Черный квадрат Казимира. Глава 8

                Глава 8.
Казимир пару дней провел в гостинице, пытаясь собрать воедино расколотые на тысячи осколков разум и чувства. Ему казалось, что он не то, что думать, он дышать не мог в те черные дни. Потом снял квартиру в спальном районе города и запил. Алкоголь, как незаменимый консервант, туманил мозг, притуплял все чувства, но не давал распасться человеческой личности на молекулы и атомы от жуткого осознания, что он по собственной глупости потерял все…Он потерял дом, семью, мир и покой. Он потерял единственную дочь и единственную страсть. Потерял единственную радость в жизни.

Из-за затянувшегося запоя он чуть не вылетел с работы. К счастью, хозяин фирмы, в которой Казимир трудился ведущим инженером, ценил его как хорошего специалиста и отнесся по-человечески к жизненной катастрофе, случившейся с Казимиром. Он сам, лично приехал в пропитанную запахом перегара, заваленную пустыми бутылками из-под алкоголя квартирку, сел напротив Казимира, не снимая уличной одежды, и спокойно сказал:

- Слушай, Вольский, хватит пить горькую и посыпать голову пеплом. Все равно не поможет, по личному опыту знаю. Ты уж мне поверь! Лучше в церковь сходи. А это все, - он окинул брезгливым взглядом валяющиеся на полу бутылки, - выкини на помойку, приводи себя в порядок и выходи на работу. Ей богу, там тебе легче станет. А эти две недели, что ты прогулял, пропил, оформим как отпуск за свой счет. Я все сказал. В понедельник жду тебя в конторе.

И ушел, на прощание дружески похлопав Казимира по плечу. Как ни странно, но безапелляционный тон начальства привел Казимира в чувство. Он действительно собрал всю тару в несколько больших полиэтиленовых пакетов и вынес на помойку, больше часа отмокал в ванне, смывая с себя грязь, пот и ощущение безнадежной тоски.

Он вернулся на работу в понедельник, еще бледный, с тупой головной болью, мешающей думать, но вернулся. Никто ему ничего не сказал, все сделали вид, что Казимир Станиславович просто вернулся из очередного отпуска. И Казимир был им за это благодарен. Но слухи о том, что он разводится со скандалом, все-таки поползли по конторе.

Через неделю он позвонил бывшей жене (конечно, бывшей!), встретился с ней на нейтральной территории и в обмен на свои ключи от квартиры получил ключи от дедовой дачи в Комарово, что досталась ему в наследство. Надо было начинать жить с чистого листа. Он не испытал ни раскаяния, ни сожаления, глядя на Юлю, только глухую неприязнь, будто под маской молодой женщины уловил что-то нечеловеческое, дьявольское, опасное. Они разошлись в разные стороны не попрощавшись.


На даче Казимир бывал обычно летом, во время отпуска. Что было делать зимой в нетопленном старом деревянном доме, когда вокруг заунывно шумел ветер в кронах корабельных сосен? Но вот ведь какая хитрая штука жизнь! Пришлось ему в конце марта пробираться через осевшие под весенним солнцем и покрытые хрусткой ледяной корочкой сугробы к сонному, не ожидающему гостей дому.

Очень много лет назад, задолго до рождения самого Казимира, этот дом получил его дед, Казимир Вольский, известный в СССР писатель, от Литфонда в качестве дачи. И с удовольствием жил в этом чудесном месте почти на берегу Финского залива, по соседству с другими известными писателями, с которыми водил дружбу, и творил свои нетленные произведения. Дед умер пятнадцать лет назад, а дом остался и стал собственностью его, Казимира-младшего.

Он остановился в нескольких шагах от входной двери, поставив сумку с вещами возле ног, и окинул печальным взглядом родовое гнездо. Да, обветшал дом… Некогда яркая голубая краска выгорела на солнце и побледнела, потрескалась, а местами облупилась. Посеревшие от времени резные, с претензией на роскошь, наличники на окнах выглядели жалко, как косметика на морщинистом лице старухи. Прогнившие деревянные рамы обширной веранды безуспешно сражались со сквозняками. Казимир поднял вверх голову и посмотрел на эффектную башенку когда-то нарядную, веселую, украшавшую большой двухэтажный дом, где располагалась его, Казимира, комнатка. Ржавый флюгер в виде флажка тоскливо поскрипывал под порывами ветра, возвышаясь на шпиле деревянного шатрового купола. Здесь прошло его детство. Здесь оставляли его, маленького, родители, отправляясь в очередную экспедицию. Они оба были геологами и воспитывать сына им было некогда.

