Милосердие Роман-эпопея

К 75 летию Победы в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.
Роман-эпопея "Милосердие" посвящается сёстрам милосердия России.


Пролог.
Фрагменты из 1-й части романа "Карета горя" 1853 - 1856.
Фрагменты из 2-й части романа "Святовит земли русской" 1900 - 1914.
Фрагменты из 3-й части романа "Внимая ужасам войны..." 1914 - 1922.
Фрагменты из 4-й части романа "Санитарки" 1941 - 1945.

                * * *

Пролог. Киев, Лето 1223 год от Рождества Христова.

Стены города войско покидало в первых числах месяца Травень. Двумя колоннами. Головную возглавлял князь Мстислав Романович, вторую дружину старший сын Святослав. Путь неблизкий, до Хортица острова намеревались добраться за неделю, а там с половцами да с другими князьями сплотиться. Накануне вечером к князю на поклон явилась Анисья, настоятельница монастыря Сятой Ирины. Хоть и занят был очень Мстислав, уделил ей время, о чём не пожалел впоследствии. Поведала Анисья о некой девице, дочери олешского рыбака из людин, перенявшей врачевание от своей покойной матери:

— В женской обители врачует Веста больных да увечных травами и другими снадобьями.

— Наслыхан, не по годам травознадица отменная, знает толк в цветах и кореньях.

— Значит не забыл, как на день "крещения земли Русской" из Белой Вежи гонца твоего нашли в беспамятстве у ворот городских?

— Сам в толк не возьму, как он с расшибленными членами на коне удержался. А вот голубица твоя почище любого знахаря будет. И стрелку у Молчана враз выудила и косточки ломаные вправила.

— Так возьми Весту с собой, оберегом для ратников станет, потому как крепка духом и в лекарских делах сведуща. Обузой не станет.

На том и порешили. Добрались до Хортицы нескоро, по пути в сражениях с татарами вязли. Умаялась Веста, с непривычки всё тело болело, только недолго почивала от дел. В последний день месяца Травень, у Калки, не спросясь, перешла вслед дружине Мстислава Удатлого на другой берег. Сеча ждать не заставила. Вот где ей впервые в жизни страшно то стало. Пораненный конь рванулся, возком перевёрнутым ударило, потащило куда-то. Тут и свет для неё померк.

Очнулась на закате у воды среди зарослей рогозы. Пологий берег реки погружался во тьму. Сперва уха коснулся недалёкий инородный говор, а близости вполслуха бурлила ругань непотребная, густо разбавленная стенаниями. Кой-какие хулили князя Галицкого, дескать, какой же он удатлый, ежели татары побили нас всех?!

Мало-помалу в голове прояснилось, приподнялась на колени. Осмотрелась. Выручал отблеск луны, мелькавшей в разрывах тёмно-серых облаков. Её и оторопь взяла. Валялись куда ни повернись тела погибших и раненых. Ветер усилился, небо заметно очистилось. Серебряный диск с безучастностью взирал на княжие мужи, на отроков да детей боярских. Сама едва стон сдержала.

С грехом пополам Веста встала, слабость ещё цеплялась за телеса. Добралась до ближайшего ратника, лежащего ничком. Большая рана на спине темнела застывшей кровью. Мёртв? Тронула неподвижное тело. Усомнившись, прильнула носом ближе, поруб припахивал смертью.
Тяжело вздохнув, поплелась на жалобный стон лежащего поодаль воина, по всей видимости покалеченного монгольской саблей. Девушка пригляделась. Наполовину перерубленная нога точилась кровью. Обличьем он чем-то напоминал её отца. Такое же худое, изрытое оспой лицо, негустая бородёнка, изношенное веретище, выглядывающее из-под разодранной кольчуги. Жалость шевельнулась в душе Весты. Рывком оторвала снизу полосу от своего синего льняного запона и натуго затянула верхнюю часть бедра. Заметив это, валявшийся недалеко тяжело раненый юноша, ещё чадо с виду, едва слышно с придыханием прошептал:

— А я тебя знаю, девица... ты родителю моему ноженьку сохранила. Как с хоромов боярских сверзнулся... загнила рана вскорости, ты и прижгла горящим трутом. Велел кланяться, да вот токмо и свиделись.

Его левая рука была рассечена до кости, а из правого предплечья торчал обломок стрелы. Веста в растерянности оглядела раны.

— На вот... возьми жало, — процедил стонающим голоском.

С натугой вытянул из-за сыромятного голенища нож с широким и длинным лезвием. Не удержал, оружие выпало из слабеющей ладони. Это несколько отрезвило её. С помощью острия извлекла застрявший в ране наконечник. Юноша только скрипнул зубами. Теперь уже не раздумывая, высосала из раны кровь, затем тем движением оторвала длинную полосу ткани от своей нижней полотняной рубахи. Половину бинта наложила на предплечье, второй накрепко затянула левую руку. Дружинник вскрикнул и тут же замолчал, очевидно от резкой боли лишившись чувств.
 
Девушка на какое-то время присела на мокрую землю, чтоб хорошенько обдумать, как ей быть дальше. Все припасы чистого полотна и снадобья растеряла, сохранила лишь склянку с сикерой. Предсмертные хрипы увечных да стенания раненых бередили слух, не давая собраться с мыслями. Острая сердобольность овладела Вестой. И прежде испытывая сочувствие к сторонним людям, она ощутила потребность и далее, несмотря собственную боль во всём теле, творить спасительную помочь. Уже без стыда и сожаления, отрывая последующие полосы ткани, всю ночь ползала на разбитых коленях ко всякому стону. Так до утренней зари, со словами молитвы и вершила благодеяния. Рубленые и рваные раны промывала вином. Скинув остатки нижней рубахи, распластала её на ленты и пеленала обезображенные члены, точно кровных младенцев. Сжав зубы, отсекала висящие клочья кожи и мышц. А чуток засветало, силы покинули Весту, рухнула лицом в лужу, едва оттащили. Пришла в себя на другом берегу, как затаскивали на обрыв. Поблагодарила, что не бросили на съедение лиходеям. Усмехнулся пожилой ратник. Неспеша скинул с плеч свою воинскую рубаху. Распахнув широкий ворот, облачил на девицу. Буркнул в ухо:

— Скорей бы княжича своего оставил, а тебя б, голубица, до дома бы на руках снёс.

Он перекрестил её широким взмахом и ровно боярыне,  поклонился в пояс, коснувшись рукой земли:

 —  Спасла ты многих людей, Веста, этим ещё крепче веру христианскую утвердила в душах наших. Храни тебя Боже великий! 

                * * *

Фрагменты из 1-й части романа "Карета горя" 1853 - 1856.

Празднование Рождества Пресвятой Богородицы 1854 года вершилось под грохот артиллерийской канонады. В Митрофаньевскую церковь, имевшую образ корабля, лежащего кверху килем, ещё до восхода солнца набилось уйма народу:

— "Преблагословенная Дево Марие, Царице небесе и земли, Твоему чудотворному образу припадающе..." — в страхе творили молитву солдатские и матросские жёны и обращая взгляды к иконе, просили Царицу Небесную не оставить в беде своих детей, мужей и близких.

По всей Корабельной стороне, где испокон веку ютились рыбаки, извозчики, грузчики, солдатские, матросские семьи, как и во всём городе, творилось светопреставление. Люди метались по улочкам в поисках надёжных укрытий, другие с обречённостью взирали, как неприятельский флот входил в Севастопольскую бухту, запирая тем самым русские корабли.

А на завтра дивились соседи по слободке на сироту, что мыкала горе в полуразвалившейся лачужке. Уже с утра продала корову, приобретённую тяжёлой работой и на вырученные деньги приторговала лошадь с телегой. Сбежалась вся Сухая Балка взглянуть, как облачившись в матросскую рубаху да откромсав косу по самую шейку, укладывала Дашка на ковчег свой бутыли с уксусом, бадейки с чистой водой да нарванное длинными тряпицами полотно. На задок в плетушку складывала караваи хлеба, вино в жбанах. Судачили, никак повредилась умом, коль отца разом убило под Синопом. Всё пытали, по своей ли воле под пули лезть задумала. Улыбкой скорби светилось девичье лицо. Как объяснишь людям, что не своей погибели ищет, а братьев желает спасать по велению сердца?

Пробираться с телегой в сторону позиций было невероятно тяжко и страшно, частые разрывы бомб пригибали к земле. Дожди превратили дороги в непролазную грязь. Не раз и не два приходилось сторониться обгонявших всадников, пропускать спешащих солдат, повозки с боевыми припасами. От грохота близкого снаряда лошадь шарахнулась в сторону, едва не столкнула Дашу с дороги. Зацепившаяся за подмышку упряжь могла бы увлечь в наполненную водой канаву вместе с поклажей. Ближе к вечеру канонада начала постепенно затихать. Навстречу скорбной чередой потянулись группы нижних чинов, несущие на носилках раненых и сраженных товарищей. Увидев гружённую провиантом повозку, они сами уступали дорогу, с добрыми пожеланиями девице. Ветераны во след кивали одобрительно.

Укрепления 61-го Владимирского пехотного полка встретили относительной тишиной, нарушаемой негромкими командами да криками и стонами раненых, лежащих на голой земле вперемешку с убиенными. Их невероятное количество на какое-то время привёл Дарью в состояние ошеломлённости, глаза отказывались верить. Однако дух её взыграл с новой силой, ибо никакой мочи не оставалось смотреть на людские мучения. Изувеченные штыками и пулями, они смотрели на Дашу, молили о помощи.

Стиснув зубы, бросилась на колени. Исковерканный крупным осколком, солдатик едва слышно скулил. Оторванная по колено нога точилась кровью. В растерянности схватив манерку из белой жести, валявшуюся рядом, хотела сперва напоить, да одумалась, бросила, метнулась к подводе. Ещё неловкими руками обмотала культю свёрнутым в жгут лоскутом, затянула на сколь хватило сил. Так до вечера ползала меж телами, выискивая раненых, по наитию свыше промывала уксусом раны, перевязывала, поила. Чуток отдышавшись, с трудом разогнула спину, кое-как освободила бо;льшую часть телеги и затянув на поясе матросский ремень, принялась перетаскивать раненых, пока ими полный кузов не забила.

Кто-то окликнул Дашу. Приволакивая за собой перебитую в голени ногу и опираясь подмышкой на штуцерный приклад покорёженного ружья, к ней подоспел офицер:

— Превеликая благодарность тебе, дочка, от нижних и офицерских чинов. Поезжай с Богом, авось живыми довезёшь, — морщась от боли, протянул свёрнутый вчетверо почтовый лист, — Вот, как встретишь драгуна из "спешной связи", пусть передаст в Севастополь.

На серой бумаге значился обратный адрес с припиской: Штаб-лекарь Владимирского 61-го пехотного полка Иван Сперанский. Донесение о потерях и выбывших по ранению. Сентября 5 дня сего года.

К сумеркам дотащилась до Сухой Балки. На окраине поселения давно пустовал дом. Достался по наследству минному кондуктору, погибшему, как и отец, под Синопом. Туда и везла, более некуда. Соседи увидели, сбежались. Под охи: вот она-то, "карета горя", принялись помогать. Мешками с соломой выстелили пол, раненых разложили вдоль стен, накрыли старыми одеялами. На следующее утро притащили еду, полотна на бинты да ромашки сухой для заварки. А Дарьи-то и след простыл, ещё затемно уехала.

На рассвете с прежней силой возгорелась канонада. Вконец изъеденная снарядами дорога, ведущая к Владимирскому полку, вынудила Дашу на развилке свернуть правее. Растоптанная конскими упряжками, колея привела к позициям Углицкого егерского полка. По отсутствию убитых и раненых стало очевидно, что "…скрытый за горой полк не понес никаких потерь". С ближайшей позиции одного из казачьих батальонов, сквозь общий гул, раздался задористый возглас:

— Э-ге-ге! Братушки, да это ж, никак, Дашутка Севастопольская! — от рассевшихся в кружок казаков к ней вышел пожилой бородач в темно-синем чекмене, — Молва, резвая бегунья, дочка. Идём к казану, раскушай шулюма донского. Казак что дите: и много дашь все съест, и мало дашь сыт будет.

Все дружно рассмеялись. Густое варево из баранины показалось изголодавшей Дарье необычайно вкусным, никогда прежде не пробовала. А уж как дымком благоухает! Вставши, поблагодарила низким поклоном, торопилась дальше пробираться, к укреплениям Суздальского полка. По дороге раненый юнкер, назвавшийся Степуриным, сообщил, едва двигая разбитой челюстью, что полк потерял убитыми и ранеными одних только нижних чинов поболее четырёх сотен. Только взялась за узду, раздались команды:

— Передвигаться в боевую линию! Головы батальонов в одну цепь!

Предполагая наперёд о неминуемых увечьях, девушка не раздумывая бросилась вслед. С первым же залпом вражеских мортир понесла конная артиллерийская батарея. Последнее, что она увидела, взлетевшее в воздух колесо от орудия. Свет померк в глазах. Очнулась под перевёрнутым лафетом. В голове шумело. Воронки от бомб ещё дымились, когда казаки с проклятиями стаскивали в них павших коней. Убитые уже лежали в стороне от раненых. Кое-как выбралась. Глянула, телега разбита, лошадь пала. Схватилась за голову, как быть-то?

— Не тужи, дочка, жива осталась, а кобылка дело поправимое, наладим.

Обернулась. Позади стоял среднего возраста человек в иерейском нижнем облачении. Темно-синий, местами прожжённый, долгополый суконный подрясник язвился бурыми подтёками. Без головного убора. Будучи опалённые огнём, края длинных тёмных волос и густой бороды грозно рыжели.

— Не тужи, Дарья Александровна, — повторил он, — наслышан о твоём милосердии, знаю, по велению сердца спасаешь рабов Божьих.

— Благодарю, Батюшка, — в пояс поклонилась Даша, — А как кличут-то тебя?

— А так и зови, отец Афанасий, иерей Углицкого полка. Благословил бы тебя, девица, да перекрестить не в силах, — но едва тронул правую руку, перевязанную в локте окровавленной серой тряпицей.

— Так я сейчас, наложу свежую, — Даша кинулась было к опрокинутой телеге.

— Погодь, дочка, не время. Давай-ка врачевать раненых, лекаря-то убило, — он направился к одной из мелких воронок, устланной валежником, где лежали заботливо укрытые попонами пластуны.

Проходя мимо убитых, она вдруг увидела лежащего с края того самого бородача. Невольно вырвался всхлип, тот чем-то напоминал её батюшку. На груди весь чекмень был залит кровью, обе ноги по самое седалище отсутствовали. Заметив её пригляд, иерей пробормотал:

— То ватман казачий, мой односум, жалочка ты моя, — вздохнул тяжело, — Как перетаскаем в одно место, враз тележонку подгонят. Конь казацкий, домчит скоро.

Более на левобережные позиции, что держались по Альме, Дарье возвращаться не довелось. "Войска, потеряв сражение 8 сентября, возвращались после продолжительной и упорной битвы обратно к Севастополю изнуренными, обессиленными физически и морально, со множеством раненых и изувеченных, истекавших кровью".

Жмущуюся к обочине телегу, под треск бомб и ядер, летевших поверху, обгоняли нестройные, растянувшиеся войсковые колонны.
Тащились в хвосте повозки с увечными, за ними толпами плелись легкораненые, контуженные. Уже наметанным взглядом Даша усмотрела, многим страдальцам надлежит безотложно помочь, их непокрытые раны обильно мокли кровью. Против хутора Чернявского, что темнел невдалеке избами по левую сторону дороги, она решительно натянула вожжи, словно что-то подсказало ей, многих не довезут. Взмахом руки остановила ближайшую подводу. В ход пошли уцелевшая четверть бутыли уксуса, оставшееся полотно, а затем и чистая нательная рубаха, хранящаяся под соломой. Хватило дюжины на две раненых. Перевязывала, поила водой. А как израсходовались припасы, побрела следом, приговаривала, глотая слёзы:

— "Потерпи, любезный, все будет хорошо, миленький..."

Так и вошла Дарья в Севастополь сестрой милосердия. По дороге решила направиться в Морской госпиталь, надеялась, что хоть сиделкой возьмут. Потом вспомнила, на гору с телегой не подняться. Распрягла коня, хотела вести под уздцы, да люди передали,
госпиталь очищен от больных, бомбардируют постоянно. А "одна бомба влетела через крышу в комнату, где делали операции, и оторвала у оперированного больного обе руки". Надоумили ехать в морские казармы. Добралась засветло. У помещений для воинских чинов, где содеяли бараки для раненых, встретила знакомую старуху с Корабельной стороны, солдатская вдова сиделкой подвизалась к калекам. Присоветовала обратиться к главному лекарю:

— Отыщешь враз. Жидковолос, росточка небольшого, с бородкой. Николаем Ивановичем кличат. Прохфессор! — заключила уважительно, — Не даёт солдатикам под ножом мучиться, усыпляет прежде какой-то едкой смесью. Только о раненых да больных и печётся, как отец родной о детях. По более дюжины в день режет. А как наплыли однажды раненые к ночи, так он в помощники, окромя сестры и фельдшера, сторожа уговорил.

Мимо них ко входу торопливо прошуршала стайка девиц в коричневых платьях с большими нагрудными красными крестами.

— А это кто? — Даша с удивлением отметила на их левых рукавах повязки с такими же знаками, но размером поменьше.

— А из Крестовоздвиженской общины сёстры. Говорят, наша матушка-государыня Мария Фёдоровна под своё крыло взяла.

— Дык, невыучена я, куда ж мне за ними? Да и кем возьмёт-то?

— Да иди уж, наслышан про тебя, солдатики поведали. Иди скоренько. Как в длинном покое закончит недужных пластовать, отдохнёт чуток, потом сестёр учить будет перевязки крахмальные ставить. Намедни порошок да тазы из кашеварни таскала, сама видела, прочнее лубков держат.

От одного вида множества раненых, вповалку лежащих на нарах, у девушки защемило сердце. Пропитанные гноем и кровью матрацы, издавали непереносимый запах и как пожалилась вдова, по седмицу лежат так "по недостатку белья и соломы". Заслышав стоны да призывы солдатиков, сёстры в растерянности сгрудились у простенка. Не удержалась Даша, не спросясь, схватила со скамьи заготовленный кем-то кувшин, к увечным бросилась. Напоивши, покуда вода не кончилась, подцепила привычно пару горшков с испражнениями, к отхожему месту бросилась. Жинки солдатские да моряков в стороне не остались, оставили своих, помогать кинулись, чай разносили да по стакану вина раздавали. Тут-то и девицы наконец образумились, не морщась, примеру последовали, не гнушались свежие повязки накладывать. И закипела работа, к ночи всех и обиходили, как могли.

К полуночи передышка вышла. Собрались женщины да девицы в кашеварне за столом чайку попить, перекусить, чем Бог послал. Тут одна дама "в пуклях и с папиросой в зубах" с грустью поведала, что солдаты настолько уверовали в доктора, что принесли на днях в перевязочную своего товарища без головы, дескать "Пирогов как-нибудь привяжет, авось еще пригодится наш брат-солдат"...

Уже через неделю, пособляя Николаю Ивановичу в нелёгкой работе, Дарья не раз убеждалась, как его жертвенность действовала на немощных; "больные, к которым он прикасался, как бы чувствовали облегчение". А вскоре произошло величайшее событие в её нелёгкой жизни. Прослышав от своих сыновей о необычном добротолюбие девушки-сироты, Император Всероссийский "приказал наградить сестру милосердия золотой медалью на Владимирской ленте и 500 рублями серебром. Кроме того, и Самодержец Николай Первый обещал, что если Даша Севастопольская выйдет замуж, то он выделит ей приданное в 1000 рублей. Кстати, золотая медаль "За усердие" согласно положению об этой награде полагалась только тем, кто уже имел 3 серебряные медали. Таким образом, для отважной девушки было сделано исключение в ознаменование необычности подвига, который совершила Даша Севастопольская в Крымской войне".

     Фрагменты из 2-й части романа "Святовит земли русской" 1900 - 1914.

8 июня 1900 год. Александровский дворец

Во время утреннего чаепития затянутое серой облачностью небо пролилось лёгким дождём. Из окон "Старого кабинета" было видно, как морось теребит траву, лепестки цветов. Набросив на плечи неизменную тужурку лейб-гвардии Преображенского полка, Николай II вышел во внутренний двор. Если чаще всего на прогулке в голову приходили отрадные мысли, на сей раз они омрачились экстренным известием о скоропостижной смерти графа Муравьёва. Экая жалость, с горечью размышлял государь, на посту министра иностранных дел Михаил Николаевич сделал бы ещё немало по укреплению престижа России.

Погрузившись в раздумье, носком сапога чуть задел одну из многочисленных цветочных ваз, обрамлявших дорожки газона. Вздохнул пряный воздух всей грудью, с удовлетворением вернувшись к нынешнему непростому решению о реформировании сибирской ссылки. Мой прадед ещё тогда отдавал себе отчёт, что содержание высланных под надзор недейственны и к тому же вредны. Пришло время окончательно упразднить "сибирскую ссылку", ибо для государства стократ важнее скорейшее заселение края вольными людьми. И мой долг "снять с Сибири тяжелое бремя местности, в течение веков наполненной людьми порочными".

Дождь незаметно прекратился. Разрывы в облаках заиграли солнечным светом. Воздух был чист и прохладен. Достав из тужурки карманные золотые часы, откинул лицевую крышку с императорской короной и вензелем. Стрелки показывали 9. 50 утра. Пора, сегодня надо ещё многое успеть. Самодержец направлялся к зданию, когда внезапно припомнилась старинная история "углицкого дела", тогда ссылкой наказали углицкий колокол, предварительно лишив его уха. Улыбнулся, воссоздав в памяти трёхсотлетней давности указ: "сей колокол, в который били в набат при убиении царевича Дмитрия... прислан в Сибирь в ссылку во град Тобольск...".

* * *

Говорят, ещё в XVI веке французский моралист утверждал, что "достойно вести себя, когда судьба благоприятствует, труднее, чем когда она враждебна". Как знать, не имел ли в виду правнук Франсуа де Ларошфуко, убитого в ночь святого Варфоломея, подобный удел последнего Хозяина Земли Русской в "Богоспасаемом граде Тоболеске"?

                * * *

26 июня 1900 год. Александровский дворец.

По велению самодержца трапезу спешно накрывали в Приёмной комнате. Камердинер буквально за два часа до обеда передал метрдотелю Высочайшего двора, что Палисандровая комната отменяется, государыня почувствовала себя нездоровой. Трапезничать с дочерями желает в Угловой на балконе. Едва успели перенести стол и к восьми вечера повторно расставить блюда из "трёх перемен" на четыре персоны. Не обнаружив каких-либо недостатков, обер-гофмейстер, с озабоченностью наблюдавший весь этот форс-мажор, удовлетворённо взглянув на часы, благосклонно кивнул и последним покинул комнату.

— Располагайтесь, господа, как пожелаете, мотив нашей встречи "в узком кругу" не предполагает церемоний, — Николай II пригласил участников за стол, — Но не будем нарушать традиции.

Государь пригубил рюмку сливовицы, собственноручно наполненную, после чего пододвинул "августейшее" блюдо – великолепный кусок английского ростбифа", поданного прислуживающим за столом официантом 1-го разряда.

Ели почти в полном молчании. Обед, приготовленный одним из лучших придворных поваров, был великолепен. Суп с маленькими волованами, тонкий вкус горячих бараньих котлет не мог не оценить только что вернувшийся из чопорного Лондона директор Государственного банка. Впервые присутствующий за Высочайшим столом, Эдуард Плеске находился в небольшой растерянности. У тарелок с холодной закуской небольшой стайкой грудились бутылки с водкой "Шритера", "Рейнвейна", "Мальвазир-мадера", "Хереса 1 сорта". Как бы случаем не "надрызгаться", подумал тайный советник, до сегодняшнего дня "злоупотреблявший" по причине заболевания желчного пузыря лишь минеральной "Зельцвассер". Он было протянул руку к графину с монастырским квасом, как на ухо уважительно шепнул преклонных лет официант 2-го разряда, не иначе, заранее прознавший о его недуге:

— "Шато-с, восьмидесятых годов, очень рекомендую".

Бокал наполнился ярко-жёлтого цвета напитком с нежными зелёными отблесками. Плеске отпил. Насыщенное во вкусе вино благоухало изысканными пряными нюансами. Он с благодарностью кивнул и с удовольствием отломил кусочек пирожка с грибами.

Тактично выждав, когда прислуга обнесёт гостей по желанию чаем, кофе и удалится, государь окинул взглядом присутствующих:

— Господа, подведём resume нашим совместным усилиям. Не скрою, весьма печально, что процесс возврата денег растянулся на столько лет, — он бросил укоризненный взгляд на Министра Императорского Двора, сидящего по правую руку, — Подумайте, разве не вызывает удивление тот факт, что продолжая хранить в Bank of England значительную часть средств нашего семейства, мы одновременно прибегаем к крупным зарубежным заимствованиям? Это nonsense! Получается, что Император Всероссийский одалживает деньги собственной стране под немалый процент! "Но благодарение Богу, Который всегда даёт нам торжествовать во Христе", ибо сегодня поставлена точка.

Фредерикс незаметно выдохнул. Барон прекрасно помнил, как через неделю после вступления на престол, молодой государь вызвал его. В кабинете лежали какие-то бумаги, аккуратно выложенные по краю стола. Усадив напротив них, с грустью на лице и с озабоченностью в голосе, Николай Александрович произнёс:

— Владимир Борисович, "я вас люблю, как второго отца, потому что вы всегда ровны, одинаковы, и я знаю, что я на вас могу положиться". Прошу ознакомиться.

