мокрого, на снег! – завизжал он и прыгнул девочке на руки.
     - Возьми себя в руки, ты страшный волк! Тебе нужно в лес! – сказала девочка строго.
     - Там темно! – заскулил волк. – И кто знает, что там ещё есть? А я просто бездомный пудель.
     Девочка погладила его по ушам.
     - Тогда заходи, – сказала она. – Не бойся.
     На кухне пахло дровами и печёными яблоками. Дрожащий пёс лёг возле печи, а девочка подложила дров в огонь. Затем принесла псу шоколадного крема. Пёс жадно ел. Девочка присела его погладить, но он зарычал и отскочил в сторону.
     - Не трогай меня! – хмуро сказал он. – Я этого терпеть не могу. Врать и прикидываться больше нет нужды. Ты знаешь, что я не волк. Я знаю, что ты хочешь меня оставить. Всё предельно ясно. Зачем же нам погибать от любви?
     - Что ты такое говоришь?
     - Терпеть не могу жульничество! Чтобы я был доволен, мне не нужно любви. Достаточно того, что я сыт и в тепле. Не упоминай мне о любви – я ненавижу это слово без значения! Прямо сыпью покрываюсь, когда его слышу. Это просто главный трюк, на который все ведутся.
     Девочка ушла в комнату и села на подоконнике возле амариллиса, чтобы поразмыслить. Пёс приковылял к ней и уставился в морозные узоры на стёклах.
     - Тебе легко иметь идеалы! Сидишь тут и думаешь, какая я неблагодарная псина, – сердито начал он свою речь. – Для тебя и зима-то – просто катание на санках и игра в снежки. Сидишь в тёплой комнате, поёшь, и ни до чего тебе дела нет. Ты вообще не думаешь о голодных и замёрзших. Ты понятия о жизни не имеешь. У тебя всегда было всё, что тебе нужно, и ты думаешь, что так будет и дальше. Кто-то с рождения терпит нужду, а кто-то ест шоколадный крем и болтает вздор о любви к ближним.
     - За что ты меня ненавидишь? – спросила девочка.
     Пуделёк посмотрел на неё налитыми кровью глазами.
     - Потому что ты имеешь всё, что я желаю, а иметь не могу.
     - А что это?
     - Всё. Ты человек. Я им никогда не буду.
     - Не будешь. Но ты пёс. Я никогда не буду псом.
     - У тебя есть еда, сколько хочешь.
     - И у тебя есть. Я буду отдавать тебе часть своего обеда.
     - А ещё тебя все любят. А я за любовь должен биться в кровь.
     Девочка молчала. Пёс злобно разгуливал по комнате.
     - И потом мне говорят о прелестях жизни! А моя жизнь – одно лишь непрерывное страдание, сплошное избиение от поражения до поражения. Для тебя естественно быть любимой. А мне приходится стоять на задних лапах, быть верным, всё делить с человеком. Чтобы меня кто-нибудь погладил, я должен довольствоваться отходами. Что мне только не приходится делать, чтобы меня оставили! Я должен быть симпатичным, униженным, быть готовым к всевозможным оплеухам и тумакам.
     - Не должен, – возразила девочка. – Ты можешь быть волком. Если, конечно, тебе не удобнее быть псом.
     - Ты надо мной насмехаешься? – зарычал пёс.
     - Да. Ты совершенно не понял смысла дружбы. Ты вообще ничего не понял своей маленькой себялюбивой головой.
     - Ненавижу тебя! – взвыл пёс.
     - Марш на место! – прикрикнула девочка. – И не звякай цепью!
     Пёс удручённо потащился на кухню и лёг у печи. Девочка поменяла воду золотым рыбкам, мимоходом дав пинка псу, некстати подвернувшемуся у неё на пути. Пёс, скуля, убежал под стол. Девочка некоторое время поиграла с рыбками, протёрла листья амариллису, а затем надела толстый джемпер, шапку и шаль.
     - Выходи, – приказала она псу.
     Пёс, повизгивая, поджал хвост и вышел во двор.
     В садике девочка со вздохом поглядела на засыпанное снегом персиковое дерево. Почистила от снега порог и протоптала тропинку в садик. Там оставила крошек птицам. Пёс бегал за ней, скуля и урча. Девочка потрясла ветки персика и понюхала подозрительную дневную тишину.
     - Опять снег пойдёт, – сказала она уверенно. – Нужно кошке оставить еды, если вдруг придёт.
     Она вынесла часть своего обеда и поставила у порога в мелкой миске. Пёс обнюхал и хотел съесть, но девочка его оттолкнула.
     - Это кошке! – строго сказала она.
     - А я?
     - А ты самодостаточен.
     - Что ты меня мучаешь? – заскулил пёс. – Я так могу разболеться и умереть на этой холодине. Никто обо мне не заботится.
     - Потому я тебя и мучаю, – ответила девочка холодно, – что ты, бедолага, до сих пор без дома и без друга. Потому что ты сам ни о ком не заботишься, ни за кого не переживаешь.
     - Зато ты заботишься обо всех, – проскулил пёс завистливо, – как будто тебе кто-нибудь завтра спасибо скажет.
     - Никто не скажет, – ответила девочка. – Потому что мне никто ничего не должен.
     На кухне их дожидался запах печёных яблок и разложенной на полках айвы. Девочка сняла шапку, шаль, и согрела озябшие руки. Пёс вскочил ей на колени.
     - Извини, – сказал он. – Когда я боюсь, что меня кто-нибудь обидит, то делаю вид, как будто мне вовсе не нужны ни любовь, ни дружба, словно мне до них и дела нет. Вообще-то я не такой уж и злой.
     - Я знаю, – сказала девочка и улыбнулась.
     - Я очень боялся, что ты не захочешь меня полюбить.
     - Да, – сказала девочка и погладила его по ушам.
     - Но ты меня любишь?
     - Да.
     - За что ты меня любишь?
     - Не знаю, – сказала девочка.
     - Да, собственно, это и не важно, – произнёс пёс поучительно. – Ты меня любишь за мои достоинства, а их у меня много. Я красив, я умён, я умею себя вести. Так что, если хочешь быть владелицей такого пса, тебе придётся очень постараться.
     - Я не хочу быть владелицей, – мягко сказала девочка.
