То самое место. Продолжение Семи желаний для Зои

С Лазаревым Степкой я познакомилась, будучи жабой. Удивлены? Что только не происходит, когда живешь  в Тридевятом царстве!  Встреча, особенно такая, совершенно неслучайная, помогла  мне стать собой и найти в лице Степана настоящего друга и может быть, самую первую любовь. Но чудеса  являлись  мне с завидным постоянством всю жизнь, с раннего детства.
Одним, теплым летним деньком мы — Степан и я, погрузив несколько разномастных ведер в папин автомобиль, — поехали в старый, деревенский домик моего деда, собирать абрикосы. Захотелось поделиться чем-то памятным, тем,  что незримо живет здесь до сих пор. Разделить воспоминания.  Пока Лазарев добросовестно выбирал справное ведерко и размышлял над сложнейшим вопросом: «Ставить лестницу или так справимся?» —  я, расхаживая  под деревом, возвышенным голосом   начала свой тревожащий душу рассказ: 
— Помнишь старые атласы, которые  в детстве сами собой находились  на антресолях? И как они пахли: старой бумагой и мышами, что целым семейством живут по соседству. В доме была целая стопка различных атласов на многих языках. И дедушка  —  Федот Антипович, который в те времена пах рекой и дешёвым крепким табаком, открывал после обеда атлас и рассказывал о временах своей молодости. Он видел края мира, откуда на Запад и на Восток простирается океан, нескончаемый и могущественный. Он говорил, что находясь там, невозможно поверить, что за этой бесконечностью есть другая земля. А еще он сказал, что только в таких местах, понимаешь, — есть нечто большее, чем ты сам.  И я все пыталась найти такое место.
Помню, как дед любил рыбачить, сидя на бережку и  ждал свою  первую рыбку. Солнце возносилось ввысь, припекая макушку, над блестящей речной водой носились стрекозы и зависали над самодельным поплавком. Бабушка — Ксения Кирилловна,  после обязательного супа на первое, ставила на стол  миску с пойманными жареными карасями, с хрустящими хвостиками, попахивающие тиной. Мы с дедушкой, обгоняя друг друга, принимались за наш нехитрый обед. А после, дед, передвигая  мою табуретку  ближе   к себе, говорил:
—  Слушай, малёк, — заговорщицки поглядывал на выходящую из комнат супругу, этот рассказ был только для меня, —  у нас ведь как в Тридевятом, чудес  на каждом шагу, стоит лишь присмотреться,  расскажу я тебе об одном из них.
Когда дедушка принимался рассказывать, я вместе с ним переносилась в неизведанные земли и участвовала в приключениях.
—  Однажды направили меня с коллегами  в Самоцветные горы провести съемки в  тамошних шахтах, там как раз  открыли новое месторождение,  —  вздыхал и улыбался, вспоминая минувшее, —  значит, расселили нас, встретили, как полагается,  предложили их места осмотреть. Мы и согласились. Красиво там у них.
—  Как у нас? —  живо спрашивала я.
—  А как же, —  дед улыбался, дергал короткую бородку, —  в точности, но у нас красивее.
Я согласно кивала: как же иначе, нет ничего на свете красивее, чем родные места.
—  Собрали нас утром, мы все невыспавшиеся, кто-то зевал так, что не заметил бы, как в рот мухи залетели. Погрузили нас в автобус и повезли. Недалеко. Гид —  это такой человек, кто о местах рассказывать умеет...
—  Как ты, деда —  уточнила я. Дед хмыкнул, но похвалу принял.
—  Можно и так сказать. Слушай-ка, малёк,  рот на замок, поклянись.
Я торжественно кивала  и звонко выкрикивала «Клянусь», и мой Федот Антипович, сказитель, продолжал свою историю.
— Так вот,  гид рассказывал  про горы,  мы лучше б о них рассказать могли, а так же  местные сказки и поверья. Но мы не слушали его. Слишком взрослые, что б в сказки верить. Мы дремали у окна, хлебали водичку, ждали остановку. Запомни, малёк —  нет никого, кто бы слишком вырос и сказки его не трогали совсем и не меняли изнутри. 