То были финансовые документы скоропостижно скончавшегося императора Александра III. Судя по ежегодным отчётам Английского банка, на счету его батюшки нетленным грузом лежали 20 миллионов фунтов стерлингов. Убедившись, что министр все документы внимательно перечитал и уяснил суть, Николай Александрович отдал устное распоряжение незамедлительно начать процесс реверсирования.
Фредерикс находился в большом недоумении. К чему непонятная спешка?! Разве Англия менее благополучная страна, чем Россия? Но усомниться в целесообразности перечисления он не посмел. Даже их добрые отношения не позволяли ему этого сделать, самодержец не допустил бы от него подобного совета. Потому как до этого случалась пара моментов, когда он всё же совался с суждениями, на что получал мягкую отповедь, что этот вопрос совершенно не касается министерства двора. Тем не менее, будучи опытным царедворцем, Фредерикс "самовольно" принял весьма нелегкое для него решение не подвергать риску царские деньги и процесс перевода растянулся на несколько лет.

— Сергей Юльевич, я очень рад сегодняшней встрече, благодаря нашим совокупным трудам все сбережения наконец-то перевезены. Как министр финансов, вы прекрасно справились со своей задачей. Премного благодарен вам.

Немного смущённый подобным отношением, Витте почтительно склонил голову. Возглавляющий по совместительству таможенное ведомство, действительный тайный советник приложил к поставленной задаче немалую сноровку. Перевозка в российский банк 200 миллионов золотых рублей заставила поволноваться всех участников порученного дела. Императорские сбережения пришлось перевозить в Россию наличными, ибо такого количества ценного груза ранее не производилось.

Государь выложил перед собой из кармана тужурки портсигар:

— "Не угодно ли закурить?"

Достав первую послеобеденную папиросу и жадно затянувшись дымком, обратился к директору государственного банка:

— И ещё крайне важное, Эдуард Дмитриевич, ни в коем случае не "прикасаться к этим деньгам". Время неспокойное, потому мыслю, они могут пригодиться в чрезвычайных военных обстоятельствах. И желательно, чтоб подробности этого дела не дошли до наших газетчиков.

Царь трижды прав, мысленно согласился с ним Плеске. Тщеславным его никак не назовёшь и театральностью, в отличие от своего "дяди Вилли" не обладает. Щелкопёры понапишут такое! А время действительно неспокойное. Он взглянул на лежащий у телефонного аппарата раскрытый женевский номер журнала "Былое" с карандашными отметками на полях. Плеске не раз слышал о неком Бурцове, помещавшим на страницах своего журнала материалы, посвященные истории революционного движения в России.

— Ещё хотелось бы узнать, в каких условиях происходил надзор за транспортировкой? — с мягкой улыбкой государь обвёл присутствующих взглядом, — И как отреагировал Английский банк?

— Ваше величество, кабы не кипа государственных бумаг и шесть телеграмм от министерства двора я бы и по сей день качался в устье Темзы. У главного кассира Horace Bowen от волнения тряслась рука, когда он заверял банковский ордер. Думаю, для "Old Lady" с Треднидл-стрит это стало подобно свингу, "потерять столь именитого и столь крупного клиента", — позволил себе сыронизировать директор банка.

Улыбнувшись шутке, государь встал из-за стола:

— Господа, позвольте выразить вам глубокую признательность за верноподданнические усилия. За судьбоносное деяние во благо Российской империи, — На прощание монарх поочерёдно протянул для рукопожатия свою руку.

                Глава "Лиловый сарафан"

Осень 1901 год. Берлин.

Одна створка широкого окна распахнута. И это в то время, как из затянутого тучами неба постоянно моросит и задувает порывистый ветер! Бернгард фон Бюлов в последнее время стремился к теплу, но увы. Струи табачного дыма не давали стареющему канцлеру никакой возможности испытывать приветливость разогретого чугунного радиатора. Неяркий свет хрустальной люстры отражался в полированной поверхности округлого стола из чёрного ост-индийского палисандра, где в центре столешницы белел изысканным виньетками старинный фарфоровый фиал. Рядом лежала с откинутой крышкой изящная бонбоньерка и точно ружейными патронами, фиолетово щерилась новомодными лондонскими сигаретами "Pall Mall".

Явившийся на другой день по приезду из Санкт-Петербурга, принц Генрих некоторое время тщательно готовился к обстоятельному отчёту. Приведя в должный порядок свои записи, точно из ящика Пандоры, выудил и закурил очередную порцию богомерзкого зелья.
Ещё раз бегло окинув взглядом лежащие перед ним аккуратные листочки плотной бумаги с серебристыми вензелями в уголках,
прусский капитан I ранга поднял голову.

Как он похож на покойного отца, невольно подумал Бюлов. Фридрих III был заядлым курильщиком и сын весь в него. Эта "heilige kraut" ("святая трава") раньше срока свела нашего Фрица в могилу и Генриха до добра не доведёт. Выслушав в течении получаса наиболее важные сообщения, он приподнялся, дабы размять затекшие члены:

— Вы прекрасно ведете дела, Генрих, ваш старший брат будет приятно удивлён, — канцлер неторопливо прошёл к фальшивому камину, где стоял миниатюрный консольный столик. Обвернув салфеткой стоявшую там бутылку вина, разлил содержимое по бакалам и
жестом пригласил своего собеседника, — Сегодня же впишу вашу реляцию в свой доклад, прежде, чем отправлюсь в резиденцию кайзера Вильгельма.

— Благодарю вас, господин канцлер. Но, надеюсь, вы будете удивлены не менее, имею в виду благородное начинание моей двоюродной сестры. После того, как я представлял брата на коронации российского императора прошло лет пять, но как изменилась наша Victoria Alix!

— Prosit! — Бюлов отпил глоток вина.

— Zum Wohl! Господин канцлер. О, если не ошибаюсь, моё нёбо соприкоснулось с Montrachet! Не зря ходят слухи, что Бернгард фон Бюлов поклонник редких вин. Ещё раз Zum Wohl! Господин канцлер.

— Всего лишь толки, Генрих, — неожиданная улыбка осветила широкое, чаще озабоченное лицо Бюлова, — Не спорю, вино замечательное, небезызвестный вам Alexandre Dumas поговаривал, что Монраше нужно пить на коленях и сняв шляпу.

Оба весело рассмеялись.

— Но нам это не грозит. Нох айн маль? — осторожным движением Бюлов вновь плеснул в бокалы, — Так в чём изменилась die liebe Sonne? Кажется, так называла свою любимую внучку королева Виктория?

— Но император в узком кругу чаще зовёт её Alix. По всей очевидности после принятия православия, вера в Бога и обожание ненаглядного Ники вылилась у Александры Фёдоровны, — Генрих с трудом выговорил русское имя императрицы, — в необычайную любовь к России. И этого нельзя не учитывать.

Да, в таланте дипломата принцу Прусскому не откажешь, умет взять в переговорах правильный тон, — мелькнула мысль, — Бюлов в задумчивости бросил взгляд на напольные часы, Kieninger только что пробил час пополудни. До аудиенции остаётся два с половиной часа, времени достаточно, двадцать минут через Шпрее до Шпрееинзель, десять до Berliner Stadtschloss:

— Так что стряслось с твоей царственной свояченицей, Генрих? Изменилась к лучшему?

— Даже не знаю с чего начать, господин канцлер. Взять хоть забавное начинание Alix на поприще милосердия. Она предложила придворным дамам заняться пошивом платьев и ежегодно вручать бедным русским семьям. Сам бы не поверил, если б не стал свидетелем крайне курьёзного случая. Пошитое собственноручно императрицей лиловый Sarafan, так называют в России женскую одежду, подарила вдове какого-то служителя.

— А ведь дело принимает дурной оборот, — пробормотал Бюлов, — с тех пор как пару лет назад заботами Дармштадтской принцессы на земле Гессен построили православную церковь Maria Magdalena. О, Mine Goth! Субсидировало строительство их министерство финансов?

— Не совсем так, господин канцлер. Постройку затеяла лично Alix. Сейчас взгляну на старые записи, — Генрих достал из портфеля папку с бумагами, нашёл нужный лист, — Вот... на храм истрачено 31. 000, в фунтах, разумеется. И деньги из личных средств императора. Об этом со мной учтиво поделился помощник архитектора Фридрих Оллерих.

— Ммм... парадоксальный поступок. На своём веку что-то не припомню подобного среди европейских да и азиатских монархов. Это... триста десять тысяч золотых рублей выбросить ради возможности изредка посещать православный храм?! Тебе не кажется, Генрих, что неуместное отчизнолюбие порой принимает эксцентричные формы?

— Кроме прочего в эту сумму вошла оплата земли. Представьте, для основания церкви почву собирали из нескольких губерний Российской державы! Доставили в двух вагонах.

— Хоть что-то радует! — с довольным видом Бюлов пристукнул ладонью по столу, — Мне докладывали, русский царь мягок и слаб, в отличие от отца, к тому же не обладает достаточным государственным опытом, чтобы принимать твёрдые решения. Вероятно поэтому он легко поддаётся влиянию, коль пошёл на поводу своей Sunny? Как считаешь, Герих?

Какое-то время принц явно не спешил с ответом. Покачивая головой, потянулся к бонбоньерке. Он колебался. По характеру чаще не склонный к торопливости, Герих понимал всю важность своей оценки, которая в какой-то степени может лечь в основу германской политики. Очевидно придя к определённому выводу, выпустил кверх струйку дыма и решительно взглянул в глаза Бюлова:

— Отнюдь. На заре моей карьеры, профессора военно-морской академии прививали нам способность подмечать ускользающие от других частности. Теперь могу засвидетельствовать с полной уверенностью, у русского монарха, как бы выспаренно не звучало, полностью отсутствуют низменные качества. И это основополагающее в его характере. Отсюда необъяснимая мягкость в обращении с людьми, которая на первый взгляд воспринимается как слабодушие.

Да, кропотливое отношение к порученному, у принца явно не в пользу кайзера, ещё раз убедился Бюлов. Всё сходится. Он хорошо запомнил рассказ одного британского дипломата о неконфликтности царя. Тот как-то впрямую заявил в присутствии близких лиц, что дискуссировать, а тем более доказывать он не любит, потому со всеми соглашается, но поступает по своему разумению. Казалось бы, на первый взгляд нелепый случай, противоречащий здравому смыслу. Весьма впечатляющая устремленность.

— Ну, а что относительно слухов, якобы император неспособен внушать даже страх?

Лицо прусского капитан просияло улыбкой:

— Как выразился однажды древний апологет иудаизма, "молва – отличная бегунья…". Если Nicholas что-то и внушает, то в первую очередь не страх, но трепет. А если со всей серьезностью, то привычка скрывать эмоции у него столь сильна, что это часто вводит в заблуждение не только приближённых, но и иностранных деятелей, которые видят в отрешённости монарха лишь непонимание всей важности происходящего в политике.

Кажется, из всего, что я выслушал здесь, можно заключить, русский монарх слишком рано научился владеть собой, признал возможным
Бюлов. Не из тех ли он, кто побеждает самого себя? Бросив взгляд на часы, тяжело приподнялся:

— Итак, твоё res;mee, Генрих?

Неторопливо убирая в портфель всё выложенное на столе, принц аккуратно прикрыл фиал такой же прелестной крышкой. Наконец собравшись с мыслями, выложил то, что долго вынашивал в себе:

— В заключении хочу сказать одно, господин канцлер, русский монарх не так мягок и любезен, как кажется на первый взгляд, хотя и стоит ему это громадного напряжения воли. Будучи хорошим военным, он точно знает чего хочет... — Генрих ненадолго задумался, — Nicholas из тех редких личностей, у которых можно всё отнять, подвергать любым испытаниям, но нельзя принудить изменить Богу и предать любовь к России, стране в которой родился.

Переодеваясь в гардеробной комнате, Бернгарду фон Бюлову внезапно пришла на ум зловещая фраза первого канцлера Германской империи, что с русскими стоит или играть честно, или вообще не играть. Отчего-то пробрал озноб. Вызвав по телефону служебный "Benz Victoria", торопливо прошёл к лифту.

                Глава Стратегия Лондона

1 мая 1903 год. Освещённые солнцем, белокипенные скалы Дувра, похоже, благословляли королевскую яхту "Альберта" к берегам Франции. Стоял полдень. До отплытия оставалось чуть более часа и командор отдал приказ не задерживать раздачу дневного рациона грога собравшимся на полуюте экипажу. Находящийся на шканцах Эдуард VII одобрительно кивнул, нарушать морские обычаи не в его правилах.
Он приобнял за плечо стоящего в задумчивости лорда Солсбери:

— Роберт, у меня нет слов, чтобы выразить признательность своему давностному другу. Я чрезвычайно доволен твоей политикой "блестящей изоляции". Будучи премьер-министром, ты сумел опередить время, оградив Соединённое Королевство от напористых европейских альянсов, в то же время ты и сейчас успешно продвигаешь наши интересы по всему миру.

— Это мой долг перед Богом и государством, sire, и как министра иностранных дел. На сегодняшний день мы можем передохнуть, пока рискованные конфликты ещё не вылилась в ненужную нам конфронтацию.

Ну, об отдыхе, пожалуй, можно только мечтать, проворчал про себя недавний принц Уэльский. Он немного волновался, поскольку это был его первый официальный визит после коронации. Мы стоим на пороге войны с Францией, рассуждал Эдуард VII и как пройдёт встреча с Лубе, известно лишь Господу. Конечно, у меня не хватает опыта в подобных делах, да и где ему взяться, если мать была невысокого мнения о моих дипломатических способностях? Придётся по ходу овладевать наукой полуслов, глубокомысленных намёков и прочих туманных обещаний. М...да, не так-то просто, разменяв шестой десяток, заняться установлением европейского "согласия". Прощай моя вольная жизнь, бега, охота, прекрасный пол... О, нет! Предать забвению Лилли Лэнгтри, её тонкое остроумие? Нежная улыбка тронула королевские губы. Припомнилась чувственная отповедь виртуозной актрисы в ответ на его жалобы, что потратил на неё столько денег, на которые можно было бы построить военный корабль. Реакция Лилли не замедлила, повергнув тогда Альберта Эдуарда в легкий ступор, после чего вызвала взрыв хохота у обоих. Она с едкостью в голосе прокомментировала, что Эдуард потратил в ней столько, что хватило бы ещё и спустить судно на воду.

Сердечные размышления прервала громкая команда "отдать швартовы!". По выходу в открытое море ветер посвежел, и сановные персоны отправились в королевские апартаменты. Судно некоторое время маневрировало и изящная мебель, окантованная позолоченной обивкой светло-лилового цвета, мерцала в ускользающих лучах дневного света.

Лорд отпустил стюарда и распахнул створки винного шкафа, полки которого занимала дюжина бутылок португальского вина. По воле сюзерена, ввиду официального визита, лорд-камергер королевского двора срочно заказал в дорогу два галлона "Van Zellers" Porto Ruby. Его Величеству давно пришёлся по вкусу этот недорогой портвейн, своим ароматом свежих плодов напоминающий ему первую неизгладимую встречу с "Божественной Сарой". Наследник трона имеет право на собственные причуды, полагал Солсбери, разливая по бакалам из венецианского хрусталя вино с глубоким янтарно-фиолетовым оттенком. Сам же он терпеть не мог этого зелья, предпочитая сладкий херес.

— Как думаешь, Роберт, в какой степени наш визит повлияет на дальнейшее укрепление военно-политического блока? Прошёл год, как Эмиль Лубе встречался с российским императором. Время не терпит, "locomotion" тройственного союза во главе с Германией уже набирает скорость.

— Вы приняли верное решение, sire. Следует не откладывая, обсудить совместное с Россией противостояние. Седьмой президент Третьей республики просто обязан пойти навстречу, конечно, если ему ещё не отшибло память, — с ироничной улыбкой министр дополнил бокалы.

Король хмыкнул. Когда-то вся европа страстно обсуждала избрание Лубе президентом, наглядно "заверенное" в том же году ударом палкой на ипподроме от "какого-то барона" в отместку за попытки реабилитации еврея Дрейфуса. Офицер Генерального штаба Французской армии ложно обвинялся в шпионаже в пользу Германской империи, как выяснилось впоследствии:

— Мой тевтонский племянник спит и видит союз двух наций Старого Света, объединенных общими интересами и чувством расового превосходства. Так мало того, цинично жаждет, чтобы наш флот, вопреки здравому смыслу, обуздал Соединенные Штаты, это помогло бы Германии утвердиться в Южной Америке. Амбиции Вильгельма поражают всяческое воображение, в отличие от другого Российского племянника.

Лорд прекрасно понимал насколько осложнились между ними отношения. Эдуарда VII, как нарочно, приходился дядей нескольким европейским монархам и с лёгкой руки какого-то газетчика заимел прозвище "дядя Европы". Но невзирая на родство, короля крайне раздражал дух военщины, насаждающийся в Германии. Однако и в отношениях с русским императором не всё складывалось удачно, поскольку ошибочно считал его чересчур мягкотелым. В свою очередь, кайзер находил пожилого дядюшку сверх меры распутным для серьёзной политики.

— Вы имеете в виду, sire, встречу с Вильгельмом на похоронах вашей матушки? Я прекрасно помню, как ещё за день до погребения королевы Виктории кайзер страстно убеждал вас, что он враг России и не питает уважения к её императору.

— Вот именно. Хотя я и сам считаю русского царя несколько слабохарактерным, но опуститься до сравнения Николая II с "некомпетентным правителем, годным только для того, чтобы выращивать репу", в корне неверно, да и недостойно Германского императора.

— Ну это-то понятно. Прагматический характер данного представителя Гогенцоллернов, что всегда учитывал соперничество России и Британии, как на Балканах, так и в Азии. Не мудрено, раз он обещал защищать наши интересы от Константинополя до Индии.

Эдуард VII с лёгкостью приподнялся. Слишком мягкая обивка канапе, крытая тиснёной кожей, утомили его члены. В свои шестьдесят два года физически он чувствовал себя великолепно и предпочитал более упругое ложе. Но что-то беспокоило его. Поднявшись на шканцы, убедился, что к причалу Кале прибудут вовремя. В светлой дымке над тонкой линией городских строений уже проступала верхушка сторожевой башни Tour du Guet.

Вернувшись в апартаменты, какое-то время молча прохаживался вдоль правого борта. Неожиданно взгляд наткнулся на небольшую гравюру, изображавшую молодую женщину. Открытое до плеч лёгкое платье, чуть склонённая голова, украшенная диадемой в виде обода с мелкими цветами, мечтательно устремлённый книзу взгляд. Этот портрет он, кажется, видел раньше...

— Роберт, тебе ни о чём не говорят эти строки:

Столетьями хранимые черты –
Глаза, улыбка, волосы и брови –
Мне говорят, что только в древнем слове
Могла всецело отразиться ты.

Оторвавшись от бумаг, лорд с удивлением поднял голову:

— Этот сонет, посвящённый Офелии, когда-то я впервые прочёл своей возлюбленной, sire.

Король прошёл к миниатюрному столику из полированного венгерского ясеня и с жадностью надкусил одну грушу. За время отсутствия сюзерена, стюард проворно засервировал овальную столешницу блюдом с четырьмя сортами сыра, вазой с красными зимними грушами и откупорив новую бутылку, спешно удалился.

— Вы чем-то взволнованы, sire? — Солсбери протянул наполненный бокал, — Бретонская пословица прямо предупреждает, "если за грушами не идет вино, то за ними придет священник". Что вас мучает, sire?

В раздумье король не заметил, как смахнул на пол огрызок:

— Видишь ли, Роберт, до восшествия на престол меня в меньшей степени интересовала стратегия Лондона. Как другу, могу с горечью признаться в своей былой зависимости от воли матери. Но пришло время взять правильный курс.

Солсбери прекрасно понимал, что навязчивый страх королевы Виктории к политике Санкт-Петербурга не могло не отразиться на восприятии России принцем Уэльским. А наш Берти давно уже вырос из коротких штанишек, с гордостью подумал он. Не исключено, что этому поспособствовала и затаённая ненависть королевы к старшему сыну. Доходили слухи, Виктория необоснованно считает Альберта Эдуарда виновным в смерти отца.

— Sire, как преданный друг и министр, я горячо приветствую ваше стремление к более тесному единению с политикой российской империи. Это шаг достойный короля Британии.

— Благодарю вас, лорд, другого не ожидал услышать. Ещё в 1894 году после смерти Александра III я посетил Петербургский двор. Как вполне зрелого человека, повидавшего многих людей, меня поразила удивительная воспитанность российского монарха. Думаю, дар сердечной манерой очаровывать собеседника достался ему не иначе как от предков.

— Точно также отзывался о нём и Эмиль Лубе, когда два года назад принимал у себя Николая II. А после своего ответного визита в Россию, прямо заявил, что русский император, в отличие от многих демагогов, "сам проводит свои идеи. Он защищает их с постоянством и большой силой. У него есть зрело продуманные и тщательно выработанные планы. Над осуществлением их он трудится беспрестанно".

— Да-да, читал его отзыв. Если Лубэ не кривит душой, то Николай II "знает, куда идет и чего хочет". Это конечно обнадёживает, дай-то Бог!

Роберт Солсбери припомнил одну из встреч со своим однокашником по Итонскому колледжу, представлявшим "Нью-Йорк Геральд" на коронации Николая II и урождённой принцессы Виктории Алисы. Сэр Эдвин Арнольд настолько поднаторел по части осведомленности, что редкий кулуарный слух проходил мимо его ушей. Естественно, не безвозмездно. Но последний весьма примечательный случай несказанно удивил обоих. Утром, в день воцарения нового императора, камердинер приготовил ему генеральский мундир и "жирные" эполеты, но наследник категорически отказался сменить свой полковничий убор.

Удары корабельного колокола прервали его размышления. С поднятым на флагштоке королевским штандартом, яхта гордо входила в акваторию порта Кале.

                Глава План "Прикрытие"

Санкт-Петербург. Первая половина июня 1913 года. Здание МИДа.

Умонастроение молодых людей было пасмурное. Их лучшего друга по Александровскому лицею, Сашку Ростовцева, неожиданно направили секретарем консульства в Женеву. И это после того, как перед майским выпуском всем троим была обещана служба в Канцелярии Министерства иностранных дел в должности коллежских секретарей! Между тем на долгое пребывание в грусти уже не оставалось времени, под аркой Главного штаба уличные электрические часы с двумя двухметровыми циферблатами показывали три часа с четвертью пополудни.

С Большой морской пролётка свернула к восточному корпусу министерства. Расплатились с извозчиком у второго по счёту подъезда. Взойдя на маленькое крыльцо, прежде внимательно оглядели друг друга. Новенькие однобортные темно-синие кафтаны выглядели безукоризненно. Смахнув дорожную пыль со стоячих воротников из красного сукна, с опаской вошли в коротенькую переднюю с низким потолком. Среди множества вешалок в грубине едва разглядели лестницу. Поднялись на первый этаж. Сразу бросился в нос тяжёлый дух. По обе стороны тянулся погруженный в полутьму коридор. Меж заставленных шкафами стен стайками толпились люди. Одни что-то негромко обсуждали, другие, очевидно в порядке очереди, торопливо ныряли в кабинеты. Переглянувшись, быстро сообразили, что следовало подняться на второй этаж. Здесь было гораздо спокойней, но очередная напасть отодвинула время назначенной встречи. Чайное время опустошило департаментские залы, все устремлялись в "чиновничий парламент" к самовару. Из ближайшей чайной комнаты трусцой выскочил курьер с двумя стаканами горячего чая, придерживавшего локтем какую-то пухлую папку. Как ему удавалось не обжечься, можно было только представить. Преградив ему дорогу, Александр Ржевусский, несколько извиняющимся тоном спросил:

— Уважаемый, где найти вице-директора Первого департамента, действительного тайного советника Александра Александровича Мельникова?

Окинув уважительным взглядом форменную одежду с гладкими позолоченными пуговицам, красного цвета обшлаги с золотым шитьём, с почтительностью ответил:

— Придётся подождать, Ваше благородие, они у министра чай пьют-с.

Из чайной комнаты раздавались возбуждённые голоса, заманчиво пахло свежими пирогами, бисквитом и горячим шоколадом. Не сговариваясь, шагнули за порог. В центре комнаты на отдельной широкой столешнице гордо возвышался громадный самовар. В первый момент обоим представилось, будто вокруг этого сияющего медью "языческого божества", жизнь бьёт через край.

Их окликнули. Со стола, стоящего в противоположном углу у самого окна, призывно махали. Свет слепил, но когда приблизились, с радостью распознали прошлогодних выпускников Александровского лицея.

— А мы-то с князем гадали, кого на этот раз пришлют? — приветливое лицо завсегда краснощёкого Сергея фон-Багговута излучало жизнерадостность.

— Да присаживайтесь, чего там. Я сейчас, — его сосед Михаил отодвинул стулья.

В уже порядком поблекших форменных вицмундирах Волконский, как и его товарищ, смотрелись многоопытными канцеляристами.

Вскоре перед Ржевусским и Катковым парился крепко заваренный чай. В пододвинутых блюдцах заманчиво вылеживали, очевидно, купленные в Абрикосовой кондитерской, шоколад, пастила. На отдельной тарелке лежал нетронутый кусок подового пирога со сморчками и ополовиненный ломоть кулебяки с курицей.

— Угостили, — князь кивнул в сторону дальнего стола, — намедни двое коллежских асессора выдержали экзамен на дипломатический ранг. Таков заведённый порядок, перед отправлением за границу непременно заказывать пироги в кондитерской у Беррена на Малой Морской улице.

— Вкусно... давно не пробовал, — Михаил Катров с аппетитом уплетал
ломтик пирога из не разрыхленного масляного теста, с хрупкой тонкой корочкой.

— Да это что! У нас и почище обеды устраивают, — фон-Багговута пододвинул ему вазочку с карамелью "Раковые шейки", — по подписке. Чаще всего недалече, в кухмистерской "Донон", что у Певческого моста.

— Это не про нас. В пятнадцать рублей обходится каждому дипломату из молодых, — улыбнулся Волконский, — жалуются, такую брешь пробивают в бюджете, да только уклоняться здесь не принято. Дурной тон, видишь ли.