     Пёс продолжал самозабвенно излагать:
     - Ты должна меня регулярно кормить, причём изысканной едой. Выводить меня на прогулки на свежий воздух. Сшить мне пальто и туфли, чтобы я не озяб, водить меня в парикмахерскую и на педикюр. Ты даже сама мне будешь завидовать. Ведь ты понятия не имеешь, как я умею себя вести в обществе и на улице. Все мною восхищаются и любуются.
     Девочка брезгливо опустила его на пол.
     - Мной не может владеть кто попало, – продолжал пёс, – потому что для меня требуются специальные условия…
     - Разве ты никогда никого не любил? – перебила его девочка.
     Пёс сконфуженно на неё поглядел:
     - Я? Это… ну, любил… тебя, например… если будешь заботиться обо мне, как положено.
     - Уходи! – просто сказала девочка и распахнула дверь.
     Пёс медленно доплёлся до порога:
     - Что поделаешь, такова судьба у нас, выдающихся личностей. Прощай!.. Но ты ещё пожалеешь обо мне, вот увидишь! – прогундел пёс, постоял немного и убежал, скуля.
     Зима прошла, как, впрочем, проходят все беды и мучения. Когда девочка снова увидела пса, весна уже вовсю ласкала солнечными лучами кирпичный забор. Пёс вбежал во двор, весь из себя чистый, белый, в светло-голубом бархатном пальтишке, в серебряном ошейнике. Девочка разравнивала граблями землю под новые цветы. Пёс важно встал перед ней, отменно кивнул головой и снисходительно пролаял: «Гав!».
     - Помнишь ли меня? – спросил он девочку свысока.
     - Да, – просто ответила девочка. – Отчего ж не помнить?
     - Наконец-то я достиг счастья, – сообщил пёс. – Ты не представляешь себе, в каком богатом и изысканном доме я теперь живу. Всё у них есть. Им не хватало только такого пса, как я.
     - Я вижу, – сказала девочка.
     - Ведь правда, ты сейчас пожалела, что не была со мной поласковее? Я, может быть, и остался бы у тебя, если ты меня хорошо попросишь.
     - Исчезни! – равнодушно сказала девочка и снова взялась за грабли.
     - Простите? – изумился пёс. – Это вы ко мне обращаетесь? К победителю международной выставки?
     - Фифи! – послышалось с улицы. – Фифи, где ты? Ты озябнешь на этом резком воздухе! Фифи, иди к мамочке!
     Пёс удручённо поджал хвост и потрусил на голос. И потом долго не появлялся.
     Однажды в полдень, в августе, когда девочка на пороге отдыхала от жары, во дворе внезапно появились музыканты с дрессированными животными. Медведь танцевал в такт музыке, ворона пела, а пёс, стоя на задних лапах, держал в зубах шляпу для бакшиша.
     - Фифи! – удивилась девочка – Откуда ты здесь?
     - Я больше не Фифи – богачи меня выгнали, когда у них родился ребёнок. И это хорошо, иначе я бы там одичал. Теперь я артист. Веду красивую жизнь. Я свободен. И никто не одевает меня в бессмысленные тряпки.
     Девочка бросила ему кусочек сахара. Пёс поймал его, смешно перекувырнувшись через голову.
     - Я всему научился. Хорошо, что ты меня в тот день у себя не оставила. Я понял, что такое любовь. И теперь я люблю весь мир.
     - Ничего ты не понял, – улыбнулась девочка.
     - Да нет же, понял! – убеждал её пёс с радостным сиянием в глазах. – Я люблю всё и всех. Я артист. Всё, что я делаю, я делаю на общее благо!
     Девочка пожала протянутую лапу:
     - Ты, что ли, полюбил кого-то?
     - Да нет! – ответил пёс. – С людьми вечные проблемы: когда им мало лет – они мокры со всех сторон, а когда много – воняют. И с собаками всё то же самое. Но я их всех люблю в душе.
     - Я тебе не верю, – покачала головой девочка.
     - Ты меня неприятно удивляешь! – изумился пёс. – Ты что же, не веришь в чистую платоническую любовь?
     - Нет, – ответила девочка решительно. – Весь мир ты можешь любить только через тех, кто тебе всех ближе – когда кормишь их, заботишься о них, прикасаешься к ним.
     - Ах, ты опять про твои крошки от завтрака! Да что ты сделала для человечества?
     - Я накормила двух ласточек, – ответила девочка. – А что сделал ты?
     Пёс изумлённо поглядел на неё, поджал хвост и ушёл.
     Девочка долго думала о нём. Когда осенью хлынули дожди, в ворота постучался слепой нищий старик. В правой руке у него была тонкая белая трость, а в левой – собачий поводок. Пёс осторожно обнюхивал перед ним дорогу. Девочка узнала пса.
     - Это опять ты! – сказала она. – Что ты теперь делаешь?
     - Вожу человека, – ответил пёс спокойно. – Человек не видит. Я теперь его глаза.
     - Это правда, – подтвердил нищий, – это мой друг. Он облегчал мои последние дни.
     - Не говори так, – мягко попросил пёс. – Поживёшь ещё.
     - Доставьте мне радость, – попросил нищий девочку, – возьмите пса к себе. Я его выпросил у живодёра. Мне бы хотелось, чтобы ему было хорошо, он благородное существо.
     - Я знаю, – ответила девочка. – Пусть остаётся, если хочет.
     - Не хочу, – сказал пёс спокойно. – Спасибо тебе, но я не могу покинуть друга.
     Следующая зима была уже не так сурова. Снега почти совсем не было, но свирепствовали ветра. Девочка однажды утром заметила на своём пороге груду грязных белых кудряшек. Она радостно открыла дверь. Пёс был тут, но глаза его были почти совершенно пусты. Девочка внесла его на кухню и влила ему в пасть немного тёплого молока. Он отсутствующе поглядел на неё, вздохнул и закрыл глаза.
     - Я знаю, – сказала девочка, погладив его по ушам, – тебе больно. Но теперь, когда ты кого-то любишь, ты знаешь всё. Имеешь всё. Можешь всё. Теперь ты то, что ты есть – маленький пёс, добрая душа.



