Тяжело быть влюбленной дурой

 Ила Опалова
Тяжело быть влюбленной дурой
Фантастический любовный детектив

1
Мое странное безумие

        Я сумасшедшая, потому что с некоторых сомневаюсь в том, что я птица.
        Это случилось после нелепого сна, в котором я увидела себя человеком, точнее, бескрылой женщиной в сопровождении таких же особей. Подобные сновидения повторяются все чаще. В них я хожу на тонких каблуках в шумных магазинах, езжу в яркой машине, долго смотрю в свои длинные, как перья, глаза, отраженные в зеркалах.
        В снах я разговариваю. Именно так. И сейчас в моей птичьей головке крутятся человеческие слова, мне известны их значения, они выстраиваются в длинные рассуждения, которые мне не удается произнести, потому что голубиный клюв не способен их воспроизводить, из него выскакивают только скудные звуки.
        Мне страшно, что скоро я не смогу отличить сна от яви, потому что они невероятно противоречивы. Ведь у птицы и сны должны быть птичьими. Хорошо еще, что мое голубиное существование привычно, логично и отчетливо. Я живу вместе с несколькими десятками голубей в большом вольере, обустроенном жердочками, поилками, кормушками. Вместо одной стены вольера тянется мелкая сетка. Нас, птиц, обслуживают люди в белых халатах.
Моя человеческая жизнь — хаотична и отрывиста: калейдоскоп лиц, мест, реплик, что и бывает в сновидениях. Зато она сложна, и в ней есть опыт, которого не должно быть у птицы. Откуда знать голубю, как заводится машина и переключаются скорости? Но во сне я с этим справляюсь! Может быть, я — женщина, мнящая себя птицей?
         В который раз с сомнением оглядываю себя. Мои лапки цепко держатся за жердочку, они украшены ожерельями кудрявых перышек, на одной из них — широкое кольцо. Склонив набок голову, вижу белые перья на крыльях. Пытаюсь разглядеть кольцо, на нем сияют голубые цифры: это число тринадцать, точнее ноль тринадцать. Кстати, откуда я знаю цифры? Школы у голубей не существуют, только родительские курсы по обучению полетам. Внизу, у кормушки, толкаются такие же белые птицы, и на их лапках видны кольца.
         Расправив крылья, планирую к поилке, в воде отражается моя гладкая головка и круглые глаза — очень элегантно! Прямо, красотка! Какие могут быть сомнения в том, что я птица?
         Справа ко мне хочет пристроиться голубь-переросток, на его кольце цифра семь, точнее ноль ноль семь. Я презрительным фырканьем отвечаю на его зазывающие воркования, но он не унимается и пытается взлететь мне на спину. Сбрасывая наглеца, неистово машу крыльями. В ответ голубь больно клюет меня, и я, озлившись, клювом целюсь в отвратительный лоб агрессора. Наши крылья по-сумасшедшему хлопают, как веера в руках свихнувшихся женщин, мутным облаком вздымается пыль, и кажется, что вольер вот-вот лопнет от истошного птичьего крика.
         Между нами идет ожесточенная драка. Во мне кипит бешеное желание заклевать недоумка под номером семь. Другие крылатые товарищи, громко возмущаясь, сбиваются вокруг нас кружком.
         Распахнув белую сетчатую дверь, прибегают мужчины. Их двое, белые халаты на них топорщатся, словно накрахмаленные. Обувь на ногах закрыта мешочками. «Бахилы» — внезапно вспоминаю я название этих одноразовых чехлов, надеваемых на уличную обувь.
         — Эй-ей! Кыш! — кричит молодой мужчина.
         Голуби от его крика разлетаются в стороны.
         — Петрович, и с чего они взбесились? — спрашивает молодой, удивленно качая головой в белой шапочке.
         — Бес их знает! — машет рукой старший товарищ. — Пойдем, Илюха, зафиксируем в журнале эту драку, и надо будет запись с камер изучить.
         Чистя окровавленные перышки, я молча злюсь: «Не голуби, а волки какие-то!» Мне не хочется думать о том, что я тоже вела себя не лучшим образом.
Точно помню, что к тому моменту я еще не определилась, птица я или человек, но я твердо решила бежать из вольера, понадеявшись разобраться на свободе с тем, кто я есть на самом деле.
         Молодой Илюха внимательно смотрит на меня снизу и с сомнением произносит:
        — А эта, тринадцатая, не сдохнет? Ее, вроде, покалечили.
        — Нам забот будет меньше, — успокаивает Петрович. — Мне, вообще, эта журналистка не по душе. Она появилась — и конфликты между птицами пошли. Где ж это видано, чтобы голуби так ожесточенно дрались! — Он изумленно качает головой. — Бойцовский клуб, да и только! Можно шоу показывать.
        Петрович отправляется к двери, которая кажется клетчатой из-за установленной на ней решетки, за ним, посвистывая, плетется Илья.
        Во мне все каменеет: исчезает боль от раны, забывается кровь на перьях. Я узнаю любимую мелодию в бездарном свисте Ильи. Это песня «Вечная любовь».
        Перед глазами вдруг открывается картина моего прошлого. Разрозненные фрагменты снов гармонично вписываются в единое полотно. Так после полного затмения солнце заливает светом землю, и становятся видны не только возвышающиеся пригорки, но и прятавшиеся в темноте овражки, и каждый камешек отчетлив.

2
Первая встреча с Даниилом

        Как альбом с дорогими фотографиями, я листаю живописные вспоминания о моей человеческой жизни.
        Я вижу себя в авиалайнере.
        Проходы в салонах самолетов мне всегда казались узкими. В тот день я шла в поисках своего места, спотыкаясь об еще не убранные наверх сумки, и катила за собой чемоданчик. Дойдя до своего ряда, остановилась: путь к моему креслу, расположенному около иллюминатора, преграждал молодой человек, занявший соседнее сиденье.
        Глаза юноши, словно от удовольствия, были прикрыты, на лоб модной челкой падали светлые волосы, оттеняющие темные брови, от ушей бежали вниз провода наушников. Раздумывая, как потревожить по-хозяйски откинувшегося на спинку кресла юношу, я продолжала его разглядывать. Тонкий черный джемпер обтягивал широкие плечи, в ухоженных руках соседа был зажат дорогой телефон.
         Внезапно глаза парня распахнулись, и темный взгляд встретился с моим.
         Долгие секунды мы смотрели друг на друга, и победа оказалась за мной. Опустив глаза, юноша спрятал телефон в карман джинсовых брюк и живо вскочил с виноватой, и от этого еще более обаятельной улыбкой.
         — Простите, ваше место под буквой «а»? — чуть суетливо спросил он. — Позвольте вам помочь...
         Выскользнув в проход, он легко закинул мой небольшой чемодан наверх и подождал, когда я пройду к иллюминатору. Его скупые движения были эффектны, а не заметить красоту его фигуры было невозможно.
         — Даниил! — чуть кивнув, с простой элегантностью представился он.
         — Кира, — назвалась я, молча согласившись с тем, что за несколько часов полета вольно или невольно придется общаться, и, во избежание неловкости, лучше знать минимум друг о друге — имя.
          Откинув волосы за спину, я устроилась в своем кресле и пристегнулась ремнем. Даниил последовал моему примеру. Его плечо задевало мое, и я не сразу отодвинулась.
          Юноша с любопытством посмотрел в иллюминатор, затем его темный взгляд скользнул по мне и задержался на губах. Я вопросительно подняла брови, он вдруг вынул пуговку наушника из левого уха и протянул мне.
          — Послушайте, — предложил он и, достав из кармана телефон, что-то там включил. — Правда, супер?
          Оказалось, он слушал «Вечную любовь». Провода и эта музыка нас разом объединили. Я взглянула на попутчика. Он улыбался мне широко, как ребенок, и эта улыбка загипнотизировала меня наивной искренностью, одна его бровь чуть поднялась, став выше другой. И асимметрия сделала Даниила еще краше.
         Спохватившись, что глаза могут выдать мои мысли, я отвернулась к иллюминатору. Мы летели уже над облаками, как над бескрайней снежной долиной, и я удивилась тому, что совершенно не заметила, как мы взлетали.
          — Люблю немецкие авиалинии, — тем временем делился мой сосед. — Всегда комфорт, внимание и хорошие напитки. Вы часто летаете в Германию?
          В салоне тем временем началось движение: стюардессы повезли тележку с бутылочками и пакетами, и поплыл соблазнительный запах хорошего кофе.
          Я отрицательно мотнула головой.
          — Я понял! — воскликнул мой собеседник. — Вы летали в гости к другу. Или по работе?
          — По работе, — сказала я и небрежно поинтересовалась: — Почему это важно?
          — Интересно же, — не постеснялся признаться в любопытстве Даниил и, пытливо глядя на меня, вопрошающе заявил: — Я понял: вы журналист. Журналистка?
          — В точку, — удивленно согласилась я, пытаясь понять, чем я себя выдала.
          — Я знаю людей, — словно отвечая на мои мысли, самоуверенно произнес Даниил. — Журналисты — серьезны. Они вас изучают. Порой мне кажется, что я слышу, как в их головах складываются в строчки слова.
          «Лет двадцать шесть, может, меньше, — определила я про себя возраст спутника. — И это против моих тридцати пяти. М-да... Жаль, что молод. А ведь интересный молодой человек», — я не дала мыслям убежать дальше.
          — А теперь вы угадайте, чем занимаюсь я, — Даниил лукаво уставился на меня.
           И я согласилась продолжить эту игру. Выразительно взглянув на его плечи, нерешительно предположила:
           — Вы спортсмен?
           — Облегчаю задачу, — повеселев, сказал он. — Вам предлагается три варианта: ресторатор, строитель, танцор...
           Мои глаза обежали прическу с выжженными до белого цвета концами волос, развернутые плечи, крепкие руки и уже хотела сказать: «танцор».
           — Добавим в задачку ингредиентов, — опередил он меня. — Танцор стриптиза, администратор ночного клуба...
           — Ресторатор, — торжествующе заявила я.
           — Нет, — Даниил очаровательно по-детски улыбнулся. — Два последних варианта в одном — моем — лице.
           Видимо, у меня глаза округлились от удивления, потому что он едва не прыснул от смеха.
           Ночные клубы в то время были малознакомой для меня сферой, и она представлялась мне связанной с пороком. Я более внимательно посмотрела на своего собеседника.
            — И что вы делали в Германии? — не удержалась уже я от вопроса. — Танцевали стриптиз?
            — И это тоже, — уже серьезно кивнул он. — Вообще-то я привез во франкфуртский клуб-варьете танцовщиц, которые теперь будут работать там по выгодным контрактам.
            Он поднял с пола прислоненный к соседнему креслу портфель, щелкнул блестящим замочком и достал пачку глянцевых фотографий. На них призывно улыбались полуголые красотки в вызывающих позах. На их головах змеились африканские косички, раскрашенные лица сияли от искусственных улыбок. Круглые попы, узкие трусики в блестках, готовые слететь с пышных бюстов лифчики.
            — Симпатичные девочки, — неохотно оценила я и почувствовала, помимо ощущения собственной неполноценности, неожиданную ревность.
            Даниил кивнул. Он щурил темные улыбчивые глаза, взгляд которых откровенно останавливался на моих губах, а я в ответ стала кокетливо улыбаться, решив не задумываться об его возрасте. Началась красивая игра мужчины и женщины, именуемая флиртом. И мне подумалось, что ехать поездом было бы еще приятнее.
           Так состоялось наше знакомство. Оказалось, что мы из одного города, и в этом я увидела знак судьбы.
           Меня неудержимо потянуло к Даниилу, как тянет пропасть к себе того, кто рискнул в нее заглянуть. Это было неизбежно, потому что мы слишком отличались друг от друга.

3
Моя человеческая любовь

В разноцветном полумраке ночного клуба грассирующий женский голос поет «Вечную любовь», в песню вплетается хрипловатый баритон, и я не знаю, что больше задевает мое сердце: высокие женские ноты или хрипловатые звуки мужского голоса. Мелодия ширится, замирает и вновь накрывает сбившуюся вокруг сцены публику.
Рядом со мной стоит девушка, через темные штанишки фосфоресцирующей белизной просвечивают ее крохотные трусики. Рот полуоткрыт, отчего лицо выглядит по-детски глупым, глаза неподвижно смотрят в одну точку. А мне хочется верить, что представление идет только для меня, несмотря на столпившийся народ. Я перевожу взгляд на центр пересечения сотен пристальных, жадных, воспаленных взглядов.
Там, в круге света, двигается мужчина, и толпа двигается вместе с ним, поднятые вверх руки колеблются, словно бледные стебли. Мужчина великолепен. В его шляпе, сдвинутой на лоб, в распахнутом черном пиджаке, узком галстуке на белой сорочке с приспущенным узлом видна небрежная элегантность. В чувственных губах выразительно зажата толстая сигара.
Каждая деталь продумана в этом шоу, цель которого возбуждение всех, кто его наблюдает.
Музыка вплывает в мой мозг, вливается в мое сердце, и нервы трепещут от движения мужской фигуры. Это мой мужчина. Он очень пластичен, его эротические движения похожи на танец, только отсутствует партнерша, хотя каждая из возбудившихся женщин представляет себя рядом с этим красавцем. Оставаясь в шляпе, он неспешно вслед за пиджаком снимает с себя белую рубашку и пропускает ее между ног.
Я отворачиваюсь и отхожу от толпы, отгораживаясь спиной от свиста и одобрительных криков.
— Мне коктейль с текилой, — прошу я девушку-официантку, — фирменный.
— Кира, может быть вам подать бандериту? — Улыбается девушка. — Сейчас популярны к текиле лаймы. Лимон уже не актуален.
Я киваю, соглашаясь. Раз популярны, значит, надо попробовать.
Кира — мое имя. Да, Кира Красина — это я. Между прочим, успешная журналистка.
Девушка приносит маленький поднос с тремя стопками, поставленными в ряд.
— Надо пить по-порядку, — шепчет она. — В первой стопке налита сангарита, во второй — текила, а в третьей — сок лайма. Очень бодрит...
— А почему называется «Бандарита»? — тоже почти шепотом интересуюсь я.
— «Бандарита» в переводе означает «флажок», цвета напитков соответствуют национальному флагу Мексики.
 Опрокинув стопку с сангаритой, я зажимаю в обеих руках оставшиеся две стопки и мелкими шажками, чтобы не расплескать напитки, иду в маленький зал — чилаут, где на мягких подушках широких диванов под тихую электронную музыку расслабляются те, кто устал от тряски на танцполе.
Прикрыв веки, я собираюсь выпить текилу, но в ухо проникает вкрадчивый голос:
— Кисулечка, эта которая по счету?
— Первая! — заявляю я, не в силах сдержать счастливую улыбку.
Рядом садится недавний центр внимания всего клуба — красавец-стриптизер, мой любимый Даниил, Даня, Данечка, Данюша, ласковых слов, придуманных мной для любимого, не счесть. Он одет, как многие, пришедшие в клуб: в джинсы и футболку, и мало похож на того рокового красавца с сигарой, которым был на сцене.
— Если первая, то пополам! — предлагает он.
Я делаю маленький глоток текилы, потом, морщась, втягиваю чуточку сока и протягиваю стопки Дане.
Он махом допивает и, оставляя посуду на диванной подушке, предлагает:
— Поедем домой. Я голоден, как зверь. Кстати, как тебе мое шоу?
— Ты мой любимый хвальбушка, обожающий комплименты! — Моя рука ласково бежит по его золотистой голове. — Классное представление! Когда-нибудь тебя эти бабы растерзают. Не боишься?
— Ревнуешь? — его губы довольно кривятся, а глаза лукаво прищуриваются.
— Умираю от ревности! — подыгрываю я любимому.
4
Моя женская жизнь

Итак, я вспомнила, что была популярной журналисткой Кирой Красиной, обладательницей модного автомобиля, хозяйкой просторной квартиры, полной книг, картин, красивых вещей. Я имела все, включая друзей. И была влюблена.
Впрочем, влюбленность преследовала меня в человеческой жизни с детского сада. Любовь, которую природа-мать кому-то недодала, она впихнула в моё несчастное сердце, как излишки, которые некуда девать, а выбросить жалко. На протяжении прожитых тридцати пяти лет я перманентно страдала, разочаровывалась. и опять теряла голову.
Не понимаю, как переполненная страстями душа, слишком большая даже для человеческого тела, смогла перекочевать в тушку голубя? Вероятно потому, что ей было тесно, моя строптивая сущность и оказалась не такой покладистой, как другие пересаженные души.
 Даниил стал моей последней сумасшедшей любовью. С ним я была то бесконечно счастлива, то совершенно несчастна.
Напоминаю: Даниилу было двадцать шесть лет, он работал стриптизёром в ночных клубах, поэтому, уверена, каждая женщина меня поймет.
Я быстро перестала ездить с ним в эти заведения, а ждала его дома, в постели, просыпаясь и замирая от звука каждой подъезжающей машины. Наконец, меня поднимал звонок домофона, в трубке я слышала обожаемый голос, не всегда трезвый. После чего счастливо засыпала в дорогих объятиях, вдыхая запах его кожи, впитавшей ароматы дорогого парфюма и элитного табака. Для меня это было полным блаженством.
Иногда Даниил улетал в Германию, куда он увозил танцовщиц, работавших вместе с ним в клубе. Мне отчетливо вспомнилось воскресенье, наступившее после одной такой командировки. Мы, счастливые и беззаботные, болтались по городу
— Кисуля, — наклонился ко мне Данечка, — выпьем пива? Может, ты голодна? Закажем по шашлыку?
И мы повернули к ресторану. Это были мои последние счастливые часы.

5
Воспоминание о встрече с университетской подругой.
 