— Ваше благородие, — к уху фон-Багговута низко склонился всё тот же курьер. Прошептал едва слышно — Их высокоблагородие господин Ону велел передать – Их высокопревосходительство господин Сазонов приглашает к себе.

Сергей Викторович торопливо вскочил и прежде чем уйти, крепко пожал руки новоприбывшим:

— Был весьма рад увидеть вас в этих стенах. Теперь же простите, господа, вынужден удалиться, служба.

Июнь 1913 год. Здание Главного Штаба.

Начальник ГУГШ напряжённо готовился к совещанию начальников генеральных штабов союзных государств. Девятая по счёту встреча была обусловлена в Красном Селе под Петербургом на август нынешнего года. Поскольку вопрос о согласовании планов войны России и Франции против Германии и Австро-Венгрии сразу же станет во главе угла, то не вызывает сомнения, рассуждал Жилинский, что генерал Жоффр беспременно попытается навязать нам обязательство по союзническому долгу.

Он встал из-за стола и с листом утренних донесений подошёл к настенной карте дислокации Вооруженных сил Австрии. Ещё раз сравнил с исправленными отметками на десятиверстке. Кажется, ничего не упущено. На сегодняшний день Пехоту Сухопутных войск потенциального противника составляют 33 линейных дивизии... артиллерия, по оперативным данным, насчитывает 40 артбригад и это не считая отдельных дивизионов. Пройдя взглядом северо-восточный участок границы с Галицией, Яков Григорьевич тяжело вздохнул. М...да... Следует признаться, Обручев-таки был прав, когда в своё время при подписании конвенции ратовал за свободу манёвра в распределении наших войск, ибо этой повинностью мы сами себе стесним стратегическую свободу, заместо того, чтобы нанести решительный удар армиям Тройственного союза.

Возвращаясь к столу, ему припомнилось прошлогоднее совещание начальников штабов военных округов, в особенности возражения генерала Алексеева, считавшего, что русская армия достаточно усилилась для того, чтобы действовать наступательно. И против Германии следовало иметь не более шести корпусов, а все остальные силы двинуть на Австро-Венгрию.

Около 4-х часов пополудни зазвонил аппарат внутренней прямой связи военного министра, его непосредственного начальника. Снял трубку, внимательно выслушал рекомендацию Сухомлинова – к 17.00 беспременно нанести визит министру иностранных дел. В подробности Владимир Александрович не вдавался, поскольку у Сазонова будет присутствовать граф Фредерикс, который и изложит суть встречи. Единственное в чём осведомлен, дело сугубо секретное и неотложное.

Он бросил взгляд на карманный численник, когда внезапно распахнулась дверь. В кабинет без доклада ворвался его помощник. У Жилинского ёкнуло сердце. Сэра Мишича Живоина он знал ещё с сербско-турецкой войны. В последствии отличился в русско-турецкое войне, где проявил большое мужество и чувство долга. Замечательный тактик, бывший профессор Военной академии уже как год исполнял обязанности начальника оперативного отдела Главного Генштаба. Тем не менее, несмотря на установившиеся между ними личные приязненные отношения, без крайних обстоятельств Живоин не решился бы на подобную неуважительность. В ожидании горькой пилюли, генерал от кавалерии импульсивно сгрёб в ладонь календарик.

— Владимир Александрович, это какая-то нелепица! — всегда сдержанный, на этот раз Живоин с изумлённым лицом протянул ему номер пражской газеты "Прага тагеблатт", — Абсурд!

С облегчением выдохнув, Жилинский хотел было развернуть страницу, но на передовице бросилась в глаза не совсем чёткая фотография какого-то военного с несколько выдающимися скулами в чине полковника австро-венгерской армии. Седоватые усы, вкрадчивые глаза, весьма слащавая наружность показались ему несколько знакомыми.

— Узнаёте? Он в нашей картотеке. Альфред Редель.

— Кажется, узнаю. Если не ошибаюсь, Редель раньше занимал пост начальника агентурного отделения разведывательного бюро Генерального штаба.

— В том-то и странность, Владимир Александрович, — талантливый офицер, способнейший разведчик, блестящая карьера. В нашем архиве за 1900 год он числится начиная с чина капитана. Для ознакомления с обстановкой командировался в Россию, даже изучал русский язык. Потом несколько месяцев стажировался в военном училище в Казани, естественно, под негласным наблюдением нашей контрразведки. Единственное, что не могу понять, в чём смысл этой статьи? Провокация, ляпсус редактора?

Жилинский внимательно перечитал заметку:

"Одно высокопоставленное лицо просит нас опровергнуть слухи, распространяемые преимущественно в военных кругах, относительно начальника штаба пражского корпуса полковника Редля, который, как уже сообщалось, покончил жизнь самоубийством в Вене в воскресенье утром. Согласно этим слухам, полковник будто бы обвиняется в том, что передавал одному государству, а именно России, военные секреты. На самом же деле комиссия высших офицеров, приехавшая в Прагу для того, чтобы произвести обыск в доме покойного полковника, преследовала совсем другую цель".

— Считаю, профессор, всё это можно отнести к их очередным играм, в которые вдаваться нет никакой необходимости. Для нас важны итоги деятельности нашего агента №25. Благодаря ему, как вы знаете, помимо ценных сведений, к нам своевременно поступила информация о прикомандированном к штабу Варшавского военного округа Григорьеве, предложившем в Вену и Берлин свои услуги в качестве шпиона. А разгребать все эти feces (фекалии лат.), естественно, нам.

Проводив сэра Живоина до дверей, генерал стал собираться к назначенной встрече. Вышел заранее, дабы насладиться свежим воздухом. В сопровождении адъютанта, он медленно шёл по Дворцовой площади и вечерние солнечные лучи ласково согревали спину. Но, как и всегда, этот редкий ясный день не мог заслонить тревожные мысли. Российские агенты, так и военные атташе союзников в один голос предостерегали, что если события развернутся вокруг Сербии, то всё может обернуться тяжкими последствиями для всей Европы. Жилинский уже входил в восточный корпус МИДа, когда в голове мелькнула чрезвычайно неприятная мысль – за австрийскую расхлябанность, её дипломатическую вялую изворотливость Россия в конце концов заплатит высокую цену.

Июнь 1913 год. Восточный корпус. Министерство иностранных дел.

Расположившись в кресле, предложенное хозяином кабинета, Жилинский вопрошающе взглянул на него:

— Я весь внимания, Сергей Дмитриевич.

Сазонов чуть поморщился:

— Для начала, вам что-то говорит история "залогового золота"?

— Ах, вы о той эпопее в восьмидесятых годах?

— Разумеется. Провалив намеренно первый российский займ, Бисмарк между тем лишился "залогового золота", как вы знаете. И в итоге наши "железнодорожные" акции на берлинской бирже пошли "с молотка". Печальная история.

— Насколько я в курсе, если не изменяет память, история могла быть ещё печальней, кабы не Император Всероссийский Освободитель своевременно не распорядился все ценности переправить французам. Так в чём связь с сегодняшними днями?

Жилинский лукавил. Надолго удерживать в памяти наиважнейшие события и прочие цифири были квинтэссенцией его профессии. Будучи уже в зрелом возрасте и преуспевая в должности старшего делопроизводителя канцелярии Военно-ученого комитета Главного штаба, он принимал участие в работах по изучению и исследованию иностранных государств, результатом чего явились многочисленные печатные труды, в большинстве не подлежавшие оглашению. И триумфальную встречу в Париже в октябре 1896 года молодого императора с супругой он воспринял в ту пору, как данность. "Залоговое золото" в купе с военным союзом против Германии вызвали у французов невиданный позыв патриотизма, мечтавших взять реванш за отторжение Эльзаса и Лотарингии.

Но как поразительно точно выразился исследователь, писатель В. Сироткин – "У французского обывателя "сердце слева, но бумажник справа". Сбережения мелких французских держателей акций "русских займов", вечно метавшихся между "Сциллой и Харибдой" наживы, золотоносной рекой потекли в Россию. И страна, проигравшая когда-то Крымскую войну, в не меньшей степени из-за отсутствия достаточного числа железных дорог, при Самодержце Всероссийском воспрянула. Сети железных путей начали стремительно покрывать российские земли, где, подобно Большой императорской короне, древнюю Русь венчала Великая сибирская железная дорога, имеющая военно-стратегическое значение и протянувшаяся более, чем на девять тысяч вёрст.

— Связь с нынешними днями самая непосредственная. Государь вменяет в нашу обязанность тщательно спланировать организованный вывоз всех государственных денег, что остались в берлинских банках. Это ли не ответ врагам России, что интересы державы для Него являют первенствующее значение? И выполнить повеление Самодержца, это большая честь для нас.

— Сергей Дмитриевич, следует понимать так, эвакуировать станем исключительно государственные активы?! — начальник Генштаба с удивлением уставился на Сазонова, — Но позвольте, буквально на днях по распоряжению Министра Императорского Двора Августейшим детям Государя Императора перевели в Банкирский Дом Мендельсона принадлежащие им суммы в размере семи миллионов рублей золотом. Как это понимать?

— Увы, Яков Григорьевич, ваш "доноситель" предоставил сведения не в полном объёме, — улыбнулся Сазонов, — В течение суток средства были переведены в немецкие и британские акции с постоянным процентом выплаты дивидендов. Догадываетесь с какой целью?

Жилинский вяло махнул рукой:

— Да чего там, ясно как день. Так это ва;ш план, Сергей Дмитриевич? На случай возможного начала войны лучшего прикрытия трудно представить. Сегодня же в своём ведомстве лично займусь разработкой. Одно вызывает опасения, и "детские деньги", и капитал императрицы Александры Федоровны в таком разе определенно подвергнутся секвестру.

— Яков Григорьевич, не сомневайтесь, Государь преднамеренно идёт на личные финансовые потери. Во имя обеспечения государственных интересов Он и Его супруга заранее жертвуют деньгами своих детей, дабы обеспечить успешный вывод государственных миллионов из Германии.

— О какой сумме идёт речь? Мне долженствует знать полный расклад.

— В ценных бумагах 20 млн золотых рублей и всё это как можно быстрее надо быть готовыми перевести в английские и французские банки.

— С учётом того, что сегодня слишком многие желают большой европейской войны, задача не из лёгких. Мне требуется значительное время дабы координировать действия Военного министерства, Министерства финансов и не исключаю, "нелегального коммерсанта".

Внимание начальник Генштаба неожиданно привлекла большая фотография в роскошной рамке, в простенке между окнами. Он всмотрелся. Пасмурный день. На фоне Финского залива во весь рост изображены четверо военных: Германский император, его сын Адальберт, а по правую руку император Николай II и великий князь Николай Николаевич. Отчего-то мелькнула печальная мысль, что в случае войны "от нервного и шалого Вильгельма", как и предсказывал Александр III, "можно всего ожидать!" Впрочем, и наш Государь не лучшего мнения о своём "дяде Вилли". Как-то ожидая в одиночестве аудиенции для доклада в Приёмной Государя, к нему подсел начальник канцелярии Министерства императорского двора. Разговорились. Будучи на дружеской ноге, Мосолов "по секрету" поделился, что кайзер производит на него впечатление истеричного человека и способен выводить из себя всех, с кем соприкасается. В Вольфсгартене, к примеру, он "секвестровал на 2 часа царя", после чего государь был чернее тучи. А однажды, продолжал начальник канцелярии, после одной из таких встреч Вильгельм II поднял сигнал на "Гогенцоллерне", мол, Адмирал Атлантического океана приветствует адмирала Тихого океана! На что Его Величество, прочитав дешифровку немецкого сигнала, буркнул на ухо адмиралу Нилову, что "дядю" следует связать, как сумасшедшего.

Протянув руку, Сазонов нажал кнопку звонка:

— Давайте-ка дождёмся графа, Яков Григорьевич. Владимир Борисович, кажется, задерживается, а покамест позвольте предложить вам чаю.

Не мешкая явился курьер с подносом. В два приёма расставил стаканы в массивных серебряных подстаканниках и водрузив меж ними нарядную фанерную коробочку с фабричным символом на передней боковине "А.Сиу и Ко", немедля удалился.

Осторожно отхлебнули по глотку горячего чая.

— Как известно, на Востоке чайная церемония – это глубокая философия. Вот только на подобное суемудрие у нас с вами остаётся всё меньше времени, — Сазонов откинул крышку бонбоньерки с затейливой надписью "Юбилейное", — Угощайтесь, Яков Григорьевич. Чудесное печение придумали к 300-летию дома Романовых.

— Ммм... действительно, хороши, да вот беда, доктора не советуют подобные лакомства, диагностируют diabetes, — Жилинский промокнул губы салфеткой, — Те же азиаты называют эту хворобу "сладкой болезнью".

— Наслышан и весьма сочувствую вам. Вот и наш Фёдор Шаляпин изволит страдать тем же. На Рождество посчастливилось услышать его с супругой в Мариинском театре. Необыкновенное актерское мастерство!

— А мне, к сожалению, не удалось. Аккурат с 25 декабря агентурные сведения посыпались дождём. В Лондоне по решению конференции, Сербия, как вы знаете, получила выход к Адриатическому морю. И тут же на Балканах активизировалась Дунайская монархия. Теперь же "работаем" по визиту "Пуанкаре-война" в Альбион.

В раздумье Сазонов покачал головой, взглянул на часы, допил остывающий чай:

— М...да... Наши сотрудники второго отделения на сегодня раскрыли тексты одних только австрийских шифротелеграмм более пятисот. Династия Habsburger, как всегда, желает казаться великой державой. К сожалению, "механизм войны... уже запущен" и вам ли не знать этого? А нам в свою очередь laxae saede?! (нецензурное лат.) Дипломатов заменить военными чина?! — Он с горечью пристукнул кулаком по столу и тут же смутился от собственной вспышки, — Простите великодушно, тяжёлый...

Договорить не успел. Дверь отворилась и в кабинет пришаркивающей походкой вошёл министр Императорского двора. Тяжело отдуваясь, поздоровался со всеми за руку, после чего с осторожностью уселся в предоставленное кресло:

— Извините, господа, заставил ждать, обстоятельства, — он достал платок, промокнул вспотевший лоб.

— Тогда начнём, пожалуй? — Сазонов выжидающе придвинул к себе календарь.

— Разумеется, — лицо Владимира Борисовича приняло более озабоченное выражение, — В связи с угрозой войны, Государь Император повелеть соизволил нам свою волю. Дело до чрезвычайности конфиденциальное и крайне сложное. Нам предстоит сейчас, не выходя из этого кабинета, предварительно выработать план по быстротечному выводу из Германии российских активов. Что по своему ведомству можете сообщить, Яков Григорьевич?

Не желая обижать старика, тем, что вопрос давно проработан, Жилинский с видимой озабоченностью наморщил лоб:

— Граф, измышлять нового не намерен. В своё время князь Лобанов-Ростовский будто в воду глядел, предрекая активизацию Габсбургов на Балканах. На что наш Царь-Миротворец, "Упокой, Господи, душу раба Твоего", — начальник Генштаба осенил себя крестным знамением (ему последовали присутствующие), — заявил определённо: "...не думаю, чтобы Австрия решилась сама по себе затеять что-либо серьёзное, разве что она получит поддержку от Германии". К сему полностью присоединяюсь.

— А что конкретно ещё известно о планах германцев? Это беспокоит государя в первую очередь.

— В письменном докладе на имя Его Величества я уже предоставлял свежие данные о мобилизации австрийских укрепленных пунктов, так и подробные сведения об устройстве вооруженных сил Австро-Венгрии. А также приложил схему "Krieg ordre Bataille" (план боевого развертывания на случай войны) к 1 марта 1913 год с особым "Ordre de Bataille" (план боевого развертывания) для войны с Балканами.

— И всё это благодаря австрийскому шпиону Альфреду Редель? Слышал, полковник, к сожалению, застрелился? — министр Императорского двора хитро прищурился, — Вот видите и я имел честь познакомиться с вашей кухней.

— Что вы, граф, в газетах такое понапишут! — улыбнулся в свою очередь Яков Григорьевич, — В ;sterreich (Австрия нем.) покончил с собой совершенно сторонний человек, а наш "венский агент" продолжает плодотворно трудиться. К примеру, "мобилизация укрепленных пунктов, инструкция об этапной службе, положение об охране железных дорог при мобилизации, новые штаты военного времени ...". Это донесения за один только март.

— Теперь я спокоен за дело, порученное нам Их Величеством. Думаю, с учётом всех возможных вариантов развития событий, мы примем правильное решение. Ваше слово, Сергей Дмитриевич.

Так же не желая разобидеть Владимира Борисовича, Министр иностранных дел как бы с удивлением развёл руками:

— Граф, составить авансом план эвакуации государственных сумм
дело хлопотное, к тому же нам неведома точная дата начала войны. В таком разве определите наш круг обязанностей.

Фредерикс со смущённым видом едва ли не повторил его жест:

— Помилуйте, Сергей Дмитриевич! Строить планы в мои-то годы уж мудрено. Выручайте старика. Вы осведомлены полной мере, вам и карты в руки. А мне хоть караул кричи, боюсь напортачить. Я и Их Величеству предлагал уволить и назначить хотя бы моего начальника канцелярии, да куда там!

Во глазах Сазонова промелькнула улыбка. К министру Императорского двора у него было, можно сказать, двойственное отношение. Он вспомнил, как будучи молодым дипломатом и уже больше года трудясь в Лондоне в должности второго секретаря посольства, прибыл в отпуск, где через несколько дней в стенах министерства случайно оказался свидетелем беседы министра иностранных дел Гирса с Фредериксом, в ту пору ещё бароном. Первое впечатление создалось о нём, как о человеке вполне добропорядочном, но достаточно заурядным и недалёком. Тем не менее с годами оценка, сложившаяся после знакомства, постепенно менялась. Окончательно же перевесило чашу весов один эпизод, произошедший в связи с неудавшемся покушением на министра финансов Витте. В тот год Сазонов был назначен посланником в США, когда до него дошёл слух о благородном и смелом, в определённом смысле, поступке Фредерикса. Как обнаружилось, Владимир Борисович оказался единственным лицом из придворной среды, пришедшим навестить Витте, прекрасно зная о немилости Государя к Сергею Юльевичу. Теперь же в этом престарелом министре Сазонов прежде всего видел благожелательного и добросердечного старика, способного на честный и решительный шаг.

Начальник Генштаба сделал какую-то пометку на листочке и протянул министр Императорского двора:

— Не следует задерживать события, господа. Моё резюме: прежде следует поставить в известность министра финансов и, как исполняющего обязанности начальника таможенного ведомства, заручиться его полной поддержкой. Для этого, граф, не откажите в любезности, направьте из вашего министерства знающего, способного работника к Коковцеву с готовым предложением, пусть обсудят и примут соответствующее решение. К вам же, Сергей Дмитриевич, убедительная просьба, подыскать в своём ведомстве молодого, исполнительного коллежского секретаря.

— Прекрасно, сейчас дам команду.

Сазонов поднял трубку. Пока он переговаривал с кем-то, Фредерикс спросил в недоумении:

— Неужто сейчас намерялись снарядить в Германию человека либо всё же спустя время?

— Не хотел бы вас пугать, граф, но времени как раз и нет. Дело заковыристое, потому именно ваш сотрудник совместно с секретарём под видом банковских работников должны первыми убыть в Берлин в конце следующего месяца.

С растерянным видом министр Императорского двора ладонью пригладил свою голову с "виртуозно причёсанными остатками волос":

— Но... но как я объясню ваше решение Государю? Вы, случаем, не трагедизируете ситуацию? К чему подобная скоропалительность?

Завершивший краткий телефонный разговор, Сазонов не упускал из слуха нить беседы:

— Поверьте профессионалу, граф, Яков Григорьевич делает что до;лжно. С того момента, как посол вручит ноту с объявлением войны, немедленно прервутся дипломатические отношения. Последствия ждать не заставят – все наши активы будут секвестрованы правительством Германии.

— И дабы опередить время, посланная группа на месте заранее подготовит необходимые документы и станет ожидать событий столько, сколько потребуется, — как ни в чём небывало продолжил Начальник Генштаба, — Когда возникнет острая необходимость, встретят уполномоченных банковских служащих и станут действовать согласно инструкции.

Будучи ещё в состоянии размышления, министр Императорского двора приподнялся с кресла. Мало-помалу успокоившись и наконец придя к определённому заключению, с твёрдостью заявил:

— Деньги "для выдачи на известное Его Императорскому Величеству употребление" будут выданы без отлагательства.

Сазонов проводил Фредерикса до выхода из приёмной. Заметил сидящего в уголке юношу в вицмундире, остановился и извинившись, попросил обождать ещё немного. Затем подошёл к секретарю и зная, что по служебной необходимости дороги с Жилинским в ближайшее время пересекутся нескоро, распорядился принести из чайной комнаты ещё два стакана. Прихватив из небольшого шкафчика вазочку с изюмом, вернулся в кабинет.

— Вижу, вас всё ещё привлекает эта фотография из Палдиски?

— Скорее, пронизывает балтийским сквозняком... Очень хотелось бы ошибиться, да пугает настойчивость кайзера к сердцу Государя. Постоянные наглые требования дезавуировать союз с Францией и отказаться от всякого сближения с Англией могут обернуться для России большой бедой.

— Увы, это излюбленный напев Вильгельма. Его упёртость при всяком удобном случае подталкивать Государя на Восток, в Азию, откуда Европе якобы угрожает "желтая опасность". А в отношении сближения с Англией, то как бы не промахнуться в главном виновнике надвигающегося кровопролития. Ещё лет десять тому назад, Джон Фишер призывал к превентивной войне против Германии.

— Припоминаю. Не первый ли лорд адмиралтейства на ту пору яростно доказывал, дескать, растущий немецкий флот становится слишком грозен для Великобритании?

— Именно. А началось всё из-за столкновения интересов Англии и Германии по вопросу строительства Багдадской железной дороги. Появление немцев в Междуречье, мол, это угроза её колониальной империи, в том числе и Индии. Лорд Керзон прямо указывал, что её граница лежит на Евфрате.

— А что Государь?

— Их Величеству не позавидуешь, сам понимаешь, в Англии тьма родни. В последний раз на докладе Он молча сунул мне только что присланный номер Daily Mail с подчёркнутым абзацем: "Я заставлю всю страну есть "стандартный хлеб". Казалось, малозначащая статья газетного магната по поводу памфлета об опасности белого хлеба, написанного каким-то землевладельцем из Стаффордшира. На мой удивлённый взгляд Государь с нескрываемым огорчением пояснил, что вот так по цене пол пенни за экземпляр без зазрения совести манипулируют общественным мнением. А потом добавил, что в нашем случае mister Edward Grey, как министр иностранных дел, ничем не отличается от рядового газетчика, когда схожими методами регулярно заверяет германское правительство в мирных и дружественных чувствах, по отношению к Германии.

Начальник Генштаба с беспокойством взглянул на часы, застегнул верхнюю пуговицу мундира, протянул руку к вазочке с изюмом:

— Вынужден полностью подтвердить сегодняшнюю ситуацию. Судя по донесениям нашего ведомства, одно ясно, провокационная политика его министерства целенаправленно способствует обострению отношений.

— Мдаа... куда ни кинь – всюду клин, — Сазонов в задумчивости пододвинул гостю вазочку, — "Мир без победы", о чём талдычат американские пацифисты, ныне попросту невозможен, когда подобный лжец сознательно поддерживает у германцев надежды на сохранение Англией нейтралитета в будущей войне, а нас убеждает, что туманный Альбион возьмёт сторону России. Эдакое "аглицкое" двурушничество в мутном хаосе мнений.

Жилинский допил чай, поблагодарил хозяина кабинета за доверительную беседу и доставленное удовольствие, и решительно встал:

— В следующий раз в своих пенатах, угощу прекрасным вином от дома "Barton & Guestier".

Уже будучи в дверях, Сазонов, улыбнувшись, тронул своего гостя за пуговицу:

— Что касается вина, то при случае с удовольствием воспользуюсь вашим любезным приглашением, Яков Григорьевич. Вот только на прощание поведаю одну пикантную историю, произошедшую в 1335 году. Тогда под осень в замок над Дунаем съехались короли Чехии, Венгрии и Польши. Их величества с такой жгучей неуёмностью алкали сговориться против всесильного дома Габсбургов, что в ходе трактации не заметили, как осушили полторы сотни бочек вина и умяли поболее двух тысяч ковриг хлеба. Вот и не уверуй после этого в дипломатическую роль плодов земных.

Оба весело рассмеялись.

Поздний вечер встретил Жилинского влажными порывами невского ветра. Дворцовая площадь почти обезлюдела, не считая нескольких парочек, прогуливающихся окрест Александрийской колонны. Спустившись с крыльца, ступил на округлый гранит брусчатки, как что-то неведомое заставило его поднять голову. В угасающем тусклом мареве единственным светлым ликом предстала пред ним вознесённая к небу фигура ангела. В сумеречном окружении тёмных облаков, херувимовы крылья, облитые последними закатными лучами, гневливо алели полированным гранитом. Якову Григорьевичу стало не по себе и он невольно ускорил шаг. Уже проходя у арки, отчего-то на память пришли первые годы учёбы в Николаевской академии Генерального штаба. Как-то в особой читальне при библиотеке он вычитал реляцию графа Шувалова. Германский посол сообщал в Петербург о заигрывании Вены и Берлина со шляхтой. Желание Германии и Австрии привлечь поляков на свою сторону в возможной войне с Россией и прежде было не новостью, тем не менее Александр III счёл необходимым с присущей ему прямолинейностью заявить, что они жестоко обманутся и накажут сами себя. Вечером в конце того же дня после упражнений в верховой езде, заскочив по пути в буфетную, поручики Жилинский и Ермолов вернулись в казарму. Уже лёжа в постели, он поделился с другом своими сомнениями, мол, стоит ли обольщаться по поводу подписания австро-русско-германского "Союза трех императоров"? Николай какое-то время раздумывал, затем взял с тумбочки Библию, полистал и найдя, очевидно, нужную страницу, молча, с многозначительным видом передал товарищу. Это была Четвертая книга Царств, где ассирийский "начальник евнухов" сказал царю Хизкияху: "…Думаешь опереться на Египет, на эту трость надломленную, которая, если кто опрётся на нее, войдет ему в руку и проколет её. Таков фараон…, для всех уповающих на него". С досадной мыслью, что по всей видимости таковы и германцы с австрияками, и история, увы, по большей части повторяется, поручик отошел ко сну.

