Филфак-89

У филологов есть такая аксиома: в русском языке, дескать, из всех имён существительных, начинающихся на букву "а", только слово "азбука" - исконно-русское слово, все же прочие были заимствованы из латыни и греческого, арабского, персидского, тюркского и всяких прочих языков и диалектов. Не верите? Тогда попробуйте припомнить, в каких таких древних новгородских летописях встречались вам Анапесты и Амфоры, Антропоморфы в Ареопагах Алкоголиков, полные Абрикосов Афедроны Асмодея, или Акции Антисемитов-Альтруистов... Что, выкусили? Вот - то-то же, господа: "Азбука" - и все дела! И любой филолог скажет вам то же самое.

Правда, филолог - филологу рознь, и это тоже нужно всенепременно учитывать. Давайте представим себе этакий "коллективный портрет" студента филфака... Представили? Да-да, совершенно верно: всякий раз, когда мы говорим про "студента филфака", мы мысленно видим перед собой... кого? Верно! - СТУДЕНТКУ! Девушку-красавицу, школьную отличницу, недотрогу и эрудитку, "дыша духАми и туманами..." Не беспокойтесь: недотрогой она будет недолго, и уже к концу первого курса сама Жизнь всё расставит по местам, но на этом пункте мы сегодня задерживаться не будем, в другой раз к этой животрепещущей теме вернёмся. А сейчас попробуем, всё же, представить себе не студентку, но - именно СТУДЕНТА филфака... Ну, и что у нас получилось? Ага: очкастый задохлик, которого в школе гопники по голове его же портфелем били... Ну да, ну да: стереотипы работают безотказно. А с журналистами как быть, судари вы мои разлюбезные? Со студентами-журналистами - с этими наглыми и самоуверенными выскочками-всезнайками, которые ещё в школе на всех свысока смотрели, а в своих влажных мечтах уже видели себя на телеэкранах?... с ними-то - как? Они ведь - тоже филологи, вообще-то... наглые такие, и самоуверенные филологи, коварные соблазнители и дальнейшие растлители филфаковских отличниц-недотрог...

В моём родном Иркутском Государственном Университете кафедра журналистики от века была именно на филфаке, и будущие спецкоры и главреды являли собою резкий контраст с прочими обитателями факультета - и в одежде, и в поведении, и во всём прочем. И история, которую я сегодня вдруг вспомнил и решил поделиться с вами, господа - она, как раз, об этом самом... и - об этих самых. О студентах-журналистах филфаковских.

...Молодой преподаватель Митя Швалькин вошёл в аудиторию к первокурсникам. Молодой преподаватель Митя закончил филфак только в позапрошлом году, остался на кафедре, преподавателем отработал всего год, и очень полюбил себя в этой роли. Мите нравилось смотреть на студентов немного свысока, доброжелательно-покровительственно - говоря кратко, отметим, что Митя Швалькин, как и все неофиты, относился к себе очень серьёзно, играл свою роль университетского преподавателя весьма старательно, и уже в мечтах своих видел себя доцентом... доктором... а то, и профессором.И смотрел на этих студентов-желторотиков со своей, уже без-пяти-минут-профессорской колокольни.

В прошлом году Митя преподавал у филологов. Ах, что это был за год! - красотки-филологини смотрели на Митю влюблёнными глазами, ловили его взгляды – а уж в каких соблазнительных нарядах они приходили на его лекции! – Митя чувствовал себя, едва ли, ни падишахом в гареме. Нет-нет! – всё было чисто и совсем невинно, никаких вольностей, никакого – Боже, упаси! – интима; Митя твёрдо помнил древнюю университетскую заповедь, которая гласила: «Только став доктором наук, преподаватель может позволить себе выгнать первую жену, и жениться на самой красивой своей дипломнице – а избавиться от неё и жениться в третий раз (естественно, снова на самой красивой дипломнице) преподаватель имеет право, лишь получив профессорское звание». У Мити же пока не было и первой жены, и вообще он ещё не разобрался в себе… ещё не определился до конца, нравится ли ему женский пол, как таковой, или… впрочем, не будем. Одно Митя знал точно: в аудитории он – Царь и Бог, на которого студенты взирают сверху вниз, и иначе быть просто не может: тот огромный жизненный опыт, который он получил в прошлом году, убеждал его в этом.

