Атеисты - Кима - или Законы российской глубинки

Кима или Законы российской глубинки

   

   По дороге из Санкт-Петербурга в Волгоград, я делаю небольшой крюк и останавливаюсь погостить у своей тетки. Зовут ее Кима и живет она в Саратове. Бывший работник народного образования, в свои восемьдесят четыре года, тетка сохранила и ясность ума, и чувство юмора. Ее брат и четыре родные сестры живы и являются единой, на удивление, крепкой семьей.

   Марлен, Кима, Роза, Вера, Элеонора и Клара.
   Когда я смотрю на этот список, мне хочется встать и исполнить «Интернационал», «Варшавянку» и «Взвейтесь кострами»!
   Старшего брата Марлена назвали в честь немецкого основоположника диалектического материализма – Маркса и его российского последователя – Ленина, соединив первые три буквы от фамилии каждого…

   Розу – в честь революционерки Розы Люксембург.

   Аббревиатура Коммунистического Интернационала Молодежи досталась следующей дочери.

   Имя четвертого ребенка – Вера – для невнимательных может показаться именем со стороны, но, имея список перед глазами, вы поймете, что это – террористка Вера Засулич. Ничего, что Засулич стреляла в градоначальника и попала… Времена были такие: боевые, революционные! Это ценилось…
   А далее произошел какой-то сбой, может быть, даже протест!

   Элеонору назвали в честь жены президента США Франклина Делано Рузвельта – масона и одновременно совладельца угольных и транспортных компаний…

   Видимо, революционно-коммунистический запал у родителей иссяк, уступив место свежим именам и лицам на страницах газет. Элеонора Рузвельт была очень популярна в 1939 году. Тогда и появилась на свет маленькая Эля.

   Ко времени рождения последнего ребенка (моей мамы) в 1941 году все снова встало на свои места. Девочка получила имя одного из основателей компартии Германии и яростного борца за права женщин – Клары Цеткин.
   Сейчас трудно сказать было ли это истинное желание самих родителей или кого-то еще – дать почти всем детям бунтарские, окрашенные революционной идеологией имена. Последнее время я все больше склоняюсь к версии принуждения, психологического давления и прямого указания «тохварищей», как называла большевиков бабушка.

   Известно только, что до революции 1917-го года Шулейкины были рядовой казачьей семьей. Они имели свою землю, большое здоровое хозяйство и два дома. Один дом принадлежал их деду с бабкой, а второй, новый, был построен для молодой семьи их отца – Ивана, который только начинал свою самостоятельную семейную жизнь.
   В начале тридцатых годов прошлого века деду и отцу пришлось все нажитое отдать молодому государству, обменяв это на жизнь и свободу. Большевикам удалось на конкретном примере сестры деда ясно и доходчиво объяснить Шулейкиным, что пара сотен гусей, оба дома и земля – это суета все, обременительная собственность, от которой только ненужные заботы и пустые хлопоты…

   Сестру отослали в Сибирь, расстреляв перед этим у нее на глазах мужа за то, что «кулак» не хотел по-доброму расставаться со своими коровами, пастбищем и домом.

   Задавленные и напуганные Шулейкины, видя, как безжалостно казнят родственников и знакомых, все свое движимое и недвижимое имущество отдали комиссарам, а сами переселились в коммуну, где был построен общий холодный барак.

   Кто съел гусей Шулейкиных и кого поселили в их два дома мои тетки не знают, так как они были слишком маленькие и ничего не понимали в ту пору. Известно только, что дом сестры деда превратили в начальную школу.

   Я ребенком была в этом доме в семидесятых годах прошлого века. Меня привела туда мама, чтобы показать первую школу, в которой она училась. Обычный дом с большой горницей и одной спальней. Дом сельских тружеников. Я тогда не могла понять – как это можно жилой деревенский дом с русской печкой называть школой?

   Хозяйка же этого дома, отбыв несколько десятков лет в Сибири, вернулась в свои края, чтобы доживать рядом с оставшимися родными. Я помню ее. Она еще была жива в семидесятых. Сухонькая пожилая женщина, живущая в землянке неподалеку от своего бывшего дома, который ей, конечно, не вернули.