                Глава Вержболовская таможня

30 июня 1913 года

В кабинете Председателя Совета министров лишь шелест бумаг нарушал тишину. Только закончилась Вторая Балканская война и господин Коковцов был чрезвычайно недоволен результатами доклада о наблюдении за ходом финансовой части, как в Австро-Венгрии, так и в королевской Румынии. Поставив на вид, Владимир Николаевич с тяжёлым сердцем отпустил учёного секретаря.
Потом придвинул к себе папку с отчётами особенной канцелярии по кредитной части. Звонок телефониста по "царской вертушке" отвлёк от тягостных размышлений. На прямом проводе раздался отрывистый голос министра Императорского двора, в котором проглядывались нотки обеспокоенности:

— Владимир Николаевич! День добрый! У меня просьба! Безотложно примите Управляющего Контролем Кабинета Его Величества господина Федорова. Дело секретное и оно не должно быть сообщено кому бы то ни было из членов вашего ведомства. По воле Их Величества, с этой минуты всё должно остаться исключительно в ваших личных руках.

Привыкший за долгие годы службы к подобным перипетиям, он заверил графа, что всё будет в точности исполнено. Затем вызвал секретаря и распорядился, по прибытию важного посетителя сию минуту препроводить в кабинет.

— Здравствуйте, Венедикт Савельевич! — Коковцов неторопливо встал навстречу вошедшему и протянув руку, предложил кресло у стола.

Перед ним сидел лысоватый господин зрелого возраста. Лицо сосредоточенное, из-под набрякших век прослеживался усталый взгляд. Личность знакомая, мелькнула мысль, кажется, даже видел однажды этого человека среди чинов Министерства Императорского Двора. Тем не менее как сохранивший за собой пост министра финансов, Коковцов по долгу службы знал лишь, что на Федорова, возглавляющего Контроль Министерства, возлагалась задача проверки и ревизии всех счетов, проходивших через все подразделения Министерства двора.

— Я весь внимание, Венедикт Савельевич.

Действительному статскому советнику, по всей видимости, некая высокая ответственность доставляла крайнее обременение. Промокнув лысину носовым платком, поднял обеспокоенный взгляд:

— Ваше высокопревосходительство, начну с главного, нам поручена архисекретная миссия. Государь император категорически повелел организовать перевозку в Россию все государственные активы и принадлежащие Дому Романовых ценности, хранящиеся в банкирском доме "Мендельсонов и Ко".

— Венедикт Савельевич, как я понимаю, дело весьма щепетильное и разговор у нас долгий. Прошу вас обращаться по имени-отчеству. Итак, мне оказана высокая честь и как министр финансов, хотел сперва уточнить, какова номинальная сумма денежных средств?

— Не взыщите, Владимир Николаевич, но точно сказать сейчас не в силах. Дело в том, что основная часть ценностей находится в виде русских процентных бумагах.

— И какова номинальная стоимость этих бумаг? Насколько понимаю, от меня требуется поддержка, как начальника таможенного ведомства, если не ошибаюсь?

Обладая полной информацией, Фёдоров ответил не сразу. Действительный статский советник, ещё восемь лет назад давший клятву хранить молчание барону Фредериксу и доныне не имел права открыть все карты даже председателю Совета министров. Все эти годы, являясь ключевым финансистом Министерства двора, Венедикт Савельевич, всякий раз с лихорадочной дрожью вспоминал тайную операцию по выводу средств Августейших Дочерей Их Императорских Величеств. В результате событий 1905 года ряд чиновников Императорского двора, верных приверженцев монархии, не исключали возможности детронизации Императора и этой финансовой операцией закладывался краеугольный камень под самый негативный вариант развития событий в России. Однако транспортировка капиталов через территорию империи, охваченной революцией, была чревата, потому как облигации внешнего займа и ценные бумаги на сумму более полумиллиона талеров являлись на "предъявителя". Тем более силового обеспечения у Фёдорова, в окружении двух пожилых чиновников Министерства двора, и в помине не было. Но, к счастью, всё разрешилось наилучшим образом. Прибыв в Берлин во второй половине ноября, они тотчас явились в банкирский дом "Мендельсон и К°", где их уже ожидали должностные лица Германского имперского банка. За столом переговоров они конкретизировали банковское поручительство, гарантирующее на анонимных счетах "неприкосновенность вклада и права Августейших собственниц"...

— И потом, при досмотре не представляется возможным избежать нежелательных свидетелей и кривотолков среди таможенных служителей. Впрочем... — Коковцев в задумчивости постучал пальцами по столу, — являясь шефом Отдельного корпуса пограничной стражи, в моих силах принять меры, дабы приняли груз без досмотра, просто счётом количества "мест".

Фёдоров оживился:

— Ваше высокопревосходительство, это как раз то, что пресечёт всяческие небылицы и чего крайне желает наш государь.

Пребывая на государственных должностях вот уже более двадцати лет, Коковцев сегодня впервые столкнулся с конфиденциальными сведениями, прежде недоступными даже в его обстоятельствах. Весьма странно, мелькнула мысль, что же заставляет Его Величество в срочном порядке вернуть личные капиталы? Уменьшение доходов? Нехватка накоплений на богоугодные дела? В должной мере он был наслышан о благодеяниях Николая II и его супруги Александры Фёдоровны. Оба неоднократно жертвовали сотни тысяч рублей из своих личных средств на строительство Храмов, на помощь инвалидам и сиротам, причём старались делать это незаметно, без обнародования. Вот и сейчас имеют нужду не предавать финансовую операцию широкой огласке. Или всё же первопричина в очередной надвигающейся войне? Вполне вероятно... Припомнилось ноябрьское Высочайшее совещание, когда дамокловым мечом навис вопрос о мобилизации войск трех военных округов. На этой мере настаивал военный министр Сухомлинов. Тогда пришлось жёстко вести свою линию в отношении вызывающего поведения Австро-Венгрии. И твёрдая позиция действительного тайного советника убедила царя не принимать решения, грозившего вынужденным втягиванием империи в войну. В одном могу утвердиться, самодержец не мыслит себя вне России, иначе бы не стояла дилемма о мероприятиях по срочному возвращению средств. Медлить негоже, думал Коковцев. Он приподнялся, ключом открыл шкаф, предназначенный для делопроизводства. Решительно сдвинув в сторону книгу об исчислении процентов по билетам банков и Сохранной казны, достал снизу чистый лист гербовой бумаги, положил перед собой:

— Венедикт Савельевич, давайте условимся следующим образом. Сейчас я отдам распоряжение непосредственно управляющему Вержболовской таможни. Как только груз доставят из Берлина за печатями Кабинета Его Величества, дабы не возникло недоразумений, вы лично сверите вес с фактурою дома Мендельсона и проследите погрузку в приготовленный Кабинетом вагон. Думаю, это устроит всех?

— Безусловно, Владимир Николаевич! По прибытию транспорта в Петербург Кабинет выдаст вам удостоверение в том, что все отправленное из Берлина прибыло в целости и сдано по назначению, — Федоров глубоко вздохнул, — Не поверите, от души отлегло. Граф Фредерикс будет вам очень благодарен за готовность помочь ему.

— Это мой долг исполнить волю Его Величества, — Коковцев вышел из-за стола, проводил статского советника до дверей и протянув на прощанье руку, добавил, — Если возникнут вопросы, сразу же телефонируйте мне.

Федоров несколько замялся:

— Дабы лишний раз вас не беспокоить, давайте заранее уговоримся Владимир Николаевич. Для сопровождения ценностей весьма желательно выделить некоторую охрану из чинов Корпуса.

— Не сомневайтесь, Венедикт Савельевич, сегодня же приказ будет отправлен фельдъегерской службой.

Оставшись один, министр вызвал секретаря и передал запечатанный документ. Закрыв на ключ шкаф, вызвал экипаж. Но что-то задержало его у стола. Припомнилась служба в Государственной канцелярии. В 1905 году, отыскивая в архиве необходимый документ, случайно наткнулся на "Отчёт о состоянии народного здравия и организации врачебной помощи в России за 1891-92 годы". Имя царя, возглавившего особый Комитет по доставлению помощи населению губерний, пострадавших от неурожая, заинтересовало Коковцова, пребывавшего тогда в должности помощника статс-секретаря Государственного Совета. В титульном листе было указано, что Комитет собрал пожертвований свыше 13 миллионов рублей, из которых сам Государь Император пожертвовал на помощь голодающим пять миллионов золотых рублей из своего наследства. Тогда он принял это просто к сведению, но сейчас всё смотрелось иначе.

Взглянул на часы. Дома к обеду ожидала супруга. Подошёл к одежному шкафу, переоблачился. На сухой подтянутой фигуре небольшого роста черный с зелёным отливом будничный сюртук смотрелся элегантно. Зачем-то недовольно хмыкнул. У зеркала слегка смочил седеющие усы и бородку французской минеральной водой. Анне Фёдоровне давно приглянулся запах "Виши", которую как-то привёз из заграничной командировки.

Вошедший секретарь доложил о готовности экипажа. Коковцов прихватил со стола стопку непрочитанных свежих газет и спустился к подъезду. Откидной верх коляски был надвинут, потому как слегка дождило. Мягкое покачивание на булыжной мостовой чтению не мешало. Владимир Николаевич взял в руки первую сверху "Искусство наших дней". В рассеянье пробежал глазами перепечатку из других газет. Виски начало неприятно ломить, как всегда, сказывался напряжённый день.

..."Болгарская газета "Мир" приветствует австро-русскую демобилизацию, как красивый жест обоих монархов, направленный к поддержанию мира в Европе".

Вздохнул, вот только поспособствует ли это "ограждению независимости балканских народов"? Сдавливание в висках постепенно переходило в головную боль. Желая хоть как-то отвлечься, раскрыл "Южные ведомости". В отделе "хроника" бросилась в глаза заметка "Смышлёная лошадь", где указывался пример поразительной смекалки животного. Хозяин дважды водил её на излечение в симферопольскую скотолечебницу. Не дождавшись очередной процедуры, пристяжная сама отправилась к коновалу, легла у лечебницы и стоически ждала, покуда её заметят. Терпение догадливого "буцефала" увенчалось успехом, коновал нашёл у неё сильное вздутие живота и оказал необходимую помощь.

Коковцов ухмыльнулся. Как ни странно, боль принялась отступать, настроение чуть прибавилось. Венская газета "Neue Freie Presse" внезапно напомнила ему декабрьский номер за 1909 год, где были опубликованы воспоминания бывшего президента Французской республики о Государе Николае II. Эмиль Лубе писал о русском Императоре, якобы он, если судить по слухам, доступен разным влияниям, а это глубоко неверно. И хотя "под личиной робости, немного женственной, Царь имеет сильную душу".

Коляска катила по Моховой. Уже у подъезда собственного дома Коковцову отчего-то с горечью подумалось — у монарха "великие задачи, решение которых составляет его миссию, слишком часто выходят из пределов досягаемости его понимания". Тем не менее что-то не давало министру окончательно утвердиться в собственном мнении, какая-то заковырка терзала мысли. Коковцев медленно поднимался по ступеням, когда наконец отчётливо осознал, Лубе таки прав, у Николая Александровича воистину, "мужественное сердце, непоколебимо верное". Разве обещанная в Компьене реформа землеустройства 1906 года не подтверждение того, что государь ничего не забывает и всячески выполняет?

                Глава Операция "Ферма"

9 июля 1914 год. Здание Chesham House. Посольство России.

Рабочий день чрезвычайного и полномочного посла России в Лондоне, начинался рано утром и преимущественно заканчивался поздно вечером. Надвигающиеся грозные события требовали от Бенкендорфа неимоверного напряжения сил в сглаживании неразрешённых противоречий промеж России и Англией, которых накопилось немало. Нескончаемые встречи с государственными лицами, дипломатические рауты и обширная переписка выматывали.

В одиннадцатом часу вечера Александр Константинович дочитывал последнее, полученное последней дипломатической почтой, письмо от министра иностранных дел. В ответном сообщении Сазонов с полной уверенностью отмечал, что если соглашение между их странами будет открытым, то Германия не посмеет нарушить равновесие в Европе и предписал ему ставить этот вопрос "возможно чаще". Лишь в конце послания решился на крайне неутешительный для него вывод, что Великобритания, по всей видимости, и не стремится к гласному военному союзу с Францией и Россией.

Бенкендорф тяжело встал, вернул письмо в конверт, положил в сейф и заперев дверцу, сунул ключ в карман жилета. В последнее время посол выполнял обязанности в каком-то болезнено-утомлённом состоянии. Супруга советовала обратиться к врачу. Он обещал, но очередной день оказывался настолько загруженным, что поднимаясь к обеду на второй этаж, более нуждался в отдыхе.

Собираясь покинуть кабинет, Александр Константинович протянул руку к выключателю, но не смог выключить свет. Немым укором из отдельно стоящего книжного шкафчика на него смотрели корешки недочитанных книг. Их подарил ему ко дню рождения его соратник и друг, покойный барон Унгерн, с которым проработал в этих стенах более шести лет. В тот год в середине июля в книжные магазины Лондона поступили в продажу "Басни Крылова", "Горе от ума" Грибоедова, а также ряд стихотворений Пушкина, переведённые на английский британским историком Бернардом Пэрсом, преподававшим российскую историю в Ливерпульском университете .
Непременно ко Дню святого Варфоломея закончим с супругой, решил он, вот только Господь не допустил бы величайшего несчастья для России.

Подойдя к ночному окну, выходящему на освещённую редкими фонарями Chesham Place со скромным садиком, зеленеющим в центре миниатюрной площади, Александр Константинович мыслями вновь вернулся к последней встрече с министром иностранных дел в здании Форейн Офиса. Это был их первый разговор, когда Эдвард Грей коснулся дипломатического протеста Белграда, адресованного австрийцам. И по всей видимости, излагал сэр с расплывчатой рассудительностью, подобный демарш настолько накалил общественное мнение Австрии, что Вена, безусловно не без подстрекательства Германии, полна воинственных замыслов и побуждает австрийского министра действовать. Сверх того, со тщательно скрываемым лицемерием продолжал Грей, из военных источников поступил сигнал, что центр тяжести военных операций быстро перемещается с запада на восток. И если раньше главным врагом Германии была Франция, то теперь мало-помалу главным противником становится Россия.

Поднимаясь в апартаменты, Бенкендорф мысленно подводил короткий итог последним встречам. Его уже не оставляли сомнения, что под маской нерешительности Грей скрывает своё беспокойство относительно нарастающей угрозы германской гегемонии. А поскольку у министра нет твердых решений относительно дальнейшего образа действий, он наверняка близок к тому, чтобы поставить ловушку Тройственному союзу, а заодно очернить и Россию в глазах английской общественности, якобы повинной в развязывании войны.

Уже будучи в передней, Александр Константинович внезапно остановился. Очередным предостережением прозвучала в голове фраза виконта Генри Пальмерапона, вычитанная им из его речи в палате общин: "У нас нет вечных союзников и у нас нет постоянных врагов; вечны и постоянны наши интересы...". А ведь с той поры прошло без малого шестьдесят лет, – мелькнула грустная мысль, – и что кардинально изменилось в британской внешней политике?

11 июля 1914 г. Петербург - Сиверский

Настроение Управляющего Государственным банком было отвратительное и было с чего. В субботнее утро ни свет ни заря в двери собственного дома тайного советника Шипова на Большой Морской улице постучал курьер, передавший привратнику обычную свёрнутую вчетверо листок бумаги для передачи "лично в руки". Спустившись вниз и отчаянно зевая, Иван Павлович развернул послание. Прочёл. От охватившей обеспокоенности, сон сразу же слетел. Министр финансов просил безотлагательно навестить его на даче. Шипов был там однажды по случаю именин супруги Барка Софии Леопольдовны.

По видимости, произошло нечто неординарное, решил Шипов, иначе Барк назначил бы встречу на будний день, а не стал бы утруждать подчинённого в эдакую жару. Впрочем, неожиданная поездка в Сиверский, пришлась, как нельзя кстати, удушливость воздуха в "дачной столице" переносится намного легче. А здесь уже с утра термометр Реомюра ползёт к 26°, про полдень и думать страшно, наверняка превысит 30°.

Тайный советник и раньше подумывал с семьёй перебраться на лето за город, да не удалось. Должность Управляющего Государственным банком он получил буквально три месяца назад и дела требовали ежедневного присутствия на службе. Супруга ужасно огорчалась, петербургский воздух, необычайно загрязнённый дымом с фабричных труб, досаждал её здоровью. Жаловалась, что "город изрыт весь точно во время осады: пешеходы, конки, экипажи - все лепится к одной стороне". Да он и сам знал, как трудно приходится в летнее пекло, тем паче в безветрие. К сумеркам и дышать нечем. На первейших улицах сизеет воздух на глазах, да несёт то гнилью, то навозом. А чтоб пешком на службу?! И думать не моги, вавилонское столпотворение, буза, оранье, сутолока невозможная! Про набережные и говорить не приходится, не прогуляешься у воды, беспрерывные дебаркадеры да дощаники.

Покуда привратник нанимал пролётку, быстро собрался, предупредил домашних и спустился к подъезду. Через двадцать минут едва успел к Петергофскому. Купив билет и на ходу газету в вокзальном киоске, вбежал под стеклянное перекрытие, где от перрона с лязгом тронулся поезд. Ввиду раннего часа в вагоне I класса было малолюдно. Устроился у окна. Отдышавшись, развернул утрешний выпуск "Нового времени". На первой полосе, издавая запах свежей типографской краски, всё также привычно пестрели темы, связанные с недавними событиями в Сараево. Привлекла внимание короткая статья, где сербский посланник в Лондоне опровергает существование тайной сербской организации, имеющей связь с убийством эрцгерцога Франца-Фердинанда, по поводу опубликованной журналом «John Bull» фотографии шифрованного обрывка на бланке сербской миссии.

В голове не в первый раз подспудно мелькнула мысль, крайне угнетавшая Шипова в последнее время. Разве нашим границам что-то угрожает? Ведь в случае войны мы можем вляпаться в такую передрягу, страшно представить... Не приведи Господи! Он перекрестился. Разом променяем тихую жизнь на кровавую кашу, а там, глядишь, и до революции недалече, почище, чем в девятьсот пятом будет. Иван Павлович нехотя развернул следующую страницу. В глаза бросилась ядовитая карикатура. Телегу с нещадной надписью на боку: "Тройственный союз", гружённую пушками и штыками, в разные стороны тянут Германия, Австро-Венгрия и Италия в виде героев известной басни. Тяжело вздохнув, управляющий банком в раздражении отбросил газету на скамью и заставил себя задремать.

Открыл глаза, когда кондуктор объявил о прибытии к Сиверскому вокзалу. Пошатываясь, сошёл на крытую платформу. Минуя летний пассажирский павильон, первым делом поспешил в отдельное стоящее здание буфета, где за столиком на открытой веранде попытался утолить жажду двумя стаканами зельцерской воды. Сообразив, что ещё добираться в палящий до умоисступления зной, заказал ещё два. С благодарностью подумал о Фредериксе, на свои средства когда-то возведшего все эти здания да медицинский пункт.

Время подбиралось к полудню. Когда Шипов отыскал улочку, ведущую к нужной даче, то полдороги загораживала телега с низким ящиком, обитым лужёной жестью. Рядом на чистой мешковине лежали ощипанные куры, разнообразная зелень в пучках. Поперёк короба лежала широкая доска с весами и гирями. По всей видимости, отрубив желаемый кусок говядины, мясник медленно, то и дело слюнявя пальцы, пересчитывал деньги.

Загородный дом действительного статского советника наполовину скрывали разросшиеся пихты, перемежаемые кустами сирени. По случаю жаркой погоды, двери и окна на веранду были распахнуты. Сам же хозяин, расположившись в плетёном кресле с карандашом в руке, вёл какие-то расчёты. Даже в лёгком шёлковом архалуке Барк выглядел весьма сановито. Заметив прибывшего, Пётр Львович встал, поздоровался за руку и приглашающим жестом указал на соседнее кресло, стоящее по другую сторону столика. Нагнувшись, выудил из ведёрка со льдом бутылку мозельского вина, разлил по бокалам:

— Прошу вас, Иван Павлович, наперво охладимся, беседа предстоит долгая и архисерьёзная.

На вид привычно ровный и спокойный, вместе с тем в голосе министра проявлялись нотки натужности. На залысине поблескивали капельки обильно выступающего пота. Шипов со всей очевидностью понимал, что предстоит услышать нечто экстраординарное. Интуитивно откладывая разговор, он выхолаживал разгорячённый пищевод мелкими глотками бледно-золотистого напитка. Как истинный ценитель немецких вин, сразу отметил знакомо лёгкий привкус кремня, присущий винам из Бернкастеля, обволакивающим нёбо терпкостью и сладостью. Более оттягивать беседу стало неприлично. Мелькнула мысль, что вызов, возможно связан как-то с январской финансовой программой, представленной Барком на высочайшей аудиенции царю.

Тактично дождавшись, когда управляющий отставит пустой бокал, Барк продолжил:

— Как вы понимаете, ситуация в Европе кризисная, нарастает с большой напряженностью, причём с каждым часом. Посему в условиях надвигающегося "армагеддона" Император принял безотлагательное решение по "государственным" деньгам и уполномочил меня исполнить Его волю, — министр вопросительно взглянул на собеседника.

Управляющий Государственным банком не нуждался в разжёвывании и схватил замысел с полуслова. Всё верно, лучшего специалиста в области ведения финансовых операций и не найти. Тайный советник уважал и ценил министра финансов за его природный ум и отменную деловую хватку. Он знал, что ещё в молодости Петр Львович стажировался в Европе и приобрёл отменный опыт работы в банкирском доме "Мендельсона".

— Не удивлюсь, если от нас потребуется организовать операцию по изъятию государственных средств из германских банков.

— Вот в этом и заключается наша с вами миссия, Иван Павлович, и потому прошу вас немедля на память предоставить мне доверенных служащих банка в количестве двух человек.

— Но позвольте, Петр Львович, я только к вечеру и поспею в город. А ещё нужно оповестить и собрать их. Раньше утра никак не обернуться.

Барк отрицательно покачал головой:

— К сожалению, уже назавтра в Фермерском дворце состоится совещание главных министров в присутствии Государя "по тому же вопросу и о мерах предосторожности". В данной ситуации, считаю, любая задержка чревата катастрофой, — Барк бросил взгляд на часы и подняв трубку телефона, вызвал дежуривший во внутреннем дворе автомобиль.

Минут через двадцать они вышли на улицу. У крыльца уже стоял с заведённым мотором английский "Даймлер". Водитель почтительно ждал у распахнутой дверцы.

— Всё образуется, Иван Павлович, билеты на ночной поезд в Берлин выкупят сегодня. По прибытию на Анхальтский вокзал, ваши финансисты самостоятельно доберутся до Потсдамской площади. В Гранд-отеле Bellevue их встретит господин Фёдоров со своими людьми. В тот же день немедленно займутся переводом денег в известные Венедикту Савельевичу банки Франции и Англии, — заметив некое колебание в лице управляющего, спросил, — У вас сомнения?

— Имеются, — коротко и честно ответил Шипов, — эвакуация государственных активов на сумму более ста миллионов рублей золотом, даже в течении двух-трёх дней, вызовут твёрдые подозрения. И вы по-прежнему рассчитываете на капиталы Августейших детей?

— Не сомневаюсь, они главный гарант вкупе с немецким ходом рассуждений. Жлобство швабов неистребимо, как и русское благодушие, — впервые с момента их встречи Барк широко улыбнулся, — Когда я практиковался в Германском Имперском банке, то его управляющий частенько сетовал: "Geiz ist die gro;te Armut",

— Скупость – самая большая бедность? Петр Львович, очевидно, он имел в виду, что никогда с деньгами не бывает так хорошо, как плохо бывает без них.

Оба невесело рассмеялись.

Почувствовав себя крайне измотанным, Барк отправился в спальню. Утренний короткий звонок министра иностранных дел надолго выбил его из колеи и рождал тревожные мысли. Сазонов сообщил, что ни Россия, ни союзники не успели предотвратить австрийский ультиматум Сербии и "это европейская война".

Поворочавшись, Петр Львович встал. В надежде побыстрее снять напряжение, выпил оставшийся бокал вина и снова прилёг. Теперь вдруг отчего-то припомнилась аудиенция, прошедшая полгода назад. Тогда он представил царю свою финансовую программу, категорически заявив, что нельзя строить благополучие казны на продаже водки. Спустя неделю, на его имя поступил Высочайший рескрипт, где Государь в поддержку введения подоходного налога и принятия мер по сокращению потребления водки, выразил не менее сокровенную мысль: "Мне приходилось видеть печальную картину народной немощи, семейной нищеты и заброшенных хозяйств – неизбежные последствия нетрезвой жизни и подчас народного труда, лишенного в тяжкую минуту нужды денежной поддержки путем правильно поставленного и доступного кредита".

Уже погружаясь в сон, у Барка мелькнула мысль о непостижимой связи Самодержца с собственной страной. Даже несмотря на перспективу потери "детских денег", Государь не считается с никакими жертвами для блага подданных. Удивительно, словно новоявленный князь Мономах, Святовит земли русской и сегодня выступает объединителем Руси... Тут его веки сомкнулись, а в ушах затихающим набатом доносилось откуда-то издалека:

          "Царствуй на страхъ врагамъ... Перводержавную
                Русь православную, Боже, храни!"

15 июля 1914 года. Посольство России при Сент-Джеймсском дворе.