Чья-то горячая рука схватила меня за локоть.
— Привет, Кира! — передо мной стояла Алиса, с которой я дружила ещё на первом курсе университета.
Зеленоглазая, яркая, она, как всегда, с хитрецой улыбалась. Не случайно, сокурсники так ее и называли: «Лиса-Алиса».
— Привет, — промямлила я. Моя радость махом погасла.
— Ты чем сейчас занимаешься? Так в газете и работаешь? — и, не дожидаясь ответа, Алиса повернулась к Даниилу, бесстыдно его оглядывая. — Как ты умудряешься цеплять таких красивых парней? Поучи!
 И тут же ему представилась:
— Я Алиса, лучшая Кирина подруга, — сделав паузу, чтобы подчеркнуть значимость своих слов, она взяла его за запястье и, приподняв бровь, наивно спросила, растягивая слова: — Скажите, сложно быть таким сексапильным? Наверное, все девчонки мечтают залезть к вам в штаны!
И она беззастенчиво уставилась прямо на ширинку Даниила.
Моё лицо полыхнуло жаром. Сердце при первых звуках ее голоса улетело вниз, и только ныло опустевшее место.
— Подружка, ты, как всегда, тормозишь, — взглянув на меня, укоризненно произнесла не желавшая уняться Алиса, — Как звать твоё чудо природы?
— Меня звать Даниил, — услышала я любимый голос, — Будем, как говорится, знакомы.
Эти по форме приветливые фразы прозвучали с холодным напряжением, что меня слегка удивило, но задуматься не было времени.
— Лучше будем друзьями... Это ведь лучше, чем врагами, не так ли? — с какой-то особой въедливой интонацией подхватила Алиса и, восхищенно закатив глаза, воскликнула: — Дорогая, какой у тебя изумительный изумруд! — ее пальцы цепко ухватили мою кисть, где на пальце играл темным травяным цветом изумрудный перстень, привезенный Даниилом из последней командировки. — У твоего красавчика и вкус отменный, и сердце щедрое... Повезло! А потерять его не боишься? Дружка, не колечко? Кстати, вот моя визитка, я работаю в рекламном агентстве, и нам как раз нужна такая эффектная модель для презентации... цинковых гробов. Экспортный товар, между прочим! Как и изумруды... Да, не трясись! У меня муж есть, тоже ничего. Красавчик. И дочка. Если только для разнообразия.
И Алиса совершенно откровенно подмигнула Даниилу! Ошарашенная, я наблюдала их немой диалог. Губы моего мужчины едва уловимо скривились в странной улыбке. Алиса и Даниил смотрели друг на друга, и им не нужны были слова. В её глазах было предложение, в его — понимание. В пять минут при мне мой любимый, ненаглядный, желанный меня предал.
«Тебе показалось. Ты комплексуешь, — одернула я себя, — нельзя жить стереотипами молодости».
Я машинально взглянула на визитку: Алиса Сафонова, рекламное агентство «Изумруд», директор. Не удержавшись, я демонстративно смяла атласную карточку, бросив небрежно Алисе «пока!», и потянула Даниила за собой со словами «Алиса опять несет полный бред! Пойдем, милый, опоздаем…», кожей чувствуя шокированные не типичной для меня грубостью взгляды двух пар глаз.
6
Студенческое прошлое
 
Бесконечно уверенная в себе шатенка с глазами злой кошки — такой я увидела Алису в день нашего знакомства. Она не могла не понравиться мне своей независимостью и смелостью, позже я нашла другие определения своей сокурснице: наглая и бесстыдная.
Прожив в студенческие годы целый семестр с Алисой в одной комнате общежития, я поняла, что слова любовь и дружба — не из ее лексикона.
Так и слышу ее голос: «Что? Любовь? А это что? Монокль в музее Чехова видела, а любовь... Не-а», — и она качает головой. На возражения, типа: «Но Ромео и Джульетта...» — Алиса добавляет: «Ага, и сказка «Русалочка», — и насмешливо кривит яркие губы.
В свой первый день рождения в университете я собрала сокурсников. Мы пили дешевое вино, закусывали чипсами и пели под гитару походные песни. Впереди нас ждала археологическая практика. В комнате тогда набилось человек двадцать: сидели на стульях, кроватях, подоконниках. Приехал поздравить и мой одноклассник Виталий, ходивший за мной с седьмого класса — красивый парень, чьи родители полушутливо называли меня невестой сына и уже прикидывали расходы на свадьбу. Чужой в компании, Виталий привлекал к себе любопытные взгляды.
        Кто-то из ребят заговорил о предстоящей археологической практике. Жизнь в палатках, ночи под звездами, костры по вечерам — все это волновало. Хотелось совершить открытие: раскопать свою Трою, найти царский клад или хотя бы скифский курган.
       Алиса со скифов перевела разговор на древние обряды и гадания. Она решила продемонстрировать свои таланты пророчицы, для чего выбрала Виталия. «Для настоящего эффекта, нужно, чтобы в комнате не было посторонних», — безапелляционно заявила Алиса. И мы глупо вышли, захватив шампанское и бокалы, в скверик под окнами. Через пятнадцать минут я не удержалась и вернулась в комнату. Алиса, в чем мать родила, сидела на коленях у Виталия и нашептывала что-то ему на ухо, держа в картинно отведенной руке сигарету, и время от времени затягиваясь. Потом уже, наивно хлопая ресницами, она мне объясняла, что для ее гадания нужен был дым и обязательно — нагота…
Вечером, не дождавшись от меня упрека, тем более скандала, она мне бросила:
          — Дура, ты! Скажи спасибо! Так бы и верила своему простачку.
С Виталием я больше не встречалась. И мой город остался не раскопанным, клад не найденным.

          И вот Алиса снова нахально вторглась в мою жизнь, не интересуясь, нужно ли это мне, да еще с какими-то нелепыми намеками и недомолвками.
          В понедельник я уезжала по заданию редакции. Мне всегда доставляли удовольствие поездки, но после того, как в моей жизни появился Даниил, командировки стали для меня просто невыносимы. На этот раз я ехала на два дня в маленький городок, где жила моя мама, в трех часах езды от моего дома. И это мирило меня с необходимостью короткой разлуки.
          Я чмокнула Даню в нос, схватила сумку и выскочила из дома, сопровождаемая словами:
          — Веди себя хорошо, ни к кому не приставай! — это было ритуальным напутствием моего любимого.

7
Я начинаю готовиться к побегу из вольера

«Как же я стала птицей? Наверное, я свихнулась и мне это мерещится! Но в этом я разберусь потом. Сейчас главное отсюда выбраться, даже если все это причуда больного воображения. Ведь нельзя же сидеть, сложа руки! Или крылья, чего там у меня есть...» — копошились серьезные мысли в моей голубиной головке.
Я ползала по тонкой упругой сетке, ограждающей вольер, внимательно обследуя ее. Хотя мои лапки были цепкими, двигалась я как-то коряво, срываясь. Я падала вниз и вновь взлетала, как новичок. Когда забывалась, у меня все хорошо получалось, но стоило мне задуматься, как правильно удержаться, тут же становилась неповоротливой и едва ли не камнем летелана деревянный настил.
В одном из верхних углов сетка чуть отходила от металлической рамы, в которую была запаяна. Слава богу, строители оказались верны себе: без брака они не работали. Правда, снизу для человеческого глаза этот дефект был почти не заметен, и комиссия приняла объект к эксплуатации.
Я клювом осторожно стала еще больше отгибать уголок сетки. Сетка не поддавалась, а моему клюву было больно. Черт! Голова, то есть моя нынешняя голубиная головка, легко могла пролезть, а вот пышное тело наверняка бы застряло.
— Эй! Ты что там делаешь? — услышала я женский голос снизу. — Ну-ка, кыш оттуда, Монте-Кристо в перьях! А то быстро отправим тебя в суп!
«Похоже, я не совсем дура: слова-то для меня все знакомые! А роман о Монте-Кристо Александра Дюма я могу пересказать очень подробно. В седьмом классе я его перечитала несколько раз. И мне кричат про перья, значит, они существуют не только в моем воображении. Ага, — подловила я себя, — если только я не твержу всем: «Я птица, я птица», как некоторые: «Я Наполеон! Я Наполеон». Вот люди и стали мне подыгрывать... Пришлось себе признаться, что объявить себя Наполеоном — более пристойное сумасшествие, чем назваться птицей. Что-то я сплоховала...
Продолжая разворачивать в памяти события моей человеческой жизни, я понимала, что в них кроется причина моего нынешнего птичьего бытия, а точнее — безумия.

8
Моя командировка

Я в деталях вспомнила свою командировку в родные места. Был день, но улицы словно замерли. Покой и неспешность — особенность маленьких городков. Мама меня встретила радостными расспросами и пирожками. Не вдаваясь в подробности, я коротко ответила и побежала к Таньке — своей подруге детства, ставшей школьной учительницей. Именно из ее школы пришло письмо от одной ученицы, которое и стало причиной моей поездки. Девочка писала, что не хочет жить, потому что кругом обман, расчет и жадность. Обычный юный максимализм.
Я встретилась со школьницей, которая была бы ярким олицетворением образа серой мышки, если бы не ее огромные вдумчивые глаза-колодцы. Поговорила с ее подругами, учителями и родителями. А вечером я сидела у Таньки. Она перебирала одежду, откладывая некоторые вещи, чтобы отнести их в церковь.
Помню, я говорила:
— Кому нужны старые тряпки? Я всегда выкидываю их в мусорку.
А моя рассудительная подружка ответила:
— Всякое бывает! Вдруг кому-нибудь что-нибудь из этого добра пригодится. От сумы и от тюрьмы не зарекаются.
После мы отправились на кухню, где продолжили делиться новостями и сплетнями о наших общих знакомых. За этим приятным трепом мы дружно резали яблоки на варенье и компот, а я еще и обдумывала статью. Меня мучило название. Как лучше: «Глаза наших детей» или «Взрослый мир глазами детей»? Все не то! А может «Всевидящее око ребенка»? Ужас! Как «Всевидящее око закона»...
Зазвонил мой мобильник.
— Привет, кисулечка! — услышала я тягучий голос любимого. — Ты не скучаешь? И я тоже...
Фоном звучал женский голос:
— Милый, ну иди ко мне! Я тебя съем... Ты так сладко целуешь... Ну, еще...
У меня внутри похолодело: Алиса!
— Ты где? — спросила я, разом охрипнув.
— У себя дома. Не у тебя же, — он глупо хихикнул.
До чего же больно-то... Я вскочила на ноги.
— Ты куда? — всполошилась Танька. — Что случилось? Куда ты? Ведь одиннадцать часов вечера! Оставайся!

9
Я стала преступницей

Смертоносной пулей летела я по темной трассе, ничего не видя вокруг. Если бы в мою машину кто-то въехал, я была бы только благодарна. Но Бог пожалел мою никчемную жизнь. И, похоже, он уложил спать всех гаишников: меня никто не остановил. Время от времени в кармане заливался телефон, но я его больше в руки не брала.
Я совершенно не помню, как взлетела к Дане на этаж: на лифте или ногами? Ждать лифт у меня бы терпения не хватило, но двенадцатый этаж для моих бегущих ног — это фантастика...
Я отчетливо вспомнила лицо Дани, появившееся в открытой двери: оно было счастливым. Он был рад видеть меня — клянусь! Я пролетела мимо него к комнате... а дальше я ничего не помню.
Потом — милиция, на ковре вырванные клочья волос Алисы, ее исцарапанное мертвое лицо и кровь, кровь, кровь. Яркая кровь на футболке Даниила, его алые от крови пальцы, зажимающие рану, его исцарапанное лицо. Фильм ужасов, да и только.
Я сосредотачиваюсь на том чудовищном дне. После провала в сознании у меня болела голова, с мокрых волос капала кровь. Меня о чем-то спрашивали, я соглашалась. Помню, что была подавлена и ничего не соображала. Меня обыскали, из кармана вытащили нож, которым я резала яблоки у Таньки. Оказалось, я с ним так и выскочила из дома. Потом показали какой-то большой нож.
— Это ваше оружие? — спросили меня, и в их глазах я прочитала ответ.
Я тупо смотрела на нож и согласилась: это действительно был мой кухонный нож, только было непнятно, когда я его принесла. На ноже я заметила красные пятна, и меня стошнило.
— Не выношу крови, — пожаловалась я.
На меня брезгливо смотрели, как на мокрицу. Данечку увели врачи, я попыталась было кинуться к нему, но меня оттащили, и я только крикнула ему вслед о том, как сильно его люблю.
 После этого на все вопросы я бессмысленно кивала головой и повторяла «да, да», и подписывала какие-то бумаги. Я думала только о Данечке, и у меня ужасно болело что-то там, где солнечное сплетение, хотя сердце, как известно, находится слева.

10
Суд и приговор

Так следствие закончилось сразу, даже толком не начавшись: а чего тут выяснять, если я с ходу во всем призналась? Если бы меня спросили о большом взрыве, я и в этом случае сказала бы: «Да, это сделала я». По большому счету, для меня уже все было несущественно, даже самая моя жизнь: ведь я потеряла Даниила. И это было непоправимо.
 Мне оставалось думать о маме. Я слезно умоляла вернуть мне мой телефон, хотя бы на пять минуток. И сразу же позвонила Таньке и попросила передать моей маме, что участвую в сложном журналистском расследовании: тюрьма изнутри, поэтому пусть она не верит никаким слухам. И еще попросила Таньку сегодня же сломать мамин телевизор и принести ей взамен видеомагнитофон с коллекцией хороших фильмов.
Мигом прошел суд. На нем были журналисты, половину из которых я лично знала. На лицах присутствующих было нездоровое любопытство. Как смешно я сказала! На то они и журналисты, чтобы быть безмерно любопытными. Я сама до этого происшествия была такая. Так что у моих коллег было самое, что ни на есть, здоровое, то есть профессиональное любопытство. Только вот мне хотелось забиться в угол и стать невидимой.
Я хорошо помню Даню на суде. Оказывается, я ранила его неглубоко и неопасно, поэтому он выглядел вполне здоровым, лишь чуть бледнее обычного. Он был прекрасен, как весенний бог, и оттого, что я не могла до него дотянуться, я любила его еще больше.
 Даниил меня не обвинял. Он сказал, что не может давать против меня показаний, потому что я ему очень дорога. Тем не менее, под напором прокурора он рассказал, как я ворвалась к нему в квартиру, вытащила Алису из кровати, мы стали драться и царапаться, а потом я ее душила и ударила большим ножом, который принесла с собой. Даниил пытался помешать, но я поцарапала и его, а заодно ранила тем же ножом. Для суда и зрителей картина была ясна и чудовищна. Для меня, надо сказать, тоже.
И тут прозвучало слово «наркотики». Оказывается, у меня из машины, из карманов, из сумки было изъято разное количество порошка белого цвета, который является особо мощным наркотическим веществом. Это было совсем непонятным, потому что у меня не было пристрастия даже к табаку. Но я не стала спорить с этими фактами: все было мелочью, по сравнению с тем, что я потеряла.
Из приговора я помню только слово «виновна». Еще бы не виновна! Ясно, виновна! Все это сделала я, только не понятно, ведь я этого не помнила.

11
Попытка разобраться в своем безумии

И вот я закрыта в вольере с голубями, которые считаются самыми кроткими птицами, а на самом деле это звери в нежных перьях. Можно писать научный труд «Агрессивное поведение голубей в неволе». Жаль, что люди не занимаются переводами с птичьих языков, я бы им многое рассказала.
Погас свет. Голуби заняли свои жердочки, а у меня сна ни в одном глазу. В человеческой жизни я была «совой»: ложилась поздно и могла проваляться в постели до одиннадцати утра. Похоже, эти биологические часы остались во мне вместе с человеческой памятью. Хотя так и должно быть: я ведь только представляю себя птицей, а на самом деле я человек — журналист Кира Красина.
Нет, все-таки надо перейти в другое качество, — решаю я и начинаю твердить: «Я Наполеон, я Наполеон...». Нет, это слишком древняя персона... «Я Штирлиц, я Штирлиц... Нет, все-таки я женщина...» Перебираю в памяти всех известных женщин. Но ни одной дамы, достойной моего подражания, точнее, сумасшествия, мне не приходит в голову. Придется оставаться голубкой. Нет, буду сама собой: «Я Кира Красина, Кира Красина...» Ведь я знаю, что я человек, вспомнила свою женскую жизнь, почему у меня не исчезают перья?! На моей лапке (не руке!) фосфоресцирующе светится все тот же номер ноль тринадцать. Интересно, где мое шикарное изумрудное кольцо?
Сна, как не было, так и нет, и я поднимаюсь к заветному месту, где отогнута сетка. Сейчас в темноте я постараюсь с нею справиться. Я вцепилась клювом в гибкий пластик. Да, крепкий материальчик придумали для голубиного вольера. Если, конечно, царапать и грызть ночь за ночью, то через... Интересно, через сколько дней или месяцев дыра станет достаточной, чтобы можно было выбраться на волю?
Неожиданно ко мне поднимается еще один голубь и тоже пытается ухватиться клювом за мой отогнутый кусочек пластиковой сетки.
— Тебе что надо? — злобно гулькаю я. — Брысь!
В полумраке я вижу на его лапке фосфоресцирующий номер ноль ноль семь. Тоже мне, суперагент нашелся! Жалея о том, что я не кошка, крылом пихаю этого озабоченного сексуального маньяка.
— Эй, ты, курица! — раздается снизу человеческий оклик, и меня ослепляет белый луч фонаря. — Голову сверну! Кыш оттуда! А ты, чертов агент, в суп захотел?

12
Польза от подслушанных разговоров

Внизу стоят двое мужчин в белых больничных накидках, из-под которых выглядывает форма, очень похожая на военную. В руках у одного фонарь, у другого — сачок на длинном удилище. Дважды повторять мне не требуется: я не самоубийца. Быстро планирую к жердочке, и слышу разговор военных, которые стоят, высвечивая фонарем угол, из которого я удрала.
— Петрович, скажи, а кто эта тринадцатая? — спрашивает тот, кто с сачком.
— Журналистка Красина, слыхал?
— Это та, которая соперницу кухонным ножом прирезала?
— Она, самая... Красивая была тетка, Красина эта. Не длинная и тонкая, как твое удилище, а такая, какой должна быть женщина. Мерлин Монро, одним словом. Но и птичка из нее ничего получилась. Ей подобрали красивые перышки...
— Вот не знал, что она здесь... Слушай, Петрович, а что с этим, ее красавчиком- стриптизером?
— Весел, как скворец. От него, говорят, даже у судьи башню снесло. Их вдвоем папарацци в гостинице застукали...
— Вот почему журналистке так много дали: пожизненное!
— Нет, Илья, не только поэтому. У нее нашли наркотики. Везде, даже в лифчике... Хотел бы ты, Илюха, пошариться у нее в лифчике? Поздно пить боржоми. Ха-ха! Не пошаришься. Никто не пошарится. У нее теперь вместо лифчика — перья! Ха-ха! — Петрович был явно доволен своей шуткой. — Ага! Видишь, там дыра, — он показал пальцем в угол, подняв выше фонарь. — Вот, умная стерва! Бежать надумала... Она и днем здесь крутилась, в журнале наблюдений записано. Я вот, что скажу: умных людей надо сразу стрелять, тогда проблем не будет. Умных баб — тем более. Вот она убежит — мы будем виноваты. Может, ее отравить?
— А получится? — с жалостливым сомнением спросил Илюха. — Помрет — вскрытие, небось, будет... Не отмажемся. С работы попрут, да и за решетку могут засадить... Или нет? Все равно надо вызвать ремонтников, пусть заделают отверстие. А седьмой номер кто?
— Агент, что ли? У него кличка «Агент» из-за номера. А вообще, он фальшивомонетчик. Деньги печатал так, что от настоящих не отличишь.
— А... Талант, — уважительно сказал Илья.
— Ага. Только лучше жить без таланта. Легче. Вот, как мы.

13
Для успешного бегства нужен сообщник

И они вышли. А у меня нестерпимо болело мое крохотное голубиное сердечко: я думала о Данииле. Но ведь я и не надеялась, что он уйдет в монастырь. Что ж больно-то так? Вот это называется потерять все: человеческую жизнь, любовь, а о достатке, квартире и машине смешно даже вздыхать.
Кто-то клювом потянул меня за перо. Это был ноль ноль семь. Я зло цапанула его и пришла в себя: нечего распускать сопли! Надо сначала вернуть себе человеческий облик, а потом разбираться со своей человеческой жизнью. Точнее, справиться со своим безумием, а женские проблемы — на потом.
А сейчас... сейчас надо себя поздравить: отрицательный результат — ведь тоже результат. Моя ночная попытка сделать шаг к свободе провалилась, но она кое-что прояснила.
Вывод первый: здесь везде понатыканы видеокамеры, иначе не объяснить столь быстрое появление этих стражей. Нас охраняют, как военный объект.
Во-вторых, нас, голубей, изучают и результаты наблюдений записывают в специальный журнал.
В-третьих, в таких условиях я одна сбежать не смогу, мне нужен товарищ. Я благосклонно посмотрела на своего соседа по жердочке — на номера ноль ноль семь, потом решила, что еще лучше — это заиметь несколько помощников. И обвела взглядом весь вольер.
В-четвертых, я поняла, что нужно быть особо осторожной. И с горечью призналась себе, что бежать мне рано. Чтобы вылечиться от безумия, надо в нем разобраться. Оно у меня какое-то изощренное: я возомнила себя птицей, а птиц принимаю за людей. Нет, я всех считаю птицами, включая себя... А охрана? Их-то я вижу людьми. Где-то я подобное встречала, только там речь шла о собаках. Не у Гоголя ли? Я силилась вспомнить «Записки сумасшедшего». Да, если я выздоровею, то такое напишу! Держитесь, Николай Васильевич... Нет, у Гоголя соперников нет и быть не может.
После некоторых размышлений я поняла, что мое сумасшествие объясняет все: и наблюдение, и охрану, и изучение. В моем лице наука имеет феномен безумия. Как меня не беречь, не стеречь, не изучать? После того, как мир, в моем понимании, стал логичнее, я заснула.