Я кивала и представляла, как что-то шипит и булькает у меня внутри, точно звонкий искренний смех. Трогает, пощипывает искристыми пальцами.
—  Вышли. Повел нас в горы. Вроде прохладно, но обливаемся потом,  как-то  раскраснелись все. Тяжело. Идём медленно. Горы. Будто, кто солнце обратным ходом пустил, и время вспять повернул. Мы в древность вышли, такую тихую, словно в куске янтаря застыли. Иду, у самого холодок по спине. Солнце светит, пятнает лучами мшистые камни, пичуги в деревьях надрываются. Красота. Да только всё больше кажется, что не для моих глаз. Приотстал. На камень сел дух перевести. В ботинках сопревшими пальцами пошевелил, разминая. Глаза поднял. Смотрю —  нет никого на тропинке. Другой раз посмотрел. Гляжу и комок в горле застрял, сердце в пятки ушло. Вижу, этакое чудо. Стоит предо мной, буквально в десятке шагов,  низкий человек, с всклокоченными волосами, белой, что снег кожей, затянутыми бельмами глазами. И руки у него вдоль туловища повисают до колен.  Страшно. Ой, страшно.
Я от страха глаза ладонями прикрыла и украдкой на деда поглядывала.
—  Чудо это мне рукой машет, мол: за мной иди.  И я пошёл, точно кто дёрнул. Иду, значит. А солнце светит, да теней нет вовсе.  Небо тёмное, почти как баклажан. Шагов не слышно. Ватные мои ноги. Взять бы и обратно повернуть, только как? Неужто чудо  возьмёт и меня отпустит. Идём дальше. Вдруг, откуда не возьмись, выскакивает вход в пещеры. Чёрная трещина в скале, человек туда нырнул, а я как не трудился, никак за ним не мог пройти. Шаг и меня что-то невидимое в грудь толкает. Голова кружится, трясёт, как в лихорадке. Оглянулся назад и в глазах зарябило. Все на своих местах, птицы трещат, с ветки на ветку поскакивают. Заблудился, завело меня чудо. Остался на месте. И часа через два меня товарищи нашли. Навсегда запомнил.
Обещая молчать, я так и подскакивала, ерзая на табуретке, так хотелось мне выспросить, что это за человечек такой был. Дед видел, и усмехался.
—  Погоди, егоза.  Дай, сначала до конца  расскажу. Нашли меня. Обратной дорогой все во мне перемену заметили.  Похудел будто, лицом заострился. Сам-то я чую, стал на всех смотреть иначе, и все примечать. Открылось мне все плохое и особенно хорошее, что я раньше в людях не видел. А может не хотел видеть. Иду, улыбаюсь, на меня смотрят. А мне всё равно, пусть —  думаю, —  смотрят. Худого никому не чиню. Обошли меня опасности стороной.  А такие опасности в моей работе бывали!  Не чудо ли меня новым зрением наделило?
—  Оно? —  не утерпела, замерев и представив все серьёзные препятствия, встающие на дедушкином пути. Как он, должно быть, достойно из них выбирался!
—  Нет, малёк, язычок дверью хочешь прищемить? Будет длинным,  в рот не поместится.  За несколько дней до того, как мы  домой должны были оправиться, гид у меня выпытал. И сам, пожимая плечами: такие истории в порядке вещей —  поведал мне, что видел я  старых людей, так их зовут, под горой живут.
Я в нетерпении, кажется, покраснела, пытаясь не выпускать изо рта слова.
— Ну, говори, так и быть, — разрешил дед, посмеиваясь.
—  А ты его больше не видел? У нас они есть?
—  Нет,  не видел. У нас другие чудеса обитают, внимательной будешь — увидишь.
Увижу, конечно, увижу.