Выпускник Императорского Александровского лицея 1898 года Бенно фон Зиберт был направлен на службу в МИД. Начав с чина коллежского регистратора, одно время он трудился при Отделе печати, в числе других чиновников отслеживая политические обзоры
иностранной прессы по международным вопросам. Однажды ему на глаза попалась очередная реакционная статья Теодора Шиманна, опубликованная в немецкой газете Kreuzzeitung, где тот вполне убедительно обосновывал необходимость уничтожить Российскую империю, угрожающую европейскому порядку. Аргументации земляка, такого же остзейца, каковым являлся и барон, показались ему близкими по духу. Шиманн предлагал бороться с Российской империей посредством её "декомпозиции", убеждая читателей, что "Россия не являлась естественно сложившимся единым государством, а представляла собой конгломерат народов, которые удерживала вместе лишь "железная скрепа" выродившейся в деспотию монархии".

Концепция профессора истории счастливо упала на взрыхлённую почву. В идее расчленения, барона больше всего восхитило сравнение России с дольками очищенного от кожуры апельсина, для которой было бы достаточно одного серьезного потрясения. Не верить признанному эксперту МИДа Германии по российской политике, который к тому же заслуженно пользовался особым доверием Вильгельма II, у него не было оснований.

Прошли долгие девять лет и как набравшегося должного опыта под крышей "Певческого моста", барона направили в Лондон в чине 2-го секретаря посольства. К этому времени взгляды прибалтийского немца окончательно сформировались под напором публицистики остзейских эмигрантов, перебравшихся в Германию. Уже находясь в Англии, последним доводом, толкнувшим Бенно фон Зиберта на путь измены стало воззвание некого историка лютеранской церкви, предлагавшего преемнице "Священной Римской Империи" взять на себя роль идеолога liberalis, как для российских меньшинств, так и для "племён" живущих между германскими и русскими народами. А идея охватить Россию "стальными щипцами" прогермански настроенных враждебных государств нашла столь горячий отклик в его душе, что положило конец всяческим колебаниям барона.

Приняв столь важное для себя решение, не откладывая, принялся действовать. В обычном порядке дождался очередного появления в своём кабинете курьера германского посольства и плотно прикрыл за ним дверь. Положив на стол адресованное генеральному консулу письмо, подвёл его к окну и какое-то время что-то тихо шептал ему на ухо. Подтверждение о сотрудничестве пришло в начале следующей недели в лице того же человека. От лица важного чиновника из отдела III-b немецкой военной разведки, он поблагодарил барона за желание помочь многострадальному отечеству. Затем дал совет в первую очередь озаботиться собственной безопасностью, поскольку резко возросла подозрительность англичан ко всем иностранцам, да и русская служба наблюдения в Лондоне не дремала. Так началась долгая и плодотворная "работа" Бенно фон Зиберта.

Он уже год старательно трудился под началом генерального консула фон Унгерна, когда в 1902 году прибыл новый посол, а с ним наконец-то появилась более широкая возможность по передаче секретной информации. С этой поры барон обзавёлся манерой регулярно заглядывать в записи Бенкендорфа о каждодневных делах. Дневник графа с черновыми набросками писем, а также пометами личного характера, лежал в глубине нижней полки посольского сейфа, которую фон Зиберт обнаружил в первый же приход в отсутствии хозяина.

Свободному доступу способствовали и нередкие поездки посла в Санкт-Петербург недели на две, а то и три. До возвращения служебные ключи хранились в несгораемом ящике при кабинете 2-го секретаря. Копированию на "ремингтоне" в двойном экземпляре подвергались все хранящиеся в сейфе документы и отсылаемые секретные письма, прежде чем быть запечатанными и отправленными дипломатической почтой. А поскольку приёмные комнаты и кабинеты руководящего персонала посольства располагались в нижнем этаже шестиэтажного дома, его "походы" в рабочий кабинет посла оправдывались элементарной служебной необходимостью.

С июня месяца добыча удачливого балтийского барона стала отличаться особой урожайностью. Пользуясь возрастающими отлучками графа из здания посольства, он что ни день навещал его рабочие апартаменты. Копии телеграфной и письменной корреспонденции российского МИДа со всеми дипломатическими агентами заграницей, а также ближайшие планы "Entente", то бишь России, Великобритании и Франции, созданной в противовес "Тройственному союзу", полноводной рекой потекли в германское посольство. Единственное, что доставляло Бенно Александровичу массу неудобств, так это весьма неразборчивый посольский почерк. Прекрасно владея французским, тем не менее он с трудом разбирался в написанных от руки частных письмах Бенкендорфа, переполненных столь витиеватыми оборотами речи, что смысл не сразу и угадывался. К тому же и служебные донесения отличались не меньшим многословием, а уж были столь скучны, что даже при усердном ознакомлении вызывали уныние одним своим видом. Не раз и не два
2-й секретарь недобрым словом поминал самодержца, дозволившему единственному из всех послов, отвратно изъяснявшемуся на русском языке, предоставлять свои отчеты на французском, ввиду полного незнания славянской письменности.

Со второй половины дня установилась отвратительная погода, моросил дождь, заметно похолодало. Предупредив секретаря, что в четыре часа пополудни его ожидает министр иностранных дел сэр Эдвард Грей, Бенкендорф срочно убыл в Форейн Офис. До конца службы барону оставалось ещё около двух часов, когда среди нескольких малоинтересных для него писем, предназначенных к отправке, он внезапно обнаружил документ непосредственно касающийся англо-русских морских переговоров. Чрезвычайной важности информация требовала немедленной доставки. Он быстро отпечатал копию, бросил взгляд на календарь и с облегчением выдохнул, дата встречи с "репортёром" германского посольства приходилась на пятый день недели, а именно на сегодняшний вечер. Допустить заключение морской конвенции, как его предупреждали, было неприемлемо.

Едва дождавшись конца службы, сдержанной походкой покинул здание. "Словить" кэб не составило труда, на улицах Лондона их было великое множество. Назвав водителю чёрной "Юники" свой адрес, через четверть часа въехал в Кенсингтон, где в посольском квартале Королевской слободы снимал жильё в нижнем этаже трёхэтажного дома. Переодевшись, вышел из подъезда и поскольку время ещё оставалось, пешком отправился к зданию Музея естественной истории.

В центральном Зале со скелетами динозавров, как всегда, толпились экскурсанты. Среднего роста, седоватого блондина, неторопливо меряющего шаги вдоль скелета диплодока, он заметил издалека, как впрочем и тот. Это была их далеко не первая встреча за последний месяц. Три дня назад он передал ему копию телеграммы за № 1489 от министра иностранных дел, где Сазонов указывал Бенкендорфу на возможность Англии предотвратить европейскую войну, а в случае дальнейшего обострения положения, как рассчитывал министр, она не замедлит стать на сторону России и Франции для поддержания равновесие в Европе. Так же на словах, ввиду невозможности снятия копии, барон ознакомил "репортёра" с более ранним заявлением Грея, что Британия не останется в стороне, если Франция окажется в состоянии войны с Германией.

Внимательно склонившись к табличке у основания экспоната, агент повернулся таким образом, что небольшой серый конверт легко скользнул в накладной карман его твидового пиджака. В музее было достаточно шумно и барон не опасался лишних ушей:

— Это сегодняшние копии по поводу морских переговоров и циркулярная телеграмма за № 1539. Вследствие объявления Австрией войны Сербии Сазонов просит всех поверенных в делах России, довести до сведения германское правительство о завтрашней мобилизации в Одесском, Киевском, Московском и Казанском округах.

— Благодарю, — ответил агент на английском с лёгким акцентом выходца Лифляндской губернии, — Это всё?

— Нет, ещё утренняя телеграмма. Мой министр полагает, что берлинский кабинет поддерживает неуступчивость Австрии. Также сетует, что Англия, более чем иная держава, могла бы еще попытаться воздействовать на Берлин, дабы побудить правительство к нужным шагам. Ключ положения, как он считает, находится, несомненно, в Берлине.

— Это своевременные сведения. Шеф ещё раз выражает благодарность за ваше добровольное сотрудничество. В преддверии Дня Святого Духа на известный вам счёт в качестве подарка в Dresdner Bank уже поступила обозначенная сумма. Берегите себя, барон, вы гордость остзейских репатриантов, — Коснувшись пальцем края своей мягкой касторовой шляпы, связной удачно растворился в только что подошедшей толпе школьников.

Профессор справедлив, мягко покачиваясь в кэбе, рассуждал Бенно фон Зиберт, только разложение России на её "естественные", исторические и этнографические составные части решит этот больной вопрос. Да-да, Шиманн несомненно прав, всё более убеждался он. Если сокрушить Россию изнутри до состояния допетровской Руси, это надолго избавит Старый Свет от "русской угрозы". Задаваясь подобной мыслью, барон уже видел себя в послевоенной расцветающей Германии...

                Глава Ошибка старого дуайена

17 июля 1914 год. Германия. Брауншвейгский дворец.

Путешествие в Нижнюю Саксонию не сильно утомляло супругу кайзера. Автомобилем управлял опытный шофёр. Mercedes-Simplex на ходу оказался мягче любой кареты и даже на крутых поворотах женщина чувствовала себя в безопасности.

По мере приближения к Брауншвейгу Августу Викторию всё сильнее одолевало беспокойство. А началось всё с июньской трагедии в Сараево. В тот день за ужином муж разъяснил ей, что как кайзер Германии, он считает покушение удачным поводом покончить с сербской "гадюкой". В ответ на её опасения, Вильгельм сообщил, что повода для беспокойства нет. Ещё десять лет назад фон Шлиффен разработал "План закрывающейся двери", предполагающий ведение войны по разгрому Третьей республики и России. А учитывая, что русским для проведения полной мобилизации и начала активных действий потребуется не менее шести недель, граф рекомендовал за это время по первости разделаться с "французской потаскушкой". Германии не придётся вести военные действия на два фронта, успокаивал её муж, война закончится молниеносно.

Зная его характер, она не стала напоминать ему о давнем предложении русского монарха "положить предел непрерывным вооружениям... предупредить угрожающие всему миру несчастия". Ознакомившись с обращением ко странам мира о созвании конференции по обсуждению важной задачи, Вильгельм тогда ехидно рассмеялся и назвал этот нелепый memorandum узколобостью, а дабы Ники "не оскандалился перед Европой", то согласится на эту глупость. Разве что в своей практике и впредь будет полагаться исключительно на Бога и на свой острый меч.

Но узнав вчера, что Австро-Венгрия после объявления войны Сербии уже наутро принялась обстреливать Белграда, Августу по-настоящему охватило щемящее ожидание опасности. И подтверждение своим женским домыслам она определённо увидела в нескрываемых сомнениях мужа. Он колебался! Узнав, что сербы готовы принять почти все пункты ультиматума, предъявленного им Веной, Вильгельм был кажется, готов дать военной машине задний ход, о чём и поделился с супругой. За поздним чаем он глухо обронил, что полагает, Ники не решится вступить в войну против Германии. Дуайен дипломатического корпуса граф Пурталес всячески убеждает его в этом, царь не пожелает вступиться за сербов. Сверх того, боевая мощь России весьма и весьма умеренна.

Женщина отказывалась верить своим глазам. Перед ней сидел окончательно растерявшийся человек. И это кайзер Германии, который всякий раз заглядывая в пропасть важных решений, в ужасе отшатывается и отменяет приказы своих военачальников?! Августе стало настолько неловко, что не смогла перемочь себя. Крепко сжав его правую руку и взывая к мужской гордости, она объявила, что им ничего не остаётся кроме предстоящей войны. Вильгельм и шестеро их сыновей пойдут на поле брани! По внезапно отвердевшим мышцам лица и сжатому кулаку, Августа поняла, с безвольностью и сомнениями покончено.

Между тем она не могла не думать о Виктории. После стольких лет ожидания Господь сжалился над ними и вослед сыновьям, наконец-то послал им маленькую, но очень сильную дочь. О, это был величайший праздник! Гвардейская артиллерия произвела салют из двадцати одного залпа и Потсдам, и вместе с ним вся страна узнали о рождении дочери императора.

Августа вздохнула, с грустью осознавая, что время несётся быстрее птицы и сегодня исполняется как год со дня свадьбы дочери с наследником герцога Камберлендского. Но более всего ей почему-то запомнилось трогательное напутствие русского императора. Вручая невесте роскошное бриллиантовое ожерелье с аквамаринами, Ники поздравил молодых, пожелав им быть такими же счастливыми, как и он. А описывая во всех подробностях свадьбу, "The Times" тогда пророчески подметила, чем не союз Ромео и Джульетты, но со счастливым концом?!

Благодарение Богу, в который раз подумала она, Эрнст Август Брауншвейгский оказался светлейшим человеком. При первой же встречи и Виктория Луиза, и жених были настолько поражены друг другом, что несколько месяцев терпеливо дожидались заключения брака. Нет, что ни говори, а Сисси пошла и в меня, и бабушку Викторию, и в Вильгельма, с гордостью размышляла Августа, умна, величественна, своенравна. Прилаживая поудобнее на коленях коробку с набором детских нарядов от Ланвэн для первенца дочери, она улыбалась, припоминая, как суетился муж, стараясь самолично запихнуть в багажное отделение огромное количество подарков для своей любимицы.

Автомобиль въехал город. К Брауншвейгскому дворцу дорога пролегала мимо Собора святого Власия. Впервые оказавшись в этих местах, тем не менее Августа узнала его по древней гравюре, подаренной зятем. Божий храм впечатлял своей мрачной величественностью, в нём определённо сквозила первозданная суровость. Эрнст рассказывал, что ещё в XII веке герцог Саксонии посетил Святую землю, а вернувшись на родину, под впечатлением от увиденного, воздвиг этот храм. К несчастью, Генрих Лев не избежал греха. Приказав сжечь деревянную церковь, стоявшую на этом месте более сотни лет, он передал тем самым проклятие своим потомкам. В таком разе стоит ли удивляться, что воспламенённые июльской революцией во Франции, жители города подняли бунт против Карла II, метко окрещённого за расточительность бриллиантовым герцогом? Они сожгли Брауншвейгский дворец дотла, который и пришлось отстраивать заново его внукам-правнукам.

Предупреждённая по телефонной линии, у входа в южное крыло Августу встретила дочь с младенцем на руках. Эрнст со вчерашнего утра спешно отбыл в Бранденбургский гусарский полк. Обещал вернуться сегодня во второй половине дня. Передав ребёнка кормилице, Виктория повела мать в дворцовый парк, поскольку обе решили дождаться возвращения герцога

Прижавшись друг к другу, они шли вдоль цветочных бордюров, декоративных решеток, поросших клематисом и жимолостью. А над всем этим, подобно скандинавским великанам-ётунам, возвышались мощные, высотой под восемь метров, многочисленные рододендроны. Одна из тропинок упёрлась в небольшой овальный водоём. Декоративными камнями, раковинами и необычного вида сосудами, прудик для созерцания чем-то напоминал диковинный подводный мир. Женщины присели на скамью. В хмельную свежесть обвойника, вплетался тонкий, слегка сладковатый, с капелькой горчинки, аромат васильков, а водная гладь отражала солнечные лучи подобно зеркалу.

Встревоженность Августы невольно растворялась в этом буйстве запахов. Внезапно спохватившись, она сняла с локтя ридикюль. Расстегнув застёжку, достала детскую шерстяную кофточку и с несколько смущённым видом протянула дочери:

— Это от бабушки моему внуку. Я связала её для маленького Эрнеста за два дня.

— Ой, спасибо, мама, к Рождеству будет в самую пору, — Виктория расправила на коленях подарок, — На днях мы с мужем опять приедем в Берлин и я вручу тебе ответный подарок, сборник твоих музыкальных пьес для кларнета.

Августа с благодарностью огладила её плечо.

— Мне папа как-то рассказывал, что увидев тебя впервые во время охоты в поместье будущего тестя, то сразу влюбился, как в розу и говорил, что у тебя самые лучшие в мире руки, — Виктория с нежностью поцеловала материнскую ладонь.

— Подумать только, Вильгельм до сих пор считает меня образцом жены. Он на каждом приёме убеждает гостей, что всем германским женщинам следует идти по стопам императрицы и посвятить свою жизнь церкви, детям и кухне. А сегодня заявил, что за месяц до дня Успения и Вознесения Девы Марии, следуя стратегии блицкрига, накроет на двоих "Завтрак в Париже, обед в Петербурге"! — с долей иронией в глазах, печально улыбнулась Августа, — Но перед тем, как материализуется божья воля – "Drang nach Osten!", он исполнит мою давнюю мечту пройтись по "тевтонским" залам Лувра.

За спинами послышались звуки шагов:

— Простите Ваше Высочество...

Они обернулись. Осунувшееся, утомлённое лицо герцога с покрасневшими веками и двухдневной щетиной заставил вздрогнуть обеих. Стоячий воротник доломана ротмистра был непристойно запачкан. Таким Виктория мужа никогда прежде не видела. Душевное волнение охватило её, всё здесь вдруг стало неуютным и даже тишина сада задышала грядущими бедами. Молнией ударило в ушах недавние слова канцлера Бетман-Гольвега – "Мы начинаем прыжок в темноту".

— В России объявлена всеобщая мобилизация. Стратегическое развёртывание наших войск это вопрос одного двух дней.

Эрнст Август не в силах был им описать, какой это вызвало переполох в Полевом Генеральном штабе. Фон Мольтке, мечтавший ударить по России до того, как она достигнет военного превосходства над Германией, неистовствовал и проклинал разведку в купе с дипломатами. Ведь по его расчётам на перевооружение российской армии отводилось ещё не менее трёх лет. К ночи перекипев и порядком угомонившись под влиянием изрядной дозы ликёра Drambuie, он, невзирая на присутствие зятя императора, доверительно буркнул фон Гинденбургу, что метания кайзера заведут Vaterland к погребальным могилам этрусков. Осторожно промокнув платочком распушённые кончики усов, генерал-фельдмаршал с мрачным видом засвидетельствовал – воевать одновременно на двух фронтах это спокон веков опрометчиво. Немного подумав, добавил, что Франция, так жаждущая успеха над "пруссачеством", так же считает русскую армию неким "паровым катком", способным укатать всю Европу.

Они подходили к дворцу. Эрнст учтиво вёл под руку Августу Викторию и о что-то негромко пояснял. Герцогиня Брауншвейгская не прислушивалась, ей овладело отчаяние, поскольку первые же фразы мужа отрезали всякую надежду на сохранение мира. Виктория размышляла о том, что пойдя на поводу у англичан и французов, русский император определённо запутался, иначе до такого острого противостояния вряд ли бы дошло. И что в итоге? Да разразись кровопролитие, всю вину в разжигании войны возложат на многострадальную Германию.

В сгустившихся сумерках погруженные во тьму бронзовые всадники по сторонам от парадного входа казались свинцово-чёрными. Безликие фигуры по-прежнему гордо возвышались над высокими постаментами. Лишь их кони со вздёрнутыми передними ногами, осевшие под тяжестью именитых полководцев, застыли в нерешительности. Должно статься, рассуждали, ту ли дорогу выбрали на сегодня их прославленные хозяева?

                Глава "Слёзы Пурталеса"

"Когда объявлена война, первой её жертвой становится правда".
(Барон Артур Понсонби)

17 июля 1914 год. Два часа пополудни.

Направляясь к зданию Главного штаба, министр иностранных дел, с обречённостью тонущего, со всей ясностью предугадывал, что взамен зыбкой соломинки надежды, их ожидает неминуемая беда. Ещё вчера утром через барона Шиллинга германский посол конфузливо протягивал руку, со всей очевидностью, втягивающую Россию в очередную пучину войны. Немец отчаянно искушал их, как девицу, до срока не предпринимать мобилизацию, якобы это создаст препон в надлежащем воздействии на Вену. Назначая Пурталесу аудиенцию на 11 часов, умница Шиллинг не замедлил расплатиться в той же манере в ответ на "приятное сообщение", как изволил выразиться граф. С горечью на лице барон поведал, что за последнее время Петербург как-то отвык от радужных известий из Берлина, но нerr Sasonow, конечно же с удовольствием выслушает посла. Впрочем, и сама встреча не прибавила министру душевного равновесия. Исходя из увёртливой фразы Пурталеса: "Toutefois pas trop d’optimisme" [Во всяком случае, не следует быть слишком оптимистичным], то его желание смягчить напряжённость не оправдалось.

Сазонов с мрачностью думал о том, что оправдываются самые худшие его ожидания, истинный виновник которых все эти годы искусно прячется за агрессивными замыслами Германии, а теперь за сараевским убийством. Ещё пять лет назад уходя в отставку, рейхсканцлер фон Бюлов предвосхищал перспективу отношений Германии с соседними государствами. Утверждая, что взаимное понимание с Францией и Россией вполне удовлетворительны, то поведение Англии "представляет предмет серьезнейших опасений". Чему удивляться, рассуждал Сазонов, мир давно поделен, а тут бурная деятельность германских судостроительных компаний. Для Англии это означает подрыв мирового господства и коварство британских королей, ни строптивость кайзера здесь ни при чём.

После ухода посла князь Трубецкой, и Шиллинг в один голос утвердили их общее резюме. Сообщение явно рассчитано на то, чтобы усыпив внимание дипломатов, отсрочить мобилизацию русской армии и выиграть время для соответственных приготовлений.

                * * *

В кабинете начальника Генерального штаба помимо самого Янушкевича, Сазонова ожидал военный министр. Смятенные, серовато-бледные лица обоих генералов предвещали одно – сохранение мира более невозможно.

Сухомлинов протянул ему лист с дешифрованной копией донесения:

— Ознакомьтесь, Сергей Дмитриевич. В данных обстоятельствах, считаем, вывод однозначен. Спасение России исключительно в немедленной мобилизации всех сухопутных и морских сил.

Достаточно знакомый со степенью германской военной подготовленности, Сазонов привычно охватил ключевую нить содержания депеши. Об Австро-Венгрии разговора не шло, её намерения относительно Сербии вполне ясны. Главная угроза со всей очевидностью надвигается со стороны Германии. Он раскрыл принесённую с собой папку, вложил бумагу, после чего обратился к Янушкевичу:

— Как я понимаю, германская мобилизация подвинулась вперед гораздо быстрее и дальше, чем это предполагалось. И это, к сожалению, в свете пробелов наших собственных упущений, относительно частичной мобилизации.

— Ни малейшего сомнения. Разбивать на части собственную мобилизацию определённо чревато. Россия окажется в положении величайшей опасности, если не проведём единовременную мобилизацию. В другом разе мы проиграем войну раньше, чем успеем вынуть шашку из ножен.

— Господа, доложено ли об этом Государю?

— Ему в точности известно истинное положение вещей, но нам до сих пор не удаётся получить от Его Величества разрешение издать указ об общей мобилизации, — находящийся в состоянии глубокой взволнованности, Сухомлинов развёл руками.

— Как вам известно, нам стоило величайших усилий добиться согласия Государя мобилизовать четыре южных военных округа против Австро-Венгрии даже после объявления ею войны Сербии и бомбардировки Белграда, — подхватил Янушкевич, — хотя сам Государь заявил кайзеру, что мобилизация у нас не ведёт ещё неизбежно к открытию военных действий.

Сазонов прекрасно представлял разницу между мобилизацией и войной и это было хорошо известно всем иностранным военным представителям в Петрограде:

— Николай Николаевич, в крайнем случае, возможно ли отложение мобилизации хотя бы ещё на сутки?

Пышные усы генерала горестно обвисли. Прежде совершенно незнакомый с полевой службой Генштаба, без должного боевого опыта, тем не менее ответ Янушкевича был чёток:

— Через сутки, не проведённая в должных условиях, мобилизация окажется бесполезной. В этом случае я снимаю с себя ответственность за последствия дальнейших промедлений.

— Сергей Дмитриевич! — с решительным выражением лица военный министр показал на телефонный аппарат, — Мы убедительно просим вас переговорить с Государем и постараться повлиять на него в смысле разрешения принять нужные меры для начала всеобщей мобилизации.

Сазонов знал, что ни Сухомлинов, ни Янушкевич не отличались особой воинственностью и не были заражены германофобией, которой болеют молодые офицеры. Тем не менее взгляд генералов на очевидную неизбежность войны совершенно совпадал с его собственным осведомлением. Глубокая искренность и горячая патриотическая тревога своих собеседников окончательно убедили министра. Усматривая в их просьбе тяжелый долг, Сергей Дмитриевич не счёл себя вправе уклониться в такую страшную по своей ответственности минуту. Более не колеблясь, снял с аппарата телефонную трубку Петергофского дворца и коротко выяснил время аудиенции.

Казалось, время остановилось. Утоляя жажду которыми уже по счёту стаканами чая, оба время от времени бросали взгляды на аппарат. Малая стрелка напольных часов перевалила за "четыре", когда резкий звонок заставил их вздрогнуть. Янушкевич схватил трубку. Надтреснутый голос Сазонова коротко объявил царское повеление, добавив, что Государь поборол в своей душе угнетавшие его колебания, и решение его бесповоротно.

Германия сделала выбор в пользу войны. Шестерни Российской империи со скрежетом провернулись, как писали столичные газеты. Заработал механизм общей мобилизации, в одночасье переводя страну на военное положение.

Пятница 17 июля 1914 год.

Возвращаться в министерство у Сазонова не хватило духа. Не оставалось ни сил, ни желания, требовалась хоть какая-то передышка. В городе только что прошёл небольшой дождь, небо вполовину очистилось и вновь засияло солнце. В конце Почтамского переулка сошёл с автомобиля и велел шофёру ехать в гараж. Часы показывали пять пополудни, когда добрёл до Исакиевского сквера. Погода стояла тёплая, во второй половине дня немного посвежело. По аллеям неторопливо прогуливались парочки всяких возрастов. Дойдя до центральной клумбы, не прерывая бесконечной беседы, они обходили её и возвращались назад.