14
План побега из вольера

Утро в вольере было шумным. Голуби безжалостно дрались из-за еды, смотрели через сетку на небо и кричали. Нежного воркования я почти не слышала.
Зашло четыре человека в белых халатах, накинутых на военную форму. Они, тихо переговариваясь, рассматривали угол, в котором я хотела прогрызть и процарапать окно на свободу. Пришлось признать, что люди здесь работают оперативно. Значит для них важно, чтобы никто из голубей не улетел, не пропал, словно на каждом из нас стоял гриф «совершенно секретно». Итак, вожделенное окошко запаяют. И нужно искать другие возможности, чтобы выбраться из клетки.
В голове моей стремительно, как детские кубики, выстраивались планы. Я осознавала всю нелепость этого занятия: ведь эти птицы и вольер существуют только в моем больном воображении, и воспринимать это как реальность, значит еще больше запутываться в своей болезни. Но что-то надо было делать! Хотя бы ради тренировки мозгов. Мне хотелось оставаться человеком даже в птичьем облике, точнее, в безумии. Причем, уважающим себя человеком.
Вот задачка для человеческого ума. Как может птица выбраться из вольера, напичканного видеокамерами? Кстати, сколько их, видеокамер?
Я облетела вольер и насчитала девять видеоглазков. Многовато для птичника. Девять камер наблюдения для... — я прикинула на глаз количество пернатых товарищей — для пятидесяти птиц.
Интересно, почему я тогда номер тринадцать, а не пятьдесят? Наверное, с тринадцатым что-то случилось. Что? Сбежал? Навряд ли. Скорее всего, он сдох. А вот и первый вариант побега: прикинуться трупом, как граф Монте-Кристо, и выпорхнуть на свободу. А если будут вскрывать, как предполагал Илья? Не успеют... Убегу! Нет, не годится. Ведь ясно, что мое птичье тело затолкают в полиэтиленовый мешок, где я благополучно задохнусь. Не возьмут же голыми руками то, что считают падалью.
Так я перебирала план за планом. Раздумывая над очередным сценарием побега, где я героически должна была пробиться через выход, я себя остановила. Если я женщина, я должна действовать по-женски: мягко, обольстительно, любовно... и коварно.
В этот же день я взялась за реализацию плана, который назвала «Миледи». Здесь требовались выдержка и терпение — достоинства, которыми я никогда не могла похвастаться. Поэтому я битый час убеждала себя в том, что спешить мне особо некуда, а рисковать никак нельзя. Главным объектом для своего сценария я выбрала Илью.
На мой женский взгляд, Илья не был красавцем. Худощавый, высокий, нескладный, словно растение, которому не хватало солнца. Но у него были чудесные глаза: светлые, как легкий дым, длинные, как лодки, и искренние, как радость ребенка. Мой человеческий опыт подталкивал меня именно к этому человеку.
 Когда я в первый раз спустилась к Илье на плечо, он всполошился и закричал:
— Кыш-кыш! Не обгадь меня! Башку сверну! — и замахал руками.
Но я тут же перелетела к нему на ладонь, перебирала лапками, хлопала крыльями и ласково захватывала клювом его пальцы. Илья удивленно покачал головой и боязливо провел рукой по перьям. Так и пошло. Когда он входил в вольер, я, нежно воркуя, садилась ему на плечо, ласково покусывала его за ухо, терлась гладкой головкой о его шею, как кошка. Илья брал меня в руки, прижимал к себе, гладил и кормил очищенными кедровыми орешками, нежно повторяя «белочка моя» и «ласточка моя».
С другими работниками вольера я тоже была ласковой, но не настолько. Вскоре я стала всеобщей любимицей. И в то же время все завидовали Илье. Я пробудила в людях ревность.
— И что она к тебе липнет? — с завистью спрашивал Илью то один, то другой его сотрудник. — Гляди-ка, любовь, какая! Что она в тебе нашла?
Парень расцветал от гордости и демонстрировал чудеса дрессировки: я, танцуя, перепрыгивала у него с ладони на ладонь, затем усаживалась на плечо, а он поворачивал ко мне голову и целовал меня в клюв. М-да...
И только Петрович говорил:
— Ты будь поосторожнее с этой стервозой! Это тебе не пионерский лагерь, тут контингент отъявленный! Ты знаешь, что в ее черепушке? И я не знаю. А может, у нее умысел, какой? Еще подведет тебя под монастырь... Отравить бы ее...
— Да что такая маленькая голубка может сделать? — махал рукой Илья.
Но я и Петровича старалась умаслить, как он меня ни гнал. И он быстро подобрел. Для вида еще отмахивался, когда я подлетала, но все равно подставлял ладонь с кусочками пирожного, припасенного, как я догадывалась, для меня. Он называл меня «стервочкой» и «дрянушечкой», но произносил это с неловкой лаской и старался незаметно провести пальцем по моей головке. А я танцевала и на его ладошке.
Когда гас свет, и все затихало, я, замирая на жердочке, прислушивалась к своему ноющему сердцу, к боли, которая мне досталась от моей человеческой жизни. И мне хотелось выть. Кричать по-бабьи от своей несчастной, обманутой женской любви. И я начинала думать, что и ни к чему мне прежняя жизнь, человеческая, где нужно думать о заработках, о стоянке для машины, о написании статей, а главное — страдать от любви и ревности.
А может, лучше жить так, как сейчас? Здесь у меня вкусная, теплая жизнь. Меня ласкают, защищают, когда другие голуби начинают клевать. А что еще, по большому счету, надо?
 «Интересно, а сколько живут птицы? — неожиданно подумала я. Вороны, вроде, триста лет, а голуби?.. Три, пять, десять?.. Но точно не тридцать пять, а ведь мне тридцать пять лет!»
 Словно ветер поднял мои перья, так стало страшно: а вдруг мне осталось жить год, месяц!? И я не увижу маму? Не лягу с книжкой на диван — у меня дома такая замечательная библиотека? Не перечитаю любимого Пушкина? Не искупаюсь в озере? Не пройдусь босиком по траве? И никогда — никогда! — больше не увижу Москву и собор Василия Блаженного! Не увижу утренний Париж! И еще множество прекрасных городов!
Боже, как могла мне прийти в голову эта нелепейшая мысль: до конца своих дней остаться голубем? Да, никогда! Только человеком! Только женщиной! Да, и какая радость — быть птицей в клетке?! Я вытянула головку и, расправив крылья, напрягла их, наслаждаясь хрусточком косточек и током крови под кожей. Мне безумно захотелось лететь, штопором ворваться в небесную высоту, хоть какой-то толк, хоть какую-то радость получить от того, что я птица.
И я отчаянно взмыла вверх, больно стукнулась о потолок и рухнула, зацепив жердочку и какого-то голубя, который, в свою очередь, куда-то полетев, кого-то сбил. Началась цепная реакция. В птичнике поднялся панический птичий переполох. Метались голуби, хлопая крыльями. Прибежали люди в белых халатах. Я лежала на полу, как мертвая, и ко мне подскочил Илья. Он схватил меня в ладони, прижал к груди и выскочил в коридор, который был отделен от вольера двойной решеткой. В коридоре горел свет.
— Ах ты, ласточка моя, бедненькая! Жива? Жива?! — спрашивал Илья, поворачивая меня во все стороны.
Я через силу, открыла свои круглые глаза, то и дело их закатывая.
— Вот, и хорошо! Вот, и умница! — твердил Илья, бережно гладя меня дрожащими пальцами. — Я заберу тебя отсюда, голубонька моя.
Я медленно закрыла глаза. У меня болела голова, я повредила крыло и чувствовала себя трехсотлетней вороной.

15
Побег

Очнулась я от свежего воздуха, обнаружив себя лежащей на мужском носовом платке, на письменном столе, в большом кабинете. У стен стояли высокие шкафы, где на полках лежали разноцветные папки. Окно было распахнуто, темное небо за ним было испещрено слабыми точками звезд. И инстинктивным моим желанием было взмыть в открывшийся передо мной свободный мир. Но какая-то сила удержала меня. Название этой силы — человеческая совесть, хотя это напрочь противоречило задуманному мною плану бегства. Я не хотела подводить Илью, который, как я понимала, принес меня в этот кабинет и распахнул окно, чтобы я поскорее пришла в себя.
И в самом деле, за столом сидел Илья. Перед ним лежала толстая папка с какими-то бумагами. Я неловко поднялась, помогая себе крыльями, и вперевалку пошла по столу, стуча коготками, потом, взлетев, села ему на плечо. Он подставил мне руку, куда я мигом перескочила.
— Ну, что, моя лапонька? — любовно заговорил он, глядя в мои круглые глаза. — Вот, и хорошо... Посмотри, какая ты красавица была. Королева!
Я наклонила голову. Перед Ильей лежали мои фотографии в анфас и профиль, сделанные при аресте. Кошмарный вид! Я вспомнила анекдот: «Я могу сделать из вас урода одним движением пальца. — Вы каратист? — Нет, я фотограф». Если бы я могла говорить по-человечьи, я посоветовала б поискать мои фото в интернете. Там я очень даже ничего!
И тут меня, словно укололо: он же читает мое дело! Здесь, в этих бумагах, мое преступление и мое наказание, и, возможно, причина моей метаморфозы. Хотя, какая метаморфоза? Просто я сошла с ума. Причина болезни — мое преступление...
Боже ж мой! Мне надо посмотреть на себя в зеркало! Всего лишь! Я вдруг поверила, что в зеркале увижу свой человеческий облик, пусть и страшный, как на тюремных снимках, но человеческий. И вылечусь!
Я заметалась по кабинету в поисках зеркала, стукаясь о стены, о шкафы, как слепой котенок, но увидела только групповое фото в рамке. Да еще часть свободной от мебели стены занимала карта какой-то местности, где красным фломастером были нарисованы два кружочка. Где же можно найти зеркало?
Махом выпорхнула в окно, увидев краем глаза застывшее от растерянности лицо подскочившего к окну Ильи. Словно обезумевшая, летела я в темноте, забыв про поврежденное крыло и не чувствуя боли. Меня интересовало только зеркало, посмотревшись в которое, я должна была обрести свой разум.
Это было фантастическое удовольствие — после долгого пребывания в вонючем вольере нестись в темном потоке холодящего воздуха, словно сам бог нес меня на прохладной ладони. Мне помогала мышечная память. Я ветром пролетела над маленькими темными домиками, тонущими среди деревьев. Это был или садовый кооператив, или загородный поселок. И вот внизу раскинулась густая сеть сверкающих огней. Казалось, что по гигантским сосудам мчатся потоки феерического вещества. Подо мной шумел не засыпающий даже ночью город. Здесь была жизнь: свобода и суета, которую я так любила, и частью которой еще недавно была.
Я стала спускаться, трепеща от желания побыть хотя бы сторонним наблюдателем этой безумной людской карусели. Внезапно мое плечо пронзила острая боль. От стресса я забыла, что повредила крыло, и вот сейчас от усталости или от уходящего психического напряжения боль вернулась. Я начала падать, заваливаясь набок, и поняла, насколько у меня устали крылья.
Приземлилась я на лавочку около сияющего огнями здания. Зеркальный вход и вывеска мне были знакомы, это был ресторан и ночной клуб «Kiss». Значит, это город, в котором я жила, когда была человеком. А почему бы и нет? Если я сошла с ума, я должна находиться в больнице своего города. Все логично.
Везде стояли машины, даже на тротуаре. Похоже, их стало даже больше. На соседней скамейке трое парней и девушка пили пиво прямо из бутылок. Заметив меня, кто-то из них сыпанул на асфальт горсть семечек. То ли пискнув, то ли крякнув от разрастающейся боли в плече, я на одном крыле спланировала на тротуар и, не обращая внимания на подаренные семечки, заковыляла к зеркальным стеклам ночного клуба, ясно отдавая себе отчет в том, что с таким ранением мне на улице не выжить.
Чтобы увидеть свое отражение, что являлось целью моего безумного перелета, я подпрыгнула вверх и рухнула под упавшей на меня тяжестью. Это бесшумно прыгнул бездомный черный кот, который чувствовал себя ночью хозяином положения. Его когти вцепились мне в перья, и я инстинктивно затрепыхалась, обреченно понимая, что моим поискам истины пришел конец. Интересно, в каком обличии я воскресну вновь?

16
Спасение от кота

— Ну-ка, брысь! — услышала я звонкий голос. — Смотри, он что-то поймал! Брысь, тебе говорят!
На моего обидчика упало что-то блестящее, я от страха рванулась, оставляя перья в цепких когтях. Кот и я разлетелись в разные стороны, но я от боли опять свалилась на тротуар в то время, как мой обидчик улепетывал в кусты. Я тоже попыталась было убежать, но меня перехватили женские руки, подняли, и освещенное фонарями кудрявое, непомерно накрашенное лицо с любопытством стало меня оглядывать.
— Бедняжечка! — восклицала она. — Этот ночной бандит чуть не съел тебя, да?
— Так котам тоже надо что-то есть! — вмешался в женские причитания мужской голос. — Ты нарушаешь закон природы: выживать должен сильнейший. Кстати, кто здесь бедняжечка, так это кот, ты так точно метнула в него свою сумку, что у него, наверное, душонка из пяток выскочила! Представляешь, что он подумал: летит что-то блестящее, тяжелое, гремит — а это твоя косметика там перекатывается. Жуткий стресс для кота! Так можно и обезуметь. И как это ты успела застегнуть сумку? Сейчас бы все разлетелось по кустам... Я не стал бы искать твою помаду, сама бы ползала...
Он небрежно перекинул через плечо и шею девушки подобранную им сумку. Она была расшита сверкающими пайетками и висела на длинном плетеном ремне.
— Не ползала бы: у меня вся косметика старая, не жалко, — ответила девушка.
— Ладно, щедрая моя, оставь этого подранка, пойдем в «Погребок», купим что-нибудь — и ко мне!
— Нет, — покачала головой девушка. — Я домой. Устала. А голубя возьму к себе, у меня клетка осталась после скворца, в ней он и поживет... Я назову его Гулик.
— Кисулечка, — с легким раздражением заговорил мужчина, — это глупо возиться с уличной птицей. Ты слышала о птичьем гриппе? Вдруг голубь заразный?
— Какой он заразный? — возразила девушка. — Он испуганный и несчастный.
— Несчастный голубь — это что-то новенькое. Я бы сказал, глупенькое... Еще скажи «несчастная курица» или «несчастная корова». Ладно, ладно, кисулечка, не дуйся, — примирительно сказал мужчина. — Не сердись... Лучше, дай рассмотреть спасенную тобой душу.
Я сидела, оцепенев, неподвижно глядя в темноту. Мне не надо было видеть говорившего, этот вкрадчивый, чуть тягучий, выразительный голос принадлежал Даниилу.
— Да, он полудохлый и драный! — воскликнул он, больно щелкнув меня по клюву. — Глаза вон закатывает! Выброси его... Ну, положи на скамейку, чтоб совесть была спокойна. Птица должна быть свободной, чтоб ты знала. Это жестоко — сажать птицу в клетку.
— Может, сразу кота позовем? Пусть поест. Ради полноты милосердия.
— Ну, из-за чего мы ссоримся?.. Давай, мириться: поедем ко мне... Или к тебе... — его руки по-хозяйски легли на плечи девушки. — Ты такая сладенькая, просто конфетка. Я тебя съем...
И так как девушка молчала, продолжая гладить легкими пальцами мои перья, он нехотя сказал, опустив руки:
— Ладно, езжай одна... Да, пока не забыл, дай-ка мне номер телефона Алены, мне ей надо завтра позвонить... Так, рабочие моменты...
Пальцы на моих перьях дрогнули и замерли. После короткой паузы девушка махом выпалила семь цифр, резко повернулась и пошла, не оглядываясь, только ладони ее крепче сжали меня.
Мне хотелось сказать: «Не надо меня душить, я никуда не улечу. Мне нужен отдых. Я хочу поесть, поспать в безопасности, подальше от уличных охотников на голубей. Мне необходимо подлечиться...»
Если бы я могла говорить! Если бы я могла говорить, я сказала бы своей спасительнице: «Молодец! Умница. Крепись...»

17
Инга и Даниил
Девушка, к счастью, жила рядом с клубом, поэтому задушить она меня не успела.
Квартирка была тесная, с низкими потолками. В углу, у окна, стояла большая клетка. Девушка бережно посадила меня в мое новое жилище. Отсюда мне было видно не только всю маленькую комнатку, но и часть коридорчика, и входную дверь.
— Ну, вот, ты и дома, Гуличка, — сказала она пустым голосом. — Меня звать Инга... Вот и познакомились.
Видно было, что мысли ее были не в этом доме. Налила мне воды, накрошила хлеба, скинутая одежда полетела на стул, под которым лежал шикарный кулек из фольги, опоясанный розовым бантом, в таких кульках всегда продаются цветы. Букет из начинающих увядать роз стоял в вазе у другого конца дивана. Инга сухо щелкнула выключателем. Легко скрипнул диван. Вместе с люстрой погасла и комната, и вещи, и воцарилась темнота. На моей лапке засветился номер 013.
Послышался тихий стук, а потом короткий звонок во входную дверь. Инга закрутилась на скрипящем диване, тень ее нарисовалась на белеющей стене, и босые ноги прошлепали к двери.
— Кто это? — недовольно спросила она.
Меня охватил бредовый страх: это за мной! А я в ловушке — в запертой клетке!
Уцепившись лапками за прутья клетки, я клювом стала поворачивать крючок, который закрывал дверцу, толкнула ее — и вот можно лететь.
— Кисулечка, открой! Я умираю без тебя, — раздался за дверью пьяный голос Даниила.
Ну, вот, ко всем моим бедам у меня появилась еще и мания преследования!
Щелкнул замок, и мне было видно, как в открывшемся дверном проеме на фоне хлынувшего электрического света покорно замер красивый силуэт моего любимого.
— Входи уж, — сказала Инга делано равнодушным голосом, и Даниил, как в танце, скользнул в квартиру. Захлопнувшаяся дверь выгнала наружу так победно проникнувший свет.
Я слышала, как защебетали Даниил и Инга: «Кисулечка... Негодяй... Злюка... Обожаю... Ты меня ревнуешь? Глупенькая»... Их силуэты слились на фоне белеющей стены. Обо мне они не вспомнили.
Интересно, почему моему маленькому голубиному сердечку так больно, словно это большое женское сердце? И почему от большой боли оно не взрывается?
За окном послышался шум тормозящей машины, тихие мужские голоса. А потом раздалась требовательная трель звонка в дверь.
— Кто это? — подозрительно спросил Даниил Ингу. — Ты кого-то ждешь?
— Не знаю. Никого не жду, — растеряно ответила девушка.
— Ладно, сейчас разберусь, — зло проговорил он.
Он нашарил в темноте выключатель, и свет резко ударил по моим глазам. Даниил был полностью раздет. На его загоревшем, скульптурно отточенном торсе трогательно белели ягодицы. Да, глупо требовать от такого потрясающего тела верности!
Так, словно божественно созданный Адам, он подошел к двери. Инга, накинув крохотный кружевной халатик, поспешила за ним.
— Что надо? — услышала я раздраженный голос Даниила.
— Откройте немедленно! — послышалось из-за двери. — Милиция!
— Ну и что, что милиция. Мы открывать не обязаны, — раздражение в голосе сменилось удивлением и даже, я бы сказала, испугом.
— Открывайте, или мы высадим дверь, — послышалось из-за двери.
— А п-почему? У вас есть ордер... — заикаясь было начал Даниил.
— У нас есть сведения, что вы скрываете нечто важное и преступное. С нами ордер на обыск, — железно прозвучало в ответ. — Мы располагаем достоверной информацией о том, что в квартире хранятся наркотики.
Голос говорившего был похож на голос Ильи! Только у того не было металлического тона. Охваченная паническим приступом мании преследования, я выпорхнула из клетки, вперевалку пробежала под стул и забилась в брошенном кульке из-под цветов, в надежде, что они не обратят внимания на хлам.
— Минуту, я оденусь, — промямлил съежившимся голосом Даниил.
Из-под стула я видела, как его босые ноги лезут в джинсовые штанины. По комнате пробежали легкие девичьи шаги, раздался шум распахнутого окна, и мне по звукам показалось, что накидывают простыню или покрывало на диван.
Почти тут же стукнул дверной замок, и тяжелые шаги протопали мимо стула, где я сжалась в комок, к окну.
— Почему открыто окно? — воскликнул все тот же строгий голос.
— Душно, потому и открыли, — тихо проговорила Инга.
Зачем в таких случаях открывают окно? Чтобы выветрился запах секса. Но милиционер не хотел этого понимать. Он пытался выявить какую-то свою причину.
— Что вы туда выбросили? Почему открыта клетка? Что там было?
— Где? — не поняла Инга.
— В клетке! — гаркнул пришелец.
— С-скворец... — стала заикаться девушка.
— Почему вы обманываете? Куда вы дели птицу?
— Она умерла, — вконец растерялась девушка.
— Она была здесь десять минут назад! — едва ли не завопил пришелец. — Труп!
— Какой труп? — голос Инги задрожал.
— Где труп птицы!?
— З-закопала...
— Вы десять минут назад в таком виде закапывали голубя!?
— Н-нет. Закапывали скворца... А голубь улетел...
Я присутствовала на представлении театра абсурда. И те, и другие считали друг друга сумасшедшими.
И только я одна видела в этом логику. От панического страха я почти перестала воспринимать связную человеческую речь, только услышала: «Ее здесь нет. Она улетела! Черт! Мистика какая-то... Приборы перестали ее видеть».
Потом слышала, как шли переговоры между людьми, зашедшими в квартиру, и теми, кто остался на улице. Нет, они снаружи ничего не заметили, видели только, как распахивалось окно. Оттуда, из окна, никто не выбирался.
— Ваши документы! — рявкнул холодный голос Ильи. — Ага, Даниил Климов! Как интересно... Стриптизер?
— И что? — агрессивно спросил Даня.
— Ничего. Скажи спасибо, что много свидетелей. Ну, мы с тобой еще встретимся...
Я услышала глухой звук, судорожный всхлип, как будто кого-то ударили под вздых. Громко хлопнула дверь.
— Козел! — сипло пробормотал Даниил. — Что им было надо?
— Данечка, тебе больно? — участливо заверещала Инга. — Этот дебил тебя ударил? Я не поняла... Так быстро....
— Что это было? — напряженно спросил Даниил, пропустив слова Инги мимо ушей. — Почему обыска не было? Ведь если наркотики, должны все обыскать. Зачем они приходили?.. Что им было надо? Что!?
— Н...не знаю... Тебе больно?
— Отстань, дура! Это к тебе приходили! К тебе! Вот скажи: откуда меня знают? Да что я спрашиваю! Ты рассказала обо мне. Больше некому... Что ты рассказала? Что!?
— Н-ничего.
— Кому ты обо мне рассказывала? — он прямо-таки шипел.
— Н-никому, — продолжала заикаться напуганная Инга. — Подругам.
— Черт! Это мне совсем не нравится. Все, гудбай!
Я не видела Даниила, я слышала его голос. Так музыка иногда больше говорит, чем знакомая глазам картина. В его голосе была паника струсившего человека. Мне стало противно. Ведь быть мужчиной — это не только спать с женщиной, но и вести себя мужественно. Моя безумная любовь каким-то стремительным образом пропала. Магия красоты и слепящей юности расползлась, как гнилая тряпка.
Дверь за Даниилом хлопнула еще громче.