ПРОФЕССОР

     Девочка почти каждый день размышляла о большом здании возле кирпичного забора. По утрам то в одном, то в другом его окне появлялись чьи-то головы, смотрели на облака, проверяя прогноз погоды, и снова исчезали. Весной в горшках на балконах распускались петунии и дикий виноград, а сквозь накрахмаленные занавески смутно виднелись призрачные силуэты каких-то детей, не осмеливавшихся приблизиться к открытым окнам. Из окон слышались то крики и плач, то громкая музыка и смех. Девочка никого не знала из этого большого здания, и всегда надеялась, что и знать не будет – настолько ей было неприятно, что они постоянно пялятся ей во двор и в окно, словно какие-то шпионы. Часто ей даже хотелось разбить эти голодные стёкла, криво отражающие небо, эти лампочки, никогда не оставляющие её на лунном свете. Хотелось запустить камнем в эти тупые, равнодушные лица, глазеющие на неё сверху. Хорошо ещё, что кирпичный забор был достаточно высок, чтобы укрыться за ним от назойливых взглядов и держаться от большого здания на расстоянии.
     Но однажды утром, когда девочка поливала петунии, её взгляд остановился на ближайшем балконе: на нём, насупившись, стоял старый человек, бешено барабаня пальцами по перилам. У девочки заиграло сердце: дедушка! Наконец-то то, о чём она столько мечтала – один, можно сказать, состарившийся принц, который может рассказывать тебе сказки, но при этом не ворчлив и придирчив, как мать, и не вечно занят, как отец, и не колотит тебя, как братья и сверстники. Вся затрепетав, девочка подошла к кирпичному забору.
     - Добрый день, – сказала она нежно. – Как дела?
     Старый человек словно хлестнул её суровым взглядом и продолжил стучать пальцами.
     - Добрый день! Как дела?! – крикнула девочка изо всех сил.
     Человек обернулся:
     - Чего ты орёшь?
     - Чтобы ты меня услышал! Что же мне ещё делать, если ты глухой?! – проорала девочка.
     - Я не глухой! – зашипел дедушка. – Я стою и думаю. Имею я право подумать на своём балконе?
     - Так и я, наверное, имею право спросить тебя, как дела? – сказала девочка тише. – Я рада, что ты не глухой. А не то бы мне пришлось целыми днями кричать.
     - Уж не думаешь ли ты меня спрашивать целыми днями? – поразился человек. – Оставь меня в покое! Играй с детьми!
     - Не могу, – улыбнулась девочка, – мне ведь не они, мне ты нравишься.
     Человек кашлянул и посмотрел на неё исподлобья:
     - Слушай, дитя, я профессор. Читаю лекции о важных вещах. Я должен думать. Не смей мои раздумья прерывать.
     - Прости, пожалуйста! – воскликнула девочка, полна удивления. – Я теперь буду тише насекомого. Но, когда ты всё, что тебе нужно, придумаешь – скажи мне, чтобы я у тебя кое-что спросила.
     Девочка на цыпочках полила оставшиеся петунии, села на порог и улыбнулась сирени. Воробьи загалдели в ветвях.
     - Т-с-с! – приказала девочка. – Тихо! Профессор думает!
     Какая-то божья коровка летела с одного цветка на другой.
     - И ты перестань жужжать! – прикрикнула девочка. – Надоеда!
     Вьющиеся розы зашумели на ветру. Девочка добежала до них:
     - Т-с-с! Колыхайтесь потише!
     На балконе профессор шевельнул усами.
     - О чём ты хотела спросить?
     - О, ты уже всё придумал? – обрадовалась девочка. – Только хочу тебя предупредить, что мои вопросы трудные. Так что, не стыдись, если не сумеешь на них ответить.
     Профессор на неё насмешливо поглядел.
     - Это я-то не смогу ответить на твои вопросы? Я – авторитет на всемирных научных конгрессах!
     - Оставь это! – нахмурилась девочка. – Не важничай, тебе не идёт.
     - Что ты сказала? – загремел профессор. – Да знаешь ли ты, что то и дело приезжают делегации из-за границы, чтобы спросить моё мнение? Я один из ведущих мировых учёных! Мои труды продвинули вперёд науку и технику! Студенты записывают каждое моё слово! Нет серьёзной научной книги, которая бы меня не цитировала! Бестолочь ты глупая!
     - Неприятно мне с тобой серьёзно разговаривать, – сказала девочка рассерженно. – Похоже, ты хорош только для всемирных конгрессов! – она повернулась к нему спиной и погрузила нос в цветущие пионы.
     Профессор сперва покраснел как мак, затем приобрёл лиловый цвет, и, в сердцах швырнув книгу через забор прямо в корыто с водой, исчез с балкона. Немного погодя он появился у девочкиных ворот и застучал в калитку.
     - Нет никого, – откликнулась девочка. – Входите, не заперто!
     - Кто за тобой присматривает? – взревел профессор. – Я хочу на тебя пожаловаться!
     - Я сама за собой присматриваю, – ответила девочка. – Жалуйтесь мне. Я слушаю.
     Профессор посмотрел на неё взбешённо.
     - Ну разумеется, как обычно, некому её воспитывать! Никто с ней не занимается, предоставлена сама себе и улице! А потом удивляемся, какими дети вырастают!
     - Вот и я тоже так думаю, – сказала девочка с грустью. – Мне рассказывают одни только сказки – про Бабу-Ягу да про Красную Шапочку. Велика важность! Как будто так уж существенно, кто тебя в итоге съест – оголодавшая колдунья или злой волк. А вопросы мне задать некому.
     - О чём? – спросил профессор хмуро.
     - О прорастании, например, – ответила девочка, чуть не плача. – Почему из любого семени появляется росток? Почему он растёт вертикально? Откуда он знает, куда и как ему расти? И чем он это знает? Смотри! – сказала она опечаленно и выкопала из горшка маленькое семечко, уже пустившее росток. – Когда оно проросло, я его выкопала и снова посадила наоборот, ростком вниз. А росток обошёл свой корень и опять взошёл вертикально.
     - Хм, – сказал профессор серьёзно. – Может быть, он чувствует теплоту солнца и тянется к нему?
     - Но смотри! – воскликнула девочка, и, потянув профессора за руку, ввела его в дом. – Открой шкаф!
