Мэгги Стивотер. Сновидцы-мародеры. Dream Thieves

Вторая книга цикла The Raven Cycle (The Dream Thieves). Поскольку автор часто использует курсив для акцентов на конкретных словах, а здесь возможность разметки отсутствует, я применяю нижние дефисы: _ххх_
-----------------------------------


Представь, что ты заснул
И что тебе приснился сон.
Что, если бы во сне своем
Попал на небо ты
И там сорвал цветок
И странный, и красивый?
И что, когда проснулся ты,
Цветок бы был в руке твоей.
Ах, что тогда?
-Сэмюэль Тэйлор Кольридж-

Все видят сны, но каждый по-разному. Те, кто видит сны в темных глубинах ночи, поутру понимают, что сны рассыпались в прах. Но те же, кто грезит наяву – опасные люди, ибо они могут воплотить сны в реальности, не закрывая глаз.
-Т. Э. Лоуренс-


Я презираю людей, которые держат собак. Они – трусы, не смеющие кусать людей самостоятельно.
-Август Стриндберг-


-ПРОЛОГ-

Странная вещь – секреты.

Они бывают трех видов. Первый вид знаком каждому, для него требуются хотя бы двое. Один – хранитель секрета. Другой – тот, кто никогда его не узнает. Второй вид – куда тяжелее; это секрет, который тебе приходится хранить от себя самого. Ежедневно тысячи признаний так и остаются тайной для тех, кто мог бы их огласить, и ни один из этих несчастных не осознает, что те секреты, в которых они не признаются сами себе, на самом деле сводятся к двум простым словам: _мне страшно_.

Но есть и третий вид секретов, затаенный больше других. Это те секреты, о которых никто не знает. Возможно, когда-то кто-то владел ими, но унес с собой в могилу. Или же они были бесполезной тайной, загадочной и одинокой, нераскрытой лишь потому, что никто никогда и не пытался ее отыскать и раскрыть.

И лишь порой, очень-очень редко, секрет остается нераскрытым только потому, что он слишком необъятен, чтобы земной разум мог вместить его. Он слишком странный, пространный и необозримый, и слишком ужасающий, чтобы попытаться хотя бы поразмыслить о нем.

У каждого из нас есть секреты. Мы храним их; их хранят от нас; мы игроки либо игрушки. Секреты да тараканы – вот и все, что останется, когда миру придет конец.

У Ронана Линча были секреты всех трех видов. Его первый секрет касался его отца. Ниалл Линч, поэт-зазнайка, музыкант-неудачник, обворожительный малый с тяжелой судьбой, выведенный в Белфасте, но рожденный в Камбрии. Ронан обожал его больше всего на свете.

Несмотря на бродяжничество и одержимость Ниалла, семья Линчей была богата. Род занятий Ниалла оставался для всех загадкой. Он мог месяцами пропадать неизвестно где, и все гадали, то ли его вынуждала к этому карьера, то ли неуемная любовь к скитаниям. Он всегда возвращался с подарками, сокровищами и немыслимой горой денег, но для Ронана сам Ниалл оставался самым неизведанным чудом. Каждое расставание казалось последним, поэтому и каждое его возвращение было сродни волшебству.

– Когда я родился, – говорил Ниалл Линч своему среднему сыну, – Бог с такой яростью разбил форму, в которой меня отливали, что сотряслась земля.

Это уже было ложью, поскольку, если Господь и впрямь уничтожил литейные формы, создав Ниалла, то слепленные Им через двадцать лет Ронан и два его брата, Деклан и Мэтью, оказались бы явной подделкой. А ведь все трое были обаятельными копиями своего отца, хотя каждый отдавал дань какой-то одной его черте. Деклан умел так же привлечь к себе всеобщее внимание и представительно общаться с людьми. Кудри Мэтью были пронизаны шармом и юмором Ниалла. А Ронан воплощал все остальное: глаза – расплавленная сталь, и улыбка, какой обычно вызывают на бой. От своей матери братья не унаследовали практически ничего.

– Славное было землетрясение, – уточнял Ниалл, словно его кто-то об этом спрашивал – но, зная Ниалла, скорей всего, так и было. – 4,1 балла по шкале Рихтера. Если бы толчок был слабее, моя литейная форма только треснула бы, но никак не разбилась.

Тогда Ронан не был склонен верить басням, но это не считалось чем-то предосудительным, поскольку его отец жаждал обожания, а не веры или доверия.

– А ты, Ронан, – говорил Ниалл. Он произносил его имя не так, как все прочие слова. Всегда выделял его. Он произносил его так, словно собирался сказать какое-то другое слово – возможно, «нож», «яд» или «месть», а затем в самый последний момент менял его на имя Ронана. – Когда ты родился, реки пересохли, а скот в округе Рокингэм плакал кровавыми слезами.

Эту историю он рассказывал неоднократно, но мать Ронана, Аврора, настаивала, что все это неправда. Она утверждала, что при рождении Ронана деревья вдруг зацвели, а вОроны Генриетты смеялись. Пока родители переругивались, каждый отстаивая свою версию появления Ронана на свет, сам Ронан ни разу не намекнул им, что, возможно, обе их версии были правдивы.

Деклан, старший из братьев Линч, как-то спросил:
– А что было, когда родился я?

Ниалл Линч взглянул на него и ответил:
– Я без понятия. Меня там не было.

Когда Ниалл произносил имя Деклана, оно звучало так, будто он именно его и собирался произнести.

А затем Ниалл исчез еще на месяц. Ронан воспользовался его отсутствием, чтобы обшарить Барнс – так называлось обширное ранчо Линчей. Он искал доказательства происхождения богатства Ниалла. Его поиски не увенчались успехом – он так и не нашел никаких подсказок, чем же мог заниматься отец, однако ему удалось обнаружить пожелтевшую вырезку из газеты, спрятанную в ржавеющей жестяной коробке. Заметка была за тот год, когда родился Ниалл Линч. В ней сухо излагались подробности землетрясения в городке Киркби Стивен, которое ощущалось по всей северной Англии и южной Шотландии. Четыре целых одна десятая баллов по шкале Рихтера. Если бы тряхнуло слабее – литейная форма лишь покрылась бы трещинами и осталась целой.

В ту ночь Ниалл Линч вернулся домой затемно, а когда проснулся – Ронан стоял над его кроватью в крошечной белой спальне. Утреннее солнце превратило обоих в белоснежных ангелов, что само по себе уже было лучшим в этой лживой сказке. Лицо Ниалла было покрыто кровью и синими лепестками.

– Мне снился тот день, когда ты родился, Ронан, – сказал Ниалл. Он вытер кровь со лба, показывая сыну, что под ней не было раны. Залипшие в крови лепестки по форме напоминали крошечные звездочки. Ронан был потрясен степенью своего убеждения в том, что эти лепестки возникли из головы отца. Из его разума. Он был уверен в этом на все сто.

Мир вдруг распахнулся перед ним зияющим провалом и растянулся до бесконечности. Ронан сказал отцу:
– Я знаю, откуда берутся наши деньги.
– Не говори никому, – ответил отец.

И это был первый секрет.

Второй секрет был идеален в своей таинственности. Ронан никогда не произносил его вслух. Он об этом даже не думал. Он никогда не облекал второй секрет в слова, и это был как раз тот секрет, который он хранил даже от себя самого. Но он все равно беспрестанно крутился где-то на самых задворках сознания.

И теперь еще и это: через три года Ронан увидел во сне машину своего друга, Ричарда Гэнси-третьего. Гэнси доверял ему все, кроме оружия. Оружие было табу, равно как и этот адски раскрашенный «камаро» 1973 года выпуска с черными полосками на гладких боках. В реальности Ронан никогда не оказывался далее пассажирского сиденья этой машины. Когда Гэнси уезжал из города, он забирал ключи с собой.

Но в этом сне Ронана Гэнси отсутствовал, а «камаро» – вот он, тут как тут. Машина стояла на склоне в самом углу заброшенной парковки, а на горизонте синими призраками высились горы. Рука Ронана сомкнулась на ручке двери со стороны водителя. Он сжал пальцы покрепче. Это было воображаемое усилие, производимое во сне, но достаточно материальное, чтобы зацепиться за мысль о том, как открыть эту дверцу, и больше ничего. Но это нормально. Ронан опустился на сиденье водителя. Горы и эта парковка были всего лишь сном, но запах салона он взял из памяти: запах бензина, винила, коврика под ногами – годы и годы службы, внахлест шелестевшие один поверх другого.

«Ключи в замке зажигания», – подумал Ронан.
И они там были.

Ключи свешивались из замка как загадочный стальной плод на удивительном дереве, и Ронан сосредоточился на них подольше. Он перебрасывал ключи из сна в свою память и обратно, а затем взял их в ладонь и сжал. Он чувствовал мягкую кожу и истершийся краешек брелока; прохладный металл кольца и ключ от багажника; многообещающе-острую кромку ключа зажигания, притаившегося в его пальцах.

А затем он проснулся.
Когда он разжал пальцы, на ладони лежали ключи.
Из сна в реальность.
И это был его третий секрет.


-1-

В теории Блу Сарджент, вероятно, когда-нибудь прибьет одного из этих парней.

– Джейн! – крикнул кто-то с другой стороны холма. Крик этот был адресован Блу, хоть ее звали вовсе не Джейн. – Шевелись давай!

Поскольку она была единственным лишенным дара предвидения человеком в семье, состоявшей сплошь из экстрасенсов, ей снова и снова предсказывали будущее, и всякий раз предсказания утверждали, что она убьет того, кого по-настоящему полюбит, первым же поцелуем. Более того – ей уже напророчили, что именно в этом году она влюбится. Вдобавок, и сама Блу, и ее ясновидящая сводная тетушка Нив видели одного из этих мальчишек на тайной дороге мертвых в апреле, а это означало, что он должен умереть в течение следующих двенадцати месяцев. Все это складывалось в довольно страшное уравнение.

В данный момент этот самый мальчишка, Ричард Кэмпбелл Гэнси-третий, выглядел вполне неубиваемым. Влажный ветер, освежавший вершину широкого зеленого холма, раздувал истошно-желтую рубашку-поло на его груди и хлопал шортами цвета хаки по его восхитительно загорелым ногам. Такие парни не умирали; таких парней отливали в бронзе и устанавливали у входа в библиотеки. Он протянул Блу руку, пока она взбиралась по склону холма, но этот жест мало походил на попытку подбодрить; он скорей напоминал движения регулировщика на аэродроме.

– Джейн. Ты просто обязана это увидеть! – его голос мощно и ярко отдавал медовым акцентом богатейших и старейших домов Вирджинии. На подгибающихся ногах карабкаясь вверх с телескопом на плече, Блу мысленно оценила уровень риска: «Ну как, я уже влюбилась в него или еще нет?»

Гэнси галопом сбежал по склону и выхватил у нее телескоп.

– Он не такой уж и тяжелый, – сообщил он ей и прошествовал обратно туда, откуда пришел. Нет, она не считала, что влюбилась в него. Ей еще не доводилось бывать влюбленной, но ей казалось, она сумеет отличить это состояние, когда оно наступит. Чуть ранее у нее, правда, было видение, в котором она целовала его, и она с легкостью могла вообразить подобное развитие событий. Впрочем, ее внутренняя, благоразумная Блу, которая, в принципе, всегда присутствовала в ней, вытесняя все прочее, считала, что такие фантазии возникали у нее скорей потому, что Ричард Кэмпбелл Гэнси-третий обладал соблазнительной формой губ, но уж никак не потому, что между ними и впрямь могли развиться романтические отношения.

В любом случае, если судьба считает, что может указывать ей, в кого влюбляться, то ей ой как не поздоровится, этой самой судьбе.

Гэнси тем временем добавил:
– А мне казалось, что ты гораздо сильнее. Разве феминисткам не полагается иметь большие крепкие мускулы?

Нет, она совершенно определенно не влюблена в него.

– Это звучит абсолютно не смешно, даже если при этом улыбаться, – парировала Блу.

В своих поисках валлийского короля Оуэна Глендауэра Гэнси недавно продвинулся еще на один шаг: он получил от местных землевладельцев разрешения взбираться на все холмы, лежавшие в окрестностях городка. Каждый из этих участков лежал на силовой линии Генриетты – невидимой, идеально прямой энергетической линии, соединявшей различные священные места, и был частью периметра вокруг Кэйбсуотера, таинственного леса, находящегося прямо на силовой линии. Гэнси был убежден, что Глендауэр захоронен где-то в Кэйбсуотере, незримо отмеряя столетие за столетием в зачарованном сне. Тот, кто разбудит короля, якобы получит от него дар – и Блу в последнее время постоянно об этом думала. Ей казалось, что Гэнси в их компании был единственным, кому этот дар действительно необходим. Не то чтобы Гэнси знал, что ему предстоит умереть через несколько месяцев. И она не собиралась говорить ему об этом. «Если мы найдем Глендауэра в ближайшее время, – размышляла Блу, – мы точно сможем спасти Гэнси».

Крутой подъем привел их на широкий, покрытый густой травой гребень, изящной аркой возвышавшийся над лесистым предгорьем. Далеко-далеко внизу раскинулся городок Генриетта в обрамлении пастбищ, усеянных домиками и фермами, а еще – бродящим по зеленой траве скотом, и все это выглядело таким аккуратным и крохотным, будто миниатюрная модель в музее. Все, кроме паривших над горизонтом голубых гор, было зеленым и приглушенно мерцало в жаркой летней дымке.

Но мальчики не смотрели на этот роскошный пейзаж. Они стояли тесным кругом: худощавый, восхитительный Адам Пэрриш; чумазый, вечно сутулившийся Ноа Черни; и дикий, мрачный Ронан Линч. На татуированном плече Ронана восседала его ручная ворона, Чейнсо. И хотя она довольно бережно цеплялась за него коготками, на его плечах, по обе стороны от шлеек его черной майки, виднелись тонкие ниточки царапин. Все они рассматривали какой-то предмет в руках у Ронана. Гэнси небрежно бросил телескоп в буйную полевую траву и присоединился к ним.

Адам посторонился, пропуская Блу в их круг, и их глаза на мгновение встретились. Как и всегда, его лицо интриговало и притягивало Блу. Его черты нельзя было назвать традиционно по-мужски красивыми, но они были _интересными_. Он обладал типичными генриеттскими ярко выраженными скулами и глубоко посаженными глазами, но его лицо было более утонченным, чем у большинства местных. И поэтому он казался немного нездешним. Слегка _непознаваемым_.

«Я выбираю вот этого, Судьба, – подумала она яростно. – Не Ричарда Гэнси-третьего. И ты не смеешь мне приказывать».

Рука Адама скользнула по ее обнаженному локтю. Его прикосновение было легким шепотком на языке, которым она владела не слишком хорошо.

– Открой его, – велел он Ронану. В его голосе слышалась нотка нерешительности.
– Фома неверующий, – оскалился Ронан, но без особого сарказма. Размах крыльев крохотной модели самолетика в его руке был не шире, чем расстояние между его растопыренными пальцами. Модель была сделана из белоснежного, безликого пластика и практически лишена какой-либо детализации: это был просто предмет неопределенного назначения, которому зачем-то придали форму самолета. Ронан открыл маленький лючок для батареек в нижней части модели. Там было пусто.

– Ну, в таком случае, это невозможно, – отрезал Адам, щелчком сбивая кузнечика, приземлившегося ему на воротник. Все остальные внимательно следили, как он это делает. С тех пор, как он заключил ту странную ритуальную сделку в лесу месяц назад, они все тщательно присматривались к каждому его движению. Но если Адам и замечал это чрезмерное внимание, то виду не подавал. – Эта штука не полетит, раз у нее нет ни батареек, ни двигателя.

Теперь Блу поняла, что это такое. Ронан Линч, хранитель тайн, отпетый драчун, не-мальчик-а-сущий-дьявол, недавно сообщил им, что он умеет извлекать предметы из своих снов. Пример А: Чейнсо. Гэнси эта новость чрезвычайно взволновала; он как раз был тем человеком, кто необязательно верил во все подряд, но страстно этого желал. Однако Адам, который ухитрился так далеко продвинуться в жизни исключительно потому, что сомневался абсолютно во всем, что ему говорили, требовал доказательств.

– «Эта штука не полетит, раз у нее нет ни батареек, ни двигателя», – передразнил его Ронан чуть более высоким голосом с легким генриеттским акцентом, характерным для Адама. – Ноа, давай сюда пульт.