И вот, преподаватель Митя Швалькин входит в аудиторию к студентам-журналистам. Да, они – немного другие, и на его прошлогодних красоток-филологинь не очень-то и похожи… Во-первых, отметил он про себя, здесь и красоток-то, кажется, нету и вовсе – по крайней мере, те девчонки, которых он увидел в аудитории, под его определение «красоток» никак не подпадали. Какие-то грязные хипуши с фенечками на запястьях – их бы отмыть, переодеть, срезать эти ужасные фенечки, тогда – да, тогда можно о чём-то говорить… А это – что за чудо чудное, диво дивное, невиданное? Похоже, девушка панкует? – вон, и виски выбриты, и в ушах вместо серег – булавки. Бр-р!... Ладно, что у нас дальше? Пара-тройка «серых мышек»? Ну-ну… посмотрим, во что превратятся эти «серые мышки» к концу года. А это – кто? Крупная, полная девочка в очках, с короткой стрижкой – она, скорее всего, староста этой группы: старостихи всегда именно вот так и выглядят… Ладно, потом разберёмся.

Группа была небольшая, и, в отличие от прошлогодних Митиных студиозов, мальчиков и девочек здесь было, приблизительно, поровну. Двадцать два человека, и у каждого – свои любимые, драгоценные Священные Тараканы в мозгах, у каждого – своя маленькая, но – уже биография в той профессии, учится которой они пришли сюда, в Университет.

Вот Вика. Вика носит грязные джинсы, фенечки, берцы и рюкзак; этот рюкзак тоже сшит из старых джинсов. В рюкзаке – учебники, а ещё – тетрадка со стихами и рассказами, с вклеенными фотографиями Янки и Мэрлина Мэнсона. Вика приехала поступать в прошлом году – тогда же, когда Митя закончил филфак и стал преподавателем. В отличии от Мити, Вика не поступила в Университет, но домой не поехала, осталась в городе. Жила на вписках, иногда ночевала в общаге, в комнатах у ребят, с которыми вместе поступала – если удавалось прошмыгнуть незаметно мимо коменды, то ночевала в общаге. Если не удавалось прошмыгнуть мимо коменды, бродила всю ночь по городу. С тех пор Вика знает, в каких столовках можно более или менее сытно пообедать за двадцать копеек, и знает, что такое голод, когда нет даже этих двадцати копеек. И знает, каково это – гулять по ночному городу в летних босоножках…

А вот – Юлька. Она зачем-то три года назад поступила на архитектурный, в Политех. Зачем – она и сама не знает, поэтому однажды она забрала документы из Политеха, и перешла сюда, на журналистику. К этому времени три или четыре её рассказа уже были напечатаны на страницах московской «Юности», а её фоторепортаж с концерта Цоя опубликовал журнал «Ровесник». А ещё Юлька умудрилась взять интервью у Фила Донахью – просто, встретила американского шоумена в Листвянке, на берегу Байкала, когда тот приехал сюда – и взяла интервью. Оно, правда, ещё нигде не напечатано: дело было всего-то несколько дней назад…

А вот – Жамбал. Он отслужил в армии, и насмотрелся там всякого, и задумался о смысле жизни. И, задумавшись о смысле жизни, ушёл в дацан, и жил там пару лет послушником, буддистскую мудрость постигал… Из комсомола его, конечно же, сразу же исключили, ибо не пристало комсомольцу по доброй воле травить себя религиозным дурманом… Если бы в этом году не отменили неписаное правило, согласно которому несоюзную молодёжь в ВУЗы принимать нельзя, то не видать Жамбалу ни зачисления, ни этих лекций! Но вот отменили это правило – и Жамбал поступил.