Министр не опасался запачкать виц-мундир, так как по завершению аудиенции в гардеробной дворца он переоделся в цивильное платье.
Отыскав свободную скамью, присел. Этот милый, уютный сквер издавна пришёлся ему по душе, правда, посещал его от случая к случаю. Будучи только вступившим в должность управляющего МИДа, он помнил его обрамлённым изящной чугунной оградой, с тенистыми деревьями, с яркими цветами, нянями с колясками, оживляющими пейзаж и создающие атмосферу детской радости. Но в одночасье высокие деревья, что закрывали обзор Исаакиевского собора, вырубили, заменили низкорослыми породами. Нынче же невысокие группы зелени в углах газонов обрамляли лишь внутренние площадки, хотя и в этом образе он оставался достаточно мил. Но более всего сквер впервые поразил его в феврале 1894 года. Тогда он был назначен секретарем русской миссии при Ватикане и перед отъездом на праздник Сретение Господне, прибыл с супругой в Исаакиевский собор. По окончании Божественной литургии они решили вволю надышаться студёным воздухом. Анна Борисовна с лукавой улыбкой повела его в этот скверик. И о чудо! Он оказался едва ли не в сказке! В этот солнечный день лёгкий морозец, вкупе с петербургской сыростью, причудливо вырядил ветви деревьев в белый праздничный иней.

Сазонов тяжело вздохнул. Подняв голову, какое-то время невольно любовался золочёным куполом, гордо вознесённом на изящной цилиндрической основе. А ведь вначале многие обзывали храм "левиафаном", возмущались, что безобразит вид города, нарушает архитектурный ансамбль. Да разве это не сокровище Петербурга?!

Поднялся с большой неохотой. Дамокловым мечом, со всей силой не переставало давить на плечи окончательное решение Государя, которому с сегодняшнего дня одному нести ответственность за мир и за войну. Значит, война, с горечью думал он и нонче все эти безмятежно отдыхающие люди ещё в неведении. А назавтра страна снарядит их под свои знамёна, мужчин, молодых парней, сыновей, отцов и призовёт на фронт. Сазонов в последний раз окинул взглядом женственно точёную колоннаду, увенчанную бронзовыми капителями тосканского ордера, размашисто осенил себя крестным знамением и решительно двинулся к Морской улице. На перекрёстке инстинктивно глянул в сторону посольства Германии. До хруста стиснул зубы. В подтверждение его мрачным раздумьям, с крыши здания позади скульптурной группы Диоскуров и двух лошадей, от невидимых с земли труб, в мирное российское небо уже хищными ястребами взметались чёро-серые дымы, несомненно, уничтожаемых бумаг. Всё кончено, чуда не случится, мелькнуло в мыслях, наша безмятежность оборачивается химерой.

Сергей Дмитриевич брёл по оживлённой вечерней улице, вдоль нескончаемой череды богатых многоэтажных домов. Населённые купцами, банкирами и прочими состоятельными людьми, первые-вторые этажи зданий сверкали витринами ювелирных магазинов, ресторанов, чайных и кофеен. Пройдя Гороховую улицу, задержал взгляд на четырёхэтажном здании, принадлежащем Карлу Фаберже. Невольно поёжился. В лучах заходящего солнца живописные стены с затейливым декором, с массивными колоннами, отделанные гангутским гранитом, казалось, зловеще сочились багрово-красными бликами. А ведь когда-то в этом месте пребывала книжная лавка, где величайший поэт России выкупал в долг у Луки заграничные сочинения. И чем нынче ведут здесь торговлю? Пустыми, никчёмными безделушками по недоступной цене? Offrir un cadeau (фр. сделать подарок), дабы от лица дарителя демонстрировать почтение?

Сазонов торопливо пересёк Невский проспект. Усталость давала знать. Решил по приходу полчаса выделить на отдых, потому как ночь предстояла бессонная. Утренняя телеграмма от Вильгельма, которую дал ему прочесть Государь, своим содержанием министра не удивила. Кайзер, теперь напрочь отметая роль посредника, глумливо обернул мобилизацию против Австро-Венгрии во вред самой России. С оскорблённым выражением лица, Государь бросил несколько отрывистых фраз, слова которых до последних дней своей жизни отпечатались в сознании Сазонова. Его Августейший собеседник сообщил, что согласись он на требования Германии, Россия перед врагом останется безоружной. А это безумие обречь на смерть сотни тысяч русских людей. Какое-то время Государь молчал, пребывая в таком же состоянии невыносимого нравственного напряжения, после чего заявил, что ничего не остаётся, как в ожидании нападения, передать начальнику генерального штаба его повеление о мобилизации.

Сергей Дмитриевич подходил к зданиям Главного штаба и ещё издали отчего-то пристально вглядывался в полукруглый просвет под Триумфальной аркой. Несущийся оттуда кусочек небесной сини, нежданно-негаданно всколыхнул память. Полюбившиеся ему со времён учёбы в Александровского лицее строчки из "Воспоминания в Царском Селе", внезапно наложились на грядущую трагедию многострадальной страны и до боли сжали его сердце:

Промчались навсегда те времена златые,
Когда под скипетром великия жены
Венчалась славою счастливая Россия,
Цветя под кровом тишины!

18 июля 1914 год. Детская половина Александровского дворца

До конца урока английского языка оставалось восемь минут. Поднявшись на второй этаж левого флигеля, старший преподаватель, направлявшийся в учительскую, с удивлением заглянул в приоткрытую дверь классной комнаты цесаревича. Через распахнутое настежь окно ветерок играл белыми капусовыми занавесками и беспорядочно перелистывал страницами лежащей на подоконнике книги.

Сиднея Гиббса не было, а сам ученик стоял у ряда стенных полушкафов. Достав из отведённой ячейки, предназначенной для коллекции уральских минералов, небольшой розового цвета камень, Алексей с увлечением разглядывал его со всех сторон. Услышав шаги и знакомый голос, он с живостью обернулся:

— И вам доброго здоровья, Петр Васильевич. Мистера Сида только что попросили спуститься к маме на антресоль. А вот мы с ним принялись уже за вторую историю "Three blind Mice", — кивнув на подоконник, затараторил мальчик, — Сид сказал, что произношение моё ещё хромает, но есть успехи.

Тайный советник Пётр Петров высоко оценивал педагогические способности преподавателей французского и английского языков и считал, что лучшего выбора быть не может. Совершенно чудесным образом мальчик на глазах менялся под влиянием швейцарца Пьера Жильяра и Гиббса. Как поделилась с ним на днях Анна Вырубова, манеры его улучшились и стал ладно обращаться с людьми. Вместе с тем наибольшее огорчение доставлял тяжкий недуг наследника, по этой причине и занятия порой велись от случая к случаю. Что касается зарубежных языков, то здесь Петр Васильевич был полностью согласен с Их Величествами, "погружаться" в язык следует только впоследствии времени. У ребёнка перво-наперво должен выработаться чистый русский выговор, ибо язык Отечества до чрезвычайности важен для предстоящего цесаря.

— Так что за камень, Алексей Николаевич?

Он прошёл к соседнему полушкафу с учебными пособиями. В нижних ячейках рядком стояли задачники по арифметике Аржанникова, Паульсона, Магницкого. Над ними, точно в карауле, возвышались буквари, азбуки, прописи, словари и книги по грамматике английских и французских языков. Петров усмехнулся, припомнив прогремевшую на всю Россию фразу из знаменитого учебника Марго – " Золотые зайцы не желают скакать по зеленым канатам". Поднял голову к секциям с русской словесностью. Скользнув взглядом по ко;жаным корешкам учебников русского языка, поначалу выбрал на сегодня Ушинского "Родное слово", но раздумал и достал "Практическую русскую грамматику" Греча. Она более подходила к нынешнему уроку.

— Розовый турмалин, Петр Васильевич! Папа сказал, это редкий камень. Будучи цесаревичем, он привёз его из поездки по Уралу.

— Рад вашей увлечённостью геологией, в детстве я тоже имел пристрастие. Сказывали, на екатеринбургском рынке гранильщики прозывают его "самоцветом". Ну, а теперь прошу занять своё место.

Продолжая предыдущее занятие, Петров поначалу шагнул к малой классной доске и прописными буквами начертал мелом верхние полстрофы из "Жаворонка". Это способствовало скорому припоминанию, а затем и твёрдому заучиванию стиха. После чего на большой доске написал – "Въ родительномъ падеж; вм;сто м;стоим;нія "её" употребляется м;стоим;ніе "ея". Затем медленно продиктовав предложение "Онъ взялъ ея шляпу с комода и отдалъ её ей", попросил дважды повторить эту фразу в тетради. А по окончанию первого задания, постараться оживить в памяти всё поэтическое произведение блистательного русского поэта.

Он вернулся к учительскому столу, давая возможность ученику сосредоточиться. На самом краю столешницы лежал с раскрытой обложкой Молитвослов цесаревича, очевидно, оставленный второпях отцом Александром с первого урока. На титульном листе значилась дарственная надпись:

"Его императорскому Величеству, Алексею Николаевичу,
атаману донскому и всех казачьих войск".

Помрачнел. Постоянное беспокойство за Алексея приносило Петру Васильевичу душевную боль. И хотя в последние месяцы состояние цесаревича намного улучшилось, тем не менее, тревога не отпускала. Вздохнув тяжело, пробормотал, осенив себя крестным знамением: Дай-то Бог, чтоб Благодарением притупилась лютость болезни!

Он тихо встал, намереваясь дать Алексею последнее на сегодня задание, прочесть очередные две страницы из книжки "Иванушка дурачок" и карандашом подчеркнуть непонятные слова. Но тотчас отказался от мысли, подумав, что лучше пока сохранять щадящий режим. Бросив взгляд на часы, решил вызвать автомобиль и вдвоём съездить в Александрийский парк. Улыбнулся, представив, как "донской атаман" будет рад навестить своё ржаное поле, пройтись по меже, потрогать окрепшие колосья. А потом они сообща обсудят, как ловчее ставить серп на жатву.

Скрипнула приоткрывшаяся дверь. Взволнованное лицо Вырубовой заставило насторожиться. По личному желанию она никогда бы не посмела нарушить тишину урока. Присмотрелся, в простоватом, прежде румяном лице, ни кровинки. Чёрная лента в каштановых волосах, знак фрейлины, свисал раскутанной полоской. Нешто стряслось?! Так и спросил, скользнув в коридор.

— Катастрофа... мобилизация... Петр Васильевич. И Австро-Венгрия туда же.

— Что вы, Анна Александровна, это касается лишь губерний, прилегающих к Австрии. По крайней мере, Ея Величество такого же мнения.

— Куда там! Ещё вчера Государь повелел начать всеобщую, а только сегодня сошло с газет. Александра Фёдоровна оказалась в неведении и сейчас в полнейшей растерянности.

Выразительные глаза этой удивительной, неземной кротости молодой женщины полнились непролитыми слезам. Как-то на Вербное воскресенье Пьер Жильяр, пребывая в гостях в петербургской квартире Петрова, коснувшись в беседе ближайшей подруги императрицы, заметил, что барышня очень религиозна, склонна к мистицизму и сентиментальна, но искренне предана императорской семье. Петров и сам убеждался в этом. Уже более десяти лет он состоял преподавателем русской словесности в ведомстве императрицы и неоднократно являясь к Ея Величеству за советом, все эти годы не раз встречал там Вырубову. Он помнил её ещё девицей, исполняющей обязанности городской фрейлины. А после неудачного замужества, когда уже не могла пребывать в этом звании, то и тогда императрица не пожелала расставаться с едва ли не единственным другом, которому доверяла. Так и заявляла злоязычникам, что не даст Анне место при дворе, затем что она её подруга и желает, чтоб и впредь ею оставалась.

Что и говорить, Петр Васильевич, случалось и сам становился невольным свидетелем разнузданных наветов против искренне преданных престолу. Только вот в стенах дворца ни единым вздохом остерегался выразить своё отношение ко всему, что доводилось видеть и слышать. Одно слово и даже заступничество не спасло бы, разлучили бы с любимейшим "пятым" учеником, к коему напрочь душой прикипел.

Промокнув платочком невыплаканные слёзы, женщина немного успокоилась, спросила шёпотом:

— Как самочувствие Алексея Николаевича?

— Наилучшим образом. Да вы только прислушайтесь, с каким чувством излагает, — невольная улыбка тронула губы учителя.

Из-за двери жаворонком разливался звончатый голосок:

На солнце темный лес зардел,
В долине пар белеет тонкий,
И песню раннюю запел
В лазури жаворонок звонкий.

Собираясь удалиться, Анна Александровна чуть задержалась:

— Да он и к людям привязывается с таким же чувством. Однажды государыня поведала мне, что Алексей с раннего детства не чурается простых людей. А недавно заявил матери: "Когда буду царём, не будет бедных и несчастных! Я хочу, чтобы все были счастливы".

— Дай-то Бог! — с умилением и нежностью прошептал в ответ Петр Васильевич.

Подходя к двери, уже думал о том благостном для России дне, когда слова цесаревича хлебным злаком приютятся на добрую почву. Дай-то Бог! — повторял старый учитель.

Суббота 19 июля 1914 год. Кабинеты "Певческого моста".

С раннего утра, вот уже несколько часов кряду, начальник канцелярии МИДа не оставлял пера. Кроме огромного количества депеш, требовавших шифрования, очереди ожидали телеграммы из российских посольств. Хотя в известной мере это не входило в круг его обязанностей, но люди, причастные к секретам, не успевали из-за обширности поступающих сведений. Как никогда теперь сказывался его прошлый опыт работы на Гаагской мирной конференции по разоружению, созванной по почину Государя. Тогда, ещё будучи назначенным в Вену вторым секретарем посольства, барон Шиллинг участвовал в заседаниях в составе Российской делегации. В залах королевского Лесного дворца на молодого человека, как и прочих неоперившихся сотрудников, обрушилась масса спешных подготовлений к заседаниям, переписывания аршинными буквами речей президента форума, шифрование и переписка отчетов до поздней ночи. Спешка и суета были несусветные. Помнится, за один только день ему удалось дешифровать изрядное количество длиннейших телеграмм из С. Петербурга, приходящие по поводу инцидента с Германией, внезапно отказавшейся от учреждения Постоянного международного Трибунала.

От недосыпания и горячки предшествовавших дней барон чувствовал себя крайне неважно. Этому сопутствовали и сильнейшие опасения по поводу полуночной аудиенции у министра. Назначив срочную встречу, германский посол затемно явился в здание "Певческого моста" и передал Сазонову требование своего правительства: если Россия к 12 часам дня 19 июля не прекратит мобилизацию, Германия ответит аналогичным образом. Срок ультиматума истекал сегодня в 7 часов вечера. Насилу нашифровав последнее спешное уведомление в Уайтхолл, Шиллинг позволил себе откинуться на спинку кресла, хоть на какое-то время прикрыть воспалённые веки, снять напряжение, отстраниться от всего. Какое верхоглядство, мелькнуло в мыслях, что когда-то собираясь определиться в МИД, дипломатия мне казалась ничтожной и смешной, жалкой комедией, которую люди играют друг перед другом. Неужели почести смогут доставить или заменить мне единственное заманчивое в жизни — любовь к женщине? Не открывая глаз, улыбнулся невольно. На письменном столе у него до сих пор красовалась одна из многих фотографий, подаренная M-me Crommelin. Её чудные, голубые лучистые глаза вот уже столько лет из далёкой Британии затмевали своим светом даже шитый золотом его гофмейстерский мундир...

Нежданно-негаданно перед взором поплыла необозримая волжская ширь. От необъятного кругозора, полного невыразимого очарования, от хмелящей свежести струящихся по кромкам берёзовых рощ, больно заныло сердце. Казалось, эти мимолетные вспоминания, куда едва ли не зримо вплетались речные запахи вперемешку с ароматом сосновых боров, с новой силой проснулись в нём. Когда-то по переезду в Москву, после выхолощенных швейцарских курортов, они с другом Ромейко-Гурко, таким же вторым секретарём посольства в Великобритании, целую неделю в этих краях отводили душу. Мелькнула благостная мысль, закончится вся эта катавасия, во что бы то ни стало вернусь на милый сердцу Валдай, но на этот раз непременно в обществе Crommelin. Пусть хоть раз в жизни баронесса вдоволь хлебнёт девственного речного эфира, с крутого прибрежья полюбуется безмятежным раздольем российских лугов, а не теми мрачными доками по берегам серо-дымной зловонной канавы, именуемой Темзой. Припомнилось, как слегка кокетничая, она отдала ему нести свою синию жакетку, сказав при этом: возьмите, это вам частичка меня. В ответ же пусть примет частичку России с тревожно-бескрайним небом, с утренним паром над речными струями, с прелестными закатами да песчаными изломами в ожерелье баркасов...

Вдруг откуда-то издалека, подобно мелодии одинокой флейты, до слуха донеслись чарующие строки из "Незнакомки" Кугушева:

"... за миг случайной встречи
Не ведая, не зная ничего
Уносит ввек с собой далече
Крупинку сердца моего"

Резкий звонок телефонного аппарата заставил вздрогнуть. Невольно бросил взгляд на часы. Пять пополудни. Тяжело вздохнул, потянулся к трубке. В ушах раздался хрипловатый голос. Приходя в себя, недовольно тряхнул головой. Чёртов Пурталес! Недурно бы, если только с очередным "бодрящим" известием:

— На проводе Шиллинг. Слушаю вас, господин посол.

— Барон, мне необходимо безотлагательно видеть министра.

— Сожалею, граф, Сергей Дмитриевич сейчас на заседании. Появится, непременно уведомлю. Могу я чем-то помочь вам?

— Нет, — в трубке раздалось короткое дребезжание, связь прервалась.

Шиллинг обмакнул перо в чернила, привычно отметил в рабочей тетради точное время оповещения, после чего немедленно соединился с товарищем министра и слово в слово начитал Нератову свой диалог с послом.

Забавно, лапидарность не в характере Пурталеса, тотчас вкралась настораживающая мысль. Насколько его знаю, старичок весьма говорливый. И интонация голоса изменилась... Ощутив необъяснимое беспокойство, барон резко поднялся из-за стола, понимая, что следует что-то предпринять, но что?!

В таком положении его и застал вошедший в кабинет с вазой в руке глава ближневосточного отдела МИДа. Они условились сойтись в чайной комнате, но поскольку Шиллинг так и не появился к обеду, строить догадки было не в правилах Трубецкого. Сведущий о приверженности друга к сладкому, накупил самолично бисквитов и
наказал курьеру доставить чай в приёмную начальника канцелярии.

Немного озадаченный непривычным видом барона, князь остановился на пороге, пригасил улыбку:

— Что-то случилось, Маврикий Фабианович?

— Пурталес настаивает на встрече с Сазоновым... экстренно, можно сказать, в пожарном порядке, — угрюмый взгляд из-под нависших бровей говорил сам за себя, — Ты что-нибудь понимаешь?

— Осмысливаю... Идём к Сергею Дмитриевичу. Он как десять минут прибыл, встречает Пурталеса.

Шиллинг следовал по корридору бок о бок с князем, который, подобно триумфатору, увенчанному лавром, продолжал для чего-то тащить фарфоровую вазу, отчего у барона мелькнула крайне въедчивая мысль: ежели и принять бисквит за предвестник войны, то в чём смысл так подкупающе пахнуть мелиссой? Впрочем, чего рассуждать, когда вторые сутки бомбят Белград.

Суббота 19 июля 1914 год. Приёмная министра иностранных дел.

Часы указывали 7 пополудни, когда в вестибюль вошли посол в сопровождении министра. Сазонов открыл двери в свой кабинет, пропустил Пурталеса вперёд и ровно замешкавшись, негромко бросил барону по-русски, сидевшему ближе остальных:

— Не удивлюсь, если граф привез объявление войны, — прикрывая за собой дверь, вымученно добавил, — Дай-то Бог, чтоб я ошибся.

В приёмной установилась томительная тишина, нарушаемая лишь шуршанием бумаг. Расположившись за секретарским столом, товарищ министра принялся нервно перекладывать оставленные чиновником документы, отчего локтем едва не скинул на пол чернильный прибор. Подавляя взволнованность, Нератов судорожно зевнул, вознамерился встать, однако скрипнув стулом, замер, с натужным видом уставившись на циферблат напольных часов. Большая стрелка намертво уткнулась в две минуты восьмого и похоже, не желала больше двинуться с места. Неслышно вздохнув, Анатолий Анатольевич прикрыл ладонью глаза.

Определившись по приходу в дальнем углу, Трубецкой извлёк из внутреннего кармана маленькую записную книжицу с карандашом и принялся что-то вяло черкать. Время от времени поглядывая в сторону кабинета, князь мучительно рассуждал, что вот сейчас за этими дверями решается судьба России. И прежде не обольщая себя надеждами, Григорий Николаевич в эти минуты окончательно приходил к убеждению: наиглавнейший устроитель надвигающегося несчастия, несомненно, является двурушническая игра лондонских лицедеев. Поддерживая у германцев надежды на сохранение нейтралитета, в то же самое время Грэй заверяет нас в обратном. Нет, Бенкендорф трижды прав, британцы не выскажутся, пока объявление всеобщей войны определенно не выдвинет вопроса о равновесии. По призыву Сазонова взявший в руки важный рычаг государственной машины, директор ближневосточного отдела МИДа, имевший собственное понимание задач империи, и не мог думать иначе.

Казалось, бесконечно тянется время. Однако всему наступает конец.
Большая стрелка преодолела цифру "десять", когда негромкий шорох дверей заставил собравшихся безотчётно вздрогнуть. Непривычный вид германского посла вызвал по первости лёгкую оторопь, вынуждая привстать. Оплывшее лицо бледнее полотна, платочек с синим вензельком, прижатый дрожащей рукой к мокнувшим, с лёгкой проседью, широким усам, убеждал их в страшных догадках. К довершению всего, не менее обескураженный, потухший взгляд следовавшего за ним министра иностранных дел отметал напрочь последнюю надежду.

Вот и наступил час, который мы так не желали! Приглушённый треск тонкой кедровой оболочки чешского карандаша в кулаке князя, отозвался в голове сараевским залпом. Припомнив двухдневную телеграмму лондонского посла о лицемерном неучастием Англии в конфликте с Германией, он невольно подтвердил язвительную, хлёсткую фразу кайзера по отношению к Грэю – Низкая торгашеская сволочь!

                * * *

Опустошённый душевно, вернулся Нератов в свой кабинет. Забыв с расстройства прикрыть за собой дверь, прошёл к открытому окну и долго, приходя в себя, смотрел на Мойку. Серенькая, казалось бы, непривлекательная речушка, одетая в гранит, в другое время она радовала глаз, успокаивала и наводила на разные, порою, странные мысли.

Эх, граф фон Мюнних! Да управляй Господь нашим государством, размышлял Нератов, пришла бы несчастная Россия к подобной развязке?! Безусловно, любой державой коноводят люди. Вот мы и доуправлялись. Не далее, как вчера, супруга рассказывала о чём судачат на Невском. Одни твердят, быть войне, другие, война это спасение, а уж вдогонку патриотический порыв. Да и начнись война, так закончится "до осеннего листопада". Вот погодите! Со своего "Берлинского халифата" германец пушками надолго просветлит всем нам головы. Но только и они потом спохватятся. Остерегал их Бисмарк, не искать недостижимого. Так и наши отчизнолюбцы убедятся в каково обойдётся будущее спокойствие мира.

В кабинет вошёл чиновник особых поручений, протянул Нератову расшифрованную телеграмму:

— Анатолий Анатольевич, срочная, от поверенного в делах в Белграде, — Радкевич отметил вопрошающий взгляд товарища министра, — Сергей Дмитриевич ещё у Государя.

— Спасибо, Александр Александрович, сейчас займусь. И если не затруднит, мимоходом попросите секретаря подать мне тёплого чая с мятой.

Пробежал привычно наискось текст, бросил на стол. Депеша запоздала. Тем не менее как человек антибюрократического склада, он аккуратно отметил в своём подённом журнале номер, число и время получения послания. После чего встал и вновь подошёл к окну. Проведший в департаментах МИДа более двух десятков лет и "вынянчивший" за это время пятерых министров иностранных дел, как однажды он сам с грустью сыронизировал, за время болезни Сазонова в течение года отменно управлял министерством. А будучи предметом неоднократных подшучиваний со стороны коллег, якобы по причине не имения собственных взглядов на внешнюю политику, Нератов, несмотря на своё высокое положение, никогда не сползал до сведения счётов. Более того, искренний патриотизм не позволял ему опуститься и до мелкого интриганства.

Обволакивающий запах мяты коснулся обоняния, как правило, действуя смягчающе. Голода не чувствовал, хотя чайную посещал единожды за весь день. Подавленное состояние духа не располагало ни к еде, ни к работе. Так и прихлёбывал, пока взгляд случайно не коснулся семейного снимка, висевшего у окна. Со своими братьями он стоял в обнимку на фоне офиса акционерного общества Московско-Казанской железной дороги. Возникшая в памяти картина недавних и крайне неприятных событий в его личной жизни привнесла теперь подобие некой передышки от тяжких политических перипетий. А началось всё в апреле, со скандального процесса его братьев, инженеров путей сообщения, обвинённых в подлогах в нескольких акционерных предприятиях. Тем не менее последнее пребывание в Царском Селе с фотографической точностью запечатлелось в памяти Нератова, потому как способность запоминать была поразительна...

                * * *

В начале июня 1914 года они с министром вырабатывали доклад по поводу установления российского протектората над Урянхайским краем. В результате неоднократных обращений светских правителей Монголии к правительству российской империи, было принято решение о включении края в состав Енисейской губернии с передачей ведения в Туве политических и дипломатических дел иркутскому генерал-губернатору. Вечером позвонил флигель-адъютант Нарышкин и передал Сазонову просьбу Государя выступить утром в Государственном совете. Как нередко случалось и при прежних министрах, Сазонов вручил своей "правой руке" папку с документами, требующих "Высочайших" резолюций и распорядился к 10 утра явиться для доклада в Александрийский дворец.