Ноа пошарил в густой траве, ища пульт радиоуправления. Как и самолет, пульт сиял белизной, и в нем не было ни единого острого угла. Руки Ноа, державшие его, выглядели гораздо более материальными, чем сам пульт. Несмотря на то, что этот мальчишка давным-давно был мертв и по всем правилам должен был больше походить на призрака, он выглядел очень даже живым, когда находился на силовой линии.

– А что должно быть внутри, раз там нет батареек? – спросил Гэнси. Ронан ответил:
– Без понятия. В моем сне у него были такие маленькие бомбочки, но, видимо, в этот комплект они не входят.

Блу отщипнула несколько коробочек с семенами с ближайшего куста:
– Попробуй это.
– Отличная идея, полурослик, – Ронан сунул семена в крошечный люк. Он потянулся было к пульту, но Адам перехватил у него пульт и потряс возле уха.
– Он же совсем легкий, – заметил он, роняя пульт в подставленную ладонь Блу.

Пульт и в самом деле был очень легким, подумалось ей. На нем располагались пять маленьких белых кнопок – четыре кнопки крестиком и пятая отдельно от остальных. Для Блу эта пятая кнопка ассоциировалась с Адамом. Все еще служит той же цели, что и остальные четверо. Но уже отдалился от них и стоит особняком.

– Все работает, – изрек Ронан, беря пульт и протягивая самолетик Ноа. – Во сне же работало, значит, и сейчас будет работать. Подними его.

Все еще сутулясь, Ноа поднял крошечный аппарат, держа его указательным и большим пальцами, словно собирался метнуть в кого-то карандаш. В груди Блу затрепетало волнение. Не может быть, чтоб Ронан сновидел этот самолетик. Впрочем, в их жизни произошло уже столько невозможного.

– Кера! – каркнула Чейнсо. Так она звала Ронана.
– Да, – согласился с ней Ронан, а затем властно велел остальным: – Начинайте обратный отсчет.

Адам скорчил рожу, но Гэнси, Ноа и Блу послушно принялись отсчитывать:
– Пять-четыре-три…

На слове «пуск» Ронан нажал одну из кнопок. Самолетик беззвучно вырвался из пальцев Ноа и взмыл в воздух.

Это работало. Это действительно работало.

Гэнси расхохотался, пока они стояли, запрокинув головы и наблюдая за полетом. Блу прикрыла глаза рукой, чтобы лучше видеть маленькую белую фигурку в летней дымке. Самолетик был такой мелкий и быстрый, что вполне мог сойти за настоящий самолет, летевший где-то очень высоко над этим холмом. С яростным воплем Чейнсо сорвалась с плеча Ронана и погналась за самолетиком. Ронан швырял игрушку то влево, то вправо, то запускал в петлю над хребтом, а Чейнсо не отставала. Когда самолет пролетал над их головами, Линч нажал пятую кнопку. Из открывшегося лючка посыпались семена, оседая на головах и плечах ребят. Блу захлопала в ладоши и вытянула руки, чтобы поймать одно из них.

– Ты невероятное созданье, – резюмировал Гэнси. Его восторг был заразителен и безусловен, и так же широк, как и его улыбка. Адам запрокинул голову, глядя на самолетик; в его взгляде читалось что-то спокойное и невообразимо далекое. Ноа восторженно и бесшумно выдохнул, так и не опуская руку, словно ожидал, что самолетик вот-вот вернется к нему на ладонь. А Ронан стоял, держа пульт обеими руками, не сводя взгляда с неба; он не улыбался, но и не хмурился. В его глазах горело жутковатое оживление, а изгиб его губ таил в себе дикое, звериное удовольствие. И внезапно его способность извлекать предметы из своих снов уже не казалась такой удивительной и стала данностью.

В тот момент Блу была немножко влюблена во всех троих сразу.
Их магия. Их приключение. Благоговейный трепет, который они вызывали, и своеобразность каждого из них.
Ее «черноперые», мальчишки-вОроны.

Гэнси ткнул Ронана кулаком в плечо:
– Глендауэр путешествовал с магами, ты в курсе? В смысле, с чародеями. Волшебниками. Они помогали ему управлять погодой… Может, ты мог бы наснить нам немножко прохлады.
– Ха.
– А еще они предсказывали будущее, – добавил Гэнси, поворачиваясь к Блу.
– Это не ко мне, – возразила она. Отсутствие у нее какого-либо дара предвидения уже стало легендой в их компании.
– Ну, или _помогали_ ему предвидеть будущее, – продолжил Гэнси, что прозвучало не слишком убедительно, но ясно давало понять, что он пытался снять причиненное им раздражение. Взрывной характер Блу и ее способности к усилению паранормальных способностей других людей были не менее легендарными.
– Ну что, пойдем уже?

Блу поспешно подхватила с травы телескоп, прежде чем Гэнси добрался до него – он одарил ее многозначительным взглядом; остальные тащили карты, камеры и считыватели электромагнитных частот. Они зашагали вдоль идеально прямой силовой линии, а взгляд Ронана все еще был прикован к самолетику и Чейнсо – двум птицам, белой и черной, на лазурном своде мира. Пока они шли, налетел внезапный порыв ветра, всколыхнув траву и принеся с собой аромат бегущей воды и затаившихся в тени камней, и Блу снова и снова восторженно смаковала осознание того, что магия существует, магия существует, магия существует.



-2-

Деклан Линч, старший из братьев Линчей, никогда не оставался один. Он не бывал в компании своих братьев, но никогда не оставался один. Он был этаким вечным двигателем, работавшим на энергии других людей: вот он склонился над столом в пиццерии, болтая с другом; вот его затаскивали в укромный уголок, и девичья ладошка зажимала ему рот; вот он пересмеивается с кем-то через капот чужого «мерседеса». Это единение с народом было до того естественным, что уже не разберешь, то ли Деклан служил магнитом для остальных, то ли сам притягивался к ним.

И поэтому у Серого возникли довольно серьезные проблемы при попытке улучить момент и побеседовать с ним наедине. Ему пришлось изрядно попастись на территории студгородка академии Эгленби. Впрочем, ожидание не доставляло ему дискомфорта. Серый обнаружил, что академия, укрывшаяся в тени старых дубов, очаровывала его. Студгородок излучал некий древний, чуть потускневший авторитет, достигавшийся лишь с возрастом и при наличии достатка выше среднего. В общежитиях было куда меньше народу, чем во время учебного семестра, но они не пустовали. Здесь все еще крутились сыновья важных шишек, путешествовавших по странам третьего мира, чтобы попозировать перед фотографами, а еще сыновья панк-музыкантов, уехавших на гастроли и решивших прихватить с собой куда более нужные вещи, чем случайный семнадцатилетний отпрыск; а еще здесь были мальчишки, чьи отцы давно почили и так и не приехали забрать своих детей домой.

И эти летние сыновья, хоть и немногочисленные, были далеко не бесшумны.
Общежитие, в котором обитал Деклан Линч, было не таким приятным, как другие здания, но, тем не менее, ему также было присуще очарование толстого кошелька. Его построили еще в семидесятых, в эпоху появления цветного кинематографа, к коей Серый питал необычайную нежность. Через парадный вход могли зайти лишь те, кто знал цифровой код, но кто-то, войдя, подпер дверь резиновым стоппером, чтобы она не закрывалась. Серый неодобрительно цокнул языком. Разумеется, замок на двери не остановил бы его, но все дело было в намерении – необдуманность расстраивала. Вообще-то, Серый не был уверен, что действительно так считает. Все-таки именно действие имело значение.

Внутреннее убранство общежития, окрашенное в нейтральные тона, напоминало гостеприимный и вполне приличный отель. За одной из закрытых дверей гулко гремел колумбийский хип-хоп – соблазнительный и в то же время ожесточенный бит. Серый не был поклонником подобной музыки, но вполне понимал, чем она могла привлекать. Он взглянул на дверь. Комнаты в студенческих общежитиях Эгленби не были пронумерованы. Вместо этого на каждой двери висела табличка с каким-нибудь эпитетом, придуманным администрацией в надежде, что живущий в комнате ученик станет ему соответствовать. На этой двери было написано «Милосердие». Серый искал не его.

Он направился в противоположную сторону, читая таблички на дверях (Усердие, Щедрость, Благочестие), пока не добрался до комнаты Деклана Линча.

_Кипучесть_.

Серого однажды назвали «кипучим» в какой-то статье. Он был уверен, что заслужил подобный эпитет благодаря очень ровным зубам. Ровные зубы – предпосылка кипучести. Или бурной деятельности. Любопытно, какие зубы у Деклана Линча, ровные ли.

Из-за двери не доносилось ни звука. Серый осторожно надавил на ручку. Заперто. «Хороший мальчик», – подумал он. Дальше по коридору музыка продолжала греметь так, будто наступил апокалипсис. Серый мельком глянул на часы. Контора аренды автомобилей закрывалась через час, а если и было что-то в этом мире, чего он просто терпеть не мог, так это общественный транспорт.

Поэтому придется шевелиться.
Он вышиб дверь ударом ноги.

Деклан Линч сидел на одной из двух кроватей, стоявших в комнате. Он был необыкновенно привлекателен – густые темные волосы и выдающийся римский нос.
Зубы у него были превосходные.

– Это еще что такое? – удивился он.

Вместо ответа Серый поднял Деклана с кровати и жестко впечатал в окно напротив. Звуки были до странного глухими; самым громким из них было прерывистое дыхание мальчишки, когда он сползал по подоконнику вниз. Однако через мгновение он уже стоял на ногах, готовый сопротивляться. У парня были далеко не самые убогие навыки в боксе, и Серый видел, что тот надеется на некоторое преимущество, которое ему давало это неожиданное умение. Впрочем, Серый еще до своего прихода сюда знал, что Ниалл Линч учил своих сыновей драться. Единственное, чему Серого научил его собственный отец – это как правильно произносить слово trebuchet («требюше» (фр.) – средневековое метательное орудие, использовалось при осадах. – прим. пер.)

Несколько мгновений они дрались. Деклан бил профессионально, но у Серого навыков было куда больше. Он швырнул парнишку через всю комнату и, ухватив его покрепче, протащил его по поверхности комода, сметая его плечом наградные статуэтки, кредитки и ключи от машины. Глухой удар головой о полку был практически неотличим от звука басов, доносившихся из коридора.

Деклан замахнулся и промазал. Серый сделал ему подножку, сбивая его с ног, с силой оттолкнул его к стене и приблизился для следующего раунда, замешкавшись лишь для того, чтобы подобрать с пола мотоциклетный шлем, выкатившийся на середину комнаты. С невесть откуда взявшейся прытью Деклан оттолкнулся от комода, а затем выхватил из ящика пистолет и направил его на Серого.

– Стоять, – сказал он просто. И снял оружие с предохранителя.

Этого Серый не ожидал.
Он остановился.

На лице Деклана отчетливо отражалась борьба нескольких эмоций, но шока среди них не было. Серый понял, что оружие здесь хранили не для защиты от случайного нападения; его хранили, потому что нападение было _неизбежным_. Серый поразмыслил над тем, каково жить вот так, с вечным ожиданием того, что твою дверь в любой момент могут выбить. Довольно неприятно, подумалось ему. Скорей всего, крайне неприятно.

Он не считал, что Деклану Линчу не хватит храбрости пристрелить его. В позе парня не было ни грамма сомнений. Его рука слегка подрагивала, но Серый решил, что это скорей от нанесенных ему увечий, а не от страха.

Поразмыслив еще мгновение, Серый швырнул в мальчишку шлем. Деклан выстрелил, но ничего, кроме лишнего шума, из этого не вышло. Шлем больно ударил его по пальцам, оглушив всего на секунду, и Серый шагнул вперед и вырвал пистолет из его онемевшей руки. Еще секунду он потратил, чтобы поставить оружие на предохранитель. А затем он врезал пистолетом Деклану по щеке. И проделал это несколько раз, чтобы до пацана дошел урок. Наконец, он позволил Деклану рухнуть на колени. Мальчишка вполне героически цеплялся за остатки сознания. Серый додавил его окончательно, прижав его ногой к полу, а затем перевернул его на спину. Взгляд Деклана был направлен на вентилятор на потолке. Из носа у него текла кровь.

Серый присел и вдавил дуло пистолета в живот Деклана, судорожно поднимавшийся и опадавший в отчаянных попытках надышаться. Серый повел пистолетом по его телу, остановив его над правой почкой парня, и непринужденным тоном сообщил:
– Если я выстрелю сюда, ты будешь умирать двадцать минут и умрешь в любом случае, невзирая на все старания врачей. Где Грейуорен?

Деклан не ответил. Серый дал ему время подумать. Удары по голове всегда несколько тормозили мыслительные процессы. Но поскольку Деклан продолжал молчать, Серый перевел пистолет ниже, на бедро Деклана. И вдавил дуло поглубже, так, что парень охнул.

– Если я выстрелю сюда, ты умрешь через пять минут. Разумеется, мне необязательно стрелять. Если я ткну тебя сюда острием зонта, эффект будет тот же. Через пять минут ты умрешь, но отчаянно будешь желать, чтобы эти пять минут сократились до трех.

Деклан закрыл глаза. Ну, точнее, один глаз. Левый уже почти заплыл и закрылся сам.

– Я не знаю, – сказал он, наконец. Его голос был заторможенным. – Я не знаю, что это такое.
– Оставь вранье политикам, – заявил Серый спокойно. Он просто хотел, чтоб Деклан понимал: ему известно все о его жизни и интернатуре. Он хотел, чтобы Деклан понимал: он навел отличные справки. – Я знаю, где сейчас твои братья. Я знаю, где живет твоя мать. Я знаю, как зовут твою подружку. Тебе ясно?
– Я не знаю, где оно, – Деклан слегка поколебался. – Это правда. Я не знаю, где оно. Я просто знаю это.
– Вот как мы поступим, – Серый поднялся на ноги. – Ты найдешь мне эту штуку, а когда найдешь, то отдашь ее мне. И после этого я исчезну.
– Как я вас найду, чтоб передать ее вам?
– Ты, кажется, меня не понял. Я – твоя тень. Я – слюна, которую ты глотаешь. Я – кашель, который не дает тебе заснуть по ночам.
– Это вы убили моего отца? – спросил Деклан.
– Ниалл Линч, – Серый попробовал имя на вкус. Он считал, что Ниалл Линч был довольно паршивым отцом, раз уж дал себя убить и оставил своих сыновей жить в таком месте, где все двери были нараспашку. Он считал, что в мире было слишком много дрянных отцов. – Он тоже задал мне этот вопрос.

Деклан Линч прерывисто, неровно выдохнул – полвыдоха и еще полвыдоха. Вот теперь Серый видел, что парень наконец-то испугался.

– Ладно, – ответил Деклан, – я найду его. И тогда вы оставите нас в покое. Все вы.

Серый опустил пистолет обратно в ящик и закрыл его. Затем взглянул на часы. У него оставалось двадцать минут, чтобы забрать арендованную им машину. Возможно, он даже поменяет ее на что-нибудь побольше. Он ненавидел компактные, маленькие автомобильчики почти так же сильно, как и общественный транспорт.

– Идет.
– Ладно, – повторил Деклан. Серый попятился прочь из комнаты, закрыл за собой дверь. Она не очень-то хотела закрываться – он повредил один из косяков, когда выбивал ее. Он был уверен, что в академии наверняка имеется какой-то фонд, который оплатит ремонт.

Он задержался у двери, глядя в оставленную им щель. Определенно, сегодня ему было чему поучиться у Деклана Линча. Несколько минут ничего не происходило. Деклан лежал на полу, свернувшись калачиком и потихоньку истекая кровью. Затем пальцы правой руки царапнули по полу, потянулись туда, куда упал мобильник. Однако он не стал набирать 9-1-1. Мучительно медленно – плечо наверняка было вывихнуто – он набрал какой-то другой номер. На соседней кровати затрезвонил телефон. Серый уже знал, что эта кровать принадлежала младшему брату Деклана, Мэтью. На рингтоне у него стояла песня группы Iglu & Hartly; Серый слышал ее, но оправдать ее существование никак не мог. Ему и так было известно, где сейчас находится Мэтью Линч: плавает на лодке с парочкой местных ребят. Как и его старший брат, он никогда не бывал настолько самодостаточен, чтобы оставаться одному.