А вот – Артурчик, диссида местная. Ещё в школе связался с врагами родины, с редакцией «Посева» стал сотрудничать. Съездил в дальнюю провинцию, в глухомань – там детский дом один есть… В том детском доме содержат не простых детей, а детей-инвалидов – даунов, олигофренов, дебилов… Артурчик туда съездил, умудрился даже устроиться в этот детский дом на работу – то ли сторожем, то ли истопником – ну, и написал материал о тамошнем житье-бытье. Статья вышла в «Посеве», и называлась по-простецки: «Фабрика Смерти»… После этой публикации, вышедшей во вражьем журнале, был небольшой скандал – но на страницы здешних газет этот скандал не попал…

А это – что за метр с кепкой на коньках? А это – и вовсе Серёжа, будущая краса и гордость любой редакции, в которой ему выпадет работать. Серёжа жил в небольшом сибирском городке, в котором было Градообразующее Предприятие, на котором Серёжа работать не хотел, а хотел закончить школу и поступить в Университет, и стать журналистом. А на Градообразующее Предприятие однажды приехал Генсек – и тогда школьник Серёжа умудрился обвести вокруг пальца охрану, и добрался до Генсека, и сказал Генсеку, что – вот он, я, школьник Серёжа, будущий журналист, и хочу я у вас, дяденька, взять интервью для нашей городской газеты… Если бы Серёжа мечтал стать не журналистом, а террористом, то – я уверен в том, что отечественная, да и мировая история в конце ХХ века пошла бы совсем по другому сценарию; но в кармане у Серёжи была не самодельная бомба, а диктофон… А Генсек так умилился, что дал Серёже небольшое интервью – а главный редактор городской газеты сначала отказывался верить, что этот шкет принёс ему интервью с Генсеком… а когда, наконец, поверил, то схватился за сердце.

Двадцать первокурсников. Шестнадцать из них – вчерашние школьники. Трое – после армии. Толстая и некрасивая Настя, которую преподаватель Митя принял за старосту – с рабфака. Толстая и некрасивая Настя играет в любительском театре, пишет пьесы… Толстая некрасивая Настя самой первой из девочек выйдет замуж, прямо в свадебном платье придёт на экзамен, попросит принять у неё экзамен без очереди: ей сегодня в ЗАГС нужно успеть – и её, конечно же, пропустят без очереди, и преподаватели захотят сделать Насте свадебный подарок, и предложат поставить пятёрку безо всяких билетов и ответов - но Настя возьмёт билет, в подвенечном платье сядет на заднюю парту, подготовится, и ответит… получит пятёрку – и поедет в свой ЗАГС. Через год она родит дочку. А ещё через полтора года окажется, что её муж находится во всесоюзном розыске, и его арестуют, и этапируют в Киев, где его будут судить, и приговорят к трём годам лишения свободы за кражу аудио- и фототехники из штаб-квартиры Украинского Руху… а потом он выйдет на свободу, и Настя поедет его встречать – и в первый же вечер он жестоко изобьёт Настю – а потом, на суде, скажет, что бил её «для профилактики». Да, будет ещё один суд, потому что от побоев Настя умрёт – а ещё-ещё потом однокурсники будут некоторое время собираться в день Настиной смерти в квартире Настиной мамы… а совсем-совсем потом однокурсники разъедутся из этого города, и здесь никого не останется, чтобы собираться и поминать Настю – ну, или почти никого не останется. Но всё это будет совсем-совсем потом, а пока…

…а пока преподаватель Митя начинает лекцию. Его предмет – современный русский литературный язык, сокращённо – СРЛЯ, или «сырля», как назовут его юные журналисты. Митя знакомится с аудиторией, Митя красуется перед аудиторией… Митя начинает:

– Общеизвестно, – говорит преподаватель Митя Швалькин, – что в русском языке нет ни одного существительного, начинающегося на букву «А», которое ни было бы заимствовано из других слов – из латыни или греческого, из арабского или тюркского, или персидского… Исключение составляет слово «Азбука» – это, пожалуй, единственное исконно-русское существительное, которое начинается на букву «А», все же остальные – как я уже сказал, заимствованы из других языков…

– Неправда! – длинный патлатый парень в тёмно-синем свитере, развалившийся на последней парте, нахально перебивает Митю, – не единственное! Готов поспорить, что не единственное!

Преподаватель Митя смутился, но – лишь на секунду. Он не ожидал, конечно же, что его столь бестактно станут перебивать, да ещё и на самой первой лекции. Но, коль скоро это случилось, то преподаватель Митя не столь глуп, чтобы упускать свой шанс: сейчас он обратит этот хамский выпад в свою маленькую победу, сейчас он поставит этого выскочку на место перед всей аудиторией! Ведь преподаватель Митя знает, что он прав, поэтому – ну почему бы и не поиграться с этим студентом, словно кот с мышонком?... И Митя усмехается, и великосветским тоном произносит:

– Ну что ж, юноша… Хорошо… Назовите свой вариант.