18
В меня стреляют

Инга захлюпала носом, забралась с ногами на диван и, видимо, щелкнула пультом, потому что телевизор ожил, слащаво заголосив.
Я все еще сидела в кульке из фольги. В отличие от Инги, мне некогда было оплакивать так внезапно ушедшую любовь и сокрушаться обо всех глупостях, сделанных ради ничтожного человека. Нужно было поразмыслить о дальнейших действиях. Ясно, что искали меня. Может и безумие так думать, но только такое нелепое предположение делало логичным происходящее.
Итак, искали меня. Почему так точно вычислили? Тоже понятно: по моему голубому колечку. Точно так же в вольере они четко знали, что именно тринадцатый пытается сделать отверстие в сетке. В это кольцо наверняка впаян какой-то датчик, благодаря которому они отслеживают мои передвижения. Фольга каким-то образом заблокировала работу датчика, и меня не смогли обнаружить.
Ну, вот, что-то я себе объяснила, теперь надо думать, что делать дальше. Только без паники... Надо избавиться от кольца...
Я вцепилась клювом в голубой ободок. Но он мертво сидел на моей левой лапке. Говорят, вода камень точит. Если долго и методично скрести клювом по кольцу, оно лопнет. Вопрос только в том, сколько времени у меня есть. Не могу же я месяц сидеть в этом кульке!
Раздался истошный визг, и я от ужаса застыла. Что-то ударило меня, я непроизвольно гулькнула, и голос Инги испуганно произнес:
— Это ты, Гуличка? А я думала, мышь... Как же ты из клетки выбралась?.. Слушай, а ведь тебя искали... Ну, да... Тебя... Смешно.
Она взяла меня в руки, но я опять вцепилась клювом в кольцо.
— Тебе мешает эта штука? Тебе больно? Давай, я ее уберу... Какое хорошенькое колечко! Жаль, мне не подойдет... Подожди, я ножик принесу... нет, лучше эти — как их? — для ногтей...
Да, печально быть дурочкой! Колечка ей захотелось! Я понимаю, когда хочется бриллиантов, но какой-то неизвестной дряни с цифрами... Хотя может это и стильно: голубое светящееся кольцо с таинственными цифрами. В ночном клубе это выглядело бы круто.
Инга стала рыться в шкафчике, а я продолжала теребить проклятое кольцо, умоляя время остановиться. Раздался звонок в дверь, и я не стала ждать выяснения, кто пришел и зачем. Сломя голову я рванула в распахнутое окно вверх, на крышу. Что-то со свистом вонзилось в стену, и меня обсыпало штукатуркой. Стреляют! В меня — стреляют! Мир сошел с ума.



19
Избавление от опасного кольца

Я забегала по крыше, как курица, которой свернули голову, в поисках местечка, где можно спрятаться. Далеко улететь со своим ушибленным крылом я не могла, и скрыться от неизвестного мне всевидящего ока было невозможно. Сейчас люди из Вольера — так я стала называть птичью тюрьму — поднимутся на крышу и меня застрелят.
Ветер ерошил перья, в ночном небе перемигивались звезды. Я хотела спать. Я хотела жить. Вдруг моя лапка попала в стык между плитами шифера. Можно было попытаться безболезненно ее вытащить, но мне пришла в голову отчаянная идея: я повернула лапку так, чтобы она плотнее застряла в щели. Так кольцо, а заодно и моя ножка, оказались зажатыми, как в тисках. Набрав побольше воздуха в легкие (а есть они, у птицы, легкие? Я ужаснулась, как плохо я учила в школе биологию: помнила только про трубчатые кости), я дернулась вверх. От нестерпимой боли в глазах взорвалось и потемнело. Я покатилась по крыше вниз, но перья зацепились за высоко торчащую шляпку какого-то гвоздя, и мое падение остановилось. Кольцо, содранная шкурка, два «пальца» с моей лапки остались между плитами.
Громко застучали шаги по шиферу, истошно взвизгнул кот — несчастному, видимо, наступили на хвост, — раздалось хриплое ругательство. И этот же голос сказал:
— Может, эту стерву кошак сожрал?
— Ее нет! — воскликнул второй.
— Вот и я говорю, что нет... А сигнал идет.
Человеческие фигуры высвечивали фонарем место, где я только что была, как в ловушке.
— Слушай, Петрович, а ведь кольцо плотно сидит в этой трещине. И как только кот сумел так выплюнуть его? Неужели она сама догадалась освободиться от слежки? — задумчиво сказал Илья, это все-таки был он.
— Я же всегда говорил, что это умная коза. Надо было ее сразу отравить, не было бы теперь этого геморроя. Но, в любом случае, она теперь и так сдохнет.
— А если ее, правда, кошка съела, что будет с ее... телом?
— Я точно не знаю. Телами занимается другой институт — группа Архангелова. Мы изучаем души. Эта пташка была очень интересным объектом для исследования... Я думаю, что на ее теле смерть души не отразится. Пахать будет, как зомби. Как пахала. Это здорово придумано: вся опасная для нормальных людей работа — для зомби... В урановые шахты их... А может она... оно... в камере находится. Срок отбывает. Все: вытащил колечко! Крепко сидело. Тут еще кожица... остатки от лапки... Больше ничего. Интересно, у птиц бывает болевой шок?
«Бывает», — ответила я мысленно.
20
Мужчины тоже любят поговорить

— А мне ее жалко... — голос Ильи опять чуть дрогнул. — Этот Климов — настоящий урод! С девицей развлекается... А ведь он Красину подставил. Я читал дело, там есть явные несоответствия. Вот смотри, по времени получается...
— Ты совсем свихнулся? Ладно, давай, перекурим, давно я на крыше не сидел... с детства... — послышалось топтанье и возня, и охрипший голос Петровича продолжил: — Тебе самому надо девицу найти, следователь хренов, а не заниматься птичьими делами и мертвыми телами. Это голубь, понимаешь? Го-лубь. Любовь к животным — это хорошо, я сам люблю свою собаку, но у тебя это уже за гранью... И она убийца...
— Она не убийца.
— Убийца, убийца. Сама призналась. Кроме того, она наркоманка.
— Нет.
— Да! Вся интеллигенция наркоманит так или иначе. То есть фигурально выражаясь. Она вся в иллюзиях. Интеллигентов надо держать в ежовых рукавицах. Какое правильное определение — «гнилая интеллигенция». Вот смотри, век 20-й. Кто жаждал революции? Интеллигенты. А потом, кто ужаснулся и опять стал страну раскачивать? Интеллигенты. Потом опять ужаснулись, и опять закачали. У них в мозгу заложено: идеалы, совершенное общество. Они этими идеалами и совершенством пудрят всем мозги, а потом проходимцы, у которых нет стыда и совести, используют их идеи, чтобы себе нахапать по больше, и загоняют народ в кровавую голодную яму. Какой кусок отхватил Ленин и его команда на идеях Маркса — шестую часть Земли!
— Ты, что Петрович, — недоуменно пробормотал Илья, — мы, вроде, не о том...
— О том, — раздраженно продолжал ораторствовать Петрович. — Понимаешь, совершенным общество быть не может, потому что сами люди несовершенны. Общество ведь не конструкция из точно отточенных деталей. Люди не детали, их так не подгонишь друг к другу. Возьмем твою Красину. Сорок лет...
— Тридцать шесть!
— Правила округления знаешь?.. Ладно, пусть тридцать шесть. Статьи правильные писала о добре и зле. О справедливости! А мальчика себе нашла на десять лет моложе. И заметь, никаких обязательств: свободная любовь! А на самом деле — бесстыдство и разврат... Вот такая вот твоя дама сердца! А у любовничка ее на лбу написано крупными буквами: «алчность». Я ведь тоже читал дело и даже посмотрел видеозаписи судебных заседаний. И согласен с тобой: что-то безумное есть в этом деле. Возьми звонок Климова к Красиной. Зачем он ей позвонил? Ему хорошо, баба далеко от города и не узнает о его проделках. Все замечательно, а он ей звонит, чтобы она знала, что он не один. Зачем? Ответ, что называется, один из трех: «а» — садист, «б» — дурак, «в» — провокатор. Мне нравится ответ «в».
«Есть еще ответ «д» — был пьян», — мысленно вступила я в беседу. Если бы голуби могли краснеть от стыда, я б уже была малинового цвета.
— И заметь, — словно отвечая мне, сказал Петрович, — у него в крови не было обнаружено ни капли алкоголя! На столе стояла распитая бутылка шампанского, пустые бокалы, а он трезв, как стеклышко!
— Может, все выпила дама?
— Ну, да. Рот полоскала французским шампанским. В крови у жертвы алкоголь тоже не был обнаружен. А изо рта вылилось немного, но оно даже до желудка не дошло... Где остальное вино? Цветы они, что ли, им полили? Чистая подстава. И пятна на шее от удушения... Журналистка, получается, и душила, и колола — такого не бывает. Жертва — Алиса Сафонова — ростом выше журналистки, да и помощнее, вроде... Тут надо было мотив поискать... Но не наше это дело, — Петрович тяжело поднялся. — Наше дело — подумать, как тебя от увольнения спасти, чтобы ты не пошел в дворники, как твоя тетка... Для того я с тобой по крышам, как пацан, бегаю. Хотя... не соответствуешь ты нашей работе: личного много привносишь. Здесь тебе не госслужба, здесь деньги отлично считают. И если тебе хорошо платят, то спросят вдесятеро больше...
— Напишем: погибла? — после короткого молчания спросил Илья.
— Конечно. Но тебе я не завидую.
Шаги затихли, и я отключилась, оставив решение проблем на утро, если, конечно, удастся дожить.

17
В ветлечебнице

Утро было ярким, но холодным. Я не сразу поняла, где нахожусь. Надо мной была бездонная синь, в которой безжалостным оком сияло солнце. У меня болела изувеченная нога, ныло ушибленное плечо... опять забылась: лапка и крыло. Мне нужна была медицинская помощь и незамедлительно.
Найти ветлечебницу оказалось несложно, ведь город я хорошо знала. Вот и вывеска. Подлетев к звонку на стене, я ударила по нему клювом, затем уцепилась за маленький выступ в стене и стала методично нажимать на кнопку звонка.
Дверь распахнулась, и я рухнула прямо в руки вышедшей на крыльцо женщины в голубом медицинском костюме. Она испуганно отступила назад, а потом запричитала:
— Ой, да что это? Откуда ты взялась? Кто ж тебя так поранил?
Она зашла со мной внутрь.
— Вы посмотрите, чудо-то, какое: раненый голубь нашел к нам дорогу! И ведь в дверь позвонил. Сам! Из цирка, наверное... Елена Николаевна, посмотрите: у него лапка искалечена, кошка, поди, изодрала или мальчишки.
Подошла молодая женщина в белом халате и, улыбаясь, бережно взяла меня.
— Ну, допустим, не сам позвонил...
— Сам, сам! Я вышла, а он от звонка сверху так и упал мне в руки... Если не он, так кто же тогда? Никого рядом не было.
— Я думаю, тот, кто его подобрал, за углом спрятался. Голубя стало жалко, а денег нет, чтобы заплатить за лечение... И не голубь это вовсе, Мария Степановна, а голубка. Вот мы лапку сейчас продезинфицируем, помажем и забинтуем. Что-то мне внешний вид нашей пациентки не нравится... Надо сделать снимок крыла... Ну, что, Артистка, — она пальцем погладила меня по головке, — потерпишь? Умница... Красотулечка...
Крыло не было сломано, от ушиба за неделю не осталось и следа. Лапка тоже зажила быстро, опираться на нее вполне можно было, и я, прихрамывая, смешно ковыляла по просторной клетке. Клювом выщипала на здоровой лапке кудрявые перышки, чему несказанно удивились женщины в лечебнице:
— Вы посмотрите, что сделала Артистка! Эпиляция лапки! Чудеса! Теперь лапки одинаковые, если не считать увечья, а то одна была мохнатая, а другая голая. У птиц, оказывается, тоже есть чувство гармонии.
 Теперь меня было не узнать, и это было важно. Я могла подлететь даже к Илье или Петровичу, не вызвав подозрений. Да, я была свободна! И передо мной была задача — вернуть себе человеческую жизнь. Мне нужно было человеческое тело. Мое тело.
Вдруг мне стало смешно: не нужно искать никакое тело, надо просто избавиться от сумасшествия, осознать себя человеком. Зря я убегала из Вольера. Там бы меня вылечили. Нет, у меня слишком изощренная форма безумия, ничего бы они не смогли, и до конца своих дней я оставалась бы подопытным кроликом. Надо выбираться из болезни самой.
И все-таки в моем безумии присутствует странная, не совсем ясная логика. Я совершенно адекватно воспринимаю людей, их поступки, и только в себе я не вижу человека. Если безумец возомнил себя Наполеоном, он абсолютно уверен в этом и считает себя здоровым. А почему я, видя себя голубем, считаю себя человеком? Может я, сошедшая с ума птица? Тогда почему мне понятно и близко все человеческое, и мысли мои, и воспоминания — женские. И я боюсь, что сошла с ума, а сумасшедшие всегда уверены, что они здоровы! Все, хватит копаться в своей болезни. Надо исходить из нащупанной мною логики происходящего.
Я вновь и вновь стала прокручивать в памяти разговор Ильи и Петровича. О том, что они говорили об убийстве Алисы, я старалась не думать: с этим я разберусь потом. Вот иное, страшное, мистическое: «Телами занимается другой институт — группа Архангелова. Мы изучаем души». Получается, мою душу и мое тело... разделили? Телом занимается какая-то группа Архангелова, а душой, выходит, Петрович и компания? Веселая чушь. Но зато так хоть что-то складывается, и безумие становится хоть как-то объяснимо. Может быть отсюда, из подсознания, и идет моя идея-фикс — вернуть тело. Хотя тело, допустим, у меня есть — тело голубя. Откуда оно? Почему голубь? Как и где найти ответы на эти вопросы? И вообще, что могу сделать я, маленькая голубка? «Много, — сказала я себе, — ведь я чувствую в себе человеческую душу».
Я благодарно поворковала на плече у Елены Николаевны, побегала по руке Марии Степановны, поелозила клювом по ее щеке и вылетела в распахнувшуюся дверь.

18
Возвращение домой

Со школьной скамьи мы знаем — спасибо Достоевскому, — что преступника тянет на место преступления. Но меня тянуло домой. Что там с моей квартирой, с моими книгами, картинами? Мама! Мама! Сердце мое сжалось в комок. Что с ней? Все это время я старалась не думать о маме. Гнала эти мысли прочь. А сейчас меня тянула вперед, как буксир, надежда, что она у меня в квартире. Ведь она мой самый родной человек, и по закону она моя наследница. Я была уверена, что продать квартиру она не могла. У нее бы рука не поднялась.
И вот я летела домой, к маме. Она поймет и мне поможет. И там мой работяга-компьютер.
Вот и он, мой красивый дом, десятый этаж, лоджия, которую я все хотела застеклить, и хорошо, что не застеклила. Я покружила над домом, высматривая людей, выхватывая произошедшие изменения. Как тут шла жизнь без меня? Машин во дворе стало больше. Появился продуктовый магазинчик. Я влетела в свою лоджию. Порядка как не было, так и нет... Но что здесь делает пепельница с окурками? Так, сигареты «Черный капитан» — любимые сигареты Даниила, тонкие, коричневатые. А ведь окурки свежие! Он что, здесь живет!? Да, у него были ключи от моей квартиры, но он должен был вернуть их моей маме! Интересно тут все без меня развивалось...
Я клювом постучала в окно, так, на всякий случай, чтобы быть уверенной, что квартира пуста. Как попасть вовнутрь, я уже знала: в спальне окно было приоткрыто для проветривания. Ни души. Я бесшумно протиснулась в оконную щель и, опустившись на подоконник, через золотистую органзу оглядела комнату.
Кованая ажурная кровать, светильники, такого же стиля этажерка, «Троица» Рублева — мой любимый постер в металлической раме, зеркальный шкаф — все это было куплено мною.
Я выпорхнула из-за занавесей. Постель не прибрана, сверху брошен мужской полосатый джемпер. И нет на стене моей фотографии.
Ладно, это просто досадные мелочи. С этим я разберусь позже. А может и не буду разбираться. Я дома!
Первым пунктом плана моего возвращения к человеческой жизни был побег из Вольера, вторым — избавление от слежки и погони. А сейчас выполнена третья задача.
Я спланировала на пол и заковыляла по глубокому ворсистому ковру, но, запутавшись, затрепыхалась. С помощью клюва с трудом выкарабкалась, ругая себя за не «птичье» поведение.
«Сколько лишнего тащат в свою жизнь люди, громоздят горы барахла, а нужны-то всего небо, зеленые деревья, чистая вода, хлеб, прочная крыша и доброта. Без остального можно прожить», — подумала я, вспорхнув на зеркальный шкаф-купе и оглядывая сверху свое спальное гнездышко.
Как придирчиво была выбрана каждая безделушка в этой квартире: шкатулки, статуэтки, подсвечники! Сколько удовольствия было мною получено от всех этих приобретений! Конечно, на то и человек, чтобы создавать вокруг себя красивый и комфортный мир.
Все-таки я являю собой яркий пример раздвоения личности — вот в чем моя проблема. Ведь я одинаково уверена как в рассуждении о бессмысленности лишнего барахла, так и в оправдании приобретения этой чепухи. Только моя явно больная голова способна считать истинами две взаимоисключающие друг друга сентенции.
Я не собиралась превращать мою чудесную квартиру в сплошной сортир, поэтому, подхватив клювом оставленный на столе пластиковый пакет, подняла его на шкаф. Это будет мой туалет, потом этот пакет можно будет легко выбросить. И ничего не будет запачкано и испорчено. Вообще я старалась не оставлять экскременты где попало, может поэтому и была любимицей в ветеринарной клинике.
Так я стала осматривать и обустраивать свое жилье под свои, птичьи, нужды. На кухне я увидела кусочки кекса в плетеной корзинке. Я знала, что в шкафу у меня хранилась крупа, там была и банка с пшеном, но за него я решила взяться позже.
Сейчас нужен был компьютер, который находился в моем маленьком кабинете. Но кабинет оказался закрыт.
Я со всего размаха села на дверную ручку. Она не шевельнулась. Качественная штука! Вспомнилось, как основательно я выбирала двери и фурнитуру для дома. Лучше бы оставила старые облезлые двери! Вновь и вновь я поднималась вверх и пикировала на сверкающее чудо испанского фурнитурного производства. Моего веса было явно недостаточно, чтобы ручка повернулась. После очередной безнадежной попытки я решила попробовать сбросить на ручку висящие над дверью часы.
Вдруг в прихожей щелкнул замок. Я метнулась от кабинета и затаилась на шкафу в прихожей, укрывшись за коробкой со шляпой.

