гл 1 Пожар в Зимнем дворце

- Павлуша, детонька, просыпайся. - Голос матери звучал тревожно, но ласково.
Павел повернулся на другой бок. Ему снился большой костёр, который разожгли у театра кучера. Три дня назад отец водил его на волшебную оперу «Сандрильон или Пепелина». Там были превращения, полёты на облаках, лошади на сцене, и всё ради того, чтобы бедная замарашка Пепелина вышла замуж за царевича. Тятя потом сказал, благодаря протекции и не такие чудеса случаются. Хоть Павлу нет ещё девяти, он прекрасно знает, что такое протекция. Да и кто во дворце этого не знает? Последний дровонос на кухне и тот знает.
Сон наваливается мягкой пуховой периной. Ночь над театральной площадью чернильная, звёздная. Снег, мороз и огромный костёр. Пламя до неба. Вокруг приплясывают бородатые мужики в синих армяках и меховых шапках. Ну, чисто шайка разбойников.
В ушах звучит:
   Я скромна и молчалива,
   Редко видит свет меня,
   Но ведь это и не диво,
   Все сижу здесь у огня.
   Сие место не завидно,
   Но мое все счастье тут.
   Вот зачем меня, как видно.
   Пепелиною зовут.

- Павушка, вставай, дитёнок! Одевайся. - Мать уже чуть не плачет.
Ярко освещённая красавица Пепелина в белом тюлевом платье танцует на цыпочках. Вспыхивают блёстки. Кучера хлопают большими рукавицами. Костёр пылает. Дым клубами.
Павел радостно вздохнул и вдруг вскочил. В их тесной конурке на чердаке Зимнего дворца сильно пахло дымом!
Маменька, уже одетая в старую шубейку, живо натянула на него штаны и рубашку. Пока обувался, нахлобучила ему на голову шапку, обвязала шею платком и ждала, держа наготове курточку.
- А где тятя! – вскрикнул он, торопливо вдеваясь в рукава.
- Он в комнатах! – Голос матери был нарочито спокоен, но Павел чувствовал, как дрожат её руки.
Они выбежали в узкий коридор. Там было темно и полно дыма. Дым ел глаза, не давал дышать. Огонёк свечи в руках трепетал мотыльком, ничего не освещая. Задыхаясь и кашляя, ощупью добрались до чёрной лестницы, спустились на третий этаж, в узкий коридор, где кладовые. Под ноги то и дело попадали свёрнутые в рулоны ковры, открытые ящики и сундуки. Невидимые в дыму слуги и солдаты волокли узлы с разным скарбом.
Следом за людьми вышли на другую, широкую лестницу, сошли на площадку второго этажа. В окнах не осталось ни одного стекла. Двери в Гербовый зал были распахнуты. Там был ад. Огонь пожирал стены, трещал и гудел под потолком. Дворцовые гренадеры и казаки, чумазые, как черти, носились в дыму и пламени – выносили картины, мебель, статуи.
На лестнице образовался затор. Впереди Павла колыхалась сутулая фигура. В дыму и отблесках пожара с трудом можно было узнать в ней старого камердинера, который служил ещё при императоре Александре. Старик был очень ветхий, не ходил, а семенил, шаркая больными ногами. Сейчас он тащил стопу фарфоровых тарелок. Тарелки соскальзывали и падали на пол, одна за другой. Ступеньки стали для него непреодолимым препятствием, а сзади напирала толпа. Будь хоть руки свободны – за перила мог бы цепляться, но верный раб не смел бросить хозяйское добро и топтался на месте. Вдруг камердинер пошатнулся и начал оседать, не выпуская из рук драгоценную ношу. Маменька  ухватила его за подмышки.
- Павлуша, сынок, прими посуду. Беги на улицу.
Мальчик прижал к груди фарфор, вступил в человеческую реку. Ему ничего не было видно вокруг. Жёсткие углы и локти подпирали со всех сторон. Ощупью спустился на несколько ступенек. И вдруг сзади – грохот, словно от порохового взрыва. Ужасный вопль. И сразу – темнота! Оглянулся – даже пламени не видно! Душа оборвалась. Закричал, заплакал. Сильная рука сграбастала его за воротник, потащила вниз. Павел, потеряв шапку, побежал наугад, изо всех сил прижимая к животу хрупкие, скользкие тарелки.
Выскочили во двор. В ночном воздухе стоял непрерывный рёв и гул. Пламя вырывалось из всех окон. Под ногами хрустело стекло. Освещённые заревом пожара, бежали люди, несли какие-то вещи. Толпа подхватила мальчика, вынесла из ворот на Дворцовую площадь. Тут бушевала буря. Ветер валил с ног. Потоки воды из пожарных брандспойтов обрушивались на голову. Захлёбываясь слезами, Павел ковылял по снежной каше, по лужам среди бегущего народа. Надрываясь от крика, звал мать и отца. Его остановила полная, косматая женщина в распахнутой мокрой шубе, обхватила руками. Упала перед ним на колени, крепко прижала к груди, заглушая отчаянные вопли. Испуганный, он попытался оттолкнуть незнакомку. В это мгновение гигантские языки пламени долетели с крыши дворца до ангела на верхушке колонны. Мальчуган притих, затаился как зверёк в объятиях  чужой женщины.
Солдат погладил его по голове, взял из рук последнюю уцелевшую тарелку, положил в кучу добра у подножия Александрийского столпа.
 И вдруг – совсем рядом тятин голос! А вот и он сам!
Павел бросился к отцу. Слова не мог вымолвить от радости.


Рецензии