Деклан, закрыв глаза, послушал звонящий телефон брата чуть дольше, чем это было необходимо. Затем нажал отбой и набрал следующий номер. И снова не 9-1-1. Кто бы это ни был – он не брал трубку. И этот кто-то придал и без того напряженному лицу Деклана еще больше напряжения. Серый слышал далекий отголосок звонящего телефона – и звонящего, и звонящего, и звонящего. А затем краткое сообщение голосовой почты, которое он не разобрал.

Деклан Линч закрыл глаза и выдохнул:
– Проклятье, Ронан, где же тебя черти носят?



-3-

– Вся проблема в том, что могила, скорей всего, скрыта! – почти проорал Гэнси в мобильник, перекрикивая рев двигателя. – Если бы Глендауэра можно было найти, просто прогулявшись вдоль силовой линии, то за последние несколько столетий его бы уже кто-нибудь обнаружил.

Они возвращались в Генриетту на Чушке, истошно-оранжевом древнем автомобиле марки «камаро», принадлежавшем Гэнси. Гэнси был за рулем, потому что, когда они ехали в «камаро», он всегда был за рулем. А разговор касался Глендауэра, потому что если вы общаетесь с Гэнси, то разговор всегда сводится к Глендауэру.

На заднем сиденье Адам запрокинул голову назад, равномерно распределяя свое внимание между телефонным разговором и собственной усталостью. По центру сиденья восседала Блу, наклонившись вперед, чтобы удобнее было подслушивать; попутно она вытаскивала семена из петель своих ажурных вязаных леггинсов. Ноа расположился рядом с ней, хотя они никогда не были уверены в том, что он сохранит осязаемость, если они удалятся от силовой линии достаточно далеко. На заднем сиденье было очень тесно, и теснота усугублялась жарой – кондиционер был на последнем издыхании, а холодный воздух стремительно вытекал наружу буквально из всех щелей автомобиля, коих в нем было предостаточно. Кондиционер «камаро» в принципе имел всего два режима: включенный и сломанный.

Гэнси сказал кому-то в трубку:
– Это _единственный_ вариант.

Ронан наклонился вперед, сидя на пассажирском сиденье, обтянутом потрескавшимся черным винилом, и задумчиво прикусил кожаные шнурки, намотанные на запястье. Они отдавали бензином – привкус, внезапно показавшийся Ронану сексуальным и одновременно летним. Для него Глендауэр был важен лишь изредка. Гэнси необходимо было найти Глендауэра, поскольку ему требовалось доказательство невозможного. Ронан уже знал, что невозможное существует. Его отец был невозможным. Невероятным. _Он сам_ был невероятным. По большей части, Ронан хотел найти Глендауэра только потому, что Гэнси хотел найти его.

И только иногда он действительно размышлял над тем, что произойдет, если они и впрямь найдут спящего короля. Он думал о том, что это будет очень похоже на смерть. Когда Ронан был младше и гораздо снисходительнее относился к чудесам, он воспринимал момент смерти с едва ли не экстатическим восторгом. Мать говорила ему, что, когда стоишь у жемчужных врат и смотришь в глаза Бога, то получаешь ответы на все свои вопросы.

У Ронана было множество вопросов.

Возможно, они испытают то же самое, когда разбудят Глендауэра. Ангелов будет поменьше, конечно, и, наверное, у кого-то будет присутствовать валлийский акцент. И судить будут меньше.

– Нет, я все понимаю, – Гэнси снова принял этот свой командный тон «я-мистер-Гэнси-крутой-профессор», который излучал уверенность и увлекал за собой крыс и маленьких детей – «вставай, вставай, следуй за мной!» Во всяком случае, на Ронана тогда подействовало. – Но если предположить, что Глендауэра сюда привезли где-то между 1412 и 1420 годами, и если за гробницей никто не ухаживал, то естественные накопления почвы скрыли бы ее. Старкман предполагает, что средневековые остатки цивилизации могут располагаться под слоями почвы и пыли толщиной от полутора до пяти метров… Ну, да, я знаю, что мы не в долине затопления. Но Старкман писал свою работу, исходя из того, что… да, конечно. А как насчет ПРЛ?

Блу взглянула на Адама. Он не поднял головы, но негромко перевел:
– Подповерхностный радиолокатор.

Телефонным собеседником Гэнси был Роджер Мэлори, невероятно старый британский профессор, с которым Гэнси работал в Уэльсе. Как и Гэнси, он годами изучал силовые линии. Но, в отличие от Гэнси, он, похоже, изучал их лишь по выходным, когда в городе не было никаких парадов, которые он мог бы посетить. Ронан не встречался с ним лично и не испытывал ни малейшего желания это делать. Пожилые люди заставляли его нервничать.

– Феррозондовая градиентометрия? – предположил Гэнси. – Мы уже несколько раз проводили авиаразведку. Я просто не уверен, что есть смысл повторять, пока не наступит зима и не опадут все листья.

Ронан нетерпеливо заерзал на месте. Успешная демонстрация миниатюрной модели самолетика помогла ему ощутить себя необычайно живым. Ему очень хотелось спалить что-нибудь дотла. Он прижал ладонь прямо к выходному отверстию кондиционера, чтобы хоть как-то спастись от перегрева:
– Ты водишь машину как дряхлая старушенция.

Гэнси махнул рукой – универсальный жест, означавший «заткнись». Пасущиеся рядом с шоссе четыре черные коровы подняли головы, чтобы посмотреть на проезжавший мимо «камаро».

«Если бы за рулем был я…» Ронан подумал о комплекте ключей «камаро», которые он извлек из своих снов и спрятал в своей комнате в одном из ящиков. Он смаковал возможности, позволяя им неторопливо раскручиваться в его голове. Он проверил свой телефон. Четырнадцать пропущенных звонков. Ронан уронил его обратно в карман на дверце рядом с сиденьем.

– А как насчет протонного магнетометра? – допытывался Гэнси у Мэлори. Затем резко добавил: – Я знаю, что это прибор для подводных исследований. Я для этого и собираюсь им воспользоваться.

Именно вода воспрепятствовала их сегодняшней работе. Гэнси решил, что следующим шагом в исследованиях будет установление границ Кэйбсуотера. Они заходили в лес только с восточной стороны и ни разу не доходили до других его краев. На этот раз они подъезжали к лесу гораздо севернее предыдущих точек входа, вооруженные всевозможными приборами, которые должны будут сразу дать сигнал, как только они найдут северную электромагнитную границу леса. Вместо этого, через несколько часов непрерывной ходьбы, их группа вышла к озеру.

Гэнси остановился будто вкопанный. Нет, озеро совсем не выглядело неприступным. Оно покрывало всего несколько акров, и тропинка, ведшая вокруг него, вроде бы не слишком отклонялась от их первоначального маршрута. И озеро вовсе не поразило его своей красотой. Вообще-то, оно было довольно уродливым: неестественно прямоугольный бассейн, выкопанный на затопленном поле. Вдоль одного из его краев коровы или овцы протоптали тропинку на водопой.

Гэнси остановил скорей тот факт, что озеро явно было создано руками человека. Ему и раньше стоило предположить, что некоторые части силовой линии могли оказаться затопленными. Но ему это почему-то даже в голову не приходило. И по какой-то причине – хоть он и вполне мог поверить в то, что Глендауэр все еще был жив через много сотен лет – мысль о том, что Глендауэр сумел бы выжить под водой, оптимизма никак не вызывала.

– Нам нужно придумать, как обследовать дно, – заявил Гэнси.
– Да ладно, Гэнси, – возразил Адам. – Шансы на то, что…
– Мы обследуем дно.

Самолетик Ронана рухнул в воду и всплыл на поверхность далеко от берега. Ребята долго шли, возвращаясь к машине. А потом Гэнси позвонил Мэлори.

«Как будто ржавый старикашка в пяти тысячах километров отсюда сможет предложить что-либо дельное», – подумал Ронан. Гэнси нажал кнопку отбоя.

– Ну, и? – подал голос Адам. Гэнси встретился с ним взглядом в зеркале заднего вида. Адам вздохнул. Ронан подумал, что им, наверное, следовало бы просто обойти озеро и всё. Но это означало бы, что им придется занырнуть в Кэйбсуотер очертя голову. И хотя древний лес казался наиболее вероятным местонахождением Глендауэра, испепеляющая изменчивость только что пробужденной силовой линии сделала его несколько непредсказуемым. Даже Ронан, которому было начхать на то, покинет ли он сию бренную землю или нет, вынужден был признать, что его пугала перспектива быть затоптанным чудовищами или случайно застрять во временной петле на сорок лет.

И во всем этом был виноват Адам – это он пробудил силовую линию, хотя Гэнси предпочитал делать вид, что это было их совместное решение. Какую бы сделку ни заключил Адам, чтобы достичь этой цели, она, похоже, сделала таким же слегка непредсказуемым и его.

Ронан, сам будучи грешником, был удивлен не столько этим проступком, сколько тем, как яростно Гэнси настаивал на том, чтобы они все притворились, будто Адам – святой.

Гэнси не был лжецом. Эта ложь совершенно не шла ему.

Телефон Гэнси чирикнул. Гэнси прочел смс-ку и с глухим стоном бросил телефон обратно в выемку рядом с рычагом коробки передач. Он качал головой, откинувшись затылком на спинку сиденья во внезапном приступе меланхолии. Адам жестом велел Ронану взять телефон, но Ронан презирал телефоны едва ли не больше, чем все остальное в этом мире. Поэтому телефон остался лежать на месте в ожидании, словно чье-то слегка изумленное лицо с вопросительно приподнятыми бровями. Наконец, Блу сумела дотянуться до него и прочла сообщение вслух:

– «Мне не помешала бы твоя помощь на этих выходных, если тебе несложно. Хелен могла бы тебя подбросить. Если у тебя уже есть планы, можешь не отвечать».
– Это насчет Конгресса? – поинтересовался Адам. При слове «Конгресс» Гэнси тяжко вздохнул, а Блу уничтожающе-насмешливым шепотом повторила: «Конгресс!» Совсем недавно мать Гэнси объявила, что баллотируется в правительство. Пока еще было слишком рано, чтобы избирательная кампания непосредственно коснулась Гэнси, но его в итоге призовут, это неизбежно. Все они знали, что этот чистенький холеный красавчик, отважный юный исследователь и абсолютный отличник, был той картой, которую непременно хотел бы разыграть любой амбициозный политик.

– Она не может меня заставить, – буркнул Гэнси.
– Ей и не придется, – фыркнул Ронан. – Сладкий маменькин сынуля.
– Ты должен сновидеть мне какой-то выход.
– Нет необходимости. Природа уже подарила тебе крепкий хребет. А знаешь, что я скажу? В жопу Вашингтон.
– Вот поэтому _тебе_ не приходится посещать такие мероприятия, – ответил Гэнси.

На соседней полосе к «камаро» подрулила машина. Ронан, специалист по уличным боям, заметил ее первым. Вспышка белой краски. Затем вытянутая рука с поднятым средним пальцем. Машина рванула вперед, притормозила, снова рванула вперед.

– О, Господи, – простонал Гэнси. – Это кто, Кавински?

Разумеется, это был Джозеф Кавински, их однокурсник из Эгленби и самый известный в Генриетте создатель всяких развлекательных штук. Печально известная «мицубиси эво» Кавински была восхитительным образчиком чисто мальчишеской красоты – перламутрово-белое создание с ненасытным черным зевом решетки и огромными изображениями ножей, расплескавшимися по белым бокам. «Мицубиси» только что освободили из месячного заточения на штрафной стоянке полиции. Судья заявил парню, что если его снова поймают во время гонок по улицам, то раздавят «мицубиси» под прессом у него на глазах. Так поступали со всеми панками-толстосумами, гонявшими по улицам в Калифорнии. По слухам, Кавински расхохотался и ответил судье, что больше никогда не попадется.

Вероятно, так оно и будет. По тем же слухам, отец Кавински купил шерифа Генриетты с потрохами.

Чтобы отпраздновать освобождение «мицубиси» со штрафной стоянки, Кавински нанес на передние фары три слоя антилазерной краски и установил новый детектор полицейских радаров.

Ну, то есть, так говорили.

– Ненавижу этого удода, – буркнул Адам.

Ронан знал, что ему тоже стоило бы ненавидеть его.

Стекло со стороны водителя опустилось, явив им Джозефа Кавински; его глаза были скрыты солнечными очками в белой оправе, отражавшими лишь небо. Золотые звенья цепочки на его шее складывались в сияющую ухмылку. У него было лицо беженца – глубоко запавшие глаза и невинное выражение. И сейчас это лицо расплывалось в ленивой улыбке. Он одними губами сказал что-то Гэнси – что-то, что заканчивалось на «..зда». У Кавински не было ни единой черты, не вызывавшей бы омерзение.

Сердцебиение Ронана ускорилось. Сработала мышечная память.

– Давай, сделай это, – подначивал он. Четырехполосное шоссе, серое и раскаленное, простиралось перед ними. Солнце вспыхивало алыми бликами на ярко-оранжевом капоте «камаро», а под ним сонно гудел мощный модифицированный и трагически недооцененный и недоиспользованный двигатель. Вся эта ситуация просто-таки требовала вдавленной в пол педали газа.

– Надеюсь, ты имеешь в виду не уличные гонки, – кратко отрезал Гэнси. Ноа хрипло хохотнул. Гэнси упорно не желал смотреть в глаза Кавински или его пассажира, вездесущего Прокопенко. Дружба Прокопенко с Кавински всегда напоминала отношения электрона с ядром, но в последнее время он, кажется, получил официальный статус кореша.

– Давай, бро, – настаивал Ронан. Адам с некоторым сонным пренебрежением протянул:
– Не знаю, с чего ты решил, что это сработает. Чушка нагружена пятью пассажирами…
– Ноа не считается, – быстро ответил Ронан.
– Эй! – возмутился Ноа.
– Ты _мертвый_. Ты ничего не весишь!

Адам продолжал:
– У нас включен кондиционер, а он, скорей всего, в своем «эво», да? Эта тачка разгоняется до шестидесяти километров за четыре секунды. А «камаро» что? За пять секунд? Шесть? Посчитай сам.
– Я обгонял его, – упрямо твердил Ронан. Видеть, как шансы на хорошую гонку тают прямо на глазах, было невыносимо. Вот же она, прямо перед ним. Вот-вот готовый выплеснуться адреналин. Да еще и Кавински, из всех возможных кандидатов. Каждый сантиметр кожи Ронана покалывало от бесполезного предвкушения.
– Только не эту машину. И не на твоем «БМВ».
– Эту самую, – продолжал настаивать Ронан. – В моем «БМВ». Он говенный водитель.
– Это не имеет значения, – отрезал Гэнси. – Этого не будет. Кавински – просто мерзавец.

На соседней полосе у Кавински лопнуло терпение, и он медленно тронулся вперед. Блу наконец-то разглядела его машину и воскликнула:
– Ну и тип! Да он не мерзавец, он самый натуральный говнюк!

На мгновение все парни в «камаро» умолкли, размышляя, откуда Блу могла узнать, что Джозеф Кавински – говнюк. Не то чтобы она ошибалась, разумеется.

– Видишь, – сказал Гэнси, – Джейн полностью солидарна.

Ронан мельком углядел лицо Кавински, смотревшего на них сквозь свои солнечные очки. Он наверняка считал их всех трусами. У Ронана отчаянно чесались руки. А затем белоснежный «мицубиси» Кавински умчался прочь в легком облачке дыма. Когда «камаро» добрался до границ Генриетты, «мицубиси» и след простыл. Шоссе излучало волны жара, превращая воспоминание о Кавински в мираж. Словно его никогда и не было.

Ронан сгорбился на своем сиденье; из него разом выкачали всю энергию битвы.

– Вот нет бы немного повеселиться, старик.
– Это не веселье, – решительно заявил Гэнси, включая поворотник. – Это одна сплошная беда.



-4-

Серый не всегда хотел быть злодеем.

Вообще-то, у Серого был диплом о высшем образовании в среде, не имевшей ничего общего с избиением людей. Когда-то он даже написал пользовавшуюся некоторым успехом книгу под названием «Братство в англосаксонской поэзии», и ее внесли в списки для обязательного чтения как минимум в семнадцати университетских курсах по всей стране. Серый тщательно собирал все списки, которые только мог найти, и складывал их в папку вместе с макетами обложки, пробными отпечатками страниц и двумя благодарственными письмами, пришедшими на его псевдоним. Когда ему требовалась небольшая доза бодрящего фейерверка для души, он доставал эту папку из ящика прикроватной тумбочки и рассматривал содержимое под бутылочку пива. Ну, или под семь бутылочек.