   Землянками назывались маленькие хаты с земляным полом. Внутри это было просто микроскопическое помещение с печкой. Я, мама и хозяйка едва помещались там втроем. Женщина построила жилье сама. Вероятно, не без помощи родственников…
   Свобода в виде коммуны обернулась голодной смертью деда, бабки, а также смертью одного из детей Ивана – у Шулейкиных был старший брат по имени Александр…

   Неизвестно выжила бы молодая семья Ивана, но через пять лет, понимая, что эксперимент с коммунальной жизнью окончательно провалился, похоронив большинство своих участников, правительство советской республики изменило курс. На первое место вышли колхозы.... Отцу предложили заняться укреплением одного из них. Он быстро согласился, потому что наблюдать как его собственные дети пухнут с голода было невыносимо…

   Так внезапно мой дед Иван, отец Марлена, Кимы, Веры, Розы, Элеоноры и Клары, превратился в председателя колхоза. Председателем побыл он недолго. Началась война. Иван ушел на фронт и уже в 1942 году пропал без вести. Дети выросли без него. Вот такая обычная для того времени история осиротевшей семьи....
   Утро Кимы, брата и всех сестер начинается с телефонной переклички. Последние годы родственная связь между ними стала крепче, потому что все они перешли на единого мобильного провайдера, получив доступ к безлимитным бесплатным разговорам друг с другом. Вся семья разбросана по селам, хуторам и станицам двух областей: Саратовской и Волгоградской. Если случается какая-нибудь новость у одного, то буквально через пятнадцать минут это становится достоянием всей семьи. Марлен, сообщая что сегодня идет к глазному врачу заканчивает:

   – Ну все… Передай там по эстафете.

   Это значит, «можешь звонить остальным…». Новостей у них мало…
   Все сестры уже похоронили мужей, а брат – свою жену. Теперь они остались одни: каждый в своем доме или квартире…

   Тетка любит смотреть, как я раскладываю чемодан и радуется, если ей привозят какой-нибудь подарок. Причем радуется она одинаково и пирожку с мясом из близлежащей кулинарии, и новым удобным туфлям. Когда я приношу пакет из продовольственного магазина, тетка буквально летит на кухню смотреть и пробовать продукты. Тестируется все одновременно: и квашеная капуста, и шоколад, и красная икра, и творог.

   К примеру, конфеты… Если в одном пластиковом пакете смешаны разные сорта, то конфета каждого сорта будет найдена, от нее аккуратно откусится одна третья часть, остальная же часть будет снова завернута в обертку и соединена с остальными конфетами.

   – Я лишь только попробовать… – объясняет Кима.

   Помню, первый раз, будучи еще ребенком, я оказалась у них в гостях. За чаепитием все время попадались надкушенные конфеты… Тогда мне объяснили систему, и я к ней привыкла. Сейчас уже не удивляюсь, а просто спокойно заворачиваю огрызок в обертку и бросаю его в общую кучу. Странно, но недавно я стала сама использовать способ надкусок…
   Если я приношу пакет пирожков, то все пирожки будут разломлены Кимой пополам и брошены в общую кучу.

   – Я лишь только хотела посмотреть, с чем пирожки…

   Это тоже не раздражает, а является как бы семейной традицией.

   Чай тетка заваривает в кружке. Не знаю почему. Возможно, это как-то связано с экономией. И хотя деньги у пенсионерки есть, но ей они не принадлежат. Всю свою пенсию Кима сразу же конвертирует! То есть раскладывает по разным конвертам. Их у нее штук девять или десять. Система «конвертации» проста. Каждый конверт имеет название, например, «за квартиру», «на похороны», «Сереже», «Мите» и так далее.

   Тетка доверчива, как многие пожилые люди, и про свои конверты рассказывает всей многочисленной родне. Если вы у нее в гостях и разговор зайдет о детях и внуках, которым предназначены конверты – она эти конверты вам даже продемонстрирует. Если вам захочется помочь пенсионерке деньгами, то ваша помощь тут же будет «конвертирована» (как только вы закроете за собой дверь). Поэтому дарить ей рекомендуется еду, одежду и особенно туалетную бумагу.
   С туалетной бумагой интересный феномен происходит.