Пришлось повозиться с проржавевшим замком, прежде чем входная дверь распахнулась. В нос ударил запах затхлости и сырости. Казимир вздохнул, представив, сколько потребуется времени, чтобы прогреть дом, просушить и выветрить остатки нежилого духа. Оставив сумку с вещами в прихожей и не раздеваясь, как был в пальто, он прошел в гостиную, уставленную старой, седой от пыли мебелью. Книжные шкафы, горка с посудой, круглый стол на гнутых ножках, диван с высокой спинкой, все было под стать деду, каким его помнил Казимир – солидное, дряхлое, но насквозь пропитанное чувством собственного достоинства.

В углу выставила свой кафельный бок печь – голландка. Казимир отыскал в прихожей оставшиеся с лета сухие поленья и стал разжигать огонь. В доме было холодно и промозгло, хотелось погреться, вдохнуть вкусный запах горящих березовых дров.
Когда в печи весело затрещал огонь, Казимир включил электрический чайник на кухне, заварил чай и со стаканом чая в мельхиоровом дедовом подстаканнике в руках уселся в старинное кресло-качалку. От янтарного напитка через озябшие ладони к сердцу потекло уютное тепло. Он тихо покачивался в кресле и смотрел на развешенные по стенам картины.

Это были не просто картины, а вышивки гладью или крестиком его бабушки Анны. Она всю свою жизнь посвятила семье и мужу, растворившись в его целях и потребностях, молча и преданно создавая ему условия для творчества. И лишь в редкие минуты отдыха рукодельничала, вышивая в уголке комнаты, становясь незаметной, чтобы ничем не нарушить покой знаменитого супруга.

Как ни странно, но бабушкины «цветы в вазе» и «котики» Казимиру нравились значительно больше, чем творения деда. От этих нехитрых, без всяких претензий картинок веяло теплом и любовью. А рассказы и повести писателя Вольского, когда Казимир попытался в юности их прочесть, оказались тяжеловесными, пафосными и скучными. Дед даже обижался на него:
- Вот спросят у тебя, какие произведения вашего дедушки вам больше всего нравятся? А ты ничего сказать не сможешь, потому как не читал. Не стыдно тебе, Казимир? По моим романам кино снимают, а ты короткого рассказика прочесть не можешь!

Казимир-младший вздыхал и виновато опускал глаза. Он пытался, честно пытался читать из уважения к деду. Но на третьей странице начинало сводить зубы от коммунистической патетики. Творчество Вольского-старшего было отражением эпохи, и именно эпохой было востребовано. Но времена изменились, и старый писатель вместе со своими произведениями стал никому не нужен. Дед держался с достоинством, ни словом, ни взглядом, не выдав своего душевного надлома. Он творил, писал на старой, допотопной пишущей машинке мемуары до последнего дня. Теперь две толстые папки с пожелтевшими листами лежали в ящике массивного письменного стола в его кабинете. Никому они не были нужны, ни издательствам, ни потомкам. Выбросить бы весь этот хлам вместе с пишущей машинкой, да рука у внука не поднялась. Слишком важным человеком был дед в жизни Казимира, основополагающим.

Часа через два в комнате стало тепло и Казимир наконец снял пальто и принялся наводить хоть какой-то минимальный порядок. Дом надо было обживать. Он решил, что жить будет в двух комнатах первого этажа, выбрав для спальни дедов кабинет с массивным, старинной работы диваном. На второй этаж даже не стал подниматься по скрипучей лестнице, так тоскливо завывал ветер с залива в щелях оконных рам, да тихонько дребезжали стекла под его порывами.

День за днем в будничной суете он постепенно стал успокаиваться, приходить в себя. В одиночестве на старой даче ему было даже легче дышать. И не потому, что воздух был пропитан сосновым духом и запахами недалекого моря, а потому, что вокруг не было людей. Казимир был один, совершенно один, наедине со своими мыслями и воспоминаниями.

Он вспоминал деда, который стал для него главным мужским авторитетом в жизни. Мудрый дед не стал делать из внука своего литературного наследника, быстро поняв, что никаких творческих способностей у мальчика нет, зато научил играть в шахматы – игру королей.