Он оставил след в истории.

Впрочем, несмотря на всю радость, которую Серому приносила англосаксонская поэзия, она больше годилась в качестве хобби, чем основной карьеры. Он предпочитал профессию, к которой мог подойти прагматически – работу, которая оставляла ему достаточно свободного времени для чтения и учебы. И поэтому он прибыл в Генриетту.

По мнению Серого, такая жизнь ему вполне подходила.

Пообщавшись с Декланом Линчем, он заселился в небольшой семейный пансион Pleasant Valley сразу за городской чертой. Было уже довольно поздно, но Шорти и Пэтти Ветцель, кажется, не возражали.

– Как долго вы у нас пробудете? – поинтересовалась Пэтти, протягивая Серому кружку с криво нарисованным на ней петухом. Она окинула оценивающим взглядом его багаж, стоявший на крыльце: серый вещевой мешок и серый чемодан с жесткими стенками.
– Вероятно, для начала недели две, – ответил Серый. – Четырнадцать дней в вашем обществе.

Кофе был на удивление ужасен. Серый сбросил с плеч светло-серую куртку, под которой оказалась темно-серая футболка с V-образным вырезом. Супруги Ветцель пялились на его так внезапно проявившиеся плечи и грудь. Он спросил:
– Может, у вас найдется что-нибудь покрепче?

Пэтти, хихикнув, послушно извлекла из холодильника три бутылки пива «Корона»:
– Не хотелось бы выглядеть законченной алкашней, но… с лаймом?
– С лаймом, – кивнул Серый. Какое-то время в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь звуками, исходившими от трех взрослых людей, достигших удивительного согласия и наслаждавшихся спиртным после долгого-долгого дня. Из этой тишины все трое вышли закадычными друзьями.

– Две недели, значит? – уточнил Шорти. Серый был бесконечно восхищен его манерой произношения. Похоже, базовый набор генриеттского акцента содержал всего четыре основные гласные английского языка вместо привычных пяти.
– Плюс-минус пара дней. Пока не знаю, сколько продлится мой контракт.

Шорти почесал живот:
– А чем вы занимаетесь?
– Я киллер.
– Ну и как нынче с работкой, много заказов?
– Наверное, бухгалтером я бы зарабатывал больше, – ответил Серый. Чете Ветцель это понравилось. Очень. Через пару минут, заполненных по-домашнему уютным, искренним смехом, Пэтти отважилась на комплимент:
– А у вас такой пронзительный взгляд!
– У моей матери был такой, – солгал он. Единственное, что он унаследовал от матери, была полная неспособность приобретать загар.
– Везучая женщина, – констатировала Пэтти. У Ветцелей уже несколько недель не было постояльцев, поэтому Серый позволил им усердно опекать его еще часик, прежде чем извиниться и удалиться к себе в комнату с еще одной бутылкой «Короны». К тому моменту, как за ним закрылась дверь, Ветцелей можно было смело записывать в ярые фанаты Серого.

Удивительно, думал он, скольких глобальных проблем можно избежать, если просто вести себя по-человечески.

Серому отвели целый подвал старого особняка. Он побродил под ничем не обшитыми балками, заглядывая в каждую открытую дверь. Везде сплошь лоскутные одеяла, старинные люльки и потускневшие портреты давно умерших детей викторианской эпохи. Здесь пахло так, будто в этом подвале двести лет коптили ветчину. Серому нравилось это ощущение старины. Впрочем, в подвале было еще и множество петухов.
Вернувшись в первую комнату, он расстегнул вещевой мешок и долго перебирал одежду, предметы гигиены и краденые артефакты, завернутые в трусы, пока не отыскал более мелкие устройства, которыми он пользовался для обнаружения Грейуорена. На маленьком высоком окошке рядом с кроватью он выставил детектор электромагнитных частот, старый радиоприемник и геофон, а затем достал из чемодана сейсмограф, измерительный приемник и ноутбук. Все это оборудование ему дал профессор. В отсутствие всех этих навороченных игрушек Серый пользовался более примитивными инструментами для поисков того, что ему было нужно.
В данный момент стрелки у всех приборов дергались как сумасшедшие. Ему говорили, что Грейуорен вызывал аномальные всплески энергии, но это был просто… шум. Он сбросил настройки тех инструментов, у которых была кнопка сброса, и потряс те, у которых такой кнопки не было. Показатели по-прежнему оставались бессмысленными. Возможно, все дело в этом городе – это место казалось заряженным энергией до отказа. Возможно, подумал он без особого смятения, все эти приборы будут здесь бесполезны. «Впрочем, у меня полно времени». Когда профессор впервые дал ему это задание, оно показалось ему невероятным: артефакт, позволявший владельцу извлекать предметы из снов? Разумеется, ему хотелось в это верить. Магия и интрига – то, чему самое место в различных сагах. После их первой встречи профессор ухитрился раздобыть несчетное количество других артефактов, которые вообще не должны были существовать.

Серый вытащил из вещевого мешка папку, положил ее поверх покрывала на кровати и открыл. Сверху лежала курсовая программа: «История средних веков, часть первая. Список обязательной литературы: «Братство в англосаксонской поэзии». Надев наушники, он выбрал плейлист из хитов группы The Flaming Lips. В данный момент он в целом чувствовал себя счастливым.

Рядом с ним зазвонил мобильник. Внезапное благодушие Серого с шипением испарилось. Номер на экране был не бостонский, следовательно, это не его старший брат. Поэтому он ответил на звонок.

– Добрый вечер, – произнес он в трубку.
– В самом деле добрый? Ну, допустим.

Голос принадлежал доктору Колину Гринмантлу, профессору, оплачивавшему это жилье и все прочее. Единственный человек с более пронзительным взглядом, чем у Серого.

– Знаешь, что облегчило бы мне эти звонки? Если б я знал твое имя. Тогда я мог бы назвать тебя по имени.

Серый не ответил. Гринмантл прекрасно обходился без его имени пять лет, значит, протянет и еще столько же. В конечном итоге, подумалось Серому, если достаточно долго не пользоваться своим именем, то он и сам его забудет и станет кем-то совсем другим.

– Ты нашел его? – продолжал допытываться Гринмантл.
– Я только что приехал, – напомнил ему Серый.
– Мог бы просто ответить на вопрос. Или сказать «нет».
– «Нет» и «пока нет» – не одно и то же.

Теперь замолчал Гринмантл. Где-то за крохотным окошком пел сверчок. Наконец, Гринмантл промолвил:
– Я хочу, чтобы ты действовал быстро.

Уже довольно долгое время Серый охотился за вещами, которые невозможно было отыскать, нельзя купить, и нельзя получить никаким другим способом, поэтому инстинкты подсказывали ему, что Грейуорен – не из тех предметов, которые добываются легко и быстро. Он напомнил Гринмантлу, что они искали эту вещь уже добрых пять лет.

– Это не имеет значения.
– С чего вдруг такая спешка?
– Мы не единственные, кто его ищет.

Серый бросил взгляд на приборы. Он не собирался позволять Гринмантлу испортить ему это неторопливое, вальяжное исследование Генриетты. Он повторил то, что уже было известно Деклану Линчу:
– Его и раньше искали другие люди.
– Но раньше они искали его не в Генриетте.


-5-

Той же ночью, на фабрике Монмут проснулся Ронан. Он просыпался так же, как моряк направляет судно на скалы, чтобы потопить его – безрассудно, стремительно, со всей скоростью, какую он только мог развить, сгруппировавшись для удара.
Ронану приснилось, что он ездил домой. Дорога в Барнс была извилистой и закрученной, как нить накала в электрической лампочке – сплошь головокружительные повороты и броски на одном дыхании через пересеченную местность. Не то что прирученные и покоренные горы и подножия холмов, привычные для Гэнси. Эти восточные склоны Сингерз Фоллс были испещрены глубокими складками в зеленом полотне, внезапными подъемами и рваными отметинами, оставленными вырубкой на поверхности пронзенных скалами лесов. С этих гор поднимался туман, и на них опускались облака. Ночь, сходившая на Барнс, была на несколько тонов темнее, чем в Генриетте.

Ронану снова и снова снилась эта дорога, гораздо чаще, чем он ездил по ней в реальной жизни. Угольно-черный асфальт, ферма, внезапно возникающая перед глазами словно марево, единственное вечно светящееся окно в комнате, где сидела его молчаливая мать. Но во сне ему ни разу не удавалось добраться до дома.

На этот раз тоже не получилось. Однако ему приснилось нечто, что ему захотелось унести с собой.

Лежа в кровати, он отчаянно пытался шевельнуться. В первые мгновения после пробуждения – после _сновидения_ – его тело словно оставалось без хозяина. Он смотрел на свое тело сверху, как скорбящий смотрит на гроб на похоронах. И снаружи этот ранний утренний Ронан был совершенно не похож на того человека, каким он ощущал себя внутри. Все, что не напоролось на острую кромку жесткой линии рта этого спящего парня, неизбежно запуталось бы в безжалостных когтях его татуировки и навечно утонуло бы под его кожей.

Порой Ронану казалось, что он застрянет за пределами своего тела до конца своих дней.

В бодрствующем состоянии Ронану запрещалось ездить в Барнс. Когда Ниалл Линч умер – точнее, был до смерти забит монтировкой, которая все еще валялась рядом с ним, когда Ронан нашел его; монтировка была покрыта его кровью и мозгами, а еще на ней виднелись остатки лучшей части его лица, того лица, которое наверняка было живым всего-то час назад, или два часа назад, пока Ронан спал и видел сны всего лишь в каком-то десятке метров; и спал он крепко, чего впоследствии будет навсегда лишен – в общем, когда Ниалл Линч умер, адвокат разъяснил братьям Линч детали завещания их отца. Братья были богаты, истинные принцы Вирджинии, но при этом они становились изгнанниками. Все деньги принадлежали им, но с одним условием: мальчикам отныне запрещалось посещать их фамильное имение. Им также запрещалось прикасаться и к самому дому, и ко всему, что в нем находилось.

Включая их мать.

– Суд никогда не признает такое завещание, – говорил тогда Ронан. – Мы должны бороться.
– Это не имеет значения, – отвечал Деклан. – Без отца мама – ничто. С тем же успехом мы можем просто уйти.
– Мы должны бороться! – настаивал Ронан, но Деклан уже отвернулся от брата:
– _Она_ не борется.

Наконец, Ронан сумел пошевелить пальцами. Тело снова принадлежало ему. Он ощущал прохладную деревянную поверхность ящичка в своих руках; извечные кожаные шнурки на запястьях соскальзывали в ладони. Он ощущал бороздки и впадинки букв, вырезанных на поверхности деревянных стенок. Мелкие трещинки выдвижных ячеек и контуры движущихся деталей. Пульс резко ускорился, накрывая его волной возбуждения, вызванного этим актом творения. Рваный, дробленый благоговейный восторг создания чего-то _из ничего_. Извлечение предметов из снов было далеко не самым легким занятием.

Извлечение _только одного_ предмета из сна было далеко не самым легким занятием.
Извлечь оттуда хотя бы карандаш уже было маленьким чудом. Принести с собой что-либо из его кошмаров – никто, кроме Ронана, не знал, какие ужасы населяют его разум. Чума и демоны, завоеватели и чудовища.

У Ронана не было более опасного секрета.

Внутри него вспенилась ночь. Он покрепче вцепился в извлеченную из сна коробку, снова беря под контроль свои мысли. Его слегка колотил озноб. Он вспомнил, как Гэнси сказал ему: «Ты невероятное созданье!»

«Созданье – хорошее слово для него, подходящее, подумал Ронан. – Что я вообще такое, черт побери?»

Возможно, Гэнси не спит.

Оба они, и Ронан, и Гэнси, страдали бессонницей, хотя бороться с ней предпочитали по-разному. Когда Ронан не мог – или не хотел – спать, он слушал музыку, или напивался, или выезжал на улицы в поисках какой-нибудь автомобильной заварухи. Или все вместе одновременно. Когда Гэнси не мог заснуть, он изучал свой растрепанный дневник, в который записывал все, что касалось Глендауэра, или, если он был слишком утомлен, чтобы читать, он брал, краски, очередную коробку из-под хлопьев – и возводил еще одно здание для своей модели Генриетты высотой по пояс, выстроенной им посреди комнаты. Ни один из них ничем не мог помочь другому в плане сна. Но порой помогало просто знать, что ты не единственный, кто сейчас не спит.

Ронан зашлепал прочь из своей комнаты, неся Чейнсо на сгибе локтя. Так и есть – Гэнси сидел посреди главной улицы, скрестив ноги и медленно помахивая свежевыкрашенной картонной деталью в направлении единственного оконного кондиционера. В этой ночи он выглядел особенно крошечным, или же просто этот склад, где они жили, выглядел особенно огромным. Освещенная лишь маленькой лампой, которую Гэнси поставил на пол рядом со своим дневником, комната разверзалась над ним как пещера волшебника, забитая книгами, картами и трехногими обзорными устройствами. Ночь выкрасила сотни оконных стекол в сплошной черный цвет, обратив их в еще одну непроницаемую стену.

Ронан опустил только что сновиденный им деревянный ящичек на пол рядом с Гэнси и отступил на другой конец миниатюрной улицы. С очками в тонкой металлической оправе, сдвинутыми на кончик носа, Гэнси выглядел чуднЫм и невероятно ученым. Он перевел взгляд с Ронана на ящичек, затем снова на Ронана, но ничего не сказал. Впрочем, он вытащил наушник из одного уха и принялся наносить клей на еще один миниатюрный картонный стык.

Нагнув голову так, что на шее сзади проступили позвонки, Ронан опустил Чейнсо на пол, предоставив ей развлекаться самостоятельно. Она немедля перевернула мусорную корзину и принялась рыться в ее содержимом. Этот процесс сопровождался шумом и шелестом бумаги, будто в комнате работала очень занятая секретарша.
Этот сценарий был им хорошо знаком и проверен временем. Оба жили на фабрике Монмут почти столько же, сколько Гэнси жил в Генриетте – почти два года. Разумеется, поначалу здание выглядело иначе. Оно было всего лишь одним из множества заброшенных заводов и складов в Долине. Их никто не сносил. О них просто забывали. Фабрика Монмут не стала исключением.

Но затем в город приехал Гэнси со своей безумной мечтой и нелепым «камаро» и выкупил это здание за наличные. Никто другой его не замечал, хоть все ездили мимо него каждый день. Здание, затканное вьющейся зеленью, будто стояло на коленях в высокой траве, и Гэнси спас его.

Следующей осенью после того, как Ронан и Гэнси подружились, за одно лето до появления Адама, друзья проводили время, то охотясь за Глендауэром, то расчищая второй этаж от хлама. Пол был покрыт шелухой отслаивавшейся от времени краски. С потолка свисали клубки проводов, напоминавшие лианы в диких джунглях. Обшарпанные фанерные перегородки нависали над омерзительными письменными столами, поверхность которых вспухла так, будто они пережили ядерный взрыв. Ребята сжигали мусор на заросшей площадке подле фабрики, пока полиция не попросила их прекратить, а затем Гэнси объяснил им ситуацию, и копы вышли из машин и помогли им закончить с уборкой. В тот момент это глубоко потрясло Ронана; он еще не осознавал, что Гэнси мог уговорить даже солнце перестать светить и дать ему время.

Они месяцами занимались Глендауэром и благоустройством фабрики Монмут. В первую неделю июня Гэнси нашел безголовую статуэтку птицы с валлийским словом «король», вырезанным у нее на животе. На вторую неделю они подключили холодильник в ванной на втором этаже, прямо рядом с туалетом. На третью неделю кто-то убил Ниалла Линча.

На четвертую неделю Ронан поселился на фабрике с Гэнси.

Приклеивая на место крыльцо, сделанное из коробки из-под хлопьев, Гэнси спросил:
– Ты помнишь первое, что ты извлек из сна? Ты всегда знал, что ты это умеешь?

Ронан вдруг понял, что ему нравится, когда ему задают вопросы.

– Нет. Это был букет цветов. В первый раз.