   Сорок лет назад муж тетки, который тогда еще был жив, принес откуда-то огромные бобины для некоего производства. Это напоминало сменные блоки для кассовых аппаратов – жесткая лоснящаяся коричневая бумага, только большей ширины.

   До сих пор для меня является загадкой для чего использовали эту вощанку…

   Бобины пристроили вместо туалетной бумаги.

   Надо сказать, что, когда вы сидите на унитазе и думаете о судьбах родины, все идет хорошо, пока ваш блуждающий взгляд не упрется в этот пятнадцатикилограммовый рулон пергамента. Тут мысль ваша кардинально меняет направление. Чтобы найти какой-то исход делу, вам придется ожесточенно, но осторожно, мять эту наждачку, стараясь не изрезать пальцы. Далее вы должны попытаться ласково завершить гигиеническую процедуру, не поранив нежный анус.

   Помнится, первый раз я вылетела из туалета с окровавленными руками…

   Короче говоря, бумага все еще лежит на прежнем месте и выполняет возложенную на нее функцию. За сорок лет израсходовалась примерно половина запаса. Еще три рулона ждут своего часа… По этой причине первым делом на пути к тетке я прошу таксиста остановиться у любого магазина, где можно купить туалетной бумаги, и с целым блоком захожу к ней в квартиру.

   Хрущевка, в которой живет моя родственница, запущена до такой степени, что мне, человеку, привыкшему к определенному уровню комфорта, жить там весьма трудно. Спасает только легкий характер Кимы, ее постоянная радость и чувство юмора. На уговоры детей и родственников прийти и сделать ей ремонт последние четырнадцать лет она отвечает одинаково: «Я скоро умру. Зачем мы на это будем тратить деньги? Вот потом – делайте что хотите!». Обыкновенный альтруизм. Всю пенсию она раскладывает по конвертам для детей и внуков, чтобы облегчить им жизнь после своего ухода. Для себя же отказывается поставить новый бачок и продолжает смывать унитаз из ведра, которое носит из ванной.
   Зубов у тетки почти совсем не осталось. Новые – не вставляются по причине скорой кончины. И хотя кончина ожидается с минуты на минуту, но на рынок по сорокаградусной жаре тетка продолжает ходить пешком километра полтора в одну сторону. Вернуться домой она норовит тем же способом, но если я рядом, то – вызываю такси и насильно сажаю ее в машину. Деньги шоферу вручаю сразу с четким приказом не отдавать их тетке ни под каким предлогом, пристегнуть ее ремнем обязательно и следить, чтобы она не вырвалась на светофоре и не убежала. Таксисты начинают думать, что везут душевнобольную и стараются доехать молча и быстро…
   Вечер постепенно переходит в ночь… Кима садится на стул рядом с моей кроватью. Начинаются разговоры… Обсуждаем приближающийся девяностолетний юбилей Марлена, отметить который решили большим семейным концертом с привлечением поп-группы «Снежинки». Две сестры – Элеонора и Клара – являются активными участниками этого хорового коллектива. (Всех старших Шулейкиных мы, двоюродные братья и сестры, между собой зовем просто по имени. Обращаясь же к ним персонально – называем их тетя и дядя.).

   Средний возраст «снежинок» – семьдесят девять лет. Свое выступление они открывают песней: «Артиллеристы! Сталин дал приказ!», а потом резко переходят на «Московскую кадриль».

   «Снежинки» радостно шьют костюмы для концерта! Чтобы завершить свой образ на сцене, они решили смастерить накидки и фартучки из белого тюля. Десять килограммов этого тюля уже лет сорок пылятся в сундуке Элеоноры.

   В давние времена тотального дефицита сразу несколько рулонов было приобретено по случаю на каком-то складе. И потом годами тюль высылался сестрам и детям в качестве подарков на дни рождения и свадьбы. В результате, из этой добротной и замечательной ткани сделаны занавески в доме Элеоноры, ее дочери, а также Марлена, Веры и Розы. В 1990 году она была подарена и мне!

   Метры этого качественного продукта ткацкого производства можно обнаружить в домах близких и дальних родственников, разбросанных по территории России от Питера до Нижнего Поволжья. Тюль как бы превратился в кусок ДНК – в передающуюся по наследству комбинацию генов. По его наличию легко определить, есть в вас кровь Шулейкиных или нет: достаточно зайти в дом и глянуть на занавески…
   Несмотря на довольно большой расход за последние десятилетия, упрямая ткань не заканчивалась… Теперь ее решили использовать для юбилея.