     На самой верхней полке, среди шалей и варежек, профессор нашёл маленький горшок, в котором одиноко торчала чахлая бледная травинка. Девочка взяла горшок и вынесла на солнце.
     - Опять то же самое! – продолжила она со слезами. – Я с самого начала поставила её в шкаф, где ей со всех сторон одинаково тепло и где нет света. И видишь, опять она растёт вверх, к солнцу, которое раньше до неё не дотягивалось, которое она сейчас в первый раз видит. Но кто ей так сказал? Как она узнала? Ты это знаешь?
     Профессор сел на порог и раскурил трубку.
     - Не знаю. И очень хорошо, что не знаю – мы сможем над этим поразмыслить.
     - Давай, – согласилась девочка задумчиво.
     - Теплота, стало быть, здесь ничего не решает. Свет тоже. Может быть, вода? Хм. Не верю. Дождь падает на землю и сверху мочит росток. Но когда земля высохнет, влага опускается ниже, ближе к корню. Не верю. Влажность очень быстро меняется. Хм. Может быть, гравитация?
     - А что это такое? – спросила девочка.
     - Это такая сила, которая всё из воздуха тянет к земле. Из-за неё мяч падает, когда его бросишь вверх.
     - А я думала, мяч падает от тяжести.
     - Так и есть, – улыбнулся профессор и пустил дым к облакам. – Но, не будь гравитации, не было бы и тяжести. Сформулируем так: семя имеет две половины – одну половину гравитация тянет к себе, и там появляется корень, а вторую толкает от себя, и из неё получается стебель.
     - Замечательно! Но как это происходит, как?
     - Не знаю, – ответил профессор сердито. – Я спрошу своих коллег, учёных-ботаников. Должно быть, кто-нибудь да знает.
     - А ты не знаешь?
     - Нет, – сказал профессор раздражённо.
     - Тогда я не верю, что другие знают, – сказала девочка и вынесла из дома чашку молока. – Возьми! – предложила нежно.
     Профессор угрюмо поднял глаза:
     - Ненавижу молоко!
     - Но оно тебе не помешает. Смотри, какой ты хилый!
     - Чего? – вскрикнул профессор и аж подпрыгнул. – Ты невоспитанная маленькая хулиганка!
     Девочка внимательно на него посмотрела.
     - Подождите-ка! – сказала она, подбежала к корыту, и в нём, среди своих парящих в мыльной пене рубашек, нашла книгу профессора, вытерла её о свою юбку и протянула ему. – Забирайте! И чтобы я вас в этом садике больше не видела!
     - Как ты сказала?
     - Больше никогда! – повторила девочка и заплакала. – Как будто я вас не полюбила, хоть вы и хилый. И как будто вы не хилый, хоть я вас и люблю. Смойтесь отсюда!
     Профессор смущённо кашлянул, собрал трубку, табак, книгу, с которой капала вода, и ушёл.
     На следующий день девочка вяло поливала петунии, кормила воробьёв и разговаривала с персиком. Она старалась не смотреть ни на соседнее здание, ни на его противных жителей, но была печальна и часто заходила в дом – поплакать немного в шкафу среди платьев. В полдень, когда балкон профессора был уже невыносимо пуст, девочка решила больше не страдать, взяла чашку молока, села на пороге и засмотрелась в облака. Вскоре её убаюкало воркование птиц и запах цветов, неслышно распускавшихся на солнце.
     Когда она проснулась, профессор сидел рядом с ней на пороге, постукивая зубами от холода, а она была укутана в его пропахший табаком джемпер, и голова её лежала на его костлявой руке.
     - Я спрашивал у коллег. Они говорят о каких-то рецепторах и тому подобное, но по существу это то, до чего мы додумались – гравитация.
     Девочка заспанно улыбнулась.
     - А как именно гравитация это делает, это мы ещё откроем, – продолжил профессор. – Не говорю, что сразу. Потерпи. Сначала поймём природу энергии.
     - Ты и я?
     - Разумеется.
     Профессор вытащил из сумки пакет молока и два бумажных стаканчика.
     - Хочешь молока? – спросил он, добавив рассудительно. – Ты, по правде говоря, девчонка не хилая, но оно тебе поможет расти.
     Девочка засмеялась, уже совсем проснувшись.
     - У тебя дети есть? – спросила она мягко.
     - Есть, – кивнул профессор равнодушно. – Но они выросли и ушли. Иногда мы с ними видимся.
     У девочки перехватило дыхание.
     - А внуки?
     - Есть и они, – ответил профессор задумчиво. – Я постоянно путаю их имена. Нет времени, знаешь...
     Девочка подумала, что всё кончено, что она опять одна на свете, что нет у неё больше никого близкого под солнцем.
     - Вот только не надо! – сказала она строго. – Чем же ты таким занят, что у тебя нет на них времени?
     Профессор покраснел до ушей.
     - Ты знаешь, чем я занят. Мыслями, вот чем! Размышлениями для блага человечества. Обучением студентов.
     - Понимаю, – кивнула девочка сочувственно. – Нелегко тебе. Тебе так хочется поговорить со своими детьми, а тебя от них силой оттаскивают. Тебе хочется поиграть с внуками, а тебе не разрешают. Потому что без тебя остановится прогресс.
     Профессор, насупившись, уткнулся глазами в сирень.
     - Ты, – продолжала девочка нежно, – мог бы им помочь найти себя в этом мире, а гляди-ка – тебе не дают. Как я тебе сочувствую! Ты измученный учёный. Тебя убедили, а ты поверил, что не хочешь читать с внуками книжки с картинками и играть в лошадку.
     Профессор покраснел:
     - Мне – читать книжки с картинками? – вспылил он. – Да разве это моё дело?
     - Твоё, – подтвердила девочка рассерженно. – Но ты этого не делаешь. Манкируешь.
     Профессор вскочил:
     - Думаешь, у меня нет дел поважнее?
     - Думаю, нет – сказала девочка спокойно и поплотней завернулась в джемпер. – Ведь ты дедушка.
     - Я… кто? – вскричал профессор и его прошиб пот. – Как ты сказала?
     - Дедушка, – повторила девочка спокойно. – Тот, кто любит внуков.
     Профессор снова сел и вытер взмокший лоб.
     - Но ведь я же не настолько стар?
     - Ровно настолько, насколько нужно, – сказала девочка, критически его оглядев. – Из тебя бы получилась великолепная лошадка. Ты мог бы дивно читать внукам книжки вслух, а иногда подбрасывать их к потолку.