Митя уже предвкушает победу. А патлатый дылда в тёмно-синем свитере медленно встаёт из-за своей последней парты, и говорит:

– Я же сказал, что я готов ПОСПОРИТЬ – а просто так я вам тут никаких «вариантов» называть не буду. Ну что, спорим?

Развязный тон и самоуверенность этого первокурсника коробят преподавателя Митю: он – эстет до мозга костей, и столь вульгарное поведение ему претит. Но партию нужно доигрывать до конца:

– Хм… Ну что ж… Если вам угодно, то давайте спорить. Что предпочитаете поставить на кон?

– В редакции, где я внештатил, – отвечает Митин собеседник, – старшие товарищи всегда на коньяк спорили. Поэтому, давайте так: если я выигрываю, то с вас – бутылка коньяка. Ну, а если проигрываю, то… денег на коньяк у меня всё равно нет, но я ставлю всю свою стипендию за следующий семестр. Как бы я ни ответил вам на экзамене, вы в любом случае ставите мне за этот семестр тройку, а с тройкой я лишаюсь стипендии на второе полугодие. Принимается?

Ну что ж… Дураков нужно учить, тем более – таких вот наглых дураков, которые сами нарываются на неприятности. А этот длинный, похоже, как раз, из таких. И преподаватель Митя милостиво роняет:

– Принимается. Итак, ваш вариант?...

– Все слышали? – обращается парень к однокурсникам, – если я сейчас выигрываю, то в субботу будем коньяк пить! А если проигрываю, то препод мне на экзамене ставит тройку, и на второе полугодие я остаюсь без стипона! Свидетелями будете! – и аудитория одобрительно кивает и гудит: да, мол, всё слышали, и засвидетельствуем всё под присягой!

Спорщик поворачивается к преподавателю Мите, и небрежно произносит:

– Итак, начнём с азов… – и на этом месте самые догадливые студенты начинают тихо ржать и хихикать, пряча лица, а наш герой продолжает: – Как известно, русское существительное «Азбука» произошло из двух слов, обозначающих названия букв кириллического алфавита: «Азъ» и «Буки». Также, слово «Азъ» в старорусском языке обозначает «начало» чего либо. Слово это, хоть и является устаревшим, но до сих пор изредка используется и в устной, и письменной речи – примером тому служит устойчивое выражение «Начнём с азов»…

В аудитории повисает тишина. Тишина повисает всего на три-четыре секунды, но за эти секунды лицо преподавателя Мити заливает густая бордовая краска: он, преподаватель и дипломированный филолог, посрамлён, разбит и опозорен! И ему хочется выскочить из аудитории, и убежать куда-нибудь, и спрятаться подальше – но в этот момент раздаются дружные аплодисменты: то однокурсники приветствуют этого патлатого выскочку. Эти аплодисменты, как ни странно, действуют на Митю отрезвляюще: да, игра проиграна, но хорошую мину нужно сохранить и в этой ситуации. И преподаватель Митя вымучивает улыбку, и произносит:

– Засчитано! На следующую лекцию принесу вам бутылку «Наполеона» - только не сильно увлекайтесь. А теперь… К-куда вы?!...

Триумфатор в тёмно-синем свитере, тем временем, подхватил свою сумку, встал и направился к выходу из аудитории:

– Да пойду, пройдусь немного. Что мне теперь на ваших лекциях делать? Вы же сами только что при всех сказали, что тройка на экзамене в конце семестра мне обеспечена, так? Ну, так я пошёл…

На этих словах любитель начинать с азов распахнул дверь, и вышел – только его и видели! Наверное, в буфет за АЛАДУШКАМИ пошёл, АРЯСИНА этакая...

– К-кто это такой? – хриплым голосом выдавил из себя преподаватель Митя, когда ещё через пару секунд обрёл дар речи.

– Это наш староста, – едва сдерживая смешок, ответил ему кто-то из девчонок.


Рецензии