Сергей Дмитриевич неизменно считал своего заместителя ценнейшим специалистом. На аудиенциях у царя он отличал бессменного Нератова, как главную внутреннюю пружину ведомства и при случае старался завуалировать некоторые черты его характера, как отсутствие творческого размаха и инициативы. Вместе с тем и сам Сазонов, как и многие работники департамента, всякий раз отличали в товарище министра крайнюю скромность и врождённое благородство. А то обстоятельство, что, несмотря на смены министров, как не преми;нул однажды тонко подметить секретарь юрисконсультского отдела, длительное нахождение Анатолия Анатольевича на своём посту, толковалось в иностранных посольствах не иначе как наглядное доказательство неизменности политики русского правительства.

Это случилось в среду. По заведенному порядку, Нератов явился в левый флигель Александровского дворца за десять минут до назначенного времени. В сопровождении дежурного флигель-адъютанта прошёл по коридору первого этажа и ступил в Приёмную. На удивление, в комнате кроме него никого не оказалось, когда в иные дни уже с 10 утра здесь ожидали аудиенции министры, известные сановники и нередко, иностранные послы.

С тяжёлым сердцем присел на крайний у окна стул. Вот уже два месяца, и днём и ночью, его снедала мысль, что занимать столь высокий пост в государстве при таком скандальном семейном деле не имеет права. Он и Сазонова об этом открыто предупредил. Глядя сквозь стекло, заливаемое каплями дождя, вздохнул с облегчением, бесповоротно приняв решение: по окончании доклада, поставить перед Государем вопрос об уходе.

Погрузившись в раздумье, едва расслышал, как распахнулись двери Высочайшего кабинета. Вышагивая лёгкой походкой старого кавалериста, к нему направлялся генерал-майор свиты Его Императорского Величества. Помощник министра нередко встречался с Татищевым в стенах дворца по служебной надобности и был хорошо осведомлён о его недюжинных способностях. В течении четырёхлетнего пребывания в Германии в качестве личного представителя Всероссийского императора при особе германского Кайзера Вильгельма II, граф прекрасно зарекомендовал себя на дипломатическом поприще. Нератову импонировали по-военному сжатые, уёмистые депеши и даже запомнился текст телеграммы за 15 апреля нынешнего года, где Илья Леонидович настоятельно просил Государя "вернуть его к родным пепелищам".

Нератов приподнялся, ожидая приглашения в кабинет.

— Здравствуйте, Анатолий Анатольевич, — Татищев протянул ему руку, крепко пожал, с улыбкой заглядывая в глаза с высоты своего внушительного роста, — Его Императорского Величество вынужден безотлагательно свидеться лейб-медиком Боткиным, но примет немедля, как только освободится.

Нератов испытывал сильное волнение. Страшась и при этом желая разом завершить тягостную для него встречу, он невольно пытался отодвинуть свидание с императором, грозившее, по его твёрдому убеждению, бесславным бегством с государственного корабля:

— Ваше Сиятельство, по-видимому, следует назначить другую дату? Дело не архиспешное.

— Как можно-с? Государь обещал! — добрейшие глаза генерала лучились юмором, — Дождёмся, а пока составлю вам компанию. И обращайтесь ко мне не иначе как Илья Леонидович, всё ж таки столько лет в одной упряжке трудились, вот только нынче не у дел.

Они прошли к стоящему у стены дивану.

— А признайтесь, Анатолий Анатольевич, вас что-то гложет помимо доклада? Уж больно вид угрюм, — но заметив ещё более помрачневшее лицо собеседника, Татищев изменил тон, — Скрывать не стану, Государь наслышан о вашей беде, однако никоим образом не ставит в вину.

— Ваше Сиятельство... Илья Леонидович. Высокий чин гофмейстера не позволяет мне добиваться особой милости Самодержца и к словоблудию не приучен, посему укоры совести не позволяют занимать мне столь значащий пост.

— Вы в корне ошибаетесь, Анатолий Анатольевич, — Татищев уважительно тронул его за плечо, — Император по праву считает вас не причастным к злоупотреблениям братьев и не сомневается в вашей кристальной честности в отношении каких бы то ни было финансовых вопросов. Более того, в знак особого расположения к вашим заслугам, имеет намерение, пока между нами, конечно, в ближайшее время применить amnestia к вашим родичам.

Генерал-майор достал карманные часы, открыл циферблат, поднялся:

— Прошу пожаловать в кабинет, — оглядев Нератова, вконец смущённого подобным оборотом дела, Татищев насилу упрятал улыбку в поседелые усы.

Домой товарищ министра вернулся в десятом часу вечера. За поздним ужином, несколько оправившись от треволнений после двух рюмок водки, Анатолий Анатольевич подробно поделился с супругой об исходе аудиенции. Начал с того, как Государь предложил ему сесть и только затем выслушал реляцию "своего лучшего докладчика". По завершению отчёта, Нератов, упорно не желая откладывать решение в долгий ящик, не колеблясь, заявил о своём непреклонном желании уйти в отставку по семейным обстоятельствам, чем вызвал глубокое недоумение Государя. С огорчённым видом, тот объяснил ему, что поскольку "нет семьи без урода", это совершенно неуважительная причина для ухода с крайне ответственного государственного поста. На прощание, как-то особенно ласково глядя в глаза, Государь подал руку и крепко пожал её, да так, что Анатолий Анатольевич едва удерживался, чтобы не подать виду. Таким и отпечатался навсегда в памяти Нератова Самодержец Всероссийский, с задумчиво-грустным взглядом, одной рукой разглаживая усы, другой поочерёдно накладывая резолюции на листах доклада.

Сердечное отношение царя к своему подданному безмерно приободрило Варвару Владимировну и на то были веские причины. Ещё три года назад, замещая Сазонова, её муж, постоянно испытывая крайнюю застенчивость и при малом скоплении людей, категорически отказался выступить в Государственной думе. Они оба тогда страшно переживали, когда Анатолий Анатольевич подал прошение на Высочайшее имя, где просил в виде личной милости раз и навсегда избавить его от ораторствований в законодательных палатах. По счастью, всё обошлось, Государь вошёл в положение, оставив Нератова на прежнем посту. Впрочем, Варвара Владимировна и сама понимала, что её супруг, не обладающий даром слова, не годится на должность руководителя МИДа, когда положение министра зачастую обязывает к публичным выступлениям. И Его Императорское Величество можно понять, размышляла супруга, иметь при себе "безмолвного министра" совершенно невозможно. С этими мыслями и отошла ко сну. Нератова же долго не мог сморить сон, битый час ворочался с боку на бок и тяжело вздыхал...

                * * *

Поздний вечер 19 июля 1914 года.

Где-то там, далеко на востоке, где земная твердь, казалось, сливается с надзвездной сферой, с пугающей быстротой рождались бесформенные глыбы облаков. Черно-синие громады приближались на глазах, с жадностью захватывая всё обозримое пространство. И вот уже бескрайнюю темнеющую ширь необъемных лохмотьев, кривыми турецкими ятаганами, принялись кромсать яростные лезвия молний. Белые, затем розовые, небесные пришельцы неотвратимо, карающе, беззвучно надвигались на город.

Первые громы сквозь серую пелену начавшегося дождя заставили Нератова очнуться, захлопнуть окно. Однако отгородиться от мира не удалось, как и замкнуться в скорлупе кабинета. Голову навязчиво сверлили тревожные мысли, покуда внезапно не вылились в яркую и жуткую до дрожи картинку детства. Однажды в праздник Сретения Господня их бабушка со стороны отца, урождённая Великопольская, долго и подробно повествовала внукам о важном событии в земной жизни Господа Иисуса Христа. А под конец, недовольная, что уставшие дети начали понемногу шалить за столом, Фавста Ермолаевна решила попотчевать их иными историями из византийских войн. Но потом и сама утомившись, ненароком, перешла на стародавние апокрифы, которые знала немеренное количество. Вот его-то и потрясло больше всех описание ужасающей сцены человеческих смертей в услышанной им кусочке из ветхозаветных войн:

"...Страшно видеть, что Орды из Гутиума напали "полчищами, как саранча… и от их руки ничто не уцелело". "Тот, кто на крыше спал, на крыше умер; тому, кто почивал в дому, на кладбище не почивать… летели головы, кривились рты… кровь грешника мешалась с кровью праведника..."

В смятенном состоянии духа вернулся к столу, заставленного стопками подготовленных в архив документов. В висках давило. Потянулся было к открытому сейфу, но рука расслаблено упала на подлокотник. Он откинулся в кресле. К чему всё это? Ведь война, собственно, уже началась и на утро политиков сменят пушки, с нарастающей обречённостью рассуждал Анатолий Анатольевич. А уже к вечеру всю ответственность за разрыв взвалят на Императора Всероссийского, которому наши департаменты на все лады подсовывали "перья Жар-птицы" в виде "убедительных" доводов. Чего юлить, это мы, русские дипломаты, не справились должным образом, волочём страну в военную пропасть.

Нератову стало столь нестерпимо тошно, что начало клонить ко сну. Не противясь, закрыл глаза. Уже погружаясь во дрёму, мелькнула мысль, Пётр Аркадьевич явился по-пророчески дальновиден, не достойны мы Великой России, коли сползли к великим потрясениям...

   Фрагменты из 3-й части романа "Внимая ужасам войны..." 1914 - 1922.

Июнь 1916 год. Выехавший из Петрограда летом 1916 года "Военно-санитарный поезд № 143 Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны" прибыл в Царское Село. Тяжело дыша перегретым паром, точно загнанная упряжка лошадей, запряженные цугом локомотивы плавно притормаживали свой ход. Пыхнув напоследок белыми водяными клубами, "овечки" послушно притулись к перрону Императорского павильона. Придворные автомобили, экипажи, запряжённые рысаками, в полной готовности выстроились вдоль путей. Выгрузка раненых и больных, доставленных из районов боевых действий, шла привычно и споро. Поездные команды санитаров, одетые в солдатскую форму, работали слаженно. Попарно с великой осторожностью люди выносили носилки на платформу и вновь ныряли в тамбуры пульмановских вагонов. Денщики, Солдаты Сводного полка, офицеры и нижние чины артиллерийской школы, а также свободные от службы казаки конвоя, по двое подхватывали немощных и хворых. С не меньшей бережностью они укладывали раненых в каретные, тележные и автомобильные кузова, которые не мешкая, согласно предписанию, доставляли кого в Царскосельский Дворцовый госпиталь, кого в Дом призрения Екатерининского парка и далее в местные лазареты, больницы и богадельни.

Одним из последних, с помощью санитара, вагон покинул невысокого роста офицер с костылями в руках. Полы шинели подпоручика зияли прожжёнными прорехами, в районе левого бедра проглядывала белая повязка. Головной убор отсутствовал и лёгкий ветерок слегка шевелил тёмные, с ранними поседелыми прядями, волосы. Отказавшись наотрез от дальнейшей помощи, он медленно передвигался в сторону оставшихся на земле раненых. Пристально вглядевшись в крайнего из лежащих на носилках в чине рядового, его лицо тронула горькая улыбка. С трудом, немного раздвинув костыли для большей устойчивости, офицер чуть склонился над ним:

— Кремень, да ты ли это?!

Раненый откашлялся, пенистая мокрота вспузырилась в уголках губ. Он приоткрыл глаза. Непонимающим взглядом уставился на офицера.

— Ваня, ты что, не узнаёшь меня? Это я, Теремецкий. 253-й Перекопский пехотный полк, 64-я дивизия. Сколько раз будил меня: "Полк уходит". Ну же!

Страдальческое выражение лица бывшего вестового чуть смягчилось. Прошептал с хрипом:

— Узнал... ваше благородие... — было видно, что отдышка мурчала его.

— Как же так, Ваня? Мне передали в поезде, что убило. Я рад вдвойне. Повезло тебе, голубчик, жив, награду вручили, — на серой солдатской шинели покоился чуть сбившись набок Георгиевский крест 4-й степени, — Как доберусь до начальства, добьюсь, чтоб немедленно произвели в ефрейторы.

— Как же! Подфартило... — сильный приступ кашля начал сотрясать тело пострадавшего. Лицо болезненно сморщилось. Когда немного отпустило, синюшной ладонью утёр губы, — В самую пору вас подранило... Только увезли, как дождь прошёл, германец тут же газ и пустил на наши позиции... Лучше б сразу удушили, чем так мучиться. Прости меня Господи...

— Мужайся, братец, вылечат тебя, здесь прекрасные врачи, — видать для придачи убедительности подпоручик улыбнулся, хотя и сам по опыту в это не очень то верил.

— Куда там, вылечат... письмо родным заготовил... Не сочтите за труд, отправьте, ваше благород... и это... найти бы сестру милосердия... всё наше отделение выволокла из окопа... сама задыхалась, а тащила...

— Имя-то помнишь, Ванюша? — Теремецкий нагнулся ближе, насколько позволяли костыли.

— Господин ефрейтор кликал её Ксенией Владимиро...

Иван внезапно замолчал, с натугой вдыхая воздух, после чего, видать для облегчения дыхания, чуть перевалил набок, подогнул ноги, пытаясь встать на четвереньки. Но сил не хватило, опрокинулся на спину и устремил безучастный взгляд в серое, затянутое тучами небо. Губы его продолжали беззвучно шевелиться.

Подпоручик осторожно вытянул у него из-за пазухи почтовую карточку. Выше строчек, где неровным почерком значился адрес назначения, бордовым цветом темнела картинка, изображающая прощание крестьянки с уходящим на фронт сыном. В самом низу вязью значились строчки:

Одни я в мир подсмотрел
Святые, искренние слезы -
То слезы бедных матерей!
Им не забыть своих детей.

Дрогнувшей рукой, Теремецкий утёр выкатившуюся слезу и ею же перекрестил подхваченные санитарами носилки.

                * * *

По случаю тёплого времени окна флигеля Дворцового госпиталя распахнули ещё с утра. Широкая веранда выходила в сад, где в окружении берёз, лип и зарослей сирени наконец в полную силу распустились махровые цветы душистого жасмина. Теперь было уже десять часов вечера. Лёгкий ветерок срывал с кустарника и дарил людям пьянящее благоухание "царицы ночи".

Прапорщик Микулин, крайне раздражённый недавней подковыркой капитана артиллерии, угрюмо таращился в темень. Каким-то образом Петров узнал о неприглядном случае, произошедшем с Микулиным год назад, с "новоиспеченным молоденьким прапорщиком военного времени", как с ехидцей выразился капитан. Но надо отдать должное, артиллерист никому не рассказал об этом казусе.

Понемногу приходила успокоенность, не исключено, что подействовал запах жасмина, как и на всех пребывавших на веранде. Мысли постепенно упорядочились и Микулин с эпическим спокойствием возвратился к тому постыдному инциденту. Оставшись единственным в строю офицером в роте, он не вдохновил подчиненных на бой. Хуже того, дабы прекратить панику среди нижних чинов, обсуждавших сдаваться ли в плен или бежать в тыл, как ребёнок, плюхнулся на дно траншеи и зарыдал. Вероятно, это сильнее слов подействовало на крестьянских парней, которые из жалости к "стригунку" остались держать позицию. После отбития очередной атаки в живых оказался он один. Спасла тяжелораненого прапорщика вдова офицера Лейб-гвардии Конного полка Чичерина. Вера Владимировна, как он узнал впоследствии, едва ли не волоком дотащила его до конной повозки своего собственного санитарного отряда, который занимался вывозом раненых с позиций. После чего с руки на руки передала сёстрам милосердия военно-санитарного поезда № 61 Великой Княжны Анастасии Николаевны. Уже будучи здесь, Микулин не раз казнил себя за проявленное малодушество и лица погибших солдат многажды являлись ему во сне.

Уха коснулся табачный шёпот барона:

— Что, братец, душа болит? Так ты ещё не испил до дна свою горькую чашу. Но в любом случае радуйся, другие и двух недель под огнём не доживают. Еще в начале войны в Восточно-Прусской операции ко мне в дивизион прислали взамен выбывшим свежее пополнение прапорщиков. И что же? После первого боя в строю осталось всего двое.

Тихо скрипнул створка, прошуршали лёгкие шаги:

— Господа, "тяжёлые" просят выключить свет в палате, пожалуйте в помещение, — раздался обходительный голос Валентины Ивановны Чеботарёвой, старшей сестры милосердия.

К одному из дачных стульев подошла другая сестра:

— А вам, барон, потребуется помощь. Давайте руку, — Вильчковская с осторожностью подхватила раненого под мышку и для большей устойчивости обхватила рукой за пояс.

Мысленно скрипнув зубами от острой боли в прооперированном бедре, Таубе, как всегда, не удержался, буркнул под нос:

— Вот век бы так и ходил в обнимку.

Тактично сделав вид, что не расслышала, Варвара Афанасьевна препроводила его до кровати, помогла улечься. Склонившись, поправила одеяло. Улыбнулась:

— Держитесь молодцом, у вас прекрасное самообладание. Только вот с Наследником обошлись вчера не по справедливости, жаловался мне на вас.

Таубе усмехнулся:

— Когда Алексей Николаевич продул первую партию в домино, так с лица спал. Вот я и помилосердствовал, грустный, бледненький, ну как не просадить ему остальные две партии? Кабы получше он себя чувствовал, ввек не поддался бы. А накануне совсем другой был, когда к Матушке приезжал, веселехонький, бойкий. По коридору бегал с каталкой, Старших Сестёр напугал до смерти, как забрался на выпряженную водовозную клячу. Помните? Сидит, шалун, радуется да и хохочет.

— Так не надо было слишком откровенно проигрывать. Мальчик сразу смекнул. И вообще он изменился после поездки в Ставку. Из-под женской-то опеки прямиком под бомбы, не каждый ребёнок выстоит, что уж говорить о хвором, — Вильчковская вздохнула горестно.

— Позвольте не согласиться с вам, Варвара Афанасьевна, Алексей Николаевич отправился с батюшкой не на прогулку, а на исконно царское дело — на войну. Его присутствие в войсках ещё сильнее укрепило боевой дух, к тому же это полезный опыт для самого цесаревича, как для будущего правителя России.

— Храни Господь раба божьего Алексея! — Вильчковская вздохнула горестно, — Отдыхайте, барон, вам с утра на перевязку. Будете первыми у Анны Александровны и сестры Добровольской. Крепитесь.

Палата погрузилась в темноту. Боль постепенно отпускала. Таубе осторожно вытянул левую ногу, перевёл дух и уставился в восточный угол палаты, где пред иконами Спасителя и Божией Матери теплилась лампада. В который раз перед глазами вставала картина последнего и крайне неожиданного обстрела, когда получил в бедро порцию свинца, пытаясь у передовой организовать предание земле погибших солдат и офицеров. Коварству противника нет предела, немцы плюют на христианские законы, рассуждал он. Могилы для убитых невозможно вырыть, сразу обстрел. Ошибаешься, господин германец, русский дух этим не сломишь!

На соседней кровати не спалось и подпоручику 253-го Перекопского пехотного полка. Владимир Алексеевич наконец припомнил продолжение строк поэта Н. Некрасова о Крымской войне, стихотворение которого, "Внимая ужасам войны...", будучи ещё юнкером Тифлисского Михайловского училища, украдкой вычитал в старом журнале "Современник":

Погибших на кровавой ниве,
Как не поднять плакучей иве
Своих поникнувших ветвей...

         Фрагменты из 4-й части романа "Санитарки" 1941 - 1945.

Глаза бойца слезами налиты,
Лежит он, напружиненный и белый,
А я должна приросшие бинты
С него сорвать одним движеньем смелым.
(Юлия Друнина "Бинты")

                "Женщина"

Восточный фронт. 1942 год.

Он давно наблюдал за этой фигуркой. Вот уже полчаса, не меньше, этот неугомонный русский, словно ящерица, ползал среди раненых и убитых. Издалека было видно не слишком чётко, но всё же Эрих обратил внимание, как санитар, словно покупатель в лавке мясника, деловито осматривал каждого лежащего с ног до головы, а иногда даже под тела засовывал руки. Одних, явно не понравившихся ему, оставлял в покое, других цеплял чем-то и волок в укрытие. И всё это делал почти без отдыха, сразу же возвращаясь за очередным.

Начинало смеркаться, мороз крепчал, но приказа не поступало, приходилось торчать в этой промозглой траншее. Он слышал, как кто-то рядом из их окопов постреливал в ту сторону и даже видел, как пули ложились в непосредственной близости от очередного раненого, поднимая фонтанчики земли и снега. Эрих знал, что желания подстрелить трудящегося санитара у этого "клоуна" не было, так, попугать ради шутки. Это наверняка их ротный придурок рядовой Вурмбах. Он частенько развлекался подобным образом, указывая "ориентир" к следующему лежащему, а санитару ничего не оставалось, как прислушиваться к его "мнению".

На их участке фронта существовало как-бы негласное правило - не трогать санитаров. Русские тоже неукоснительно следовали этому и у солдат в общем-то не было взаимной обиды. Каждый делает своё дело, только и всего. Эрих вздохнул и вытащил очередную сигарету. До войны он совсем не курил, только здесь, на фронте начал. Да и как не закуришь, если целыми днями торчишь на морозе? Не повезло, а может быть и повезло, когда его призвали в конце 42-го. "Старики" рассказывали, что в самом начале на настоящую войну мало что походило, наступали и днём, и ночью до таких жутких морозов.

Совсем рядом раздался тугой резкий выстрел, так бьёт снайперская винтовка. Эрих лениво поднял взгляд. Он не видел куда целился стрелявший, но санитар, тащивший очередного "клиента", замер, словно прислушиваясь к чему-то.

Чего же ты ждёшь, дурашка? — с усмешкой, подумал Эрих, — сейчас совсем стемнеет, заблудишься и в наш госпиталь приволочёшь. То-то смеху будет.

Зрение у него было неплохое, он вдруг заметил, как санитар, похоже, начал подёргивать своей ногой в большом толстом валенке. Это его заинтересовало. Внезапно раздался второй выстрел. Теперь он отчётливо увидел, как из другой ноги брызнул фонтанчик.

А ведь ещё и разрывными стреляет, скотина! — он недовольно поднялся и заглянул за окопный излом, — ну так и есть, этот, из идейных, прислали на нашу голову, теперь ещё и доносить станет. В открытую побоится, знает, свинья, что сам в затылок может схлопотать "кугель".

Эрих протянул руку и снял с шеи сопящего рядом Кранца бинокль. Настроил оптику и нашёл то место. Пропустив под мышки раненому длинную верёвку, другой конец санитар привязал за собственный пояс. Теперь он полз на животе, но очень медленно. То замирал ненадолго, то подтягиваясь на руках, двигался дальше. Эрих чуть переместил взгляд и тихо, витиевато выругался - обе ноги солдата оставляли за собой тёмный, уже едва различимый в сумерках след. Но ещё удивляло, как такой маленький и хилый человечек тащит здоровущего "ивана"? Но вот санитар повернул голову на другую щёку.

Майн Гот! — он вздрогнул, — да ведь это женщина! Эрих напряг зрение. Теперь он даже заметил, как из-под шапки у неё выбилась и волочится по земле длинная растрёпанная коса. Её хорошо было видно на грязном испаханном снегу. Это почему-то подействовало на него больше, чем перебитые ноги. Эриху вдруг стало тоскливо и захотелось побыстрее убраться отсюда, чтобы ничего не видеть. За поворотом послышались чьи-то возмущённые голоса, затем опять всё стихло. Очередного выстрела не последовало. Он облегчённо выдохнул. Достал помятую пачку и вытащил последнюю сигарету. Пока прикуривал, стемнело настолько, что всё пространство впереди начало сливаться в одну большую тёмную массу с "рождественскими" сполохами, красочно перечерчиваемую трассами пулемётных очередей. Холода уже не ощущал.

Завтра же подам рапорт на курсы пулемётчиков, окончательно решил Эрих. За свою меткую стрельбу рядовой Руллер не раз получал солдатские награды и его ротный командир пообещал со временем направить на эти курсы, да всё что-то тянул. Раздалась команда освободить окопы для ночной смены. Впереди ждал тёплый блиндаж, пора глотков спиртного и горячий ужин, но предвкушения удовольствия не испытывал.

                * * *

Что такое настоящая война Миля почувствовала несколько позже, когда, казалось совсем рядом, разорвался первый артиллерийский снаряд. Собственно говоря, самого звука она не успела расслышать. Лицо опалило жаром, что-то больно хлестнуло по ушам, после чего уже в мёртвой тишине, словно в немом страшном фильме, взметнулся фонтан огня, земли, дыма и ещё каких-то обломков. Но всё это не растворилось в воздухе, а согласно законам физики начало возвращаться на землю. Какая-то сила опрокинула Милю на землю и швырнула под колёса машины. Затем, вероятно, от удара головой о землю, в ушах громко щёлкнуло и появился слабый звук, но что-то тяжёлое продолжало прижимать её к земле, к грязным скорчившимся листьям. Миля с трудом повернула перепачканное лицо. Рот Геннадия яростно разевался, отчего его прокуренные усы смешно топорщились и прыгали к верху. Только теперь она начала догадываться в чём дело. К счастью, когда девушка полностью обрела слух и свободу, санитар почти закончил свой, довольно однообразный, но оттого не менее страстный монолог. На этом усатый спаситель решил, очевидно, что первый фронтовой урок выживания санитаркой усвоен, удовлетворённо прокашлялся и перевалившись на бок, потянулся в карман за кисетом. Миля с благодарностью схватила его за край телогрейки и закрыла глаза, а в голове, гудевшей колоколом, насмерть перепуганной птицей билась единственная мысль: "Я жива!…Я жива!"

К вечеру девушки встретились живые и здоровые. У Марии на щеке краснела глубокая свежая царапина. Она торопливо глотала горячий чай и с возбуждением рассказывала, как натерпелась всего за день. А щёку поранила, когда протаскивала своего первого раненого под обрывками колючей проволоки. Миля слушала подругу и чувствовала, что и сама не может отойти от всего этого ужаса. Страх когтями вцепился в тело где-то там, под сердцем, и не думал её отпускать. Мелькнуло сожаление, но не о том, что напросилась в санинструкторы, а о том, что пользы от неё теперь, видимо, будет, как от козла молока. К счастью, человек привыкает ко многому. Страх остался, но сжался до небольшого комочка и нехотя, но всё же позволял Миле выполнять свои обязанности. Это уже потом пришла привычка.