     - А мой радикулит?
     - Не изворачивайся! – прикрикнула девочка строго. – Ты не настолько стар.
     - А… а наука?
     - Ох, глупое создание! – вскрикнула девочка и бросила джемпер ему на колени. – Ты до сих пор не осознал, что тебе всю жизнь было легче играть, чем наконец-то вырасти?
     - Играть?
     - Именно! – горячо сказала девочка и заметалась по двору. – Вот ты всю жизнь считал, что два и два – четыре. Но – чего два и два? Какие это два и два? Может, два одинаковых воробья с одинаковыми травинками и червяками в желудках? Но ведь так не бывает! Ты же просто играл словами и числами!
     Профессор медленно раскурил трубку.
     - А как же мне думать иначе?
     - Да продолжай играть, на здоровье! Изобрети железную дорогу, атомную бомбу, новый бетон или ещё что хочешь, но не смей думать, что только они и существуют на свете! Посмотри на облака и на солнце. Посмотри на траву, такую мудрую. Посмотри на самого себя. И не будь таким, как глупая железная дорога, атомная бомба или бетон.
     - Разве я такой? – всхлипнул профессор.
     - Такой, – подтвердила девочка. – Ведь ты допускаешь, чтобы тебя населяли слова, а которых нет любви.
     Профессор взял свой табак, трубку, джемпер и ушёл. Девочке хотелось побежать за ним, попросить его вернуться, чтобы опять замотаться в его тёплый джемпер, который так хорошо её согревал, но она не двинулась с места. Затем вошла в дом, заперла дверь и задёрнула занавески.
     Следующие несколько дней она вообще не выходила. Скучала в доме, иногда фальшиво пела амариллису и рыбкам, которые её всё равно не слышали. Однажды стариковская рука стукнула в её окно. Девочка выглянула.
     - Добрый день, – сказал профессор. – Я принёс книжку, чтобы тебе почитать. «Красную Шапочку».
     Девочка устало на него поглядела:
     - Не мне. Внукам.
     - Но они меня не любят, – всхлипнул профессор. – Одни уже подросли, а эти, маленькие, плачут, как только возьму их на колени.
     - Приручи их.
     - Внуков?
     - А ты как думал? – взорвалась девочка. – Что маленькие люди – это что-то вроде стульев из твоей науки, и ты можешь с ними делать всё, что захочешь? Две скамеечки плюс две табуретки равно четыре стула? Ты как рассуждаешь? Что внук – это ребёнок, который любит отца и потому любит всё, что любит отец, а отец любит тебя? Но это не так, профессор. Любовь приходит неспешно, и только от одного к другому. Один и один человек – никогда не два, и только иногда пара.
     - Я понял, – сказал профессор удручённо, убрал в карман табак, трубку и «Красную Шапочку», и ушёл.
     В последующие дни девочка видела его на балконе то в серьёзном разговоре с молодыми людьми, то с какими-то детьми, сидевшими у него на коленях – он утирал им носы и читал книжки. Иногда сквозь накрахмаленные занавески она слышала смех и звон стаканов. Девочка долго сидела на пороге и прислушивалась – и, когда слышала его хрипловатый голос, её сердце сжималось от страдания.
     Наконец однажды она увидела поднимающийся над балконом дым, тогда как от профессора не было ни следа, ни голоса. Удивлённая девочка не выдержала и позвала его. Ей никто не ответил. Она, уже изрядно взволнованная, снова позвала. Опять ничего. Вдруг он упал, ударился? Девочка добежала до приставленной к кирпичному забору лестницы, подтащила её к балкону профессора и вскарабкалась наверх, хоть и сильно боялась. Каково же было её удивление, когда она увидела профессора, прятавшегося за балконной оградой.
     - Что вы здесь делаете? – крикнула девочка.
     Профессор кашлянул:
     - Я тут… вот… жду, что ты придёшь.
     - Как это вам только в голову пришло? Вы видите, как здесь высоко? Я же могла упасть и сломать себе что-нибудь! Что я вообще здесь делаю?!
     - А я зачем здесь всё утро дымлю, как локомотив?! – взревел профессор. – У меня уже спина заболела – думаешь, легко сидеть на корточках, в мои-то годы?!
     Девочка ошеломлённо на него посмотрела.
     - Так зачем же вы сидите на корточках?
     - Я ждал, что ты за меня испугаешься и прибежишь.
     Девочка осторожно спустилась с лестницы и пошла к дому.
     - Только знай, что это вовсе не решение – уступить другим того, кого ты любишь, потому что ты думаешь, что он не твой, – крикнул профессор ей вслед. – Всё, чем ты завладеешь – твоё.
     Девочка взошла на порог и взялась за ручку двери.
     - Это не так, – сказала она горько. – Когда вы читали, ваши внуки были счастливы возле вас. А ваши сыновья вас внимательно слушали. Вы – ихний!
     - Но они мной не завладели. Никто из них со мной не поссорился, никто мне не высказал, что я годами был себялюбив и жесток. А знаешь, почему? Потому, что в них не было заботы – они нашли свою жизнь. Понимаешь? Никто из них меня не искал, не ждал и не скучал по мне. Сперва они меня боялись, а потом вместо меня обрели деньги, авторитет, собственную свободу.
     - Боялись? Вы их чем-то напугали?
     Профессор задумчиво посмотрел в сторону:
     - Нельзя отдать себя тем, кто может заменить тебя чем-то другим.
     - Дурень ты этакий! – нежно улыбнулась девочка. – Тебе нужно было научить их тебя любить.
     - Теперь уже поздно, – сказал профессор печально.
     - Нет, – возразила девочка. – Это никогда не поздно. Просто обучение будет длиться дольше.
     - А ты?
     Девочка вздохнула.
     - Когда ты кем-то завладеешь – например, одним выжившим из ума профессором, – сказал старик тихо, – он твой, и ты можешь с ним делать, что хочешь. Только не оставляй его. Он ведь может тебе очень пригодиться, а иначе он пуст и пригоден только для научных конференций.
     - Приходи, – сказала девочка ласково. – И приноси ту книгу. «Красную Шапочку».
     Профессор взял табак и трубку, опрокинул в спешке стул и захлопнул за собой балконную дверь.