Он вспомнил тот сон – населенный призраками старый лес, неравномерный пышный покров синих цветов. Он бродил среди шепчущихся деревьев вместе со своим провожатым, часто появлявшимся в его снах, а затем сквозь полог ветвей стремительно прорвалось чье-то мощное присутствие, внезапное, как грозовая туча. Ронан, окаменевший от ужаса и уверенности в том, что эта странная, чужая сила пришла за _ним_, принялся судорожно хвататься за все подряд, прежде чем это нечто схватит его и утащит вверх.

Когда он проснулся, в руках у него была пригоршня мягких синих цветов, каких здесь никто никогда не видел. Ронан изо всех сил старался объяснить это Гэнси, описать, насколько _неправильными_ были тычинки, какими пушистыми были лепестки. Описать _невозможность_ этих цветов. Но даже своему другу он не мог признаться в том, какой восторг и ужас он испытывает в эти моменты. От этой мысли у него гулко, бешено колотилось сердце: «я совсем как мой отец».

Пока Ронан говорил, веки Гэнси оставались полуопущенными; он подставил ночи лицо, не выражавшее ни единой мысли; на нем было написано то ли изумление, то ли боль. У Гэнси эти два выражения часто были неотличимы друг от друга.

– Но это было случайностью, – задумчиво произнес он, закрывая флакончик с клеем. – А теперь ты можешь делать это намеренно?

Ронан никак не мог решить, то ли преувеличить свое мастерство, то ли подчеркнуть сложность этого процесса.

– Иногда я могу управлять тем, что приношу обратно, но я не могу выбирать, что мне снится.
– Расскажи мне, каково это, – Гэнси потянулся за листиком мяты, которую носил в кармане. Он положил листик себе на язык и добавил сквозь него: – Расскажи мне пошагово, как это происходит. Что именно происходит?

Со стороны мусорной корзины донесся блаженный, приносивший удовлетворение звук, с которым крохотная ворона раздирала бумажный конверт по всей длине.

– Для начала, – ответил Ронан, – я выпиваю банку пива.

Гэнси бросил на него испепеляющий взгляд.

На самом деле, Ронан и сам не слишком хорошо понимал весь этот процесс. Он знал, что это как-то зависит от того, как _именно_ он засыпает. Сны становились более податливыми, когда он пил. В них было куда меньше напряженной тревоги, они становились похожи на мягкую, тягучую ириску и поддавались осторожным манипуляциям до тех пор, пока внезапно не рассыпались.

Он уже собирался произнести это вслух, но вместо этого у него вырвалось следующее:
– В основном они на латыни.
– Что, прости?
– Всегда были. Я просто не знал, что это латынь, пока не стал постарше.
– Ронан, но в этом нет никакого смысла, – строго произнес Гэнси, словно Ронан был несмышленышем, только что бросившим на пол игрушку.
– Ясен хрен, Шерлок. Но так и есть.
– А что именно на латыни, твои… твои мысли? Или диалоги? Или другие люди говорят на латыни в твоих снах? Ну типа… я там есть?
– О, да, детка, – Ронан от души веселился, произнося это, даже очень. Он так хохотал, что Чейнсо бросила рвать бумагу и прискакала удостовериться, что он не умирает. Иногда Ронану снился и Адам – мрачный и элегантный, он демонстрировал беглое, будто мастерски освоенный язык, презрение на все неловкие попытки Ронана пообщаться с ним во сне. Гэнси тем временем продолжал:
– И что, я тоже говорю на латыни?
– Бро, ты и в жизни говоришь на латыни. Это не слишком хорошее сравнение. Ну окей, ты говоришь на латыни, если ты уже попал в мой сон. Но обычно это совершенно посторонние люди. Ну, или знаки… таблички… Они тоже на латыни. И деревья говорят на ней.
– Как в Кэйбсуотере?

Да, как в Кэйбсуотере. В таком знакомом-знакомом Кэйбсуотере, хотя Ронан стопроцентно не бывал там до этой весны. И все же, явившись туда впервые, он почувствовал себя так, будто попал в давний, забытый сон.

– Совпадение, – произнес Гэнси, потому что это не было совпадением, и потому что это нужно было произнести вслух. – А потом, когда тебе что-то нужно?
– Если мне что-то нужно, я должен… ну… я должен четко осознавать, что я действительно чего-то хочу. Я должен быть на самой грани пробуждения. И я должен очень сильно хотеть чего-то. А затем мне нужно взять этот предмет в руки, – Ронан хотел было использовать в качестве примера ключи от «камаро», но затем передумал. – Я должен взять это в руки, но не как во сне, а как будто оно настоящее.
– Я не понимаю.
– Я не могу притвориться, что держу его в руках. Я должен держать его в руках на самом деле.
– Я все равно не понимаю.

Ронан и сам не понимал, но он не знал, как лучше объяснить. Он помолчал мгновение, размышляя. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь Чейнсо, вернувшейся на пол, чтобы доклевать бумажный трупик конверта.

– Слушай, это похоже на рукопожатие, – наконец, изрек Ронан. – Вот когда кто-то протягивает тебе руку для рукопожатия, ты никогда не видел этого человека впервые, он протягивает руку, и буквально за секунды до пожатия ты уже знаешь, будет ли рука потной или нет. Вот на что это похоже.
– То есть, ты хочешь сказать, что не можешь этого объяснить.
– Я уже _объяснил_.
– Нет, ты складывал существительные и глаголы в красивые, но нелогичные конструкции.
– Я _уже_ объяснил, – повторил Ронан настойчиво, да так яростно, что Чейнсо хлопнула крыльями, решив, что он за что-то ругает ее. – Чувак, это как кошмар – когда тебе снится, что тебя укусили, а потом ты просыпаешься, и у тебя болит рука. По ощущениям именно так.
– А, – сказал Гэнси. – Это больно?

Иногда, извлекая что-то из своих снов, он испытывал такое бессмысленное напряжение и с такой силой рвался наружу, что реальный мир утрачивал краски и насыщенность на много часов спустя. Иногда он не мог пошевелить руками. Иногда Гэнси находил его и думал, что Ронан пьян. А иногда он в самом деле бывал пьян.

– Это значит «да»? И что это вообще такое? – Гэнси поднял с пола деревянный ящичек. Когда он повернул одно из колесиков на одной стороне, на другой выскочила одна из утопленных кнопок.
– Коробка-загадка.
– Что это значит?
– Сам нихера не знаю. Но во сне оно называлось именно так.

Гэнси пристально посмотрел на Ронана поверх очков:
– Вот только не надо говорить со мной таким тоном. Вообще не представляешь, для чего эта штука?
– Думаю, она должна переводить с одного языка на другой. Во сне она так делала.

При более близком рассмотрении оказалось, что резные орнаменты на стенках ящичка были буквами и словами. Кнопки были такие крошечные, а буквы настолько четкие, что никакому человеку не было под силу создать такое. А еще было совершенно непонятно, каким образом колесики с буквами были встроены в эту коробку, ведь на ее шершавой поверхности, испещренной древесными узорами, не было ни единого стыка или шва – абсолютный монолит.

– С той стороны латынь, – заметил Гэнси. Затем повернул ящичек. – А тут греческий. А это… думаю, санскрит. А это что, коптский?
– Да какой хрен вообще знает, как выглядит коптский алфавит, – фыркнул Ронан.
– Видимо, ты знаешь. Я почти уверен, что это коптский. А эта сторона с колесиками наша. Ну, это точно наш алфавит, и он выставлен на английские слова. А вот эта сторона? На всех прочих сторонах мертвые языки, но этот язык я не знаю.
– Послушай, – Ронан поднялся на ноги, – ты слишком все усложняешь.

Приблизившись к Гэнси, он взял ящичек у него из рук. Повернул несколько колесиков на стороне английского языка, и в тот же миг кнопки на других сторонах начали двигаться. Что-то в их движении было совершенно нелогичным.

– У меня от этого болит голова, – сообщил Гэнси. Ронан сунул ему ящичек английской стороной кверху. Буквы складывались в слово tree. Затем он повернул ящичек на сторону латыни. Здесь буквы складывались в слово bratus. Еще поворот, на сторону греческого: ;;;;;;;.

– Ну ладно, оно перевело английский на все прочие языки. Все эти слова означают «дерево». Но я все равно не узнаю этот язык. T’ire? Это не похоже на…

Гэнси не договорил. На этом все его познания особенностей давно почивших языков заканчивались.
– Боже, как я устал, – пробормотал он.
– Ну так ложись спать.

Гэнси красноречиво взглянул на него. Этот взгляд вопрошал, как Ронан – уж кто-кто, но он-то! – может быть настолько тупым, чтобы думать, что можно вот так легко взять и заснуть.

– Тогда давай поедем в Барнс, – предложил Ронан. Гэнси наградил его очередным красноречивым взглядом, на сей раз вопрошавшим, как Ронан – уж кто-кто, но он-то! – может быть настолько тупым, чтобы думать, что Гэнси согласится на нечто столь незаконное, при этом совершенно не выспавшись.

– Ну тогда давай сгоняем за апельсиновым соком, – сдался Ронан. Гэнси обдумал это предложение. Затем посмотрел на свой стол, где лежали ключи от машины, рядом с мятным кустиком в горшке. Часы, стоявшие тут же – мерзкий, уродливый винтажный экспонат, найденный Гэнси на свалке – показывали 3:32 утра.

– Ладно, – согласился Гэнси.

Они поехали в город за соком.



-6-

– Это же надо, какая ты телефонная потаскуха, – заявила Блу. Орла, совершенно не обидевшись, бросила в ответ:
– Ты просто завидуешь, что сама не можешь этим заниматься.
– Ничего я не завидую.

Сидя на полу на кухне родного дома, Блу, завязывая шнурки, глядела снизу вверх на старшую кузину. Орла возвышалась над ней, одетая в изумительную майку, притягивавшую взгляды благодаря плотному прилеганию к телу и яркому узору на ткани. Под широченными расклешенными брючинами ее джинсов можно было прятать мелких зверьков. Она помахала телефоном у Блу над головой, выписывая трубкой гипнотическую восьмерку. Речь шла о телефонной горячей линии для предсказаний, работавшей на втором этаже дома номер 300 по Фокс-уэй. За доллар в минуту клиенты могли рассчитывать на деликатное прощупывание своих архетипов (если на звонок отвечала Орла, то прощупывание было несколько менее деликатным) и следующие за этим тактичные рекомендации, как улучшить свою судьбу. В доме на звонки по горячей линии отвечали все ясновидящие по очереди. Все, кроме Блу, как только что не преминула отметить Орла.

Летняя подработка Блу не требовала абсолютно никаких экстрасенсорных способностей. Вообще-то, работа у Нино, вероятно, была бы невыносимой, если бы Блу обладала еще каким-то восприятием, кроме традиционных пяти органов чувств. Обычно она придерживалась установки – не заниматься тем, что было ей противно, но работа у Нино была ей противна, а она все никак не увольнялась. Или ее никак не увольняли, раз уж на то пошло. Работа официантки требовала терпения, постоянной и убедительной улыбки, а заодно способности беспрестанно подставлять другую щеку (сиречь терпеть оскорбления, не огрызаясь) и при этом еще и не забывать подливать напитки в опустевшие стаканы. У Блу проявлялась только какая-то одна из этих способностей за раз, и чаще не та, которая ей требовалась в данный момент. Ну, и то, что клиентура Нино, по большей части, состояла из учеников академии Эгленби, только усугубляло ситуацию: эти парни считали, что хамство – это такой вид более агрессивного и громкого флирта.

Проблема была в том, что эта работа хорошо оплачивалась.

– Я т-тя умоляю, – протянула Орла. – Все знают, что ты именно поэтому так бесишься.

Блу поднялась на ноги, лицом к кузине. Невзирая на огромный нос, Орла была красива. У нее были длинные каштановые волосы, стянутые вышитой повязкой, которую она носила как корону; вытянутое лицо с крупным носом, который, казалось, пронзал это лицо будто штифт; и такое же вытянутое тело, удлинявшееся еще больше благодаря обуви на высокой платформе. Даже выпрямившись во весь свой рост – ничтожные полтора с гаком метра – Блу доставала макушкой всего лишь до шоколадно-загорелой шеи Орлы.

– Да мне безразлично, что у меня нет ясновидения, – сказала она. И это отчасти было правдой. Блу не завидовала способностям Орлы. Но она завидовала ее способности выделяться, не прилагая к этому никаких усилий. А Блу приходилось прилагать усилия. Да еще какие. Орла снова махнула на нее телефоном:
– Не ври мне, Блу. Я могу прочесть твои мысли.
– Нет, не можешь, – кратко ответила Блу, сгребая свой расшитый пуговицами кошелек с кухонного стола. Даже не обладая ясновидением, она была прекрасно осведомлена обо всех сопровождавших его процессах. Она глянула на встроенные в микроволновку часы. Опаздывает. Практически опоздала. Едва-едва успевает на смену. – В отличие от некоторых, мое самомнение никак не зависит от моего рода занятий.

– У-у-у-у-у! – возликовала Орла, скача по коридору на своих длинных ногах как аист. Она сменила свой генриеттский акцент на победоносно-высокомерную манеру Старого Юга и проворковала: – Кое-кто слишком часто тусуется с Ричардом Кэмбеллом Гэнси-третьим. «Мое самомнение никак не зависит от моего рода занятий».

Эта последняя фраза была сказана как можно более наигранным тоном, передразнивавшим акцент Гэнси, и по звучанию напоминала сильно подвыпившего Роберта Э. Ли, американского генерала Конфедерации. Блу потянулась к дверной ручке мимо Орлы:
– Это все потому, что я обозвала тебя телефонной потаскухой? Я не собираюсь брать свои слова обратно. Кому приятно слушать о своем будущем, когда ты вещаешь о нем таким тоном? Мам, прогони Орлу. Мне надо уходить.

Мора, обосновавшаяся на своем насесте в гадальной комнате, подняла голову. Она была практически копией своей дочери, только ростом повыше, но те черты, которые в случае Блу говорили о пытливом уме, у Моры скорей выражали приятное изумление.

– Ты идешь к Нино? Иди-ка сюда, возьми карту.

Блу не могла устоять, хоть и опаздывала. Это всего минутка. С самого детства она обожала ритуал толкования одной-единственной вытянутой карты. В отличие от сложной выкладки таро по форме кельтского креста, которую ее мать обычно выполняла для клиентов, толкование отдельной карты для Блу всегда носило игровую форму, проводилось с любовью и очень быстро. Это было не столько демонстрацией ясновидения, сколько тридцатисекундной сказкой на ночь, в которой Блу всегда играла главную роль.

Блу присоединилась к матери. В тусклом отливе столешницы едва виднелось ее ощетинившееся отражение. Не поднимая головы от карт, Мора ласково сжала руку дочери и перевернула первую попавшуюся карту:
– А вот и ты.

Это был Паж кубков, карта, которая, по словам Моры, напоминала ей Блу. На карте из этой колоды была изображена розовощекая юная особь, державшая в руке изукрашенную драгоценными камнями чашу. Чаша представляла собой отношения – любовь и дружбу, а паж олицетворял новые перспективные возможности. Именно эту конкретную сказку на ночь Блу слышала слишком часто. Она даже знала, что именно мать скажет дальше: «Ты только посмотри, какой в ней скрыт потенциал!» Но в этот раз Блу прервала ее:
– Когда же этот потенциал станет реальным?
– Ах, Блу.
– Вот только не надо этого «ах, Блу», – Блу выпустила руку матери. – Я просто хочу знать, когда он перестанет быть всего лишь потенциалом и превратится во что-то большее.

Мора энергично засунула карту обратно в колоду:
– Тебе какой ответ – который тебе понравится, или правдивый?

Блу фыркнула. Был только один ответ, который она хотела слышать.

– Может, ты уже стала чем-то бОльшим. Другие ясновидящие становятся намного сильнее, когда ты просто стоишь рядом. Возможно, тот потенциал, который ты раскрываешь в других людях, и есть твое _нечто большее_.

Блу всю свою жизнь знала, что была редкой птицей. И ей было приятно приносить пользу. Но этого было недостаточно. В душе она считала, что это не является _чем-то бОльшим_. Поэтому она очень спокойно ответила:
– Я не собираюсь быть чьей-либо левой рукой.

Из холла донесся голос Орлы, передразнившей ее с южным, тягучим, как нектар, акцентом Гэнси:
– «Я не собира-а-а-юсь быть чьей-либо ле-евой рукой». В таком случае тебе пора прекратить якшаться с миллионерами.