А когда Казимир впервые в жизни столкнулся с безответной любовью, именно дед помог ему справиться с разочарованием. Казимиру было лет семь, а его избранницей оказалась самая красивая девочка в классе. Он
восхищался ею, он грезил ею, она даже снилась ему. Но, когда он заикнулся о своих чувствах, гордая красавица презрительно скривила губы и при всех высмеяла своего неудачного поклонника, обозвав всякими нехорошими словами, самым обидным из которых было «утконос». Его несбывшаяся мечта грубо намекала на его длинный, чуть приплюснутый нос. Казимир вернулся домой в слезах, чувствуя себя униженным, растоптанным, жалким. Он не поверил бабушке, которая, пытаясь утешить несчастного мальчонку, целовала его в макушку и твердила: «Ты у нас самый умный, самый красивый! И не верь никому, кто говорит не так». А деду поверил!

Тот спокойно усадил всхлипывающего внука напротив себя и серьезно сказал, сдвинув широкие брови:
- Казимир, ты потомок древнего рода польских шляхтичей. Сейчас не принято гордиться своим дворянским происхождением, но я горжусь, потому что в роду нашем все были достойные люди. Были военные, инженеры, музыканты, художники, писатели, даже геологи, как твой отец, а вот серых убогих личностей не было. И ты не должен быть серым и убогим. Ты, друг мой, от природы наделен светлым умом. Так используй это свое преимущество! Сделай так, чтобы в блеске твоего интеллекта никто и не замечал, что нос у тебя длиннее, чем хотелось бы. Развивай свой ум, и тогда ты сможешь находить выход там, где его никто не найдет, находить такие решения, что далеко позади оставишь самых красивых и обаятельных. Думай и будь победителем, тогда внешность не будет иметь никакого значения.

И Казимир всю жизнь следовал совету старшего Вольского. Со временем он понял, что женщины по сути своей существа презренные, глупые, корыстные, меркантильные, но от природы обладающие способностью пробуждать в мужчине неодолимое влечение. Бог развлекался, вкладывая в свои творения несопоставимое, противоположное: блестящий интеллект и отталкивающую внешность, высокую мораль и всепобеждающую похоть, сильную волю и застенчивость. Вкладывал и наблюдал с горних высот, сумеет ли выкарабкаться из созданного тупика это самое творение.

Но Казимир дал себе зарок, что в этой хитрой шахматной партии обыграет Творца. У него было лучшее в мире оружие – ум, и он использовал его возможности, найдя способ обойти препятствие в виде собственной некрасивости на пути к женскому сердцу, а вернее, телу. Он понял однажды, что умение жонглировать словами, как дудочка заклинателя змей, так туманит мозг самым неприступным красавицам, что они перестают замечать его неприглядную внешность, превращаясь в слух, не замечая ничего вокруг, кроме его божественных, прекрасных, хоть и лживых речей. Он снисходительно посмеивался, когда товарищи по университету с завистью вопрошали: «и как это у тебя получается?» Казимир не считал необходимым скрывать свои победы на любовном фронте перед сокурсниками. Дед был прав: никто уже не обращал внимания на его длинный «утиный» нос.

А своей юной обидчице он отомстил спустя годы. Классе в седьмом неприступная красавица вдруг сильно выросла и подурнела, а еще недавно прелестное личико покрыли уродливые красные бугорки прыщей. Это Казимир придумал и пустил по классу и школе обидное прозвище «курочка ряба», от которого бедная девочка бледнела, краснела и убегала от всех с переполненными слезами глазами. К окончанию школы она превратилась в замкнутую, неуверенную в себе серую мышку, которой уже никто не восхищался, да и вообще не замечал, будто ее и вовсе не было.

Едва освоившись в старом доме, перестав клясть себя за несдержанность и глупость, он вспомнил дедов завет и привлек на помощь то, чем был щедро одарен от природы. Он стал думать неторопливо и взвешенно, стал все расставлять по полочкам.

Спокойно подумав, он пришел к выводу, что это даже к лучшему, что так все получилось. С Юлей давно надо было расстаться, да повод как-то не находился. А то, что не было рядом Полины, так не было опасности, что он не выдержит, сорвется и переступит ту невидимую черту, которую ни один человек в здравом уме переступить не мог, не имел права. Вечерами, покачиваясь в кресле-качалке, Казимир наслаждался живой загородной тишиной, в которой переплетались пение ветра в сосновых кронах, тихое поскрипывание стволов, уютное потрескивание дров в печи и таинственные вздохи в дымоходе. Ему казалось, что душа его наконец обрела покой.

http://www.proza.ru/2018/09/19/358


Рецензии