   Попутно она раздавалась сестрам для покрывал в последний путь.

   – Мне Эля уже отрезала кусок. Хорошая ткань. – говорит Кима.

   – Да… вот только одежда «снежинок» будет просвечиваться через фартучки и накидки – добавляю я.

   Кима слегка задумывается, а потом говорит:

   – Я считаю, что под тюль надо какой-то фон подложить. Голубой, например…

   Глядя на тетку я решаю переспросить на всякий случай:

   – Вы – про «снежинок» или про гроб?

   – Я – про гроб. – улыбаясь, отвечает тетка.
   Кима приготовилась к своим похоронам давно. Как только умер ее муж, она заказала свою фотографию на памятник и теперь, показывая ее мне, радуется, что сделала это тридцать пять лет назад. Они оба будут молодые!
   Разговор с Кимой от обсуждения юбилея переходит на темы здоровья.

   – А почему бы Вам не обследовать сердце более тщательно? Мама поможет ходить по кабинетам в больнице.

   – Да нет смысла туда идти – возражает Кима. – Я прекрасно знаю этого кардиолога, к которому меня хотят направить.

   – Это почему нет смысла?

   Тетка преображается и, как будто находясь на сцене, произносит:

   – Ведь ты понимаешь, человек совершенно не работает! Она приходит в больницу и первым делом оттопыривает карманы!
   Я явно потеряла нить… Фантазия у меня стоит в ряду достоинств на первом месте, поэтому моментально в голове сформировалась картинка женщины-кардиолога, одетой в длинный вязаный жакет, карманы которого не держатся закрытыми, а растянулись и оттопырились. Почему она без халата – я не имею понятия… Вероятно, из-за утверждения, что совершенно не работает…

   – А зачем она оттопыривает карманы?! – наивно спрашиваю я.

   – Чтобы в них совали деньги!!!
   Хм… неожиданный поворот. Видимо, я отвыкла от российской действительности. Начав вспоминать свою жизнь до отъезда в Канаду, я задумалась. В памяти проносились события, люди, города…
   Голос Кимы переключил меня на сегодняшний день:

   – а макулатура – три рубля за килограмм…

   – Ой, извините, я отвлеклась… Что Вы говорили? – переспрашиваю я.

   – Да, говорю, я вот все хочу начать макулатуру собирать или пластиковые бутылки… – отвечает бывшая учительница.

   – Тетя Кима, Вы ведь давно ничего не делаете, потому что уже и не можете ничего делать! Вам почти восемьдесят пять лет! Какая может быть макулатура? Как Вы ее таскать-то будете? А главное, зачем?!

   Кима, не обращая внимания на замечание, продолжает:

   – Вот капроновые бутылки стоят восемь рублей за килограмм, а макулатура – три рубля…

   Теперь тетка задумывается и что-то подсчитывает. Вероятно, как любого нормального человека, бездеятельность угнетает ее. И не важно сколько тебе лет, все равно хочется оставаться в строю и доказывать себе, что ты живой и на что-то способен.
   Чтобы отвлечь Киму от ее арифметических подсчетов, я, показав взглядом на кучу фотографий, разбросанных по столу, спрашиваю:

   – А что это за мужик страшный рядом с Иркой?

   – Ну как «что за мужик»? Это ее муж Васька! – имя Васька она произносит почему-то с отвращением.

   Ваську я видела один раз в жизни на свадьбе двоюродной сестры около двадцати пяти лет назад. Их село затерялось где-то между Волгоградом и Саратовом.

   – Да?!… Каким же он стал уродливым! – недоумеваю я, имея в памяти несколько другой образ.

   – Ну так, столько пить!.. Он ведь недавно Ирку так избил, что она в больнице даже лежала, а потом в милицию ходила, чтобы они ему пригрозили…

   – Это возмутительно! – негодую я. – Что значит «пригрозили»? Зачем она с ним живет?! Страшный, алкоголик, да еще и бьет ее!

   Видимо, посчитав мой вопрос риторическим, тетка продолжает:

   – Так он ей еще и изменяет!!!