19
Даниил в моей квартире

Это был Даниил. Он по-хозяйски закрыл за собой входную дверь на защелку. Прошел к шкафу, достал из кованой ажурной корзины, стоящей сбоку, зонт-трость, с которым я давненько не ходила, и он стал фактически деталью интерьера прихожей. Удивленная, я вытянула, как могла, голову из-за шляпной коробки. Даниил ловко стал откручивать ручку у зонта, потом скинул стильную обувь и из-под стельки правой туфли (полый каблук там, что ли?) извлек маленький пакетик и быстро высыпал из него что-то в стержень зонта, вкрутил внутрь стержня маленький штырек, чтобы ничего оттуда не высыпалось, и опять насадил ручку.
Только тогда он скинул куртку из мягкой кожи и, повесив ее на вешалку, прошел в гостиную. Во внутреннем кармане куртки сверкнула серебром авторучка. Зазвучала новая для меня попсовая песня. Я подумала, как отстала от музыкальной моды со своей птичьей жизнью. В песенном шуме я могла облегченно расслабиться, не боясь, что мое трепыханье будет услышано. Даниил пошел на кухню, и оттуда донесся шум микроволновки и кофеварки.
Интересно, что он прячет в моей квартире? Наркотики? Но объем вроде небольшой. Ведь по закону небольшой объем можно, не опасаясь, даже иметь в кармане для личного, так сказать, употребления. Может, это какой-то суперсильный наркотик, какая-то новая тайная разработка? Такое, я слышала, бывает.
«Я совсем не знала его! Я не знала человека, которого без памяти любила... — с горьким раскаяньем и самоосуждением думала я. — Ведь ясно, что честный человек в чужой квартире тайник не устраивает».
И вообще, почему он ведет себя в моей квартире как хозяин!?
Наконец-то, Даниил прошел в кабинет. Он легко открыл дверь, с которой я до этого мучилась, и оставил ее приоткрытой.
Я спустилась к куртке, клювом вытащила авторучку и подлетела к двери. Осторожно опустила ручку на пол, поставив стоймя в щель между дверью и косяком (мне надо в цирке работать!). Опять тихо подлетела к вешалке, зацепила свой платок-бандану и опустила его в полуоткрытый дверной проем.
Затем я вернулась в свое укрытие. В кармане куртки заголосил телефон, и Даниил появился дверном проеме.
— Черт! — пробормотал он, увидев на полу платок, наклонился было, чтобы поднять, но телефон продолжал требовательно звонить.
Даниил махнул рукой и подскочил к куртке.
 — Алло! — нервно крикнул он в мобильник. — Все нормально. Едем через три дня. Да, три девочки. Две уже ездили, третья — новенькая. Паспорта готовы, визы... Все будет отлично! Не в первый раз... К черту!
Он быстро накинул куртку и вышел из дома, а я ринулась в открытый кабинет к компьютеру.
К счастью, все электрические вилки были в розетках, а с кнопками я уже умела управляться. Когда засветился экран монитора, моему ликованию не было предела. Но трудности были впереди. Бить клювом по клавиатуре — это еще полбеды, а вот работать с мышкой — это для птицы посложнее. Наконец, кое-как освоилась: я подталкивала мышку, и курсор двигался.
Меня интересовал запрос: «Душа человека».
20
Что такое душа
Вот такая была выдана информация.

«Душа имеется в каждом из вас как реально существующий в физическом теле человека материальный живой объект, имеющий высокий жизненный ресурс. Душа не имеет признаков пола, может существовать отдельно от человеческого тела, автономно. Понимание души дано человеку в его реальных ощущениях понимания собственного «я», в формуле «Я мыслю, значит, существую». Душа является разумом человека. Душа материальна и создана естественным образом из наиболее богатой элементной базы Серого пространства, а управляющая система души действует на основе лептонов Синего пространства... Но есть еще одна важнейшая элементарная частица в человеке - mve - микровитон (сапион), которая отвечает за организацию и создание быстродействующих и высокоемких информационных и управленческих структур живых объектов. И если витон отвечает за организацию жизни, то микровитон - за организацию разума, поэтому микровитон еще можно называть «разумным» - сапион - от sapiens — разумный».
Из книги Ю.А.Бабикова “Мировоззрение или возвращение Прометея“

Нет, это не то. Серое, Синее, Желтое пространство. Это я не вижу, это не мое. Может, и не чушь, но разбираться мне в этом не хотелось.

Что пишет «Википедия»? Так... душа... Вот, интересно. Виктор Гюго в книге "Человек, который смеется" написал: "В воздухе чувствовалось приближение бури... Наступила минута того тревожного предчувствия, когда кажется, будто стихии вот-вот станут живыми существами и на наших глазах произойдёт таинственное превращение ветра в ураган... Слепые силы природы обретут волю, и то, что мы принимаем за вещь, окажется наделённым душою. Кажется, что все это предстоит увидеть воочию. Вот чем объясняется наш ужас. Душа человека страшится встречи с душою вселенной". (Виктор Гюго, собрание сочинений в 10 томах, М.1972, Т.9, стр. 55-56)
Любопытная фраза: «то, что мы принимаем за вещь, окажется наделённым душою».
Так, следующее: «Есть ли у человека душа, и где находится его память».
«...Душа — это не чьи-то досужие выдумки, а вполне реальный материалистический объект, представляющий из себя астральную информационную копию нашего мозга. Имеет ли она свой процессор, и что он из себя представляет, сказать сложно. Возможно это и есть наше сознание. ...Скорее всего, такой процессор существует... в течение некоторого времени он способен сохранять свою работоспособность даже после физического разрушения (смерти) нашего тела. Отсюда, возможно, и вытекает старый обычай отмечать окончание 3, 9 и 40 дней. Впоследствии данный ЦП прекращает все работы с базами данных разрушенного организма и передаёт её содержимое в общее пользование.
Конечно, это всё только гипотеза, но мне кажется, она имеет право на существование. В случае её подтверждения открывается перспектива лечения целого ряда наследственных болезней».
23-24 мая 2004 (черные дни моей жизни) Лысенков С.А. (Зарид)
Зарид, видимо, псевдоним. Почему же для Зарида «черные» эти дни?

Так, а кто такой Архангелов? Архитектор, член правительства... Нет, нужного мне Архангелова здесь явно нет. Кто может заниматься душами? Психолог, медик. Кто еще? Мне хотелось рыдать: я выбилась из сил, но никакой полезной информации не нашла и ни на шаг не приблизилась к разгадке своей болезни, которую назвала про себя «феномен птицы». Только голуби плакать не умеют.
Все-таки даже птице нужен дом. Ведь дом — это безопасность и тепло. Мне хотелось отдохнуть несколько дней дома, а потом лететь к Вольеру, чтобы там найти разгадку того, что со мной случилось. Я понимала, что это опасно, и не представляла, что я там смогу сделать. Надеялась на наитие, что на месте меня внезапно озарит. Я стремилась опять увидеть карту, которую видела у Ильи в кабинете в день побега. Что же за место было там отмечено?
21
Надежда

И меня не оставляли в покое слова Петровича о том, что дело об убийстве Алисы — «чистая подстава». Видит Бог, как меня мучили мысли о том, что я убийца. Мне, которой даже комаров было жалко (я их всегда старалась отогнать), и вдруг совершить убийство! Тут хочешь — не хочешь, а с ума сойдешь. Поэтому все мысли о совершенном мною преступлении я отгоняла подальше, чтобы не повеситься... то есть не разбиться.
А тут у меня появилась надежда, что я не виновата! В первый раз без боли и ужаса, спокойно, попробовала выстроить известные мне факты, и они не стыковались. Ну не помнила я, чтобы заезжала домой за своим кухонным ножом, которым была убита Алиса. Может быть, у меня есть провалы в памяти, но я безумно торопилась к Даниилу и сделать крюк, чтобы взять дома нож, была не в состоянии. Я скорее бы купила что-нибудь такое по дороге. И я отлично знаю, что в голове у меня никаких мыслей о расправе не было. Единственное, что я жаждала, это закатить страшный скандал и умереть...
Но если это сделала не я, то кто же? Даниил? Это невозможно. Ведь это не спектакль, Алиса действительно была убита! Если это преступление было срежиссировано (освистать автора!), и главная роль отводилась мне, значит, Алиса кому-то мешала... или я!? А может, обе? Почему? Кому это было нужно? Кому мешала Алиса, кроме тех, у кого уводила чужих мужчин? Кому мешала я? И все-таки без участия Даниила эта пьеса с тремя действующими лицами не была бы сыграна. Значит это он. Но зачем? А может, был кто-то четвертый?
Итак, у меня появилась еще одна цель — убедиться, что я не убийца. Для этого надо наведаться к Даниилу, вдруг ко мне вернется память? А может все эти рассуждения — самообман, и во мне заговорила пресловутая тяга убийцы к месту преступления? Пусть так, но я перестану плутать в потемках и обрету ясность сознания, а там уж буду решать: жить мне или умереть. Куда же мне лететь в первую очередь: к Даниилу или в Вольер? К моему любимому ближе.

 
22
В квартире Даниила

Квартиру Даниилу мы покупали вместе. Он получил деньги в подарок от своей двоюродной тетки, которая жила в Германии. Прадед Даниила по материнской линии был выходцем из тех земель, и его родные этого не забывали. Его мама преподавала немецкую литературу в университете, сам Даня окончил языковую школу и владел немецким в совершенстве. Учась в школе, он стал посещать данс-студию, и после выпускных экзаменов перед ним встал выбор: стать переводчиком или танцором. Он пошел туда, где больше платят: стал исполнителем стриптиз-танцев в ночных клубах. Но и его лингвистическое образование нашло применение. Ночной клуб, где работал Даниил, заключил договор о сотрудничестве с подобным немецким клубом, и стриптиз-танцор стал по совместительству переводчиком.
Два месяца мы искали Дане подходящее жилье и выбрали солнечную просторную квартиру в районе парка. Я участвовала и в закупке стильной мебели и радовалась, будто приобретаю для себя.
Мне очень хотелось полетать по парку, где одуряюще пахли теплые сосны, но я торопилась. Даниил, как и я, любил свежий воздух, поэтому я не удивилась, что дверь его балкона была распахнута настежь. Я влетела на балкон и прислушалась к звукам, долетающим из комнаты. Из-за того, что моя лапка была изувечена, мне трудно было уцепиться за пластиковый косяк, и я опустилась прямо на порог дверного проема, вглядываясь через сетку балконных штор.
Даниил ходил по комнате, бросая в дорожную сумку, с которой он обычно летал в Германию, свои вещи. На огромном экране плазменного телевизора в откровенном танце двигались девушки в такт тихой музыке, сопровождаемой стонами и словами, произносимыми с придыханиями. У птиц хорошее зрение. Мне не стоило труда узнать танцовщиц: это были девушки из клуба «Kiss». Вероятно, Даниил подготовил этот фильм для показа его перед немецкими партнерами. Он взял лежащий на диване пульт и стал переключать каналы. Потом рухнул в кресло, закинув ноги на журнальный столик рядом с дорожной сумкой. На экране шел эротический фильм. Героиня в соблазнительном белье и кружевных чулочках жадно тянула руки к симпатичному герою в расстегнутой рубашке.
— Милый, ну иди ко мне! Я тебя съем... Ты так сладко целуешь... Ну, еще... — проворковала она, медленно стягивая с него рубашку, и они, как пишут в любовных романах, слились в едином поцелуе.
Я стояла, пригвожденная услышанными словами, как бабочка смертоносной булавкой. Это были те самые фразы, которые (я их запомнила до конца своих дней!) произносила Алиса во время нашего с Даней телефонного разговора, и из-за которых я помчалась, как безумная, в ночь! Слово в слово! Только голос был не Алисы...
— Ах, ты, дрянь! — услышала я истеричный вопль. — Тебе что от меня надо!?
Даниил одним прыжком оказался передо мной с футболкой в руках, которой собирался меня накрыть.


23
Возвращение к вольеру

Чудом в самый последний момент я выпорхнула из ловушки — из-под футболки Даниила. Перевела дух на соседнем балконе. Загнав страх поглубже, мысленно перекрестилась и полетела из города.
Я летела, как едет начинающий водитель, который, мчась по дороге, кишащей спешащими машинами, слабо верит, что сможет добраться до цели.
Как ни странно, я не ошиблась в направлении и не сбилась с пути. Из Вольера я сбежала ночью, поэтому не представляла, как выглядит это заведение при дневном свете. Но пролетев над садами, увидела большое приземистое двухэтажное здание, окруженное высоким глухим забором, и почти была уверена, что это и есть птичья тюрьма. Описав два круга, отметила обширный двор, где стояли гаражи и машины, покрытые камуфляжными пятнами. Во дворе была охрана. Запрятанный далеко страх вдруг вырос до сумасшедших размеров. Я решила спуститься на крышу, чтобы не привлекать внимания, но из-за боязни забыла, как это делать. Вместо того чтобы расправить крылья, я их сложила и кувырком полетела вниз, как подстреленная ворона. К счастью, крыша была плоская, и я не покатилась по ней вниз и не шмякнулась к ногам охранника на асфальт. Перья смягчили удар, и я, встряхнувшись, решила выждать на крыше до темноты.
Только с наступлением сумерек загнанное ужасом сердечко немного успокоилось. В кабинете Ильи окно было открыто, и я робко заглянула внутрь. Никого. Так же стояли шкафы, в которых среди многих дел хранилось и мое. Вот тут-то я слегка пожалела, что улетела тогда отсюда. Илья — я чувствовала — мне тогда бы все рассказал. Хотя... что он знал?
Я впорхнула в кабинет и устремилась к карте: это была схема города с пригородами. Похоже, один красный кружок обрисовывал то место, где находился Вольер. Следующее отмеченное место на карте находилось примерно в ста километрах к югу.
Я так увлеклась изучением местности, что вздрогнула, когда мягко стукнуло окно.
Спиной к окну стоял Илья. Он пристально смотрел на меня, и в его лице я не увидела прежней теплоты. Бежать было некуда, и я обреченно опустилась на стол.
Илья не спеша сел в кресло, коротко вздохнул и промолвил:
— Привет...
В ответ я наклонила голову. Я стояла на маленьких лапках, одна из которых была искалечена, напротив Ильи, ближе, чем расстояние вытянутой руки.
— Молодец, — устало промолвил Илья. — Выбралась, выжила... Правда, покалечилась... Зачем вернулась? Ты знаешь, как меня подвела?
Я опять кивнула.
Он опустил голову, упершись подбородком в сложенные на столе руки, и его чуть прикрытые усталые глаза оказались на одном уровне с моими круглыми немигающими глазами-бусинками — я хорошо их себе представляла.
Зато, как красноречивы человеческие глаза! Но видимо и в моем взгляде Илья что-то сумел прочитать, потому что тихо одними губами сказал:
— Я сам ничего не знаю и вряд ли тебе помогу. Мне очень жаль...
Он распахнул окно, отпуская меня на все четыре стороны.
Ну вот, и здесь тупик. Я вспорхнула со стола и перелетела на подоконник, взглянула снизу вверх на Илью. Он провел пальцем по моей головке и тихо сказал:
— Я живу на улице Пушкина, 20 — 20. Адрес легко запоминается. Прилетай, если понадобится помощь...
Выпорхнув наружу, я взмыла вверх, но вдруг услышала хлопок, и рядом что-то просвистело. В меня ударился белый ком, и я начала терять высоту.
«Все! Пропала. Может так и лучше...» — обреченно мелькнуло в голове.
Но ожидаемой боли не почувствовала и увидела в темноте, как от меня неровно отлетает белая птица.
«Так ведь это кто-то сбежал!» — удивилась я.
Вновь раздалось несколько хлопков, свист, и я, холодея от страха, ринулась от этого страшного места. Увидев под собой деревья, быстро спустилась вниз, чтобы затеряться в густоте листвы и растений.


24
Я спасаю Агента

Утро я встретила на широкой яблоне. Встрепенувшись и почистив перышки, взмыла в прохладную синеву. Медленно кружа, вглядывалась вниз. Сады были старыми, с раскидистыми деревьями. Какая-то женщина, переломившись в спине, собирала огурцы. На другом участке мужчина в выгоревшей футболке из шланга поливал деревья. Около деревянного дома шумно завтракала семья: муж, жена и двое детей. Мне очень понравилась эта картина: закопченный самовар посередине круглого стола, широкая чашка с творогом, свежие булочки, изломанная плитка шоколада на серебристой фольге. Подальше на дороге стояла машина, окрашенная в «камуфляж». Хорошо бы спуститься пониже, но ведь могут и пристрелить. Надо удирать. Все равно бесполезно кружить: моего сотоварища по Вольеру либо уже убили, либо убьют. Я на мгновение замерла в воздухе, чтобы взять курс на город, но мое внимание остановило движение чего-то белого на клумбе с цветами.
Проклиная свою сердобольность, я бросилась вниз. Среди цветов трепыхался белый голубь, на лапке которого синело колечко с номером ноль ноль семь.
«Агент! — вспомнила я его кличку. — Отвратный тип!»
Стремительно прошмыгнула на соседний участок, где завтракало счастливое семейство, повисла в воздухе над столом, и в удивленной тишине аккуратно зацепила клювом фольгу, и под пораженные крики: «вот сорока!», «ворюга!» полетела назад, к подбитому голубю.
Уж не знаю, как я сумела приказать этому чучелу не двигаться, но он замер, как убитый, а я быстро (неплохо натренировала свои конечности и клюв) обернула фольгу вокруг лапки Агента, закрыла его цветами, а сама забилась под крышу.