ДОЖДЬ

     Настоящая осень начиналась взрывами хризантем, чей крадущийся запах ничто не могло остановить – ни дождь, ни стены, ни жареные каштаны. Когда цвели хризантемы, девочка ничего уже больше не ждала – осень и сама по себе была полна прелести, и только неопытных могла обмануть внешней картиной полного отсутствия событий.
     - Мечтай! – говорила девочка амариллису, который, с обрезанными листьями, молчал в своём горшке.
     - Мечтайте! – говорила она семенам, что в своих бумажных кулёчках спали на полках за книгами.
     - Мечтай! – говорила гитаре, нежно постукивая её по гладкому животу.
     Одна лишь гитара отвечала ей приглушённым гудением. Стояла настоящая осень – то время, когда становилось хорошо находиться внутри дома.
     Девочка открывала окно и, завернувшись в шаль, устраивалась на широком подоконнике. Дождь лил почти без перерыва. Он ей что-то напевал, ласкал её протянутую руку, шлёпал каплями по ушам и по лбу.
     - Расскажи мне что-нибудь! – просила она тихо.
     Дул северо-западный ветер. Дождь начинал свой рассказ:

     - Далеко-далеко, в Лапландии, жила-была одна ездовая собака, которая никого не любила. Мать её была волчицей, а отец – одичавшим лапландским псом. Однажды охотники заметили, что живот собаки отяжелел – она носила малышей. Когда пришло время, собака ощенилась. К сожалению, из всех щенков выжил только один – белая как снег собачонка, нежная и беспокойная, с тёмными умными глазами. Мать целыми днями лизала её и похлопывала лапой, тихо ворча от нежности, впервые согревшей её сердце. Но однажды хозяин, старый охотник, сказал, что хочет забрать щенка у дикой матери, чтобы подарить своей внучке Маке. Собака укусила человека за руку, а он рассердился и убил её прикладом. А щенка отнёс внучке.
     Девочка Мака была необычайно нежным ребёнком. Она любила сказки и маленькую куклу, которую из кусочков оленьей кожи ей смастерила мать, но больше всего любила своего лапландского щенка. Всё покрикивала – собачонка, собачонка! Так щенок никогда и не получил имени собственного, навсегда оставшись Собачонкой, хотя, чем больше проходило времени, тем всё более неподходящей становилась эта кличка.
     Собачонка пила молоко северных оленей, и росла быстрее девочки. И никогда не ела ничего, кроме молока и овощей. Пила отвары из трав, иногда могла съесть морковку или яблочко. Ещё и года не прошло, как Собачонка уже охраняла Маку и учила её говорить по-французски.
     Потому что, конечно же, Собачонка умела говорить и понимала все языки, в том числе и языки зверей и птиц. Единственное, что ей никак не удавалось – это научиться писать. Но потом у неё появились стенографисты, которые ловили каждое её слово, и только этому обстоятельству мы можем быть благодарны, что сохранилась знаменитая переписка, которую Собачонка, позже именуемая Многоуважаемой, вела со всеми известными людьми своего времени. Так вот, Собачонка учила Маку французскому языку: девочка пела «Фрер Жак», убаюкивая северных оленей, и со слезами на глазах проклинала неправильные глаголы.
     Старый охотник, Макин дед, однажды по неосторожности угодил в капкан, который сам же и поставил на белого медведя. Никто в селе не знал, где он, и почему так долго не возвращается. Собачонка пошла по его следу и нашла его, полумёртвого от боли, холода и страха.
     - Я бы сейчас могла перегрызть тебе горло и убить тебя, как ты убил мою мать, – сказала она человеку.
     - Прости меня, – пробормотал человек. – Я думал, ты обычный щенок.
     - Я и есть обычный щенок, – ответила Собачонка. – Как и ты – обычный человек.
     Затем Собачонка испустила долгий, протяжный вой. Откуда-то издалека на зов прикосолапил белый медведь. Человек испуганно вскрикнул.
     - Не бойся, – сказала Собачонка. – Он может стать тебе другом. Он пришёл, чтобы тебя охранять.
     Медведь заворчал.
     - Он спрашивает, – перевела Собачонка человеку, – считать ли ему тебя другом? Ведь ты поставил на него капкан.
     - Да, – простонал человек. – Попроси его меня простить.
     Собачонка умчалась в село за помощью. Когда прибыли предупреждённые Собачонкой охотники, они увидели с десяток медведей, которые сидели вокруг Макиного деда, согревая его своим теплом. Освободив его из капкана, охотники спокойно вернулись в село и больше никогда не охотились на белых медведей.
     Когда Маке исполнилось пять лет, Собачонка решила свозить её в Париж. В Париже она хотела найти для девочки хорошего учителя пения, а заодно предотвратить Мировую войну, в приближении которой сомневаться уже не приходилось. С собой она взяла и Макиных родителей, чтобы девочка по ним не скучала. Оставшимся лапландцам Собачонка перед уходом повторила всё, чему их в те годы учила: что жизнь – это святыня; чтобы не ели ничего, кроме плодов; чтобы не причиняли вреда другим существам. Чтобы чаще смеялись, пели и любили. Любовь, говорила она, лучшее лекарство. Кто любит – тот может всё. А кто любим – тот сыт, ему тепло и спится ему спокойно.
     После многих перипетий с железной дорогой и разными обществами по защите животных, Собачонка прибыла в Париж. Там она анонсировала публичное выступление о бытии растений, которое стало основными тезисами разработанного ею позже Манифеста освобождения. В том Манифесте она призвала мир людей не думать, что он единственный на свете, поскольку параллельно с ним существуют мир жуков, мир вьющихся роз, мир хищных птиц и прочие миры – и лишь все вместе они составляют тот волшебный мир, видный нашему глазу. Просто все существа чувствуют его по-разному – кто-то человеческими, кто-то рыбьими, а кто-то растительными возможностями.
     В Париже Собачонка пришла в один старый пансион и попросила хозяйку выделить ей две комнаты: одну, где стояло пианино – для себя и Маки, а вторую, с ванной – для Макиных родителей-лапландцев.
     - Только я должна вам сказать, что денег у нас нет… – добавила она в конце.
     - Что? – взвизгнула дама. – И как вы себе это представляете?!
     - …и мы не намереваемся их иметь и в дальнейшем, – спокойно закончила свою мысль Собачонка.
     - Чем же вы собираетесь платить? – спросила владелица изумлённо.
     - Ничем, – ответила Собачонка. – Мы вообще не собираемся покупать и платить. Мы надеемся воздать вам добром за добро.
     - И что же вы, неимущие, можете мне сделать вашим добром?
     - Мы можем, например, вылечить Гийома.
     Гийомом звали любимого внука владелицы пансиона, давно страдающего тяжёлой меланхолией. Он целыми днями только молчал, смотрел бледно-голубыми глазами в синеву неба, и иногда плакал. Мака и Собачонка прибежали к Гийому, в его комнатку в мансарде. Мака поцеловала мальчика, а Собачонка отменно подала ему чашку чая из персиковых листьев и ложечку, а затем ласково лизнула его руку. Гийом аж затрепетал – такой красивой и нежной девочки с белой собакой он никогда не видел…