Мора издала брюзгливое «тц-тц-тц» сквозь зубы:
– Орла, а тебе не пора кому-нибудь позвонить?
– Мне все равно. Я иду на работу, – заявила Блу, стараясь отмахнуться от слов Орлы и не позволить им задеть ее. Но так и было: она выглядела куда более крутой в школе, чем в окружении экстрасенсов и богатых мальчишек. «Нетушки, – думала она, – нет-нет, дело не в этом. Важно то, чем я занимаюсь, а не то, что я из себя представляю».

Впрочем, это показалось ей довольно слабым оправданием. Ей было куда легче, когда Адам, самый малообеспеченный из их компании, больше походил на нее. А теперь она чувствовала, что постоянно должна кому-то что-то доказывать. Остальные составляли Команду Силы, а она, по идее, должна была быть Капитаном Находчивость или чем-то в этом роде.

Мать помахала ей картой на прощание:
– Пока. К ужину придешь? Я готовлю кризис среднего возраста.
– А, – хмыкнула Блу, – ну, оставь мне кусочек, раз уж начала его готовить.


Придя к Нино, Блу обнаружила, что Гэнси, Адам, Ноа и Ронан уже заняли один из больших столов в дальнем углу зала. Раз она не могла прийти к ним, они перенесли обсуждение Глендауэра к ней. «Ха! – подумала она. – Выкуси, Орла!» Адам и Гэнси сидели вдоль стены в потрескавшейся оранжевой кабинке. Ноа и Ронан занимали стулья напротив. В круге света, отбрасываемом зеленой лампой над столом, стоял деревянный ящичек, служивший довольно странным настольным украшением. Вокруг него расположился целый батальон словарей иностранных языков. Блу с некоторым усилием попыталась сравнить свое нынешнее восприятие этих ребят с тем, какими она увидела их впервые. Тогда они были не просто чужаками – они были врагами. Ей нелегко было вспоминать, что она воспринимала их именно так. В чем бы ни заключался ее личностный кризис, он, похоже, существовал только дома, а не в компании мальчишек.

Этого она предвидеть никак не могла.

Блу принесла на их стол графин с ледяным чаем:
– Что это у вас?
– Джейн! – радостно приветствовал ее Гэнси. А Адам ответил:
– Это джинн в коробочке.
– Он сделает за тебя уроки, – добавил Ноа.
– А еще он встречается с твоей девчонкой, – закончил Ронан. Блу нахмурилась:
– Вы что, напились?

Они проигнорировали ее вопрос и вместо этого восторженно продемонстрировали ей принцип работы деревянного ящичка. Блу удивилась гораздо меньше, чем удивились бы другие люди, обнаружив, что эта волшебная коробка служила переводчиком. Гораздо больше ее удивило то, что у мальчишек хватило предусмотрительности притащить с собой словари.

– Мы хотели проверить, правильно ли оно переводит, – сообщил ей Гэнси. – Похоже, что правильно.
– Погодите минутку, – Блу оставила ребят, чтобы отнести парочке за четырнадцатым столом напитки. Оба заказали ледяной чай. Ресторанчик Нино незаслуженно славился своим ледяным чаем – в окне даже висела табличка, сообщавшая о том, что здешний чай лучший в Генриетте – несмотря на то, что процесс заваривания этого чая был абсолютно ничем не примечателен, это Блу могла сказать наверняка. Видимо, «черноперые» легко покупаются на любую рекламу, подумалось ей. Вернувшись к их столу, она оперлась о столешницу руками рядом с Адамом, который коснулся ее запястья. Она не знала, что нужно сделать в ответ. Тоже прикоснуться к нему? Пока она размышляла, момент был упущен. Она сердилась на свое тело за то, что оно не предоставило ей правильный ответ.

– А что это за неизвестный язык, кстати? – спросила она.
– Мы не знаем, – ответил Гэнси, потягивая чай через соломинку. – Почему чай здесь такой вкусный?
– Я в него плюю. Дайте мне посмотреть эту штуку поближе.

Она взяла ящичек в руки. Он был довольно тяжелым, словно внутри него и впрямь располагались все эти механизмы для колесиков и кнопок. Вообще-то, ощущения от него были очень схожими с дневником Гэнси, куда он записывал информацию про Глендауэра. Это был роскошный продукт сновидения богатой выделки; от Ронана она такого никак не ожидала.

Осторожно ощупывая гладкие, прохладные колесики, Блу выставила на англоязычной стороне ящичка слово «синий». На других сторонах начали беззвучно и плавно вдавливаться кнопки и поворачиваться колесики. Блу медленно крутила ящичек в руках, читая слова на каждой грани: hyacinthus, «щощен», ;;; («нилака»), celea. Одна грань осталась пустой. Гэнси расшифровал ей каждую:
– Латынь, коптский, санскрит, что-то нам неизвестное и… вот здесь должен быть греческий. Надо же, как странно – здесь пусто!
– Ничего странного, – саркастическим тоном прокомментировал Ронан. – У древних греков не было слова, обозначавшего синий цвет.

Все сидевшие за столом уставились на него.

– Какого черта, Ронан? – возмутился Адам. Гэнси задумчиво произнес:
– Не понимаю, почему наличие такого определенно отменного классического образования ни разу не проявилось в твоем школьном табеле.
– Просто в школе никогда не задают нужных вопросов, – ответил Ронан.

Дверь в ресторан открылась. Именно Блу предстояло разместить новоприбывших, но она осталась стоять у стола, сдвинув брови к переносице и рассматривая коробку-загадку.

– Я могу задать нужный вопрос, – сказала она, наконец. – Что за язык на этой стороне?

На лице Ронана была написана откровенная обида. Гэнси склонил голову:
– Мы не знаем.

Блу ткнула пальцем в Ронана; тот искривил губы.
– Он знает. Где-то глубоко внутри. Я точно знаю.
– Да нихера ты не знаешь, – выпалил Ронан в ответ.

Вслед за этой вспышкой последовала самая краткая пауза из всех возможных. Слышать такие ядовитые колкости от Ронана было вполне привычным делом. Но он давно не обращал их против Блу, да еще с такой злостью. Она выпрямилась во весь рост, ощущая покалывание во всем теле. А затем Гэнси очень медленно произнес:
– Ронан, ты больше никогда не будешь разговаривать с Джейн таким тоном.

Адам и Блу уставились на Гэнси, упрямо глядевшего на свою салфетку. Странный был момент, но вовсе не из-за слов Гэнси, а из-за того, что он ни на кого не смотрел, когда сказал это. Блу, чувствовавшая, как начинают гореть щеки, заявила Гэнси:
– Я не нуждаюсь в твоей защите. А ты, – это уже к Ронану, – даже не думай, что я позволю тебе так разговаривать со мной. Ты просто бесишься, потому что я права.

Повернувшись лицом к двери, она услышала, как Адам сказал: «Ну ты и козел», а Ноа рассмеялся. Настроение у нее ухудшилось окончательно, когда она увидела, кто стоит возле стойки для официантов: Джозеф Кавински. Его ни с кем не спутаешь: это был как раз такой «черноперый», совершенно определенно завезенный сюда из каких-то других мест. Черты его лица – длинный нос, глубоко запавшие глаза под тяжелыми веками, темный разлет бровей – разительно отличались от тех лиц, в окружении которых Блу росла в долине. Как и многие другие мальчишки-вороны, он носил гигантские солнечные очки, короткую, стоявшую торчком стрижку, маленькую сережку в ухе, золотую цепочку на шее и белую майку. Но, в отличие от прочих «черноперых», он вызывал у Блу дикий страх.

– Эй, куколка, – поздоровался он с Блу. Он уже стоял к ней слишком близко, ни на мгновение не прекращая движение. Он всегда пребывал в движении. В его пухловатых губах таилось что-то изменчивое и вульгарное, словно он намеревался проглотить ее, если подберется достаточно близко. Она ненавидела исходивший от него запах.
Даже в ее школе он имел дурную репутацию. Нужно что-нибудь, чтобы сдать экзамены? Это к нему. Фальшивые водительские права? Он мог их раздобыть. Ищешь что-то, чтобы навредить себе? Он калечил как никто.

– Я тебе не куколка, – ледяным тоном ответила Блу, беря со стойки ламинированную карточку с меню. Лицо у нее опять пылало. – Столик на одного?

Но он ее даже не слушал. Он покачивался на пятках, вытянув шею, рассматривая посетителей. Так и не взглянув на нее снова, он заявил:
– Я уже нашел своих.

И отошел. Словно ее здесь вообще не было. Ей оставалось лишь гадать, кого она ненавидит больше: Кавински за то, что он всегда вызывал у нее ощущение собственной незначительности, или же себя – за то, что всегда предчувствует подобные ситуации и не может защититься. Она бросила меню обратно на стойку и постояла около нее еще пару секунд; она ненавидела и всех этих парней, и эту работу, и, вдобавок, чувствовала себя до странного униженной. Затем она сделала глубокий вдох и понесла очередную добавку чая на четырнадцатый столик.

Кавински устремился прямиком к большому столу в глубине зала, и позы сидевших за ним ребят мгновенно переменились. Адам с напускным безразличием разглядывал столешницу. Чумазый, блеклый Ноа втянул голову в плечи, но не мог оторвать взгляд от новоприбывшего. Гэнси поднялся на ноги, опираясь о стол, и во всей его позе читалась скорей угроза, чем уважение. Трансформация Ронана, однако, была заметней всего. Хоть он и по-прежнему сидел, развалившись на стуле и скрестив на груди руки, его плечи заметно напряглись. В его глазах мелькнула свирепая и вместе с тем живая и энергичная тень, совсем как тогда, в том поле, где он запускал самолетик.

– Я заметил на парковке твое оранжевое говнище, – сказал Кавински, обращаясь к Гэнси, – и вспомнил, что у меня есть кое-что для Линча.

Смеясь, он уронил на стол перед Ронаном нечто, спутанное в ссохшийся клубок. Ронан пристально изучал подарок, задрав бровь в блестящем выражении презрения. Откинувшись на спинку стула, он потянул за один из шнурков, оказавшихся набором кожаных браслетов – точно таких, какие он всегда носил.

– Блин, это ужасно мило, – Ронан поднял шнурок повыше, как макаронину. – С чем угодно покатит, на все случаи жизни.
– Прямо как твоя мамашка, – согласился Кавински благодушно.
– И что мне с ними делать?
– Откуда ж мне знать? Я просто подумал о тебе. Можешь передарить кому-нибудь. Белый кролик и все это дерьмо.
– Слона-то я и не заметил, – пробормотал Гэнси.
– Вот только не надо приплетать сюда политику, Дик (Dick – сокращенное от «Ричард» и одновременно «член». Кавински «элегантно» шутит. – прим. пер.) – бросил Кавински. Он шлепнул Ронана по бритой макушке, затем потер ее ладонью. Ронан, казалось, был готов его укусить. – Ну, я пошел. Куча дел. А вы, дамочки, и дальше заседайте в своем книжном клубе.

Он даже не взглянул на Блу, когда уходил. «И очень хорошо, что он к тебе не клеится», – сказала она себе. Но все равно чувствовала себя невидимкой. Словно ее и не могли увидеть. Неужели Ноа тоже чувствует себя так же?

– Единственное, что приносит мне хоть какую-то радость – это представлять тот занюханный магазин подержанных тачек, в котором он будет работать, когда ему стукнет тридцать, – резюмировал Гэнси. Ронан, не поднимая головы, продолжал изучать кожаные шнурки. Одна его рука была сжата в кулак. Интересно, подумала Блу, что на самом деле означает подарок Кавински. И любопытно, знает ли об этом Ронан.

– Как я и говорил, – пробормотал Гэнси. – Сплошная беда.


-7-

Серый ненавидел свою нынешнюю арендованную тачку. У него возникло стойкое впечатление, что эта машина познала жестокость от рук людей еще в юности, поэтому общение с ней больше никогда не станет приятным. С тех пор, как он забрал ее из конторы проката автомобилей, она уже попыталась укусить его несколько раз и упорно сопротивлялась всем его усилиям выжать из нее максимум скорости.

А еще она была покрашена в кремово-золотистый цвет с искрой – этакий игристый цвет шампанского. Идиотский оттенок для автомобиля. Серый обменял бы ее на что-нибудь другое, но ему хотелось оставаться как можно более неприметным. Предыдущая машина, которую он брал напрокат, приобрела несчастливое и, возможно, крайне изобличительное пятно на заднем сиденье. Лучше бы отдалиться от нее на приличное расстояние.

Добросовестно забив машину техническими игрушками Гринмантла, Серый отправился ловить вчерашний день за электрический «хвост». Его не слишком тревожило то, что эти мигающие лампочки, гудящие сигналы и бешено мотающиеся туда-сюда стрелки не показывают внятный путь к Грейуорену. Генриетта была довольно привлекательным местечком. Центр городка плотно населяли изысканно-закопченные киоски, торговавшие сэндвичами, мелочные лавки, буквально выпячивавшие свое по-домашнему уютное нутро, крылечки со вздыбившимися горбатыми досками и квадратные колонны, и все эти постройки выглядели изношенными, но аккуратными, как библиотечная книга. Серый рассматривал окрестности сквозь боковое окно. Местные, рассевшиеся на стульях каждый на своем крыльце, пялились на него в ответ.

Показания приборов оставались все такими же бессмысленными, поэтому он припарковал свою Игристую Страхолюдину у аптеки-закусочной на углу, бахвалившейся лучшими сэндвичами с тунцом в городе. Он заказал себе сэндвич и молочный коктейль у орудовавшей за стойкой дамы с ярко-красными губами, но едва он облокотился на обитую нержавейкой стойку, в заведении вырубился свет. Красногубая леди стукнула по заглохшему миксеру мясистым кулаком и выругалась с мягким, текучим местным акцентом, обратившим ругательство едва ли не в признание в любви.

– Сейчас включится, через минутку, – заверила она Серого. В преломленном свете, сочившемся сквозь витрины, все полки, открытки и лекарства в баночках смотрелись довольно мрачно и апокалиптично.
– И часто такое бывает?
– Начиная с весны – довольно часто, сэр. Вырубается. И еще напряжение скачет, взрываются трансформаторы, и потом все вокруг горит. В Эгленби внезапно включаются прожектора на стадионе, когда там никого нет. Вроде все эти ужасные мальчишки разъехались на лето. Ну, большинство, во всяком случае. Вы-то хоть останетесь?
– Останусь, на несколько недель.
– Значит, вы застанете Четвертое июля.

Серый был вынужден свериться со своим мысленным календарем. Он редко отмечал какие-то праздники.

– Вы знаете чего, вы приходите сюда, посмотрите на местное шоу, – сказала она, раздосадованно дергая стакан с недовзбитым молочным коктейлем. – С крыши здания суда самый лучший вид на городской фейерверк. И даже не думайте соблазняться и идти к другим.
– То есть, к тем, кто запускает фейерверки у себя дома?
– К ребятишкам из Эгленби, – уточнила она. – Кое-кто из этой пацанвы любит взрывать всякие штуки, которые им вообще иметь не положено. Распугивают всех почтенных дам в округе. Пора бы шерифу как-то приструнить его.
– Его? – Серого вмиг заинтересовало, каким образом множественные «ребятишки из Эгленби» вдруг свелись к единственному загадочному «ему». Хозяйка закусочной, похоже, впала в прострацию, мечтательно глядя на проезжавшие мимо огромных витрин автомобили. Наконец, она снова заговорила:
– Скорей всего, это все из-за ГЭЭК, они знали, что проводка старая, но разве ж они ее заменят? Да какое там!
Серый моргнул на такую резкую смену темы:
– ГЭЭК?
– Что, простите? А, это. Генриеттская электроэнергетическая компания.

Правда, с ее акцентом это прозвучало как «энрисская ликтронэргетиццкая кампааания». И тут вернулось электричество, словно пробужденное звуками ее голоса.

– О, ну вот, снова включилось. Я ж говорила, не о чем беспокоиться.
– А, – протянул Серый, поглядывая на потрескивающие флуоресцентные лампы над головой. – Да я вроде не беспокоился.

Она насмешливо хмыкнула. Этакий глубоко удовлетворительный и знающий смешок.

– Видимо, нет.

Сэндвич с тунцом был отличный. Правда, это был первый и пока единственный сэндвич, купленный Серым в Генриетте с момента прибытия, поэтому он не мог наверняка утверждать, что это лучший сэндвич в городе.