* * *

Страшен, непостигаем танковый бой. Взрослые опытные мужики не выдерживали, что уж говорить о юных созданиях, по собственной воле оказавшихся посредине огненного ада. Временами, казалось, взрывался воздух, сверкал огнём и плевался расплавленной сталью, а земля, сама дрожащая от взрывов, не всегда успевала укрывать людей.

Как и обещал комбриг, денёк выдался горячим. Две танковые роты вышли на этот участок передовой. Июньская жара сделала почти невозможной биологическую жизнь внутри раскалённых машин, но вопреки всем законам природы люди продолжали сражаться. Немецкие пикирующие бомбардировщики постоянно кружились в воздухе, сменяя друг друга. Самыми уязвимыми мишенями оставались лёгкие танки БТ-7, БТ-9, оснащённые бензиновыми двигателями. Иногда было достаточно одного попадания бомбы или снаряда и он, словно в чудовищном карнавале, выбрасывал вверх ослепительный гейзер огня и дыма. Тотчас начинал рваться неизрасходованный боекомплект. Из обречённого экипажа обычно никто не успевал спастись.

Метрах в ста пятидесяти на глазах Мили снарядом "удачно" снесло башню БТ-7го, он остановился и начал лениво дымить. Ещё минуту назад девушка тряслась от страха между траками сорванной танковой гусеницы, как неведомая сила в очередной раз вытолкнула её из укрытия и бросила к машине…

Ещё день назад командира танка мл. лейтенанта после окончания курсов назначили в 3-ю роту и это был его первый бой в составе нового экипажа. Ему сразу повезло дважды. За мгновение до попадания снаряда, внешней взрывной волной лейтенанта швырнуло головой о металл, он потерял сознание и рухнул на заряжающего. В следующее мгновение, словно бритвой, снесло башню.

В верхней части задымило и набирающий силу огонь начал неотвратимо подступать к бензобакам и боеприпасам. Задыхаясь от напряжения и удушливой гари, Миля на бегу натянула на глаза лётные очки. Сколько раз потом с благодарностью девчонки вспоминали погибшего неделю назад Геннадия. Это он, неизвестно откуда, достал и обеспечил санинструкторов очками. Стёкла надёжно защищали глаза, т.к. даже при кратковременном прохождении огня без такой защиты зрачки глаз выжигались мгновенно.

Теперь всё решали какие-то секунды. Стараясь не думать, она с разбегу нырнула в обжигающую, дымящуюся дыру. Здесь Миля уже привычно ориентировалась. Нащупала в темноте человеческое тело, обхватила рукой, подтащила вперёд и уцепилась другой за верхний наружный обрез. Заорав от неимоверного напряжения, с силой выдернула его наружу. В обнимку перекатилась с ним по броневому покрытию на гусеницу, уже оттуда скользнула на землю и как можно дальше оттащила раненого от горящей машины. От страшного напряжения всё её тело вздрагивало, а открытый рот судорожно хватал воздух. Казалось, никакая сила не заставит девушку снова лезть в нутро этого, пышущего жаром чудовища. Но ещё не погасла над ней шестиконечная звезда, что-то подсказывало, что есть время, что может успеть.

Собралась с духом и вновь вскарабкалась наверх. Опустившись на самое дно, Миля почувствовала под ногами что-то мягкое. Согнулась, на ощупь определила положение тела и ухватилась за комбинезон. Напряглась из последних сил и вдруг с ужасом поняла, что ни вытащить, ни бросить его она уже не в состоянии. Безвольно опустились руки, девушка растерялась, упуская последние секунды. Внезапно, словно услышав её мольбу, танкист зашевелился и сам начал выбираться наружу. Не помня себя от радости, Миля почти одновременно с ним выкарабкалась на верх, но в последний момент зацепилась коленом за что-то острое и сорвалась головой вниз. Если бы не нога танкиста, то со всего маху она "приложилась" бы лицом к закопчённой гусенице. Сравнительно мягкая кирза самортизировала удар и Миля, больно скользнув носом по сапогу, очутилась на земле раньше его хозяина. В ту же секунду запоздавший взрыв взметнулся вверх, с лёгкостью разрывая металл с остатками человеческой плоти.

Чуть позже, вдвоём волоча безжизненное тело командира, заряжающий, коренастый, широкоплечий деревенский парень, на удивлённый вопрос санитарки "Чего же ты ждал?", не нашёл в себе силы даже соврать. Не глядя на неё, смущённо пробормотал:

— Извини, сестрёнка, растерялся…

"Юнкерсы" безнаказанно снова и снова заходили на точечные цели, а высоко в небе превосходящие силы противника сковывали действия советской авиации, навязывали бои и тем самым лишали её манёвра. Экипажи тяжёлых танков оказывались более защищёнными, но только не от ошеломляющего пекла внутри бронированных машин. От высокой температуры у многих из ушей текла кровь, восприятие становилось несколько помрачённым и команды не всегда чётко и вовремя доходили до их сознания. Вследствие нарушения эксплуатационных режимов стали отказывать рации, после чего крайне осложнялась координация действий между подразделениями. Из-за плохой видимости на поле боя экипажи часто теряли друг друга из виду. Казалось, вот он, наступил тот предел, до которого человек может дойти, устоять и не сломиться.

Командир второй танковой роты капитан Барчук дрогнул первым, он приказал механику-водителю остановиться и сдавать назад в ближайшее укрытие. Несколько тяжёлых машин заметили молчаливые действия командирского танка и начали повторять его маневр. Общий строй разорвался, но большая часть "КВ" ушла вперёд. Волна плотного чёрного дыма заставила командира танка лейтенанта Сомова приоткрыть люк. Случайно обернувшись в сторону, он вдруг заметил среди разрывов снарядов, что в его направлении бежит человек. При очередных разрывах падает, встаёт, опять бежит, снова падает. Казалось, эта игра со смертью будет нескончаемой, на вот осталось несколько десятков метров и он узнал Марию.

До конца своих дней бывший танкист гвардия майор Николай Сомов сохранит в своей памяти, как разъярённой кошкой взлетела она на башню его танка. Он увидел перед собой огромные чёрные глаза с сохранившимися вокруг них кругами белой нетронутой кожи. Остальное - её щёки, нос, губы, уши представляли страшную, невыносимую картину. Они всё ещё продолжали медленно пузыриться, сворачивая кожу в мелкие красно-пепельного цвета струпья. Лейтенант видел в ярости оскаленные зубы и слышал жестокий, пронизывающий до глубины души крик этой девочки. Она обвиняла его, всех их в предательстве, в том, что оставили умирать тех, кто впереди, бросили их, ушли с поля боя.

Механик-водитель не дождался команды, рванул машину вперёд. Экипажи соседних КВ видели, как их санитарка спрыгнула с брони и танк, резко набирая скорость, двинулся обратно, туда, к покинутой им роте. Что-то изменилось в поведении людей. Словно очнувшись, наращивали скорость тяжёлые машины, одна за другой занимая прежний боевой порядок.

Трудно определить, что экипажам давало силы, одно очевидно, не последнюю роль в сознании измученных боями людей сыграла и та частица надежды, подтверждение которой они постоянно видели в ходе сражений. Солдаты уверовали в то, что и в безвыходной ситуации их батальонные сестрички спасут, вытащат из подбитых и горящих машин. Танкисты постоянно ощущали их присутствие, да и многое происходило на глазах у всего батальона. Девушки отчаянно шли туда, куда и не каждый мужчина отважится - в самое нутро раскалённой коробки, готовой в любое мгновение взорваться целым арсеналом. А ведь там на полках лежало сотни снарядов, патронов, снаряжённых автоматных дисков.

Первой в бригаде так и погибла их Аля. Её война длилась ровно две недели. Девушка сгорела в танке, выполняя свой долг и была похоронена вместе с полным составом экипажа танка БТ-9 в одной братской могиле.

К исходу дня после тяжёлого кровопролитного боя танковая бригада продвинулась далеко вперёд и намертво закрепилась на новом рубеже. Автомобиль появился в сумерках. Из "виллиса", с заметным усилием, выбрался комбриг. Он не дослушал рапорта командира полка, устало махнул рукой и припадая на одну ногу, подошёл к неровному строю экипажей. Сорванным, осевшим голосом поздравил солдат с победой, что-то ещё говорил значимое и тёплое. Люди слушали его проникновенные слова и мысленно находились на своём левом фланге, где в конце строя замерли санинструкторы. Отцы семейств и совсем молодые танкисты с горечью осознавали, что сегодня это была победа их Марии, санитарки второй танковой роты.

                "Штрафная рота"

В большой армейской палатке, оборудованной под лазарет, было тепло, печки топились круглосуточно. К исходу пятых суток Поволяев почувствовал, что наконец-то сможет встать, главное чтобы не подвела нога. В сознание он пришёл быстро, уже на следующее утро после операции. Женщина хирург сообщила ему, что родился в "рубашке", а точнее, в железной - удалили равно двадцать четыре осколка. Застряли не глубоко, но дел натворили немало, повезло, что на операционном столе оказался вовремя, опоздай минут на десять… А что касается "двадцать пятого", то он, словно заговорённый, остановился в полутора сантиметрах от сердца. Удалять не решились - слишком рискованно, даже консилиум по рации устраивали.

Можно было и так сказать - повезло ефрейтору, если конечно не считать отсутствия четырёх пальцев на правой ноге. Их срезало вместе с домашним шерстяным носком. Но огорчало Володьку больше всего то, что управление в тракторах тугое, да и в хозяйстве не с руки, вернее не с ноги даже картошку копать.

На перевязке медсестра рассказала, что жизнью Владимир больше всего обязан их санинструктору. Это она на плащ-палатке вытащила его с минного поля. Когда немецкие батареи открыли огонь, Света хотела с ним в ближайшей воронке переждать, да раненый на глазах кровью истекал. Так под огнём, почти до самого рубежа и волокла его, да сама не убереглась - осколком поразило в позвоночник. Не хватило до укрытия каких-то полсотни метров. Спасли и её, но главный хирург сказал, что ходить теперь вряд ли сможет.

Раненая лежала отдельно, за брезентовой перегородкой. Поволяев осторожно отогнул полог и увидел светловолосую девчушку лет восемнадцати. Большие тёмно-серые глаза не моргая глядели в потолок. Подошёл к кровати. Её взгляд опустился на вошедшего, что-то мелькнуло в нём, он понял, что Светлана узнала его, хотя и был весь в бинтах. Володьку под сердцем ровно второй раз осколком ковырнуло, почему-то невыносимо стало видеть вблизи совершенно беспомощную женщину. Он растерялся, не зная с чего начать, как увидел, что из этих "чаш-озёр" беззвучно потекли слёзы. Что произошло в следующее мгновение Поволяев и сам не мог объяснить себе, только время для него вдруг вновь начало отсчёт, как тогда, у двери в кабинет следователя. Он внезапно на одном вздохе принял решение - заберёт её с собой, увезёт в какое-нибудь село или деревню, а там, как Бог на душу положит.

Катя портила уже второй лист. Слёзы капали куда придётся и строчки от химического карандаша постоянно расплывались. Но прежде ефрейтору пришлось крепко уговаривать её подругу написать письмо под диктовку, у самого рука не поднималась собственноручно объявить приговор жене и детям, да и самому себе. Поволяев диктовал медленно, тщательно обдумывая каждую фразу, а Катя выводила строчки и удивлялась, как от этих простых слов не загорается бумага. Письмо получилось недлинным, в одну тетрадную страницу, а заканчивалось оно так:

"…Родная моя, постарайся понять меня и простить. Я ещё сильнее люблю тебя, люблю наших детей. Вы мне снитесь каждую ночь. Я знаю, что буду мучиться. Понимаю, какой это крест - инвалиду ухаживать за недвижимой. Но по-другому просто не могу. Я знаю, что ты меня бы не бросила. Дети бы от меня не отвернулись, я был бы в тепле и сытости. Но помня, что моя дорогая спасительница где-то одна, совсем беспомощная, страдал бы ещё больше. Это письмо последнее. Чтобы не мучить ни тебя, ни себя. Прощай родная моя. Устрой свою жизнь как знаешь. Я всё пойму. А односельчанам скажи, сыновьям тоже, что я погиб. Прощай."

p.s. Этот короткий текст - выдержка из подлинного фронтового письма. Женщина, которой оно было адресовано, дождалась внуков, замуж не выходила. Автор.

                "Мария"

С недавнего времени Марию перестали узнавать. Мрачная и грубоватая, она удивительным образом изменилась. Не огрызалась на двусмысленные шутки и только махала рукой. Особо настырным доходчиво объясняла, что в случае ранения постарается волочь их задницами по камням да колючкам. Спасая жизни, свои обязанности Мария выполняла, как всегда,  сноровисто и со знанием дела. Вот только чаще всего делала это по большей степени автоматически, полагаясь на собственный опыт. Все её мысли теперь были направлены туда, где в этот момент находился её Егор. Во время очередного боя, когда в  сражении учавствовало большое количество машин, она, словно ясновидящая, обретала необъяснимую способность видеть и чувствовать где в данный момент находится танк мл. лейтенанта Соловьёва.   

Этот бой ничем не отличался от остальных. К этому времени Мария обслуживала вторую роту. Её подразделение совместно с третьей танковой ротой штурмовали хорошо укреплённую оборону противника. Внезапно с флангов открыл огонь основной противник, немецкая противотанковая артиллерия. И вот уже один, а за ним второй тяжёлый КВ остановились и задымили в непосредственной близости линии немецкой обороны. Что-то заставило Марию перенести взгляд в центр. Казалось, и в пятистах метрах среди дыма и чада невозможно отличить один танк от другого. На её глазах ближний БТ-7 вдруг резко развернуло и он вспыхнул ярким, ослепительным пламенем. Из башни вынырнула объятая огнём фигурка и бросилась куда-то поперёк общего движения. Сердце Марии точно оборвалось. Она пулей рванулась из траншеи и ринулась наперерез живому летящиму факелу. Тонкий ремешёк плащ-палатки слетел с плеча. Обожгло правое предплечие, руки чем-то обжигающе ударило. Но ничего этого она не замечала. В последнем неимоверном прыжке Мария догнала его, шаря на ходу в поисках плащ-палатки. Так и не найдя, со всего маху прыгнула на Егора, повалила на землю и крепко прижав к себе, принялась кататься по земле, пытаясь своим телом сбить пламя. После боя их так и нашли, обгоревшими до черноты. Мария не отпустила своего лейтенанта.

                "ДОТ"

1942 год. Восточный фронт

У Эриха Руллера, пулемётчика четвёртой роты, было своё маленькое, но собственное хозяйство — долговременная огневая точка, затаившаяся в глубине броневого колпака "MG - Panzernest". Трёхтонный "Краб" штука надёжная, как оказалось, способная выдержать неоднократный артиллерийский огонь. Это внушало доверие. На почётном месте против амбразуры красовался его пулемёт MG 42. Это было совершенное оружие германской военной промышленности, о котором Эрих заботился не меньше, чем о собственном здоровье. Невзирая на температурные перепады, металлические части "костореза", как прозвали его русские, на ощупь всегда были сухими и чистыми, а в нужных местах сыто поблескивали качественной оружейной смазкой. Для него пулемёт, в каком-то смысле, был живым существом, ибо питался исключительно "свежими" и проверенными боеприпасами. Эрих никогда не ленился перед тем, как со своим "вторым номером" набивал ленту. Он протирал и тщательно осматривал каждый патрон, прекрасно понимая, что в этом заключается их бесперебойная подача к стволу.

Откинув бронированную заслонку, ефрейтор Руллер с удовольствием вдохнул морозный воздух, после чего оперевшись чисто выбритым подбородком о затыльник приклада, принялся наблюдать раскинувшуюся перед ним широкую долину, укрытую свежевыпашим снегом, небольшие рощицы и мокрую дорогу с отходящими в сторону тыла машинами, танками и колоннами моторезированной пехоты. Но всё это проходило мимо его сознания. Перед глазами стоял его просторный дом почти на въезде в Эрдинг, под красной черепичной крышей, а мимо по бетонной дороге спешили на занятия дети. Видел, как наяву, свою мать, сестёр, смеющегося отца. Серьёзным старый баварец выглядел лишь в кирхе да на похоранах.  Вот и Эрих пошёл в отца, потому и служилось намного легче, чем некоторым. Он отличный солдат, его ценят. Неделю назад лейтенант Штольц перед строем зачитал приказ о присвоении рядовому Руллеру звание ефрейтор и от всей души пожелал закончить войну в звании унтер-офицера.

Предрассветные часы самые клейкие, слипались глаза. За ночь печка остыла, а возиться с брикетами не хотелось. Было тихо, лишь поскрипывал снег под ногами часового. В амбразуре заметно светлело. В углу похрапывал "второй номер". Эрих потянулся к термосу с остывшим кофе, когда резко зазвонил телефон. Получив команду, толкнул крепко спящего Кранца и припал к стойке прицела. В поле зрения была почти вся панорама начинающегося наступления русских. Вот первые нестройные шеренги преодолели линию собственных заграждений и ступили на светло-серый в утренней дымке снег. Хорошо различались отдельные чёрные фигурки, которые медленно обгоняли впереди бегущих и постепенно вырывались вперёд. Участники наступления угрожающе множились и рассыпались по всему фронту. Он не слышал их! Не слышал протяжного русского "Ура-а-а!" Если бы оно было, всё встало бы на своё привычное место, а так... Эрих поёжился, зрелище не для слабонервных.

За все полтора года, что он на фронте, приходилось часто наблюдать контратаки русских. Естественно, ничего захватывающего в этом нет, когда масса людей, несмотря на огромные потери, прёт в твою сторону с дикарскими завываниями. Тут и у смельчака сердце дрогнет. К тому же, никакой артподготовки перед наступлением, ни одного выпущенного снаряда в нашу сторону. Да и своя артилерия молчит. Но что-то было и успокаивающее в общей картине наступления. Ну, конечно! Вот он, классический пример — все цели, как на ладони. На пулемётных курсах преподаватель в перерыве весьма доходчиво объяснял курсантам, что в обороне солдат требуется на порядок меньше, чем в наступлении и атакующие, особенно на открытой местности, несут многократные потери. Но как защитникам Vaterland, им не следует pissen, выразился однорукий майор и с усмешкой добавил, что в войне с Россией теперь, как никогда, актуален великий Clausewitz (Клаузевиц). Актуален хотя бы потому, что русские вряд ли изучали его, если судить по их необъяснимой любви к штурмам. Да ни одна цивилизованная армия мира не позволяла себе преступно бросать в мясорубку бесчисленные массы людей и на менее солидные укрепления. Глупо и бессмысленно. Гораздо выгодней, следуя совету прусского военачальника, обходить подобные бастионы и оставлять заботу Вторым эшелонам, тогда как Первый, должен заниматься тем, для чего и предназначен, захватывать вражеские территории.

От подобных мыслей Эриху стало не по себе. Где-то внутри, под ложечкой начало неприятно вибрировать. Он покосился на Кранца, ещё нехватало, чтобы подчинённый заподозрил его в трусости. Между тем, как ни крути, если темп сохранится, то через каких-нибудь десять - двенадцать минут русские будут здесь. Выходит, тот майор знал, что говорил. Oh mein Gott! Ещё через минуту картина наступления резко изменилась. То тут, то там под ногами бегущих принялись вспыхивать огнено-чёрные "букеты". Так ведут себя противопехотные мины, это он определил сразу. Странно, их что, об этом не предупреждали? Вначале хлопки разрывов почти не доносились. Находясь под бетонным колпаком, обоим всё это стало казаться немым, мифическим фильмом, где подобно нибелунгам, сотни обречённых на смерть легионеров добровольно двигались по гиганской арене, собственными телами обезвреживая её мертвящую начинку. На какое-то время Эриху даже стало жаль этих людей, которых, словно скот, гонят на убой по нашпигованому, точно чесноком, минному полю.

Он ещё раз проверил надёжность подсоединения пулемётной ленты, взвёл затвор на боевой взвод, поставил оружие на предохранитель и установил секторный прицел на дальность 1200 метров. Снова перенёс взгляд вперёд. От первой волны атакующих уже осталось не более одной трети. Мелькнула мысль, что если плотность минирования будет и дальше такой же, то до наших позиций вряд ли вообще кто из них доберётся. А позади уже устремилась вторая, более многочисленная волна наступающих. Шли, словно их снимали на киноплёнку, ровными шеренгами, старательно сохраняя нужную дистанцию и интервал. Наконец этот идиотский строй рассыпался и донеслось раскатистое "Ура-а-а!". На душе ефрейтора чуть отлегло, ибо штурм принял правильный ход. Он сделал несколько глубоких вздохов, как учили на курсах, ещё раз уточнил направление и скорость ветра, плотно обхватил рукоятку ведения огня и щёлкнул кнопкой предохранителя. Затем зрительно дождался выхода целей на пристрелянный рубеж, выдохнул не глядя:

— Готов?

— Готов! — тут же последовал ответ.

Feuer! — сам себе подал команду ефрейтор. Пулемёт вздрогнул и послушно отозвался на нажатие спускового крючка. Его короткие очереди отвечали дружескими жёсткими толчками. Пули ложились, как на стрельбище, кучно, выбивая небольшие бреши в рядах атакующих.

Эрих почему-то впервые не ощутил в себе азарта боя, не было в нём того весёлого отчаяния, на смертельном острие которого и жить радостно и умереть не страшно. Нет, к врагам он не испытывал снисхождения, ведь они бегут, чтобы и его прикончить. Внезапно Эрих увидел себя со стороны. Словно в детстве, сидит в металлической чашке сенокосилки и под мерный стрекот ножей привычно косит луговую траву. Ассоциация стала настолько яркой, что захотелось закончить всё это, как можно быстрее. В пределах видимости почти вся равнина была усыпана тёмными холмиками убитых и раненых. Через них перескакивали, обходили всё новые ряды атакующих. Наконец вяло открыли огонь орудия собственных батарей, затем стал усиливаться. Разрывы ложились всё плотнее. Наступающие начали нести значительные потери. Только тогда отозвались батареи русских по хвосту колонны, уходящей в тыл, накрыв огнём последние несколько машин с орудиями. Словно сумашествие овладело "иванами", первые группы которых приближались к трёхсотметровой границе. Отвлекаться не приходилось, Кранц торопливо подтащил очередную коробку с боеприпасами и соединил новую ленту с куском старой.   

Эрих старался по возможности не перегревать ствол, но на смену упавшим шли другие и он перешёл на длинные очереди. Голова неожиданно начала побаливать, вызывая небольшую тошноту. Бросил взгляд наверх. Отверстие забора воздуха над головой второго номера было наполовину прикрыта. Заметив недовольную гримасу, тот быстро  сообразил, двинув кулаком рукоятку заслонки. Между тем кучность постепенно снижалась, это давал знать перегрев ствола. Подал знак Кранцу, который сунул ему шерстяную перчатку и запасной ствол. Задержка в стрельбе заняла не более пятнадцати секунд и ефрейтор  вновь припал к прицелу, почти не снижая темпа огня.

Нам ещё везёт, мелькнула некстати мысль, за время боя ни одного попадания в амбразуру. Почти тут же хлёстко обожгло чем-то горячим, по щеке потекла липкая жидкость. Эрих повернул голову. Кранц, точно раздумывая, сидел с зажатой в руках очередной пулемётной лентой. Oh mein Gott! Его левая половина черепа отсутствовала, а на погон, шинельное сукно оплывала мозговая ткань, следом хлынула кровь. Свист над ухом вернул из ступора и он снова припал к пулемёту. Весь сектор обстрела в пределах нескольких десятков метров был завален телами в новеньких солдатских шинелях. Словно наяву, перед ним внезапно вставала древняя легенда о крысолове из Гамельн, где детей, заворожённых игрой волшебной флейты, неведомый охотник в красной шляпе выводил из города и топил в реке Везере.

А наступающие всё шли и шли. Теперь ефрейтор был вынужден вести огонь непрерывными очередями, стараясь не допустить противника в "мёртвую" зону. Патроны ещё были, когда ствол начал сдавать, пули ложились ниже точки прицеливания. О замене ствола нечего было и думать. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось непосредственно перед ДОТом. Теперь сектор обстрела катастрофически уменьшался за счёт груды убитых и раненых. "Пережевав" одну треть пулемётной ленты, ствол начал "выплёвывать" пули, которые тут же падали на землю в нескольких метрах. К этому времени почти вся передняя полусфера была забита телами.

Эрих автоматически отбросил пустую ленту и подъсоединил новую, машинально отметив, что она последняя. Рука привычно обхватила  рукоятку ведения огня и... замерла. Что-то произошло в  голове, он вдруг начал смотреть на происходящее как-бы другими глазами и увиденное повергло его в тихую панику. Сознание отказывалось подтвердить, что вся эта гора человеческих тел дело одних его рук. Некоторые раненые ещё шевелились, их вопли доносились через амбразуру. От одного вида молодых, почти совсем ещё детских лиц, Эриха сотрясал озноб. В голове внезапно высветился вопрос — что же он скажет своему пастору, когда вернётся домой? Что на войне хорошо потрудился, уложив кучу врагов? Тогда какое точное количество необходимо для признания его подвига? Руллер не заметил, как наступила тишина. Его губы беззвучно шевелились — он усердно считал. Занятый ответственным делом, ефрейтор не обратил внимания, как в амбразуру протиснулась граната. Ему было не до этого, он обязан сосчитать этих несчастных юнцов, чтобы твёрдо знать кем всё же станут его считать, героем или преступником?

                * * *

2012 - 2018 гг. Канада. roman-kushner@yandex.ru
 
Роман приостановлен в работе. Даже случись Чудо издаться за свой счёт, то и в этом случае не достиг бы цели. Без участия спонсора, без профессионального продвижения в океане книжной продукции, произведение обречено, впрочем, как и другие работы. С'est la vie...


Рецензии