     Шёпот дождя становился всё тише, и, как девочка ни старалась, ничего больше не слышала. Ветер менялся – начинало задувать с запада.
     - Что было дальше с Собачонкой? – спрашивала встревоженная девочка. – А с Макой? Живы ли они ещё? Когда всё это происходило? Скажи!
     А дождь в мягком ритме уже барабанил по водосточной трубе новую историю:

     Вам о принцессе рассказать?..

     - Не надо мне стишков! – капризничала девочка. – Я их терпеть не могу!
     Дождь, тем не менее, мягко продолжал:

… извольте, сей же час.
Чужие судьбы, надо знать,
Во многом учат нас.

Король был папа у неё,
И сотни верных слуг,
И сто охранников, но всех
Считать нам недосуг.

Она избранника ждала
Годами, день за днём,
Почти не ела, не пила,
Бранилась с королём.

Король отчаялся совсем,
И свадьбы уж не ждал:
Ведь дочь отказывала всем –
Ждала свой идеал.

Устав от этой суеты,
Шла плакать на балкон.
И тут принцессу с высоты
Заметил злой дракон.

Дракон по всей стране летал,
Искал себе невест.
Подолгу их не выбирал:
Не женится, так съест!

Король со страху молоко
Пьёт литрами всю ночь.
Все принцы очень далеко,
И некому помочь.

Охранников пропал и след –
Попрятались в кустах.
И от придворных толку нет –
Вопят лишь «Ох!» да «Ах!».

Принцесса плачет: «Как же так?
Что ж принц не поспешил?
Чешуйчатый летучий враг
Забрать меня решил!»

Тут, к счастью, мимо проезжал
Один лихой ковбой.
Дракона парень увидал
И устремился в бой.

Ничуть не страшен смельчаку
Летучий крокодил –
Он в пузо змею на скаку
Три пули засадил:

Бах! Бах! Бах!

Ковбой принцессу полюбил
Как школьник, как поэт!
Но холодком его убил
Неласковый ответ:
«Хоть благодарна я тебе,
Но, друг мой, так и знай:
Ты – эпизод в моей судьбе.
Спасибо и прощай!

Мне абы кто не подойдёт –
Нужны мне власть и трон!
А ты, мой храбрый скотовод,
Ведь даже не барон!»

Немало лет прошло с тех пор
В тоске да мелочах:
Давно состарился весь двор,
Король совсем зачах.

Ни женихов и ни друзей,
Ни гостя, наконец,
Не встретит у своих дверей
Тоскующий дворец.

И так всю жизнь, за годом год
Такая маета!
Свой идеал принцесса ждёт,
Но это лишь мечта…*

     - Терпеть не могу рассказы о принцессах! – бормотала девочка, закрывая окно. – А о ковбоях так и вообще ненавижу! И ненавижу стишки! И поэтов! Вечно они мне портят день. И ненавижу, когда идёт дождь! Фу-у-у!
     Зато вечерами дождь умел её убаюкать. Перешёптываясь со старшей сестрой, девочка слушала, как капли ритмично барабанят по водостоку. Подушка дремала в своей белой наволочке. Мышь скреблась в углу. Сон обволакивал девочку, словно облако, и туманил ей глаза.
     - Спи, – шептал ей дождь. – Спи, девочка. Расти. Накапливай силы. Учись. Однажды тебе придётся отдать всё, и тебе не будет больно. Однажды ты сама научишься петь колыбельные. Научишься мечтать. Лечить прикосновением. Причинять маленькую боль, чтобы унять большую. Спи, девочка. Тебя ждёт целый мир.
     Иногда девочка ночью просыпалась и подходила к окну. Дождь монотонно стучал по водостоку.
     - Какой же ты скучный! – зевала девочка, возвращалась в кровать и укрывалась одеялом с головой.
     Утром она обувала отцовские калоши и шлёпала через мокрый садик до персикового дерева. Поглаживая ладошкой его кору, смотрела из-под капюшона на серый небосвод. Небо было непроглядным. Девочка дрожала. Уже после полудня, когда все в доме дремали, когда даже рыбки успокаивались в своём водном мире за стеклом, девочка, отложив в сторону книжку с картинками, снова просила дождь о чём-нибудь ей рассказать. Когда дул юго-восточный ветер, дождь уже откровенно валял дурака:

     - В давние-давние времена, когда человек был ещё убеждён, что он не одинок среди звёзд, жили на свете Маленькие Немощные Динозаврики. Раньше они были известны как Великие и Могучие. Они и взаправду были очень большими, но ужасно простодушными и незлобивыми – кормились исключительно одуванчиками и прочими растениями. Зато вели они себя, как форменные шалопаи – совершенно не обращали внимания на существ меньше себя ростом. Могли своим громадным весёлым стадом пробежать в опасной близости от них, или через них, или просто столкнуть их с дороги. И однажды они своей небрежностью здорово осложнили жизнь шаману местного племени. Шаман, выполняя народные пожелания, начертил на песке сложные колдовские узоры для улучшения погоды, но стадо Великих и Могучих Динозавров, пробежав по песку в своей обычной наплевательской манере, частью их затоптали, а частью испортили, что имело катастрофические последствия – десять дней вместо тепла и солнца падал град, завывал ветер и кружилась метель. Разгневанное племя выгнало шамана из села, предварительно поколотив его камнями. Тем не менее, шаман своё дело знал, и своим колдовством жестоко наказал виновников своего позора, уменьшив динозавров в размерах в десятки раз.
     Динозавры только прибежали на луг полакомиться одуванчиками, как вдруг увидели, что одуванчики страшно выросли. Какое наслаждение! Какая роскошь! Маленькие Динозаврики, основательно набив животики, прилегли под какими-то папоротниками отдохнуть, как вдруг послышался страшный треск и грохот. Динозаврики и бояться-то ещё не умели, а потому лишь неспешно обернулись на шум, заспанно зевая, когда перед ними появилось страшное чудовище – зубастое, лохматое и серое. Громогласно залаяв, оно тут же загрызло одного Маленького Немощного Динозаврика. Остальные пустились в бега, ошеломлённые этим преступлением – они и представить себе не могли, что такие зверства случаются на свете, потому что их никто никогда не убивал, ведь раньше они были крупнее и сильнее всех. Теперь же они стали горько плакать над своей незавидной судьбой. Одного поймали люди и зажарили; к счастью, нашли его мясо довольно безвкусным, поэтому остальных ловить не стали. Другого унёс горный орёл. Ещё с десяток Динозавриков поймал и слопал их бывший приятель бронтозавр, оглохший от их воплей на поляне. Остальные разбежались по пещерам и по берегу реки, с великими трудами обходя ставшие огромными деревья и колючие кусты. Они искали мир, в котором нашлось бы для них место.

     - Маленькие бедняжки! – шмыгала носом девочка. – Где они теперь? Найди я их, я бы их оберегала.
     Дождь молчал.
     - Скажи мне, – просила девочка, – как мне их найти? Как их защитить?
     Дождь стихал. Девочка заворожённо пялилась в низкое небо: дождь прятался в мешке из облаков, и девочка не могла расслышать его тихий ласковый голос. Иногда ветер свистел в дымоходе, или жутко завывал возле окна, пытаясь вызвать страх и ужас. Тогда девочка ненадолго отворяла окно настежь, и, пока летали занавески, а её собственные волосы били её по лицу, пыталась ощутить на губах запах реки и неизвестных растений. А когда по сигналу грома с неба вновь обрушивался дождь, девочка выбегала во двор и, запрокинув голову и раскинув руки, слушала – ушами, глазами и кожей:

     - Далеко-далеко в Карпатах кочевал цыганский табор, предводителем которого был старый Никола Буч. Сколько лет ему было, и откуда он пришёл – никто этого не знал, да никто о том и не задумывался. Было у него много коней и золота, в двух его крытых повозках лежали персидские ковры, блестящий китайский шёлк и груды жемчуга из далёких морей. Но самым драгоценным его богатством и самой красивой девушкой табора была его родная дочь Василька.
     Мужчины боялись взгляда её тёмных глаз, которые могли видеть будущее по ладони, а прошлое по морщинкам на лице. А, глядя на далёкие звёзды, она, словно в книге, могла увидеть всё: города, где, заключённые в каменных стенах, не видя жизни, живут люди, целыми днями близоруко уставившись в буквы; корабли, что плывут по великому океану; тиранов, что, сидя в своих золотых клетках, вдруг понимают, что существует свобода, которую они сократили прежде всего себе, и лишь потом другим. Женщины боялись прикосновений её рук, умеющих как лечить, так и готовить отраву. Но дети любили Васильку – она умела разговаривать с дикими сернами, а птицы спускались к ней на ладонь по первому зову. От её смеха на ветках распускались почки, а от песен её таял снег. Поговаривали, что мать её была фея, украденная с одной из карпатских полян, но о том никто не осмеливался спросить Николу Буча. А он сидел у огня и иногда пел песни о цыганском народе, обречённом скитаться по свету по воле богов – народе, который однажды вернётся домой, когда обретёт мудрость и достоинство. Василька смотрела на отца своими тёмными неподвижными глазами, в которых, словно драгоценности, блистали слёзы.
     Цыгане торговали лошадьми – гнали их впереди себя, и за звонкое золото продавали по городкам. И, когда пришло время выдавать Васильку замуж, Никола Буч остановил свой табор в одном местечке у Дуная, и купил самый большой дом, огромные конюшни и много земли. Три портнихи несколько дней шили для Васильки платья. А на свадьбу цыгане позвали весь городок.
     Семь дней все ели и пили. Никола Буч думал, что нашёл место для своей дочери. Цыгане думали, что нашли место, где переждут зиму, а за ней и все остальные зимы, где будут рожать детей и петь песни о далёкой родине. Но на восьмой день Василька почувствовала, что ей стало душно в комнате из белого дерева, где даже цветы цепенели в вазах. Тревожно заметавшись в своих покоях, она разбила все зеркала, в которых видела себя затянутой в господские платья, распорола ножом драгоценный шёлк, выбежала на улицу и, в одной рубашке, всю ночь танцевала и плакала. А на заре заснула на твёрдой холодной земле. И последнее, что она видела прежде, чем ею овладел сон, были мудрые, далёкие звёзды…

     Девочка, уже не слушая рассказа, танцевала под мелодию дождя, которую, ей казалось, она смутно помнила, но музыка звучала всё тише. Опечаленная, она обернулась:
     - Расскажи мне ещё! – просила она дождь дрожащим голосом. – Когда всё это со мной случилось?
     - Никогда, – шептал дождь.
     - Расскажи мне, я хочу знать!
     - Ты знаешь, – шептал дождь. – Вспоминай.
     Девочка вошла в дом, подложила дров в огонь и снова подошла к окну.
     В окно барабанил дождь. Прислонившись головой к стеклу, девочка улыбнулась.
     - Хорошо, – сказала она. – Когда-нибудь я должна буду вспомнить. Но расскажи мне что-нибудь ещё.
     И дождь таинственно начал:

     В самом сердце города, среди небоскрёбов, на широком бульваре, в старой лачуге, огороженной высоким кирпичным забором, жили-были две девочки…



ПЕСНЯ

Лежать в траве
Любоваться высоким небом
До слёз любоваться
Слушать листву
Одиноко
Слушать дрожащую землю
Из обнажённого сердца
Луна рассмеётся
И кто-то песню затянет







Перевод с сербского
Михаила СЕРДЮКА,
февраль-март 2018 г.


Рецензии