Серый поехал дальше. Дома в викторианском стиле сменились полями, когда он пересек крупное шоссе и миновал шатровые амбары и белые фермерские домики, пасущихся живых коз и изъеденные ржавчиной мертвые пикапы. Вокруг преобладала одна и та же цветовая гамма, зеленовато-красный и красновато-зеленый с глубоким багряным оттенком; даже мусор выглядел так, словно вырос прямо здесь, на этих покатых холмах. Одни лишь горы смотрелись чужеродно – синие призраки на всех горизонтах.

К удивлению Серого, приборы Гринмантла, похоже, пришли к некоему консенсусу и вывели его на еще одну грунтовую дорогу. Из земли по обеим сторонам дороги торчали одноэтажные домики и почтовые ящики.

Зазвонил его телефон.
Это был его брат.
У Серого резко скрутило живот.

Телефон прозвонил всего дважды. _Пропущенный звонок_. Брат никогда не ждал, что Серый возьмет трубку; он всего лишь хотел добиться того, чтобы Серый остановил машину и гадал, нужно ли ему перезвонить. Гадал, перезвонит ли брат снова. Распутывал этот горящий, стягивавший нутро клубок колючей проволоки.

Наконец, чей-то лабрадор, гавкавший у самой дверцы машины, вернул его обратно на землю. Серый запер мобильник в бардачке, с глаз долой.

И вернулся к приборам Гринмантла.

Они привели его к желтому дому с навесом над пустующей стоянкой для автомобиля. Держа электромагнитный приемник в одной руке и пароцезиевый магнитометр в другой, Серый выбрался из машины в одуряющую жару и последовал за показаниями энергетического поля.

Нагнувшись, он проскользнул под забытыми веревками для сушки белья. Он увидел конуру, но собаки не было. В воздухе витал сухой, сложный аромат кукурузного поля, но вокруг такового не имелось. Серому вдруг вспомнились жуткие, зловещие потемки аптеки, когда там погас свет. На заднем дворе располагался довольно амбициозный огород, где даже цвели семь абсолютно безупречных грядок – кусты помидоров, будто сошедшие с картинки в учебнике, горох, бобы и морковь. На следующих четырех грядках царило некоторое запустение. По мере того, как Серый продвигался дальше, воодушевленный возрастающей интенсивностью мигания лампочки в электромагнитном приемнике, грядки становились все беднее. Последние три представляли собой просто полоски голой земли, тянувшиеся в сторону далеких полей. Вокруг бамбуковых подпорок обвивались несколько иссушенных виноградных лоз, напоминавших скорей скелеты растений.

Приборы привели Серого к розовому кусту, росшему по ту сторону мертвых грядок, прямо перед бетонной плитой, накрывавшей колодец. В отличие от высохших лоз, роза буквально источала жизнь. Из совершенно обычного зеленого черенка пробивались десятки искривленных свежих побегов, дико скрюченных и тесно переплетавшихся друг с другом. Каждый перерожденный побег был окрашен нездоровыми алыми прожилками новой жизни; казалось, по всем стеблям куста как по венам течет кровь. Новые побеги щетинились грозными алыми шипами. Результат этого яростного роста был очевиден в почерневших узлах ветвей на самой верхушке куста. Мертвых ветвей. Эти розы росли себе на погибель.

Эта очевидная _ненормальность_ впечатлила Серого. Несколько всплесков, зарегистрированных приборами, подтверждали, что энергия исходила прямо из этого куста или же из земли под ним. Энергетическая аномалия, наверное, могла бы объяснить этот чудовищный, беспорядочный рост. Но Серый не понимал, как это могло быть связано с Грейуореном.

Вот разве что…

Бросив беглый взгляд на дом, Серый опустил приборы на землю и поднял крышку, накрывавшую колодец.

Электромагнитный приемник взвыл от напряжения, все лампочки вспыхнули яростным алым цветом. Стрелка магнетометра нервно подергивалась у самого края шкалы.
Из непроницаемо-черного зева колодца спиралью поднимался холодный воздух. У Серого был фонарик в машине, но он и не надеялся, что сумеет осветить им внутренности колодца. Какое-то время он размышлял о том, насколько затратным будет доставать что-либо из этого колодца, если до этого таки дойдет.
И тут оба прибора умолкли так же внезапно, как и ожили перед этим.

Серый, вздрогнув от неожиданности, помахал над ними рукой, чисто эксперимента ради – и ничего. Он обошел с ними вокруг куста. Пусто. Поднес их к открытому колодцу. Ноль. Чем бы ни был вызван этот всплеск дикой энергии, приведший его сюда – теперь он исчез.

Разумеется, подумалось ему, всегда есть возможность того, что Грейуорен работал импульсно и только что просто выключился, спрятанный где-то на самом дне колодца. Но, скорей всего, это было как-то связано с маленькой проблемкой местной энергетической компании. Те же внезапные всплески энергии, включавшие прожектора на стадионе, могли действовать и здесь. Они могли исходить из этого водного источника. И каким-то образом отравлять этот почерневший розовый куст.

Серый вернул крышку колодца на место, ладонью вытер вспотевшую шею и выпрямился. Затем он сфотографировал розовый куст на свой телефон. А затем отправился назад к машине.



-8-

У Адама Пэрриша были куда более серьезные проблемы, чем сны Ронана.

Во-первых, его новый дом. Теперь он жил в крошечной комнатке над приходом святой Агнес. Дом был построен в конце семнадцатого века и выглядел на свой возраст. Адам постоянно бился головой о наклонный потолок, а если ходил без обуви в одних носках, его ноги регулярно страдали от смертоносных на вид заноз. Комнатка пахла как очень и очень старые дома – пораженная плесенью штукатурка, древесная пыль и засушенные, забытые цветы. Он сам добыл себе мебель: тонкий икеевский матрац на голом полу, пластиковые ведра и картонные ящики вместо прикроватной тумбочки и письменного стола, а еще коврик, купленный на распродаже за три доллара.

Это был сущий пустяк, но он принадлежал Адаму Пэрришу; это был его пустяк. Как же он ненавидел и любил эту квартирку! Как он гордился ею, и какой убогой она была.
Этой ничтожной малости, принадлежавшей ему, отчаянно не хватало кондиционера. Убежать от местной летней духоты не было никакой возможности. Адаму было хорошо знакомо ощущение стекающих по ногам капель пота под штанинами.

А еще были три работы по совместительству, благодаря которым он оплачивал учебу в Эгленби. Он набирал как можно больше рабочих часов, чтобы осенью позволить себе чуть больше свободного времени, когда начнется школа. Он только что провел два часа на самой легкой из подработок – в автомастерской Бойда, где он заменял тормозные колодки, менял масло и определял, что же тут внутри поскрипывает… нет, не там, вот тут. И теперь, хоть он и закончил работу, он был слишком разбит, чтобы заняться чем-то еще. Он был весь мокрый и липкий от пота, все мышцы отчаянно болели, а самое главное – он был таким уставшим, вечно, бесконечно уставшим.

Пока он пристегивал свой велосипед цепью к лестнице у входной двери, периферическое зрение застилали танцующие мелкие искорки. Вытерев потный лоб такой же потной тыльной стороной ладони, Адам поднялся по лестнице и тут понял, что на верхней ступеньке его дожидается Блу.

Блу Сарджент была хороша до такой степени, что ему становилось физически больно смотреть на нее. Его влекло к ней до инфаркта. Сейчас она сидела, откинувшись спиной на дверь его квартиры, одетая в ажурные леггинсы и тунику, сделанную из длинной, рваной и слишком большой для нее футболки с изображением «Битлз». Она бездумно перелистывала еженедельную брошюру со скидками из супермаркета, но, увидев Адама, отложила ее в сторону.

Единственной досадной помехой было то, что Блу была очередной проблемой, вызывавшей у него тревогу. Она была похожа на Гэнси тем, что требовала от Адама объяснений его действий. Чего ты _хочешь_, Адам? Что тебе _нужно_, Адам? «Желание» и «потребность» – два слова, становившиеся все более малозначительными: он хотел свободы, независимости, неиссякаемый банковский счет, большую, заполненную хромированными предметами квартиру в городе, лишенном пыли, бархатисто-черную машину, пообниматься с Блу, восемь часов сна, мобильник, кровать, поцеловать Блу хотя бы раз, пятки без волдырей, натертых обувью, бекон на завтрак, подержать Блу за руку, один час сна, туалетную бумагу, дезодорант, баночку содовой, возможность хотя бы на минутку закрыть глаза.

Чего ты _хочешь_, Адам?
«Не засыпать, когда мои глаза открыты».

– Привет, – сказала она. – Тебе тут письмо.

Он знал. Он уже видел этот запечатанный, тщательно игнорируемый им конверт с вороном – эмблемой академии Эгленби. Он старательно переступал через него уже два дня, словно надеялся, что конверт исчезнет, если он не будет обращать на него внимание. Табель с оценками он уже получил, а конверт был недостаточно пухлым для буклета о квартальном мероприятии по сбору средств. Возможно, это было всего лишь уведомление о банкете для выпускников или реклама школьных фотоальбомов. Академия постоянно рассылала ученикам уведомления с рекламой, как выжать максимум пользы и удовольствия из обучения в Эгленби. Летние лагеря и уроки пилотирования летательных аппаратов, стильные, роскошные школьные альбомы и различная сувенирная продукция и экипировка с эмблемой академии. Адам выбрасывал такие письма. Они предназначались для взоров зажиточных родителей, живущих в домах, украшенных фотографиями их детей в рамках. Но в этом конверте вряд ли содержится информация о сборе средств.

Он наклонился, чтобы подобрать конверт с пола, и, взявшись за дверную ручку, помедлил:
– Хочешь зайти? Мне нужно в душ.

Сердце гулко стукнуло о грудную клетку. «Было куда проще, – внезапно подумал Адам, – когда мы не знали друг друга».

– Иди в душ, если хочешь. Я не против. Я просто зашла поздороваться перед сменой.

Он поиграл ключом в замочной скважине и впустил их обоих в квартиру. Они остановились посреди комнаты, в единственном месте, где они могли стоять, выпрямившись во весь рост и не пригибаясь.

– Итак, – сказала она.
– Итак, – повторил он.
– Что нового на работе?

Адам изо всех сил пытался вспомнить какой-нибудь анекдот. Его мозг напоминал коробку, которую он вытряхивал и опустошал в конце каждой рабочей смены.

– Вчера Бойд спросил меня, не хочу ли я поработать механиком в следующем сезоне. Когда начнутся гонки.
– Что это значит?
– Это значит, что у меня будет работа, когда я закончу школу. Я буду работать на выезде по шесть-семь недель в году.

Вообще-то, это было очень лестное предложение. Большинство механиков, путешествовавших с Бойдом, работали у него куда дольше, чем Адам.

– Ты отказался, – догадалась Блу. Он взглянул на нее. Ему не удавалось прочесть ее настроение с той же легкостью, с какой он считывал настроение Гэнси. Он не мог понять, довольна она или разочарована.
– Я собираюсь в колледж.

Он не стал добавлять, что убивается в Эгленби не для того, чтоб потом работать механиком в фешенебельной автомастерской. Возможно, этого было бы достаточно, если бы он не знал, что есть и другие варианты. Если бы он не вырос по соседству с академией Эгленби. Если ты никогда не видел звезды, то тебя впечатлит даже огонек свечи.

Она потыкала ногой в полусобранный топливный насос, разложенный на газетах:
– Ага.

Что-то было в ее тоне, что-то, скрывавшееся под самой поверхностью ее ответа, какое-то очень личное переживание. Адам коснулся ее лица:
– Что-то не так?

Это было не совсем честно. Он знал, что его прикосновение отвлечет их обоих от этого вопроса. И действительно – Блу закрыла глаза. Он прижал ладонь к ее прохладной щеке, а затем, мгновение спустя, погладил ее по шее. Все ощущения обострены до предела: он чувствовал мелкие волоски у самого основания ее шеи, чуть липкую от недавнего пребывания на солнце кожу, и движение ее горла, когда она сглотнула.

Он обвил ее другой рукой и притянул ближе. Осторожно. Теперь она прижималась к нему, достаточно тесно, чтобы он вдруг вспомнил о своей мокрой от пота футболке. Ее макушка оказалась прямо под его подбородком. Ее руки свободно обвивались вокруг него; он чувствовал, как ее дыхание нагревает ткань его футболки. И он никак не мог выбросить из головы тот факт, что его тазобедренный сустав сейчас упирается в ее тело.

Этого было мало. У него внутри все болело. Но была граница, которую ему не было позволено пересекать, и он никогда не знал, где эта граница начиналась. То, что было сейчас, наверняка было очень близко к этой границе. Он чувствовал себя опасным и живым, жаждущим движения.

А затем ее пальцы легонько впились в его спину, прошлись вдоль позвоночника. Значит, он еще не зашел слишком далеко.

Он склонился, чтобы поцеловать ее.

Блу вырвалась из его объятий. Стараясь как можно скорей отскочить от него, она даже споткнулась и ударилась головой о покатый потолок.

– Я сказала «нет», – выдохнула она, схватившись рукой за ушибленный затылок. Что-то обожгло Адама изнутри.
– Но это было шесть недель назад.
– И все еще «нет»!

Они уставились друг на друга, оба оскорбленные и обиженные.

– Просто, – пробормотала она, – просто не надо… поцелуев.

Внутри него по-прежнему все болело. На коже вспыхивали целые созвездия нервных окончаний.

– Я не понимаю.

Блу потрогала свои губы, словно ее и впрямь только что целовали:
– Я же говорила тебе.

Он просто хотел услышать нормальный ответ. Он хотел знать, в чем проблема – в нем или в ней. Он не знал, как спросить об этом, но все равно спросил:
– У тебя… с тобой случилось что-то… нехорошее?

На ее лице на мгновение воцарилось пустое, непонимающее выражение:
– Что? О… Нет. Неужели должна быть какая-то причина? Просто ответ – «нет»! Или этого мало?

Правильный ответ был утвердительным. Он знал это. Но на самом деле он просто хотел знать, может, причина в плохом запахе изо рта, или, может, она встречалась с ним только потому, что он был первым, кто предложил ей встречаться, или, возможно, было еще какое-то препятствие, которое просто не пришло ему в голову.

– Я иду в душ, – сказал он, отчаянно стараясь замаскировать обиду в своем голосе, но он и впрямь был обижен, и это отчетливо слышалось в его тоне. – Ты еще будешь здесь, когда я выйду? Когда начинается твоя смена?
– Я подожду.

Она отчаянно старалась замаскировать обиду в своем голосе, но она и впрямь была обижена, и это отчетливо слышалось в ее тоне.

Пока Блу листала карты, лежавшие на пластиковом ведре, служившем Адаму прикроватной тумбочкой, сам Адам стоял под холодным душем до тех пор, пока его сердце не перестало дымиться. «Чего ты хочешь, Адам?» Он и сам не знал. Стоя в покосившейся старой душевой кабинке, он мельком увидел свое отражение в зеркале и вздрогнул. На мгновение ему показалось, что с его отражением что-то не так. Из зеркала на него смотрели его же собственные широко раскрытые глаза и худощавое, измученное лицо – встревоженное, но вроде бы обычное.

И совершенно неожиданно для себя он снова подумал о Кэйбсуотере. Бывали дни, когда он чувствовал, что не думает ни о чем другом. В его жизни было так мало вещей, которые по-настоящему принадлежали бы ему, только ему и никому другому, но теперь у него была такая вещь: заключенная им сделка. Прошло чуть больше месяца с тех пор, как он предложил свою жертву Кэйбсуотеру, чтобы пробудить силовую линию Гэнси. Воспоминание об этом ритуале казалось ему размытым и сюрреалистичным, словно он смотрел на самого себя со стороны, например, на экране телевизора. Адам отправлялся туда, полностью готовый на жертву. Но он не был уверен, откуда в его голове взялась именно эта формулировка и именно этот вид жертвы: «Я буду твоими руками. Я буду твоими глазами».

Пока что ничего из ряда вон выходящего не произошло. И это было едва ли не хуже всего. Он словно был пациентом с непонятным ему диагнозом.

Все еще стоя под душем, Адам поскреб ногтем свою загорелую кожу. Оставленная на коже царапина из белой мгновенно стала красной, и пока он изучал ее, ему вдруг показалось, что вода течет по его коже как-то очень странно. Словно в замедленном кино. Он проследил взглядом за водной струйкой до самой лейки душа и целую минуту таращился на то, как вода вытекает сквозь дырочки в металлической пластинке. Его мысли обратились в причудливую мешанину из прозрачных капель воды, стекавших по металлу, и дождевых капель, мелко подрагивавших и скатывавшихся с зеленых листьев.