   – Да с кем?! С козой что ли? Кому он нужен?!

   – Если бы с козой! – почему-то мечтательно произносит Кима. – А то ведь со старухами! – брезгливо добавляет она.

   – С какими старухами?! – я начинаю слегка сомневаться в адекватности рассказчицы. Похоже, все-таки возраст берет свое…

   Тетка не унимается. Видимо, историю про мужа племянницы она носила в себе долго и теперь заметно оживилась, чувствуя, что ее час настал.

   – Ведь от него все село плачет!! Все старухи стонут! – с театральным надрывом и сильным ударением на слове «стонут» произнесла она.

   – Господи, что это за бред?.. Почему они стонут-то?
   Неожиданно, отличник народного просвещения и почетный ветеран труда, сохранив привычку к мгновенному перевоплощению, оставшуюся от сорокалетней работы в школе, проворно встает со стула и, резко уперев руки в бока, начинает вещать раскатами грома:

   – Ведь он напьется!.. Изобьет Ирку!.. А потом идет по селу!.. Видит дом со старухой… заходит к ней!.. Расстегивает ширинку и сразу требует: «Соси!»!

   Не веря своим ушам, я, нежное дитя города на Неве, продукт двух высших образований, нахожу в себе силы спросить:

   – Как «соси»?!

   – А вот так!!! Соси и все!!!

   Тетка входит в образ похотливого алкоголика с катастрофической скоростью. Это уже не почетный ветеран труда, а мерзкий алкаш Васька!

   Против моей воли перед глазами возникает чудовищная сцена измывательства.

   В темных холодных сенях, почему-то у разбитого корыта, ненасытный извращенец Васька глумится над седой несчастной старухой. А рядом, в горнице на печи, мирно лежит ничего не подозревающий дед! Он слушает свою любимую радиоточку, и ноги его обуты в валенки… Цинизма картинке добавляет тот факт, что по радио в исполнении Майи Кристалинской передают песню «Нежность» …
   Зная, что ночной кошмар мне обеспечен, я, содрогаясь от отвращения, все-таки протестую:

   – Ну а куда же смотрят их мужья?! Почему они-то не защитят бедных старух?!!

   – Все мужья давно поумирали! Кто двадцать, а кто и тридцать лет назад! Старухам-то уже – под девяносто!
   Продолжая жалеть несчастных и пытаясь отогнать тошнотворную картинку расстегнутой засаленной ширинки, я мысленно ищу хоть какое-то облегчение для слабых женщин:

   – Ну так а старухи-то? Что они делают? Как они выходят из создавшейся ситуации?

   – А что они могут сделать?!.. Плачут, а сосут! Плачут, а сосут! – злобно просвистел сквозь оставшиеся зубы Васька.
   Тут уже я не выдерживаю, падаю с кровати и катаюсь по полу, стараясь вдохнуть побольше воздуха – меня душит раздирающий хохот…

   Довольная произведенным эффектом тетка тем временем смирнеет, опять превращается в бывшую учительницу, садится на стул и своим теперь уже рассудительным голосом добавляет:

   – Ну а что ты хочешь, дорогая? Это же российская глубинка! Там свои законы!


Рецензии
Яна, начало мне понравилось, а конец показался не смешным, а очень даже страшным.
С уважением и лучшими пожеланиями,

Анна Филимонова   10.01.2019 22:08     Заявить о нарушении
кому-то смешно, кому-то дико, Анна... Не страшно, а дико.
С уважением,
Яна Ахматова

Яна Ахматова   14.01.2019 07:56   Заявить о нарушении
Вы правы, Яна, смешно и дико.
Но когда подобное начинает касаться кого-либо лично или его близких, тогда становится уже страшно.
С добром,

Анна Филимонова   14.01.2019 09:15   Заявить о нарушении
если такое приключится с близкими, то, думаю, мы сначала набьем морду похотливому Ваське,.. а если он не поймет за что били, то оторвем у него все, что посчитаем нужным оторвать.))

Яна Ахматова   14.01.2019 09:22   Заявить о нарушении
Да, неплохо)
У таких "васек" много разных вариаций, безнаказанными их, конечно же, не стоит оставлять, чтоб не творили дальше свои тёмные дела.

Анна Филимонова   14.01.2019 09:29   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.