Я его спасла. Потом тащила в клюве и когтях тяжелую птичью тушу, едва не сваливаясь, в город. А он, время от времени расправляя крылья, старался мне облегчить путь. Мне было боязно, что в лоджию мы вдвоем не поднимемся: все-таки десятый этаж. Все обошлось. Теперь нас было двое, оставалось только выходить этого подранка. Я устроила Агента в углу на высокой полке под потолком. Если бы кто-то вышел в лоджию, он не заметил бы голубя.
Теперь больного надо было накормить. Я вновь нырнула в квартиру, спустившись на подоконник, прислушалась. Тихо. Для начала пролетела по квартире, оглядывая ее хозяйским глазом. Я поняла, что после моего визита сюда, в квартиру заходили, потому что платок, который я оставила на полу, свешивался с крючка вешалки. Дверь в кабинет осталась приоткрытой: авторучка, которую я сумела прижать к стояку, была на месте и не дала двери захлопнуться. Но на компьютер я больше не надеялась, поэтому возможность свободно проникнуть в кабинет радости мне не доставила.
Перелетев на кухню, подобрала со стола неубранные крошки и отправилась в лоджию. Я кормила Агента, как кормят птицы своих слабых птенцов: из клюва в клюв. Крошек было мало, я сама была зверски голодна. Во время своего следующего захода на кухню я вцепилась клювом в ручку дверцы шкафа и замахала крыльями, отлетая назад. Шкаф распахнулся, и перед моими глазами предстали банки с крупой. Оставалось их открыть. Я знала, что крышки на банках тяжелые и попыталась ухватить клювом край крышки, но клюв соскользнул. В пакете с мусором, стоящем рядом со шкафчиком, я увидела пластиковую вилку, ухватила ее клювом и с третьей попытки сумела впихнуть конец вилки под крышку и, подпрыгнув, всей тяжестью опустилась на получившийся рычаг. Крышка соскочила с банки, встав стоймя с боку. Я набрала полный клюв пшена и опять полетела к своему раненому.
Вернувшись в очередной раз в квартиру, услышала щелчок открываемой двери и метнулась к облюбованному прежде местечку в прихожей.
25
Странный визит

Первой на пороге появилась Инга в короткой юбке в обтяжку, цветастой блузке и джинсовом жилете. Через плечо у нее висела все та же сумка, украшенная пайетками. Следом за девушкой вошла женщина с гладкими черными волосами и ровной челкой до бровей. Я узнала в ней парикмахера-стилиста Оксану из ночного клуба «Kiss». И уже следом за Оксаной появился Даниил в светлом костюме и темной рубашке. Интересные гости посещают мою квартиру, совсем мною не званные...
Я затаилась, разбираемая любопытством и злой досадой.
Инга, войдя, стала топтаться у входа, с любопытством оглядывая обстановку.
— Ой, как красиво! — воскликнула она, наконец. — Данчик, это что за квартира? Твоя? Ты же живешь в другом месте.
— Чтобы жить дольше, не стремись знать больше. Лишняя информация — штука смертельно опасная, — серьезно ответил Даниил. — Но если тебе так интересно, скажу: это чужая квартира, ее хозяин уехал из города и попросил меня последить за порядком. Ну, и разрешил, естественно, ею пользоваться... Ты, давай, шевелись, у нас не так много времени, — скомандовал он.
Оксана молча оставила у порога модные босоножки, скинула с плеча объемную сумку и пронесла ее в мою гостиную, безошибочно найдя дорогу, словно уже была здесь. Кинув сумку на журнальный столик, распахнула ее и стала выгребать оттуда расчески, фен, лак, какие—то нитки, пряди синтетических волос, бусы и прочую ерунду.
Мне удобно было наблюдать, так как дверь гостиной находилась как раз напротив шкафа-купе, наверху которого я притаилась за лежащей горкой пуховой белой шалью.
Инга неуверенно потопала следом за Оксаной в гостиную, но остановилась в дверях.
— Не считай ворон, шевелись, — подтолкнул ее в спину Даниил.
Ингу усадили на высокий стул спиной к двери. Наблюдая за приготовлениями, до меня дошло, зачем они пришли: почему-то моя квартира оказалась самым подходящим местом для плетения африканских косичек! Я и раньше понимала всю безнадежность своего безумия, но сейчас, наблюдая, как Оксана ловко плетет косы, я похоронила последние свои надежды на исцеление. Ситуация была абсолютно бредовой. Ведь делать прическу, особенно такую сложную, комфортнее в салоне или хотя бы в гримерке ночного клуба, но не здесь, в моей гостиной, где нет зеркала, и вообще ничто не приспособлено для такого многочасового специфического занятия.
Даниил включил музыку и вышел в прихожую. Встав спиной к гостиной, он взял зонт из кованой корзины и отошел, чтобы его не было видно из комнаты, если кому-то из девушек захочется узнать, где он. Быстро открутил гнутую ручку зонта и, перевернув зонт, тряхнул его. На его ладонь из тайника выпали два длинных шнурка. Я крайне удивилась. Интересно, а где те кристаллы, или порошок, который он засыпал вчера?
Даниил осторожно положил шнурки на пол и прикрутил ручку к зонту. Бережно поднял свое сокровище, поставив зонт в корзину. Добычу занес в гостиную и, протянув Оксане, коротко сказал:
— Вплетай.
Я увидела, как один шнурок исчез в косе, а затем второй. Эти косы Оксана переплела красивыми бусами.
Шесть часов тянулись бесконечно. Наконец, Оксана закрепила хвостик последней косички, затем все косы собрала в красивый хвост, и незваные гости радостно отправились на кухню.
— Ничего не понимаю, — донесся оттуда голос Даниила. — Когда я уходил, шкаф был закрыт.
— Данчик, дорогой, — подала голос Инга. — Это домовой. В этой квартире живет дух дома.
— Помолчи, уж, — услышала я раздраженный голос своего мачо.
Окно быстро потемнело: надвинулась ночь.
— Ладно, уходим, — сказал Даниил. — Завтра уезжаем, улетаем... Оксаночка, дорогая, мы тебя проводим...
— А во сколько мы поедем? — спросила Инга.
— В восемь утра, — сказал Даниил чуть дрогнувшим голосом. — Заночуешь у меня.
— А может, здесь останемся? — спросила Инга.
— Мои вещи остались дома, так что смысла здесь оставаться нет. Поехали!
И они вышли.
А я заспешила к оставленному в лоджии Агенту, потом помогла ему влезть в квартиру. У него болело простреленное крыло, и я, набрав в клюв соли из хрустальной солонки, обсыпала солью ему рану. Конечно, это больно, зато обеззараживает.


26
В аэропорту

Утром, облетев джип Даниила, я решила пристроиться на крыше, там, где к рейлингам крепился багажник. Определившись, куда сяду во время поездки Даниила и Инги в аэропорт, чтобы меня не сдул летящий навстречу ветер, я поднялась на ближайший балкон для контроля ситуации, и, когда появилась эта парочка, я взмыла вверх и полетела, держа путь за машиной. По дороге в джип уселись еще две девицы с африканскими косичками. Когда машина выехала за город, я спланировала на крышу автомобиля, уцепившись за крепление рейлинга и прячась от ветра.
Довольно быстро мы домчались до аэропорта, я опять взмыла вверх и стала наблюдать за путешественниками. Похоже, работникам аэропорта не понравилось, что в здание проник голубь, то один, то другой недовольно посматривал на меня, но, понятно, что ловить птицу было некому: у всех была своя работа. Я сидела под потолком, на огромном экране и, не отрываясь, следила за Даниилом. Вот Инга прошла к стойке регистрации билетов, вот начался досмотр багажа, я наблюдала, как она подхватывает проверенные сумки, потом я стремительно подлетела к девушке и, вцепившись клювом ей в косичку, стала изо всех сил тянуть ее. Инга замахала руками, Даниил подскочил к ней, чтобы схватить меня, но его оттер назад парень в синей форме. Даниил набросился на него с кулаками, Даниила схватили и потасовки не получилось, а Даня возмущался:
— Это что такое творится!? У вас тут летают птицы, больные бешенством! Я подам в суд! Вы заплатите за моральный ущерб! Мы едем работать по контракту! Вы заплатите за нашу задержку!
Инга крутила головой и продолжала махать руками, чтобы отбросить меня. Я отлетала и опять кидалась то на одну косу, то на другую. Какое-то время вокруг царило смятение. Некоторые стали снимать эту сцену на камеры телефонов. Наконец, красивая девушка в синей форме подошла к Инге и попросила ее пройти в комнату досмотра. А я поднялась выше. В открытую дверь мне было видно, как пальцами стали прощупывать искусно заплетенные вчера волосы. Даниил зарычал и выскочил в зал ожидания.
А я стала ждать. Вот Инга, плача и размазывая макияж, вышла из комнаты досмотра в сопровождении милиционеров. Вышедшая за ними следом девушка посмотрела вверх и помахала мне рукой, протягивая в другой ладошке кедровые орешки. Она отошла в сторону, к огромному окну, а я боязливо спустилась вниз, на широкий подоконник. Девушка, все так же держа открытой ладонь, стала ласково говорить:
— Кушай, кушай! Молодец! Иди к нам работать... Знаешь, что собиралась провезти эта красотка в своей прическе? Изумруды! Необработанные уральские изумруды высшего качества... Вот так вот! И как ты догадалась?.. А я сначала подумала, что ты и вправду бешеная...
«Изумруды? — удивилась я. — А я думала, наркотики...».
И я вспомнила подаренное мне Даниилом потрясающее изумрудное кольцо. Интересно, кто его сейчас носит?

27
На меня наезжает машина

В моей квартире было грязно. Я мысленно обругала Агента свиньей и пожалела, что затащила его к себе. Настроение было отвратительным: мне было невероятно жаль Ингу. Бедная девочка хотела съездить в иную страну, увидеть другой мир, заработать денег, а я сорвала все ее планы. И ведь скорее всего, она и не знала, что спрятано в ее модной прическе, ей не было видно, что ей там вплетали... Не случайно, ее привели в мою квартиру, где нет ни свидетелей, ни больших зеркал.
Где же Агент?
Мой белоснежный сокамерник копошился в мусорном пакете на кухне. Зачем надо было спасать этого грязнулю? Еще не хватало, чтобы он разбросал мусор по всей квартире. Я налетела на голубя, как драчливый воробей, поклевывая его и втолковывая по-птичьи, что надо вести себя прилично. Прогнав Агента на шкаф-купе, я вновь вернулась на кухню, пытаясь опять открыть шкаф, где стояла крупа.
Я размышляла о том, откуда у Дани изумруды? Ночной клуб и необработанные драгоценные камни — это вещи из разных опер. Я была уверена, что он находится в милиции, и его допрашивают. Утром я решила лететь в место, обозначенное на карте красным кружочком.
Вдруг до меня донеслись громкие вопли Агента. Я выпорхнула из кухни и увидела Даниила. И как только я не услышала, как он вошел!
— Приветик, стерва! Гадина! Так я и думал, что ты здесь. Ага, тут уже семейство! Раздавлю, как вошь.
Он сдернул с крючка мой платок, двумя стремительными движениями свернул его жгутом, сложив вдвое, и ударил по Агенту, который слетел со шкафа и, растопырив крылья, упал на пол, с поврежденным крылом он улететь не мог. Я тут же подскочила, чтобы отвлечь внимание Даниила на себя и не успела увернуться от удара тяжелого жгута. В следующее мгновение я оказалась зажатой в крепкой руке своего когда-то горячо любимого мужчины.
— Отлично! — бормотал он. — Отлично... Молись теперь своему птичьему богу.
Продолжая сжимать меня в руке, он выскочил в подъезд.
«Что он хочет сделать? Выбросить меня на улицу?» — гадала я, страдая от чудовищной боли. Мне не хотелось думать, что я умираю.
Даниил, продолжая зло сдавливать меня в ладони, подскочил к своему джипу и со всей силы швырнул под колеса. Я пыталась встрепенуться и не смогла, лишь слабо шевельнула крылом. Меня оглушило рычание заведенной машины, и с безнадежным ужасом я увидела, как огромное резиновое колесо-каток неотвратимо двинулось.

28
Я попадаю в аварию

Меня только что помыли шампунем, отшлифовали полиролью, и я сверкала черным перламутром, перекатывая на своих боках солнечные блики. Во мне весело и ровно мурлыкал мотор, надежные колеса стремительно мчались по трассе. Безумие продолжалось: я перестала чувствовать себя птицей, превратившись в шикарную машину-внедорожник, пахнущую дорогой кожей. И взбесившийся мир летел мне навстречу.
— Я сам не понимаю, как это случилось, — оправдывался перед кем-то Даниил, сидя в водительском кресле.
В его ухо была вставлена кнопка блютуза, загоревшие руки слегка небрежно лежали на рулевом колесе, и я должна была признать, что с машинами он так же хорошо управляется, как и с женщинами.
— Это форс-мажор, я не виноват!.. Инга в милиции, а меня отпустили под подписку о невыезде... при мне же ничего не обнаружили... Какие деньги? Откуда я возьму такие деньги!? Мне надо будет все продать и остаться без штанов! А если бы самолет разбился, с кого бы ты требовал деньги!? — и он раздраженно ударил сжавшимися кулаками по рулю.
И кто ж мог увидеть эту ямку на дороге? Не большая, вроде... Вот так и бывает: трещина в дорожном покрытии начинает углубляться и сыпаться под колесами машин и под бьющими в землю ливнями. И уже не трещина, а выбоина, и уже не выбоина, а впадина. Руль крутанулся, колеса вильнули в сторону, я ничего не успела предпринять, как на огромной скорости полетела в кювет. Я горела, а внутри меня умирал Даниил, и тогда я распахнула дверь, и он выпал из пылающего костра и покатился, сбивая с себя пламя. Ну, вот, вроде я его спасла...

29
Мои молитвы

Я почувствовала, что у меня жжет в боку: это пожары накрыли леса. Столетние сосны стонали от боли, огонь беспощадно поедал их смолистые тела и зеленые прически. Не плачьте, дорогие... На вашем месте вырастет новая поросль, поднимутся юные красавицы. Дождь, конечно нужен... Хороший ливень... И я собираю и гоню тяжелые тучи, чтобы обрушить на беснующееся пламя небесную воду.
До меня доносится горький вой-вопль волка, чью волчицу загнали охотники, я чувствую, как толкаются в почве цветы, стремящиеся пробить свои крошечные оконца к радужному солнечному сиянию. Внутри меня тяжело ворочается кипящая магма, а по щекам текут больные реки, в которых страдают умирающие от отравы рыбы, сверкающие чешуей, как драгоценным перламутром.
Мне душно! Чудовищно душно из-за городов, заводов, которые ежесекундно выплевывают яд в мои легкие, в мой воздух, в мою атмосферу... Сеют пыль, из-за которой страдает все живое.
Я несусь по невидимой орбите, и вокруг меня роится черно-звездная бездна. Меня омывает солнечный ветер, и жар посылает мне звезда, называемая Солнцем. Я планета Земля. У меня великое множество детей — все, что бегает, ходит, ползает, летает, плавает, стоит, лежит, ветвится... Самые беспокойные из моих малышей — это люди. Я вижу каждого из них: воюющих мальчиков-солдат, болтающих сытых политиков, играющих детей, женщин, обманывающих мужей, мужчин, делающих карьеру... Почему-то мало среди них счастливых. Умирающая старуха, забытая детьми, обманутый матерью ребенок, страдающая от неразделенной любви девушка... Я вижу слезы, слышу вздохи, торопливые слова, стук сердец... Я глохну, у меня слепнут глаза-озера, от ураганов и от накопившейся ненависти безумно кружится голова.
И я начинаю молиться за себя и за всех:
— Господи, освободи меня от этого содома! Я взорвусь! Помоги, господи, всем страдающим и страждущим! Прости мне мою немощность, но моя душа слишком мала, слишком ничтожна для этой гигантской тяжести... Верни меня, господи, в человеческое тело... женское... мое...
Ливнями брызжут мои слезы, громами разносится эхо, судорожно идут в стороны магнитные волны, и биотоки пронзают космос.
И словно легкая прохладная ладонь касается моего лихорадочно горящего лба, и невидимые губы шепчут:
— Ты права, это слишком тяжелая для тебя работа. Но что я могу сделать, если вы, люди, постоянно экспериментируете над собой, над другими, над природой... Вот и с твоей душой поиграли, и она потерялась, и будет кочевать из одного тела в другое, пока не найдет свое родное пристанище. Ты, милая, посмотри внимательно, и вернешься к себе... Ты заслужила отдых.
И невидимые губы коснулись моих джунглей-волос.

30
Торговля из-за моего тела

Я увидела сиреневый город своего детства, печальную маму, листающую альбом с фотографиями, и сразу от подступившей сердечной боли проснулись затихшие вулканы на Камчатке. Опасаясь, что мир разлетится на куски, я сделала титаническое усилие и заставила взгляд перенестись в мегаполис, где в последнее время моей человеческой жизни любила и работала.
Повеселевший Даниил выписывался из больницы. В его темных глазах вместе с солнечными бликами я увидела коктейль чувств: радость от вернувшейся жизни, откровенный интерес к молодой женщине-врачу, призыв самца к самке, предвосхищение возможного секса. Даниил не изменился и стал мне не интересен.
В квартире с высокими потолками и выцветшими обоями на неудобном диване спал Илья, приоткрытый рот придавал моему бывшему стражнику сходство с ребенком. Илье снилась легкая, как пена, девушка. Там не было мне места.
На высоком шкафу живым маятником бегал Агент, которому явно хотелось выбраться из моей квартиры.
Я видела всех одновременно и до каждого могла дотронуться, но мне это было не нужно. Меня потянуло к себе незнакомое место — длинное двухэтажное здание, огороженное забором, скрывающим колючую проволоку. В тихой комнате, где окна ажурными тенями скрывали решетки, а под низким потолком лился рассеянный свет, разговаривали мужчина и женщина.
— Архангелов, отдай мне журналистку, — просила она, рыхлая, темноволосая, с круглыми яркими щеками.
Архангелов! — Я чуть вздрогнула. Что там говорил Петрович? «Люди Архангелова занимаются телами»? Мне вспомнились безрезультатные поиски этой фамилии в Интернете. А ведь наверняка этот Архангелов — великий ученый или, как минимум, выдающийся экспериментатор. — Мне вспомнились журналистские штампы, относящиеся к ученой касте. — И меня начала переполнять ненависть к мерзавцу, ставящему опыты над людьми, даже если эти несчастные — преступники.
— С ума сошла! — воскликнул Архангелов, крупный, под стать собеседнице, с белыми бровями альбинос. — Ну, зачем это тебе? — спросил он, прищуриваясь, и откинулся на спинку кожаного кресла.
— Ты знаешь, что такое сидеть на диетах? — сварливо поинтересовалась женщина. — Всю жизнь! И...безрезультатно! А тут готовенькая фигура, стройненькая, точеная, как картинка. И вообще, наука должна служить людям — женщинам, прежде всего!
— Не понял... — протянул Архангелов, и кресло под ним неспешным маятником крутанулось из стороны в сторону.
— Все ты понял! — с раздражением бросила женщина и с расстановкой произнесла: — Я — хочу — тело — журналистки, — в ее голосе зазвенела сталь.
— Ну, дорогая, это же не платья, не кольцо! — воспротивился он, но было ясно, что он проиграет.
— Почему, нет? Если наука позволяет, я могу взять ее тело, взамен своего... Да, как платье. И не упрекай меня кольцом!
— Да как тебе такое в голову могло прийти? — перешел к уговорам своей фурии Архангелов. — Это же секрет! Тайна, выше государственной! Ты будешь расхаживать, словно восставшая из гроба журналистка, а кто-нибудь из ее друзей, знакомых, почитателей увидит, начнет выяснять... И все откроется! И тогда мое тело похоронят в урановых рудниках!
— Архангелов, у тебя слишком светлая голова. Я хотела сказать, золотая. Тебя не тронут.
— Ага, вот мы научимся отделять от тела не только душу, но и интеллект, тогда всем золотым головам найдут место... — безрадостно заключил мужчина.
— Пока этого не произошло, тебя не тронут, — она помолчала и неожиданно заявила: — Архангелов, я тебе денег дам.
Ее крупные пальцы достали из сумочки конверт.
31
Обретение себя

Руки Архангелова остались неподвижно лежать на подлокотниках. Ему не нужны были деньги. Я видела, что больше всего ему нужна эта толстая вульгарная женщина.
— И куда ты в таком виде пойдешь? — почти сдавшись, жалко спросил он. — Она же преступница, убийца, ты это забыла?
— Да кто ее помнит! — в голосе женщины, мечтающей украсть мое тело, зазвучало пренебрежение. — Я уже все продумала. Ну, увидят ее, но глазам своим не поверят. Это ж абсурд, что она жива, что на свободе! Подумают, что просто похожа. Мало ли двойников на свете? Я могу сделать другую прическу. Понимаешь, так хочется быть красивой!
— Дура, ты, Катька! Ты и так красивая... Я тебя и такую люблю...
— У тебя вкус неправильный... Я новую жизнь начну!
— Ну-ну... Не понимаю я тебя. Кольцом можно похвастаться перед подружками, а новым лицом? Тебя ж никто не узнает!
— Я придумала: скажу, что сделала пластическую операцию и липоксацию. Изменила свою внешность. Давай, веди нас в кабину, где вы там тела меняете!
— Не тела, а био-энергетические сгустки. Души.
— Это частности. Ты мне другое тело дай, красивое. А?
— Но если увидят, что журналистка стала совсем на себя не похожа? Меня ведь тоже проверяют...
— Разъелась — вот и не похожа! Я все придумала.
— С чего ей разъесться? — насмешливо спросил мужчина.
— Обнаружат, что сердце больное! У меня же и сердце, и почки, и печень — все изношенное, а у нее, как часы... Я видела ее медицинскую карту. И позавидовала. Разве это справедливо, что у преступников такое отменное здоровье? Знаешь, сколько стоят донорские органы? Мне две жизни прожить — не заработать. Кстати, не потому ли ее здесь держат, не отправляют на опасные работы?
— То есть?
— Хотят использовать ее органы. Стопудово! Я тебя умоляю: помоги, пока другие не взяли... Или ты мне здоровья не желаешь? Я для тебя все сделаю, любить буду, квартиру тебе отдам... Все, что ты хочешь...
— Ага, и одним махом приобретешь красоту, молодость и здоровье... А вдруг появится другая, помоложе?
— Не надо мне по ушам ездить. Вот когда появится, тогда о другой поговорим. Знаю, как ты здесь по девочкам ходишь, они ведь сопротивляться не могут, бездушные, бесхарактерные, — голос Катьки стал угрожающим.
Этот аргумент в споре двух преступников стал решающим.
— Ладно, ладно, завтра... — сдался окончательно Архангелом.
— Нет, сегодня. — В голосе Катьки звучало торжество, она не собиралась откладывать победу.
  Они вышли из кабинета, их шаги почти не были слышны в чистых коридорах. Следом за ними из маленьких, глухих комнат, похожих на камеры, охранники выпустили безликих людей, которые по-животному обрадовались возможности побродить по серому двору и погреться под солнечными лучами. Настало время ежедневной короткой прогулки для преступников, лишенных своих душ.
Среди них я увидела себя, обессмыслевшую, с погасшими глазами, плохо причесанную, в одежде цвета золы. Мои друзья меня бы не узнали. Зря преступная парочка этого боялась.
Небо чернильно потемнело от овладевшего мной гнева, рыдание страшным громом пронеслось по окрестностям, от выплеснувшейся ненависти земля содрогнулась, и здание затряслось, одновременно закачался дом на расстоянии в сто километров. Двор расколола длинная зазубренная трещина, глубокие края которой напомнили срез слоеного пирога. Стены рухнули. Объятые паническим ужасом побежали люди, и я, обретшая свое тело, стремительно ринулась прочь из центра катастрофы. А в ста километрах от него из-под рухнувшей крыши выпорхнули белые голуби и разлетелись в разные стороны.