—  По дороге домой постоянно оглядывался, глаза косил.  В автобусе, подъезжая  к нашему городу, огляделся. Степь, одетая в золото. Степное море, разлитое до горизонта, ветер гонит пшеничные волны. Гаснет солнце, тонет в этом сиянии, будто какой-то художник развел акварель, смешав  красный и синий, мазнул синевой по небу, нарисовал сиреневую дымку и маленькую звездочку с краю. Всё у меня внутри так напряглось, дыхание перехватило, слезы, слезы... Никогда не видел  раньше такой красоты.  Впереди город, родной город. Все-то мы чудес ждём, высматриваем, выжидаем. Настоящего не видим. Океаны видел, города чужестранные, а  домой возвращаясь, удивлялся: что у нас всё такое обтрёпанное.  Да, такое, но всё  же, будто нездешним светом озаренное, для меня одного. Ты может, и не понимаешь, — говорил дедушка, — но...

***
—  Ты куда, Зой?! Я тебя слушаю, мне из-за веток не видно тебя просто.
  Оборвав свой рассказ, я оставила Лазарева на стремянке и убежала в дом. Меня озарило нездешним светом. Нашла. Атлас, пожелтевший, но там на одной из страниц  прячется улица, дом. С колотящимся сердцем, прихватив красный маркер, вернулась на улицу, где Степка обрывал с веток дикие абрикосы — жерделу,  и бросал в пластиковое  красное ведро. Абрикосовые деревья  были до того старые, что даже долговязый Лазарев не мог до всех плодов добраться.
—  Ты куда убежала? —  спросил Степка, спускаясь.
—  Вот, смотри, я только поняла. Сейчас, —   пролистала, досадуя на то, что некоторые листки склеились, —  Ага! Повернись.
Возмущенный тем, что не получил объяснений моему поведению, Степан повернулся, я представ на цыпочки приложила к его спине атлас и нарисовала жирную красную точку и щедрыми буквами подписала: «То, самое место».
—  Гляди, —  показала.
Стёпка в атлас глянул, и кивнул серьёзно, будто говоря мне: «Правильно».  От того,  что Лазарев  мной может гордиться теперь, счастье из меня полезло, как тесто из кадки. Обняв Степана  крепко, уткнулась лицом в его грудь, и улыбнулась до ушей. Слёзы, слёзы. Пусть. Вспоминаю дедушку, которого уже нет, а, кажется, что оглянусь, в глазах зарябит, и он рядом. Правда, деда?
Стёпка с неохотой разорвал наши объятия, наморщил лоб, но сказал:
—  Ты мне помогать будешь. Твои намеренья? —   строго глянул, —  чем раньше соберем, тем быстрее варенье сварится.
—  Да буду, я буду, —  буркнула, вспоминая о всяких букашках, (которых на дух не переношу) гнилых плодах: чуть надавишь и липкая кашица по всей ладони —  мало приятного, но  отлынивать не берусь. В нашем Тридевятом бродят разные сказочные существа, которых медом не корми, дай только дело доброе, нравоучительное сотворить.
—  Снизу буду обрывать, поэтому смотри куда бросаешь, —  наставнически произнесла  я, принимаясь за дело.
Вечером, когда настало время чая, мы сели на деревянном крылечке,  будто на  подушку, сшитую из  света, льющегося из дверного проема. К желтой лампочке-светлячку подлетали мошки, большекрылые мотыльки, кружились вокруг, ударяясь в стекло. Мы пили крепкий, духмяный чай  из эмалированных кружек, с протертыми до черных пятнышек боками. Степан ел немытые абрикосы и складывал косточки кучкой подле себя.  Вокруг рисовалась темнота, густая. Словно мы  плывём в океане на нашем корабле-доме и лампочка, как  прожектор озаряет черноту.  Вдалеке ударит колокол сигнального буя...
  — Лягушка поёт, слышишь?
— Нет, — лениво ответил Степан.
Я закрыла глаза и прислушалась.
— Она поёт, — убежденно произнесла, — ты тоже закрой глаза.
— Не слышу, — Лазарев честно пытался услышать, с закрытыми глазами. — Может лечь?
— Ага, и представляй, —  я рассмеялась.
 Я знаю, стоит лишь закрыть глаза, представить и можно увидеть, как ёжик с медвежонком сидят под звездами у реки,  чайник сперва урчит, а потом клокочет, и звезды падают прямо в траву и, большие, тёплые, шевелятся у их ног. Чудеса живут  рядышком, под самым носом, в том, самом месте, что каждый зовёт своим домом.


Рецензии