32
Бесправный бомж

...Я бежала по сухой земле и скоро перешла на медленный шаг, загнанно хватая воздух. Да, здоровье у меня стало не то. Испуганно схватила себя за голову, судорожно ощупала тело. Все вроде на месте: руки, ноги — человеческие! В деталях себя, конечно, на открытом пространстве не рассмотришь. Но то, что доступно взгляду, ужасно: кожа рук шелушится, ногти обкусаны и обломаны. Ничего, это исправимо.
Мои глаза быстро обежали распростершееся вокруг зеленое поле. Где я? Меня же могут сейчас искать! Хотя там много, кого надо искать, — мелькнула успокаивающая мысль. Береженого бог бережет, — прошелестело в сознании. И я решила идти на север, памятуя, что место, откуда я удрала, было расположено, судя по карте, к югу от города. Сориентировавшись по солнцу, отправилась в путь. В голове сидела история Мцыри, который, убежав из монастыря, через три дня блужданий вернулся в свою темницу. Я слышала даже объяснение этому феномену возвращения: одна нога делает шаг короче, чем другая. Итак, главное — не сбиться. Я шла, поглядывая на тень и ориентируясь на солнце.
А ведь я победила! Я опять человек. И что?.. Где радость, где сумасшедшее счастье? Я бомж без документов, без денег, а значит, без человеческих прав. Меня, все равно, что нет. Если меня обнаружат, мне не жить, потому что я опасный свидетель экспериментов над людьми. А найти меня легко из-за этой бездарной одежды, из-за обуви, словно взятой из деревенского магазина советских времен, наверняка, и белье на мне такое же примитивное.
В поле, засаженном подсолнухами, сняла с себя одежду и, подложив ее под себя, села, подставив лицо и плечи жарким лучам. Умиротворяюще пахло теплой землей, солнцем, багульником. Мои пальцы дрожали, срывая траву. Размяв ее в ладонях, я вдохнула запах, и от этого сочного аромата свежести у меня выступили слезы. Тонкой стрункой звенели комары, перед глазами тяжело с листа на лист перелетал бархатистый шмель, посверкивая золотисто-прозрачными крылышками.
Через десять минут отдыха я вскочила и, одевшись, отправилась дальше. Выйдя из поля, очутилась перед частными домами. Вот такие места для меня опасны: здесь я чужая, и потому у каждого встречного, как на ладони. Перехватив заинтересованный взгляд какого-то мужчины, я, склонив голову, заторопилась, но успела заметить, как какая-то женщина, глядя на меня, качает головой.
Меня волновал денежный вопрос: без денег невозможно ни поесть, ни приличную одежду купить. Хотя о достойных нарядах я и не думала. Мне нужно было хоть что-нибудь, только не это тюремное одеяние, которое не может не удивлять. Лучше уж лохмотья бомжа. Я стерла ноги и шла, едва ли не хромая. Для человека без документов и странной внешности я видела только один способ заработать деньги — это собирать бутылки и банки. Где их можно найти, я знала, а вот куда сдавать, не имела представления. И какой доход может принести это занятие, было неизвестно, но на пирожок и пакет молока я должна была заработать. У меня был и более обнадеживающий вариант: найти Илью. Я помнила адрес: улица Пушкина, дом 20, квартира 20. Меня согревала уверенность, что Илья мне поможет.
33
В городе

В город я вошла под утро, босая и озябшая. Мои исколотые и поцарапанные ноги устало переступали по пустым улицам, глаза выискивали на зданиях таблички с названием улиц и номерами домов.
— Эй, подруга! — услышала я вдруг и испугалась. — Постой, куда ты? Ты же ступни совсем изрежешь! Тут ого-го, сколько стекол! Сейчас молодежь, знаешь, какая? Пиво выпили, бутылку тут же оставили, хорошо, если не разбили, а то ведь бьют, и потом собаки режут свои лапы... Это опасно — ходить босиком. Постой, я тебе тапочки дам.
Ко мне обращалась женщина-дворник, которая в желтых резиновых перчатках собирала мусор в большой мешок.
— Посиди, милая, пока, подожди... Мы с тобой чай попьем... Как звать-то?
— Кирой.
— А мое имя Лилиана Александровна.
— Красивое... — искренно оценила я.
— Да уж... Не для метлы, — и в голосе женщины скользнула легкая горчинка.
Лилиана Александровна завела меня к себе в служебную комнату. У стены стоял инвентарь, у другой стены стоял поцарапанный стол с прижатыми к нему кривыми табуретами, за столом, в углу, лежали мешки.
— Oх, ты, Господи, мозоли-то у тебя какие! Пойди по коридору, там ванная, ноги помой, вот тебе тапочки. Придешь, мы твои пузыри лейкопластырем заклеим...
Я обмылась прохладной водой, чувствуя, как гудят ноги. Меня искусали комары, и я ожесточенно расчесывала места укусов. Из зеркала на меня посмотрело, как чужое, осунувшееся серое лицо с воспаленными глазами. Ну, и красотка! Краше, как говорится, в гроб кладут...
В дворницкой меня ждал горячий чай с сухариками, на столе стояла баночка с мазью, лежали ножницы и рулончик лейкопластыря.
— Давай, попьем чай, а потом займешься ногами. Ноги — это важно. Меня вот они кормят, как волка... — и вновь горькая нотка вкралась в женский голос. — А ты чем занимаешься?..
— Занималась... А сейчас и не знаю, за что взяться, — сказала я осторожно и поймала на себе ее внимательный взгляд.
— Ну, не буду тебя пытать: я не фашист, ты не партизанка. Вот, смотри, сколько у меня одежды, хоть магазин «секонд хенд» открывай.
И она, вытащив на середину комнаты мешки, стала вытряхивать из них брюки, майки, куртки.
— Люди богато стали жить, выбрасывают хорошие вещи. А мне жалко. Я еще не забыла, как при советской власти каждую пару носочков не просто покупали, а доставали по блату, через знакомых, в очередях, — оправдывалась она. — Вот я и собираю приличную одежонку, а потом отдаю тем, кто нуждается... Некоторые люди потом сами ко мне подходят... Для детишек спрашивают... Ты выбирай, не стесняйся... Да не брезгуй: те господа, которые выбрасывают такую одежду, вшей не кормят... Здоровые они, чтоб нам так жить.
Я, присев на корточки, стала перебирать одежду. Меня удивило, что в основном это были вещи известных брендов. У Лилианы Александровны был хороший вкус. Я выбрала потертые джинсы марки «Tom Tailor», кроссовки «Head», майку «Reebok» и симпатичную джинсовую курточку со сломанной кнопкой.
— Можно, я померю? — спросила я неуверенно.
Мне было ужасно стыдно за то, что я собиралась надеть одежду, выброшенную другими людьми. Еще позорнее было то, что этому моему унижению есть свидетели. Я, прежде придирчиво выбирающая себе хиты модных продаж, чувствовала себя убогой попрошайкой....
— Меряй, конечно, — сказала женщина. — И надевай. А то куда мне? Была б я хоть худенькая... Вон, глянь, какой жилетик хорошенький, его тоже примерь.
— А... почему вы такая добрая?
— Разве это доброта? Отдать вещи — это так мало! Тем более, это все чужое.
— А что много?
— Сердце. Жизнь. Ладно, я выйду. Ты не стесняйся, — и она ушла.
34
Я нахожу и теряю Илью

— Тетя Лиля! — донесся до меня снаружи знакомый голос. — Доброе утро!
— Доброе! Что-то ты не вовремя, Илюшенька... Не заболел? — в голосе Лилианы Александровны звучала неподдельная тревога. — Или на работе что случилось?
— Случилось... Ты, тетя, у меня умница. Экстрасенс! Землетрясение случилось.
— Ты шутишь, что ли?
— Не до шуток мне: я стал безработным... Вот так.
— Всю жизнь здесь прожила, но о таком даже не слыхивала, — с удивлением прокомментировала сообщение Ильи Лилиана Александровна. — То есть, чтобы в наших краях трясло. Здесь же не Камчатка и не Кавказ. А ты говорил «секретная работа». Значит, эти ваши секреты были против бога.
— Что ты, тетя, говоришь! Если бы к знаниям не стремились, так бы в пещерах и остались. Науку все равно не остановить!
— Не надо мнить себя господом богом, а то он и остановит. И даже Атлантиды после вашей науки не останется. Ладно, ты, поди, спать хочешь, вон, глаза провалились от усталости. Иди уж, да, не переживай... все наладится. Приходи ко мне в обед, я тебе вкусненьких блинов напеку!
Я стояла соляным столбом, не заметив, как открылась дверь.
— Ну вот, совсем другое дело, — удовлетворенно произнесла Лилиана Александровна, оглядывая меня. — Что значит быть худенькой: прямо, как на тебя сшито.
— Да, я никогда не была особо худой, — машинально возразила я. — Это улица Пушкина?
— Да. Тебе какой дом нужен?
— Двадцать.
— Этот дом и есть, — и в приветливых глазах моей благодетельницы словно появились льдинки.
Помолчав, женщина сказала:
— Ты, девонька, Илюху не трогай. Не для тебя этот мальчик.
Все-таки телепатия существует: женщина безошибочно вычислила мой интерес. На этот раз Лилиана Александровна, смотрела на меня жестким оценивающим взглядом, и я отлично понимала, кем являюсь в ее глазах: голодная, разутая нищенка, да еще старая, по сравнению с ее племянником, но корыстная и очень опасная для любого приличного человека. Да, чужие тряпки отдать — это еще не доброта. Доброта проверяется сердцем.
— Спасибо, — поблагодарила я сдержанно.
— Не за что! Вот и иди поскорее отсюда. Иди, иди, пока я милицию, то есть полицию не вызвала!
Мне нестерпимо хотелось вернуть ей все, что я на себя надела, но не идти же нагишом или в тюремных тряпках, что было почти одно и то же, и мне было до слез обидно от этой безвыходности. Я не могла себе позволить элементарного человеческого чувства — быть гордой. Оказывается, гордость — это не для всех, это чувство для благополучных людей.
Итак, для меня остался один сценарий жизни — собирать бутылки и банки, что на моих глазах неоднократно делали бедные старушки и бомжи. «От сумы и от тюрьмы не зарекайся» — вспомнила я веками проверенную поговорку. Подобрав валяющийся на земле полиэтиленовый пакет, увидела две пустые бутылки, стоящие около лавочки.
«Зато город станет чище, — успокоила я себя. — А значит и мир вокруг, и Земля. Собаки не порежут лапы... Кто-то ведь должен убирать за теми, кто мусорит. Почему не я?»
Я чувствовала себя смертельно уставшей, глаза резало от недосыпания, ноги словно наполнялись ватой. Мне необходимо было найти местечко для сна, хоть в подъезде или в подвале, даже на чердаке. Можно под лестницей или под деревом. Всего на полчаса. Я побрела, рассчитывая увидеть что-нибудь подходящее. Мои руки обнимали пакет с пустыми бутылками.

35
Церковь «Новая вера»

Я остановилась перед зданием из красного кирпича, с выложенным на фасаде крестом на стене поблескивала золочением табличка «Церковь «Новая вера».
«А ведь есть еще вариант, — подумалось мне, — уйти в монастырь. Ничто меня в этой жизни не держит... Нет, сначала я должна увидеть маму и, конечно, поспать».
В православный храм я иногда заходила по большим церковным праздникам, но от обилия народа всегда испытывала неловкость. Вынужденная креститься и кланяться на глазах чужих людей, неизменно краснела, потому что для меня вера в бога была слишком личным чувством. Возможно, причиной моей стыдливости в религиозных вопросах был атеизм родителей, подаренный им советским воспитанием.
А вот это что за церковь — «Новая вера»? Явно не православная...
Я потянула на себя большое кольцо в двери и вошла в здание. Появившаяся рядом просто одетая женщина, радостно улыбаясь, гладко заговорила:
— Здравствуйте! Я знаю, что вы не случайно зашли сюда. Вас привел Господь, — она завела глаза вверх. — Он хочет, чтобы каждый мог обрести духовный дом и получить спасение. Наша церковь — для всех. К нам приходят всякие люди: и пожилые, и молодые, бедные и богатые, и все — уверяю вас, все — чувствуют себя здесь, как дома. Вы знаете, что каждый человек ценен для Бога?
— Я верю в это... — пробормотала я.
— И правильно! Бог любит вас! — она произнесла эти слова с энтузиазмом и восхищенно покачала головой. — Как Бог любит вас! Для него ваша жизнь уникальна и драгоценна... — и добавила после короткой паузы: — Бог любит всех!
Я только кивнула, растерянная таким напором.
— У нас здесь бывает много интересных мероприятий, праздники, служения. Мы поем, танцуем... Оставайтесь, через два часа будет служение. К нам в гости приехал пастор из другого города. Вы услышите его проповедь.
— Спасибо, — нерешительно ответила я, — но... мне нужен совет. Где я могу увидеть батюшку?
— У нас нет батюшки, — с видом ангельского терпения на лице возразила женщина. — У нас пастор.
И она принялась долго и подробно рассказывать о своей вере, по ходу беседы критикуя православную церковь: и люди там злые, и попы жадные.
— Извините, но мне нужен пастор, — прервала ее я, превозмогая сонливость.
36
У меня получаю работу

Пастор был приятным и непривычно для служителя бога одетым в модную светскую одежду.
— Чем могу помочь? — ласково улыбаясь, спросил он, и длинные морщинки, собравшись в уголках глаз, придали его лицу сытое кошачье выражение.
Собравшись с духом, я сказала:
— У меня забрали все: дом, достаток, работу, друзей, красоту, наверняка, здоровье, и даже имя, потому что у меня нет документов. Мне нужна помощь.
— Не надо отчаиваться, — и это прозвучала легко, как «будьте здоровы» после чихания, — Откройте свое сердце и позвольте Богу говорить с вами. Я знаю, что Господь приготовил для вас замечательное будущее.
Я поняла, что, если беседа пойдет в таком ключе, я, утопая в его словах, свалюсь на пол, и повторила, уточнив:
— Мне нужна помощь, точнее, работа.
На этот раз пастор внимательно посмотрел на меня, бросив короткий взгляд даже на мою одежду.
— Что ты умеешь делать? — глаза у него были умными, удивительно молодыми и цепкими, и вопрос прозвучал деловито.
— Я могу писать статьи, сочинять книги, работать на компьютере, знаю английский язык, у меня высшее образование. Вожу машину, но не имею прав, так как отсутствуют документы...
— Хорошо. При нашем храме открыта школа, где требуется секретарь. И еще имеется вакансия журналиста в пресслужбе. Испытательный срок — два месяца. Мы хотим создать свой сайт, если ты сможешь...
— Мне это по силам, — кивнула я.
— Вот и договорились!
— Мне жить негде.
— Пойдем, я покажу тебе служебную комнату — там хранится инвентарь.

На следующий день я решилась позвонить Таньке по межгороду. Моя подруга детства, неподдельно обрадовавшись, все же говорила напряженно. Я, не спрашивая, ждала, что она скажет о маме. После ее слов у меня брызнули слезы радости и облегчения.
— Все хорошо? — переспросила я. — Сердце? Я приеду, я скоро приеду... Ой, да что я с тобой говорю? Сейчас я ей позвоню! Да, пока мы на связи, скажи, что там с моей квартирой?
Танька объяснила, что мои ключи отдала Даниилу, так как я сама выдала ему доверенность. Ясно. Я была не в себе. Торопливо попрощавшись, я стала звонить маме, боясь, что мое собственное сердце выскочит из груди. Теперь мне было для чего жить!


37
Я выхожу на связь с Даниилом

Мне понадобилось немного времени, чтобы понять, что церковь «Новая вера» — хорошо отлаженный солидный бизнес. Здесь все было поставлено на коммерческую основу. Каждый прихожанин платил в церковную казну десятину. Хороший доход приносила школа, обучение в которой было дорогим, и это делало ее элитной. Доход приносил центр излечения от наркотической зависимости, потому что лечили в нем за немалые деньги. Даже приют для бездомных давал прибыль: письма пастора с просьбой о финансовой помощи приюту рассылались по всем предприятиям области, и деньги ручейками текли на счет церкви. И в то же время, и приют, и центр выдавались за благотворительную деятельность.
У самого хозяина «Новой веры» дети учились в Англии. Проживал он в шикарной квартире площадью в четыреста квадратных метров в центре города и ездил в дорогом автомобиле.
Первое время я питалась в школьной столовой: там всегда оставались каша и чай, иногда котлеты, пироги, пышные булочки. Работники столовой, являющиеся прихожанками церкви и обожающие пастора (от них я и узнала личные аспекты информации), ко мне быстро привыкли и оставляли для меня что-нибудь повкуснее, если это не съедали сами и не уносили домой. А несли они почти все: крупы, масло, соки. Царило элементарное воровство. Но не мне было их судить.
 Я была благодарна «Новой вере»: у меня появились кров, еда и компьютер. Я быстро продумала проект сайта, решив, что он ни в коей мере не должен быть агрессивным. Подбирая иллюстративный материал, я вышла на Интернет-страницы своего университета, нашла страничку своего выпуска и увидела фотографию Алисы, сохранила картинку в папке, которую назвала «материалы дела». Зарегистрировала электронный ящик под именем «Pokrovskoe kladbishe». Адрес Даниила я помнила хорошо. Быстро набила короткое элегантное письмо:
«Даниил, добрый день! (Я уж забыла, что такое белый свет...) Надо встретиться. У меня есть к тебе претензии. Покойная Алиса».
К посланию прикрепила обработанный в «фотошопе» портрет Алисы и отправила Даниилу с адреса «Pokrovskoe kladbishe», воспользовавшись учебным компьютером. На фотографии вокруг глаз Алисы лежали фиолетовые тени, лицо было белым, а губы голубыми, волосы синими языками поднимались кверху. Я продублировала письмо, отослав на электронный ящик клуба «Kiss».
Потом отправилась в свою комнату, неловко легла на узкую кровать, обхватив руками плечи и свернувшись в комочек. Меня била дрожь. Только часа через два я успокоилась.


38
Моя сделка с пастором

Пастор остался доволен моим проектом сайта и первыми статьями и выплатил небольшой аванс. В этот же день я отправилась в хороший салон. Не имея представления, какую выбрать прическу, я, однако, понимала, какая мне не позволительна: каскадная стрижка со светлыми мелированными прядями — моя любимая, это я и озвучила мастеру — юноше с выбеленными волосами. Несколько минут он пристально смотрел на меня поглощающим взглядом и принялся за работу. Окрасил волосы в каштановый цвет, на затылке поднял их ежиком, на глаза выпустил челку, которой придал рваную линию, и я обрела шик и облик роковой женщины. Зеркало вежливо показало, что я совсем не постарела и не подурнела, хотя это была лишь иллюзия, которую умеет создавать мода.
Затем я зашла в скульптурную мастерскую и, положив на стол фотографию, заказала восковую маску Алисы. В ближайшем магазине купила три метра белого шелка, белые легинсы, белую футболку и светлый парик с каскадной стрижкой.

Когда я появилась в кабинете пастора, он некоторое время, молча, смотрел на меня, потом кивнул:
— Садитесь, прошу вас.
— Мне нужен хороший адвокат, — в лоб начала разговор я.
— А причем здесь мы? — в его голосе скользнула ленивая нотка сытого зверя. — У нас не адвокатская контора. Мы только перед Богом умеем ходатайствовать...
С юмором у церковного босса было все в порядке.
— У меня есть хорошая квартира, которую я хотела бы подарить церкви «Новая вера», но чтобы это стало возможным, я должна быть признана живой и оправдана в преступлениях, в которых меня обвинили.
— А в чем вас обвинили? — его ухоженные брови приподнялись.
— В уб... бийстве, — мой голос, дрогнув, съехал вниз, — и распространении наркотиков.
— А где ваша квартира?
Я назвала адрес, метраж, этаж — все, что могло дать представление о цене. Пастор помолчал — прикидывал! — и взял телефонную трубку.

39
Встреча с адвокатом

Адвокат был импозантным мужчиной лет пятидесяти, с волнистыми волосами с проседью и аккуратной бородкой. Бросив на меня короткий, но внимательный взгляд, он представился:
— Звягин Александр Борисович. Я слушаю вас, — и открыл ноутбук.
Адвокат Звягин был действительно известным специалистом в делах защиты, этому человеку хотелось верить, но я точно знала, что ему нельзя рассказывать о том, что я была птицей, машиной, планетой... Эта история стала бы для меня прямым билетом в сумасшедший дом... или на кладбище. И я просто сказала адвокату, что желаю пересмотра дела Киры Красиной.
Его пальцы мягко пробежали по клавиатуре.
— Основания для пересмотра? — спросил он. — Вы же сами признали вину. Как я понял, вы и есть Кира Красина?
— Да. Я была не в себе и поверила тому, что мне сказали. Мне заявили: «Ты убила», — я ужаснулась и согласилась. Какими могут быть снования для пересмотра? Вам лучше знать. Найдите эти основания...
Я платила квартирой, и потому считала, что мои деньги должны быть хотя бы наполовину отработаны.
— Почему вы на свободе? Как бежали?
— Не знаю, — пожала я плечами, — очнулась на улице, пришла в церковь... Помню какое-то землетрясение. Земля раскололась, криво так... побежали люди, и я побежала...
Я произносила слова медленно, словно вспоминая.
— А что вы помните до землетрясения?
— Ничего. Таким бывает сон без сновидений...
— Сон длинною в два года?
— Получается так.
— Вы намерены продолжать скрываться?
— Вы находите это странным? — я посмотрела на него с легкой насмешкой. — Я не совершала убийства. Вы прочтите дело, и вам станет ясно, что факты не до конца исследованы. Откуда в квартире Даниила взялся мой нож, если я за ним не заезжала? Не могло ли быть такого, что Алиса была уже мертва, когда я приехала? Провокационные слова из эротического фильма, которые я услышала по телефону, могли бы стать доказательством такой версии. Хотя... слова к делу не пришьешь. Но меня заманили с помощью разбуженной ревности. Сейчас я это понимаю. А наркотики... для меня даже курение противопоказано.
40
Адвокат берется за мою защиту

Адвокат вопросительно посмотрел на меня, но я не смогла рассказать ему историю, как начинала курить и бросила. Этот опыт казался мне унизительным.
Я закурила в компании на какой-то тусовке, и потом каждое утро, едва проснувшись, хваталась за сигарету, и у меня приятно плыла голова. С удивлением осознав свою табачную зависимость, я решила с этой напастью бороться. Но мой организм не подчинялся решениям и не поддавался на уговоры, а упорно гнал меня за очередной пачкой сигарет. И однажды, стоя в аэропорту, я нетерпеливо закурила, голову повело кругом и, сделав шаг, я упала, как пьяная женщина, и не сразу сумела подняться. Когда я мысленно представляю себе это мерзкое зрелище, сразу чувствую, как жар от острого стыда охватывает щеки. К счастью, тогда рядом не оказалось никого из знакомых. После того безобразного случая я сигарет в руки не брала. Осознала, что это не для меня. Слаба я для этого удовольствия.
Адвокат отвел любопытный взгляд от моих разгоревшихся щек, и его лицо вдруг стало растерянным:
— Я не пойму, почему вы не в розыске... — похоже, он, слушая меня, пробежал глазами базу разыскиваемых беглых преступников.
— Не знаю, — недоуменно покачала я головой, — но умоляю вас, не спрашивайте об этом других.
Я допускала, что сведения о побеге моем и моих собратьев по тюрьме не появятся, но это не значило, что нас не искали.
— Не волнуйтесь, я ваш адвокат и не могу причинить вам вред — привлечь к вам внимание правоохранительных органов.
— Спасибо, — кивнула я и спокойно сказала: — Ставлю вас в известность, что собираюсь нанести визит Даниилу Климову. Сегодня.
— Может быть, не стоит? — возразил было адвокат.
— Может быть, но я пойду.
— Хорошо. Я вам дам с собой «жучок» — прослушку, чтобы вовремя прийти на помощь. И с вами будет охрана.
Я благодарно улыбнулась: это было именно то, что нужно.
— Вы все еще любите этого человека? — спросил адвокат.
— Это чувство больше не для меня.
— Чтобы я мог вас защищать, ко мне должны обратиться официально либо вы, либо ваши родные...
— Моя мама...
— Хорошо. Продиктуйте, пожалуйста, телефон и адрес...

41

Я завернулась в белый шелк. Открытыми оставались только глаза, обметанные темными тенями. В сгустившейся вечерней тьме мой силуэт, должно быть, выглядел зловеще. Пульсирующие лампы иллюминации то и дело выхватывали из темноты, словно из небытия, находившихся по обе стороны от меня охранников, одетых в черное. Мы стояли на широком крыльце ночного клуба «Kiss».
 Даниил легко поднимался по ступенькам к зеркальной двери, когда зацепился взглядом за меня, я резко откинула от лица шелк.
— Даниил, — шепнула я с волнующей хрипотцой, перед этим я час тренировалась дома и никак не ожидала, что у меня перехватит горло и во рту станет сухо.
 Он резко споткнулся, побледнев, затем попятился назад и едва не упал. По-прежнему бледный, он развернулся и бросился к машине. Автомобиль стремительно скрылся с так и не включенными фонарями.
Я не спеша спустилась вниз, сопровождаемая охранниками, и уже в машине сняла с лица маску Алисы. У меня дрожали пальцы. Свидание состоялось.

Еще несколько писем отправила я из ящика «Pokrovskoe kladbishe» от «покойной Алисы», еще трижды появлялась в маске и белой одежде: у дома Даниила, у подъезда и у дверей его квартиры. Каждый раз он менялся в лице, от которого отливала кровь, и глаза затягивались паникой.
Наконец, я надела светлый парик, белые легинсы, белую футболку, отрезала от шелка небольшой кусок, которым, как банданой, повязала голову. Натянув сверху черную тунику, я отправилась в ночной клуб «Kiss».
Даниил сидел за последним столиком у сцены. Он спал, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки. Бутылка водки, граненый стакан (откуда взялась такая едва ли не антикварная вещь?), бутерброд с красной икрой являли собой лаконичный, но выразительный натюрморт.
Я безмолвно села на соседний стул. Со сцены говорили скабрезности, стриптизерша томно демонстрировала свое жилистое тело.
Подлетевшей к столику официантке я тихо сказала:
— Не волнуйтесь, я скоро уйду. Мне текилы, пожалуйста, и... что там полагается к текиле? Это и принесите...
Музыка долбила в уши и гудела в голове. Ритмично вспыхивал и гас свет, создавая иллюзию того, что на танцполе двигаются не люди, а роботы. Я стянула с себя тунику, но, поддавшись царящей атмосфере раскованности и флирта, постаралась это сделать пластично. В свете специальных ламп, которые используются в ночных клубах, моя белая одежда приобрела какое-то фосфоресцирующее свечение.
— Даниил! — тихо позвала я и коснулась его плеча.
Мне принесли текилу, но я раздумала пить, боясь потерять контроль над собой.
— Даниил, — опять позвала когда-то по-сумасшедши любимого мною мужчину.
Он вздрогнул и оторвал от стола голову. Без искры удивления смотрел он на меня, вбирая взглядом сияющую белизну одежды, мои большие в растушеванных тенях глаза, темные губы.
— Ага, вот и ты пришла, — наконец, протянул он. — Чего тебе? Тебя-то я не убивал! Хотя... — Даниил криво усмехнулся, — может и убил... Ну и что вы ко мне пристали? Сначала она, теперь вот ты...
— Алиса жалуется, что ты ее избегаешь... — сказала я глухим, похожим на загробный, голосом.
— Ха-ха-ха! Хотел бы я видеть человека, который бы не убегал от покойника!
— Это действительно смешно, потому что бесполезно, — сухо парировала я. — Или тебе мало того, что сгорела твоя машина и стали явными махинации с изумрудами... Разве это не показалось тебе мистическим?
— Что ей надо? — спросил Даниил, помолчав.
— Кому?
— Этой стерве Алисе...
— Я вздохнула:
— Вообще-то это нужно тебе... Второй раз из горящей машины потусторонние духи тебя вытаскивать не будут... Для начала, Алиса хочет, чтобы ты сказал правду.
— Бред какой-то! — воскликнул Даниил, качая головой, если он и был пьян, то быстро протрезвел. — Как будто ты не знаешь этой правды!
— Алиса хочет, чтобы мы услышали ее от тебя, — и я приглашающе махнула рукой стоящим поодаль адвокату и следователю.
Даниил как-то особенно кивнул подошедшим мужчинам — меня всегда восхищало его достоинство и элегантность, я бы назвала это шиком движений: в любой одежде он мог выглядеть королем, если был в настроении и не был напуган.
— Даниил Климов, — представился он и чуть сузил глаза, наблюдая, как следователь достает папку с бумагами. — Я думаю, здесь можно найти более подходящее место для беседы.
Он медленно поднялся, взяв с собой бутылку водки и стакан, и сказал:
— Приглашаю вас в свою костюмерную...
Это прозвучало немного театрально.
Потом мы сидели в дальней комнатке клуба, и Даниил спокойно отвечал на вопросы. Я поняла, что он устал бояться, и земные судьи ему казались не такими страшными, как встречи с умершей Алисой.
— Как и где вы познакомились с гражданкой Алисой Сафоновой? — спросил следователь.
Даниил налил в стакан водки и, подняв его, всмотрелся в стекло, потом перевел взгляд поверх голов, и сказал пустоте:
— За тебя, зеленоглазая ведьма! — улыбнулся он, словно сдаваясь, отхлебнул полстакана и не спеша заговорил: — Алиса Сафонова, как вы знаете, была директором рекламного агентства, она приглашала наших девушек для участия в рекламных кампаниях, я тоже не раз снимался у нее в рекламе мужского белья... У Алиски был классный мужик, муж то есть, со смешным именем Архип... Архип охрип... Архип Сафонов — хороший геолог... как там раньше говорили?.. рудознатец... или не так?.. в общем, отличный спец по руде с драгоценными камнями... Вы знаете, что Урал — это единственное!.. в России и Европе место, где добывают изумруды?.. Это знаменитая изумрудная жила на речке Токовой... где-то в поселке Малышево Свердловской области... Изумрудную шахту, кстати, временно прикрыли, как будто изумруды не нужны... Но... — Даниил поднял палец вверх, — добывать там изумруды можно... не совсем законно... Может, и не совсем в том месте... Ведь и месторождение это не единственное... мне Архип говорил... Добывать-то можно, а реализовывать как, если незаконно добыто? А я тут в Германию езжу туда-сюда со своими девочками как танцор и переводчик... У Архипа был компаньон Руслан... Он и вышел на покупателей в Германии... организовал все... Алиса — умная стерва... Это она придумала трюк с афрокосичками... в этих косах можно столько добра провезти!.. Схема стала работать. Больше всех рисковал я, и я разруливал вопросы с покупателем... Потому и потребовал большую долю... это справедливо... Вот скажите мне: справедливо? А Алиса от жадности аж задохнулась... Тогда я покупателям изумрудов в Германии дал другой счет... свой. И деньги, вся сумма, упала на мою карточку. Я не хотел забирать все, просто моя доля должна была быть увеличена... по справедливости. Это же я рисковал... Алиса стала мне угрожать, заявила, что обойдутся без меня... Вот и Кире стала намекать... — он перевел на меня глаза, призывая в свидетели.
Даниил снова поднял стакан, задумавшись. Его никто не торопил. Пить он не стал.
— Я срочно пересекся с Русланом, Мы поговорили, посчитали... В сложившейся схеме Алиса и Архип стали ненужными... лишние колеса... мешающие процессу движения... — лицо Даниила замкнулось, рот дернулся. — Если бы Алиса умерила аппетит! Сначала — да, они получали почти все... по работе, а потом... — он все-таки опустошил стакан.
— Как вы убили Алису Сафонову?
— Сначала убрали Архипа. Закупили партию фальшивых долларов... Одним словом, у Архипа обнаружили в компьютере файлы с макетами купюр, специальную бумагу, кучу фальшивых денег, высокоточный принтер. Нашлись свидетели...
Он налил в стакан еще водки и, опрокинув, махом выпил.
— А с Алиской... с ней стало проще, когда я узнал, что ты, Кира, — он вытянул палец с крупной золотой печаткой, украшенной изумрудом, в мою сторону, — и Алиса знакомы между собой... Вас интересуют детали? Алиса прибежала ко мне, потому что арестовали ее мужа. Она поняла, кто виноват, и пришла с угрозами... Я ее оглушил, связал, позвонил Кире, съездил за ножом. Потом, когда Кира появилась, оглушил ее и создал картину хаоса — драки, ударил ножом себя, нож вложил ей в руку и вызвал милицию... Да, еще наркотики рассовал везде, где можно...
— Ключики мне от квартиры отдай... — протянула я руку.
— Да, возьми, — он вяло достал из кармана куртки мои ключи и, бросив связку мне в ладонь, другой рукой неспешно закрыл ее, глядя пристально мне в глаза. — Извини, там беспорядок. Но я старался не сильно... мусорить. Баб не водил. То есть только по делу. Вообще-то, я только тебя любил, — он усмехнулся, и в его глазах я увидела сожаление. — Может, и сейчас что-то в сердце осталось...
— Неужели ты можешь кого-то или что-то любить, кроме денег? — с ноткой презрения спросила я вовсе не для того, чтобы он начал убеждать меня в обратном, просто меня неприятно царапнули глупые слова о любви: ну не дура же я верить во всякую чушь.
— Тебя, — серьезно кивнул он. — И знаешь, почему? Мне никогда не было с тобой скучно. Стриптизеры, знаешь ли, тоже любят.
— И что? — пожала я плечами.
 Возможно мое лицо на мгновение искривилось: сколько можно лепетать о какой-то там любви! Я вот никого не люблю, никогошеньки!

31
Сказка о Финисте

Холодный ветер гонял по газонам и тротуарам побуревшие листья. Солнце размытым пятном пряталось за слезливыми тучами. Осенняя стужа торопила людей, над ними плыли разноцветные зонты. Я шла, наслаждаясь сырым воздухом, напитавшимся сладкими запахами увядающей природы.
— Устал Финист быть птицей, а стать человеком ему мешала натянутая на окна сеть, мелкая, но крепкая, — я вздрогнула от слов, произнесенных неспешным мужским голосом, и насторожилась.
Мне нестерпимо захотелось оглянуться, но я пересилила себя, чего-то испугавшись.
— А почему мешала сеть? Ведь надо стукнуться оземь и превратиться, в кого хочешь, — возразил детский голос.
— Чтобы стать человеком, нужна свобода, нужно пространство, — пояснил идущий сзади мужчина.
Смешно. Это всего навсего отец рассказывает сказку ребенку. А я подумала... Что я подумала? Подумать не успела, но напугалась, что идущий сзади человек может оказаться связанным с моим прошлым. Да, именно этого.
За спиной слышны были шаги, уверенные, неторопливые, и быстрое шлепанье. Шли мужчина и ребенок.
Я повернула к своему подъезду. Лифт вознес меня на десятый этаж. Пальцы вставили в замочную скважину ключ. ставшие вновь красивыми пальцы с эмалевыми ногтями. Какая сладость — чувствовать себя человеком!
Я закрыла за собой дверь и, не раздеваясь, заторопилась на балкон, слабо надеясь увидеть человека, рассказывающего историю про Финиста.
Внизу, закинув голову, стоял мужчина в темной куртке с поднятым воротником. Подставляет лицо под дождь? Я не могла видеть его глаз, но у меня было чувство, что он ищет взглядом мой балкон и, возможно, меня. Рядом с ним забавным грибочком под зонтиком стоял ребенок. Я подумала, что именно ему рассказывал мужчина за моей спиной сказку. Откачнувшись от перил, я поторопилась вернуться в комнату.
Странно, но я ждала звонка в дверь, и он коротко надорвал тишину.

32
Мое сердце оттаивает

— Простите, — заговорил мужской голос снаружи, не дожидаясь моего вопроса, — но я именно этой квартире обязан своим спасением. Я, знаете ли, очень благодарен...
Агент? Кто еще может испытывать теплые чувства к моей квартире? Неужели и ему удалось сбросить перья? Открывать — не открывать? Но зачем мне эти знакомства?
— Вы ошиблись, — произнесла я из-за двери. — Это невозможно.
Но не удержалась и щелкнула замком: жизнь длинная, Земля круглая, вдруг придется встретиться? Не помешает знать человека в лицо.
Дверь тихо поплыла от меня, распахиваясь.
Передо мной стоял красавец того самого типа, который всегда неотразимо действовал на мое женское сердце. И он был лишен недостатка, который досаждал в Данииле: он не был молод. Высокий мужественный, с обаятельным прищуром умных глаз, в которых отчетливо читался мужской интерес, мужчина широко улыбался. Его рука была спрятана за спиной. Он был готов, как фокусник, достать из-за спины букет цветов и положить к моим ногам.
Мое сердце осталось спокойным, как ртуть в градуснике, когда он не касается тела больного.
— Эта квартира скоро станет собственностью церкви «Новая вера», — проинформировала я бесстрастно пришельца.
Красавец что-то говорил, его слова обтекали мое внимание, не цепляя ни одного нерва.
Во мне всегда бурлили чувства, запасы которых казались неисчерпаемыми. Даже став металлической машиной, я мчалась, подчиняясь страстям. Как во мне сломалась жизнь? Меня жгла любовь, ревность, ненависть, отчаяние, надежда... Что мною сделано не так? Я добилась справедливости, вернулась в свой мир, совершила невозможное. И на пути к цели сгорела.
Чаша страстей разбилась, содержимое расплескалось и вытекло. Все. До последней капли. Равнодушно смотрела я на пытающегося произвести впечатление мужчину и была абсолютно удовлетворена воцарившимся в душе покоем. Все-таки это замечательно — никого не любить.
«Ну вот, — поздравила я себя, — это лучшее твое превращение — снежная королева с заледеневшей душой».
Уловив движение, я опустила глаза. Из-за спины мужчины появились совсем не цветы, а любопытствующее личико девочки. Оно было не по-детски серьезным.
Опустившись на корточки, я протянула руку:
— Привет! Тебя как звать?
Девочка молча спряталась за мужчину, вцепившись в его рукав. Но я по-прежнему протягивала ладонь:
— Подойди ко мне, — умоляюще проговорила я. — Давай познакомимся. Меня звать Кира. Кира Красина.
Недоверчивые детские глаза выглянули. Вопросительно посмотрев на отца, она отдала ему мокрый зонтик и протянула мне розовую ладошку.
— Алиса, — застенчиво сказала девочка и, наморщив лоб, добавила: — Алиса Сафонова.
Внутри у меня что-то заломило.
«Вероятно сердце, — мелькнула мысль. — Неужто оттаивает?»
Мне нестерпимо захотелось прижать ребенка к себе. Я была уверена, что боль сразу исчезнет.


Рецензии
Душевно! Даже мультидушевно. Это - без иронии. Фантастическая у Вас фантазия.
С искренней благодарностью,

Лианидд   01.10.2018 01:10     Заявить о нарушении
А я-то как Вам благодарна! :) Больше десяти лет пролежала эта повесть среди файлов и папок в моем компьютере. Я все не решалась ее опубликовать, слишком легкомысленной и бестолковой она мне казалась. Поэтому сто раз спасибо за ваш замечательный отзыв!
С теплом,

Ила Опалова   01.10.2018 06:44   Заявить о нарушении
Давайие как-нибудь встретимся. Я ж по душам - профи (см. "Гуру мира?"). А Вы туда заглянули (по Вашему признанью - случайно)

Лианидд   01.10.2018 22:20   Заявить о нарушении