Он моргнул.

Да нет, с водой все в порядке, ничего сверхъестественного. Никаких листьев. Ему определенно нужно хоть немного поспать, а не то он вытворит какую-нибудь глупость на работе.

Выбравшись из кабинки и маясь от боли в спине, в плечах и сердце, Адам вытерся и медленно оделся. Он боялся – надеялся? – что Блу, возможно, уже ушла, но когда открыл дверь ванной, на ходу вытирая волосы полотенцем, то обнаружил, что она стояла в дверях квартиры и с кем-то дружелюбно беседовала.

Посетителем оказалась дама, заведовавшая приходом святой Агнес. Ее черные волосы вились от влажного воздуха. У нее, вероятно, было какое-то официальное звание, наверняка известное Ронану, может, заместительница главной настоятельницы или что-то в этом роде, но Адам знал только ее фамилию – миссис Рамирес. Она вроде бы занималась всеми повседневными делами церкви, разве что мессу не проводила.

А еще именно она каждый месяц собирала плату за квартиру.

Когда Адам увидел ее, в животе у него что-то оборвалось. Он был уверен, что его последний чек отклонили. Сейчас она скажет ему, что средств на счету недостаточно для оплаты, и Адам будет мучительно стараться наскрести нужную сумму, чтобы закрыть ненасытную черную дыру банковского счета, а потом ему придется заплатить сбор за возвращенный чек, и выписать для миссис Рамирес новый чек, и тем самым он просрочит оплату за следующий месяц, и этот замкнутый круг беспомощности и неплатежеспособности никогда не закончится.

Он едва слышно спросил:
– Чем могу быть полезен, мэм?

Выражение ее лица изменилось. Она, похоже, не знала, как озвучить неизбежное. Пальцы Адама крепче сжались на дверном косяке.

– О, дорогой, – сказала она, – у меня просто есть кое-какие новости об арендной плате за эту твою комнатку.

«Я больше не могу, – подумал Адам. – Пожалуйста, хватит. Я больше не могу, я не справлюсь со всем этим».

– В общем, у нас тут… эээ… нам пришел новый налоговый расчет, – сбивчиво заговорила она. – Ну, за это здание. А мы с тебя берем как с неприбыльной организации. И поэтому мы… твоя арендная плата изменится. Она должна равняться тому же проценту от общей стоимости здания. Так что теперь ты будешь платить на двести долларов меньше.

Адам услышал «двести долларов» и совершенно упал духом, но затем дослушал остальное и подумал, что, видимо, не так понял.

– Меньше? На двести меньше в год?
– В месяц.

Блу пришла в восторг, но Адам никак не мог поверить в то, что его арендная плата за квартиру только что снизилась на две трети. У него внезапно появились свободные две тысячи четыреста долларов в год. Когда он заговорил, его сомнительный генриеттский акцент прорезался прежде, чем он успел его обуздать:
– Я не понял, почему изменилась плата?
– Новый расчет налогооблагаемой базы, – хихикнула она в ответ на его подозрительность. – Нетипично для налоговой службы сделать нам такую поблажку, да?

Она ждала, что Адам что-то ответит, но он не знал, что сказать. Наконец, он выдавил:
– Спасибо, мэм.

Пока Блу закрывала дверь, он отступил обратно на середину комнаты. Он все еще не мог в это поверить. Нет, он не верил. Это просто не укладывалось в голове. Он дотянулся до письма из Эгленби, опустился на свой прохудившийся матрац и вскрыл конверт.

Содержимое конверта и впрямь было очень тонким – это было кратенькое официальное уведомление на фирменном бланке академии. Послание тоже было коротким. Администрация подняла стоимость обучения с нового учебного года, чтобы покрыть дополнительные расходы. Его стипендия при этом оставалась прежней. Дескать, мы понимаем, что такое подорожание является для вас проблемой, а вы ведь такой выдающийся студент, но мы вынуждены со всей возможной деликатностью напомнить вам, что список ожидающих поступления в Эгленби очень длинный, и в нем тоже есть множество выдающихся мальчиков, способных заплатить полную стоимость. В заключение хотим напомнить вам, мистер Пэрриш, что пятьдесят процентов оплаты за следующий год необходимо внести к концу месяца, если вы желаете сохранить за собой место в академии.

Разница в стоимости за этот год и за следующий составляла две тысячи четыреста долларов.

Опять эта цифра. Это не может быть совпадением.

– Хочешь об этом поговорить? – спросила Блу, садясь рядом с ним.

Он не хотел говорить об этом.

За всем этим явно стоял Гэнси. Он знал, что Адам никогда не примет от него деньги, поэтому устроил все это. Уговорил миссис Рамирес взять у него чек и состряпать эту байку про переоценку налогооблагаемой базы, чтобы замести следы. Гэнси, скорей всего, получил точно такое же уведомление два дня назад. Подорожание обучения для него ничего не значило.

На краткий миг он представил себе жизнь, которую вел Гэнси. Ключи от машины в кармане. Новехонькие туфли на ногах. Беззаботный взгляд, брошенный на ежемесячные счета. Гэнси был недосягаем и непрошибаем. Ничто не могло причинить ему вред; люди, говорившие, что за деньги всего не купишь, явно не видели никого столь же богатого, как мальчишки из Эгленби. Они были неприкасаемы, надежно защищены от всех жизненных трудностей. Кредиткой не отмахнешься разве что от смерти.
«Когда-нибудь, – удрученно подумал Адам, – когда-нибудь я тоже буду таким».
И, все-таки, эта уловка была неправильной. Он никогда бы не попросил у Гэнси помощи. Адам понятия не имел, где бы он взял деньги, чтобы покрыть такое подорожание обучения, но только не так, не деньгами Гэнси. Он ясно видел эту картину: сложенный вдвое чек, быстро исчезающий в кармане, и тщательно избегаемый зрительный контакт. И Гэнси, вздохнувший с облегчением, что Адам наконец-то одумался. И Адам, который был не в силах поблагодарить друга.

Он вдруг осознал, что Блу внимательно смотрит на него, поджав губы и нахмурившись.

– Не смотри на меня так, – пробурчал он.
– Как именно? Мне что, нельзя о тебе беспокоиться?

В его голосе зашипел гнев.

– Мне не нужна твоя жалость.

Раз уж Гэнси не позволялось жалеть его, то Блу и подавно нельзя. В конце концов, она и Адам сидели в одной лодке. Она ведь точно так же собиралась сейчас идти на работу, как и он только что пришел со своей.

– Ну, так не будь жалким! – заявила Блу.

В нем взревела злость, мгновенно поглотив его. У Пэрришей эта эмоция всегда обладала двойной степенью свободы. Они не могли разозлиться лишь слегка. Только резкий переход от спокойствия к этой всеобъемлющей ярости, в одно мгновение.

– И что же во мне вызывает у тебя жалость, Блу? Скажи мне, чем же я так жалок? – он вскочил на ноги. – Это потому, что я пашу как вол, чтобы получить все, что у меня есть? Поэтому я жалкий, а Гэнси – нет? – он тряхнул письмом, которое держал в руке. – Или это потому, что мне все это не достается просто так?

Она даже не дрогнула, но в ее глазах что-то вскипело.
– Нет.

Его тон был ужасен; и он слышал это.
– Я не нуждаюсь в твоей долбанной жалости.

На ее лице застыл шок:
– Что ты сказал?

Она смотрела на коробку, служившую ему тумбочкой. Каким-то образом она оказалась в нескольких шагах от кровати. На одной из стенок красовалась глубокая вмятина, а содержимое коробки рассыпалось по полу. И только сейчас он вспомнил, как пнул коробку ногой мгновение назад. Он вспомнил _действие_, но не _решение_ его выполнить.

Это не приглушило его злость.

Блу долго, пристально смотрела на него, а затем поднялась на ноги:
– Будь осторожен, Адам Пэрриш. Потому что однажды твои просьбы могут исполниться. Возможно, где-то в Генриетте есть девочки, которые позволят тебе разговаривать с ними таким тоном, но я не принадлежу к их числу. Сейчас я выйду за дверь и посижу на ступеньках, пока не начнется моя смена. Если ты… если ты будешь в состоянии вести себя _по-человечески_, выйди ко мне. А если нет, значит, увидимся позже.

Она слегка пригнула голову, чтобы не удариться о низкий потолок, и закрыла за собой дверь. Было бы легче, если бы она плакала или скандалила. Ее слова высекали искры из его мыслей будто огниво, и снова, и снова, и еще искорка, и еще одна. Она была едва ли не хуже Гэнси. Да как она смеет?! Когда он закончит школу и уедет отсюда, а она застрянет здесь навсегда, то явно пожалеет о том, как вела себя сейчас. Ему захотелось открыть дверь и проорать это ей в лицо.

Он заставил себя оставаться на месте.

Через несколько секунд он успокоился достаточно, чтобы рассмотреть гнев как некий элемент, существовавший внутри отдельно от него – мерзкий подарочек-сюрприз, оставленный на память его отцом. Успокоившись достаточно, он вспомнил, что, если выдержать длинную паузу, тщательно анализируя свои чувства, то гнев потеряет силу инерции. То же самое происходило с физической болью. Чем больше он пытался вникнуть мозгами в то, что именно делает боль болью, тем меньше его мозг _помнил боль_. И поэтому он препарировал гнев внутри себя, разбирая его на части.

«Неужели он чувствовал то же, когда хватал меня за рукав, когда я выходил за дверь? – подумал Адам. – Неужели именно это заставляло его вдавливать мое лицо в дверцу холодильника? Неужели он чувствовал именно это, когда проходил мимо двери в мою комнату? Неужели он именно с этим боролся всякий раз, как вспоминал о моем существовании?»

Он успокоился достаточно, чтобы понять, что он злился вовсе не на Блу. Ей просто не посчастливилось оказаться в зоне поражения, когда он взорвался.

Ему никогда не вырваться. Слишком много дурной крови в его венах. Он покинул берлогу, но порода все равно выдавала его. И он знал, почему был жалким. Не потому, что ему приходилось платить за обучение, и не потому, что ему приходилось пахать, чтобы выжить. Его ничтожество заключалось в том, что он пытался быть кем-то, кем ему никогда не стать. Само это притворство было жалким. Ему не нужно было заканчивать школу. Ему нужен был Глендауэр.

Бывало, ночами он перед сном изобретал формулировки своей просьбы к Глендауэру. Нужно подобрать правильные слова. Он произносил их вслух, перекатывая слова на языке, отчаянно ища ту единственную формулировку, которая удовлетворит его. Обычно слова беспорядочно обваливались и рассеивались в его голове, но в этот раз в мозгу крутилась только одна фраза: исправь меня.

Внезапно краем глаза он уловил какую-то картинку. И сразу после этого подумал: «Что это означает?» Как можно _уловить_ картинку? Это же невозможно. Ему это явно удалось впервые, но ощущение осталось – некая идея, умозаключение, которое он уловил, или почувствовал, или вспомнил, как краем глаза заметил какое-то движение. Мгновенное фото, на секунду отразившееся где-то внутри головы, за задней стенкой глазных яблок.

У него возникло странное ощущение, что он больше не может полагаться на собственные органы чувств, и это сбивало его с толку. Он словно пробовал на вкус изображение, или чуял запах чувства, или касался звука. То же самое он ощущал несколько минут назад, когда ему показалось, что он увидел в зеркале собственное несколько искаженное отражение.

Все былые тревоги Адама испарились, а на смену им пришло беспокойство об этом потрепанном теле, в котором он перемещался по этому миру. Его столько раз били. Он уже лишился слуха в левом ухе. Возможно, в одну из тех напряженных, ужасных ночей в нем сломалось что-то еще.

И тут он уловил еще одну картинку.
И обернулся.



-9-

Когда позвонил Адам, Ронан, Ноа и Гэнси бесцельно слонялись по магазинчику «Доллар Сити», торговавшему всякой всячиной. Теоретически, они пришли сюда купить батарейки. Практически – они пришли сюда потому, что Блу и Адам сегодня работали, а бесформенная ярость Ронана всегда усугублялась к ночи; вдобавок, «Доллар Сити» был едва ли не единственным местом в Генриетте, куда можно было заходить с домашними животными. Гэнси ответил на звонок, пока Ронан изучал пачку ластиков в форме крокодила. На мордочках крокодилов, раскрашенных в неоновые цвета, застыло потрясенное выражение. Ноа попытался сымитировать его, искривив губы, пока Чейнсо, уютно устроившаяся на сгибе локтя Ронана, с подозрением косилась на них. Сидевшая в конце прохода между стеллажами продавщица с таким же подозрением косилась на Чейнсо. Когда магазин вывесил табличку «Разрешается вход с животными», это приглашение вряд ли касалось хищных птиц.

Ронану же раздраженный взгляд продавщицы доставлял удовольствие.

– Алло? А, привет, – сказал Гэнси в мобильник, трогая лежавший на полке блокнот с пистолетом на обложке. Его «а, привет» сопровождалось явным изменением в тембре. Это значило, что звонил Адам, и это еще больше распалило злость Ронана. Ночью все было куда хуже.
– Я думал, ты еще на работе. Что? А, мы сейчас в луна-парке для буржуазии.

Ронан показал Гэнси пластиковые настенные часы, которым кто-то в порыве находчивости придал форму индюшачьей головы. Бородка индюка, висевшая под циферблатом, с тиканьем отсчитывала секунды.

– Боже мой! – произнес Гэнси, а затем добавил в трубку: – Если ты не уверен, скорей всего, это было что-то другое. Женщину ведь ни с чем не спутаешь.

Ронан и сам толком не понимал, с чего так злился. Хотя Гэнси не сделал ничего такого, что могло бы вызвать его гнев, он явно был частью проблемы. В данный момент он зажал телефон между ухом и плечом, разглядывая пластиковые тарелочки с изображением улыбавшихся помидоров. В расстегнутом воротнике можно было хорошо разглядеть очертания его ключицы. Никто не стал бы отрицать, что Гэнси представлял собой восхитительный образчик юности, холеный и любовно взлелеянный продукт удачливости и огромной суммы денег. Обычно его облик был так заполирован до совершенства, что смотреть на него было еще терпимо, поскольку он определенно принадлежал к совершенно иной породе, чем грубовато сколоченная, но все равно эффектная семья Ронана. Но сегодня, под светом флуоресцентных ламп «Доллар Сити», волосы Гэнси были взъерошены, а его шорты покрыты жирными грязными пятнами после возни с Чушкой. Он демонстрировал миру голые икры и надетые на босу ногу топсайдеры, и весь его внешний вид был настолько по-земному осязаемым, настолько _достижимо человеческим_, что Ронану почему-то очень хотелось пробить кулаком стену.

Отведя телефон подальше от своих губ, Гэнси сообщил им:
– Адаму показалось, что он увидел у себя дома привидение.

Ронан покосился на Ноа:
– Я вижу привидение прямо сейчас.

Ноа ответил грубым жестом, что в его исполнении выглядело до смешного безвредным, как рычание котенка. Продавщица издала звук, похожий на кудахтанье, который Чейнсо восприняла как публичное оскорбление. Она раздраженно клюнула кожаные ремешки на запястье Ронана, напомнив ему о странном подарке Кавински. Ему не слишком нравилась мысль о том, что тот парень так пристально изучал его. Кавински где-то раздобыл пять ремешков, в точности таких же, как у него на запястье, вплоть до оттенка материала. Ронан гадал, чего тот хотел добиться этим.

– Как долго? – спросил Гэнси в трубку. Ронан уткнулся лбом в самую верхнюю полку. Металлический край больно впился ему в лоб, но он не пошевелился. По ночам желание отправиться домой казалось бесконечным и вездесущим, словно болезнь, передававшаяся воздушно-капельным путем. Он видел его в дешевых прихватках для духовки – напоминавших ему о матери во время обеда. Он слышал его в хлопанье ящика кассового аппарата – это напоминало полуночные возвращения отца домой. Он чуял его запах во внезапно выпущенной струе освежителя воздуха – это напоминало их семейные путешествия в Нью-Йорк.

По ночам дом был так близко. Он мог бы добраться туда за двадцать минут. Ему хотелось смахнуть с этих полок все, что на них стояло.

Ноа забрел в конец прохода, но теперь вернулся, с ликующим видом принеся с собой снежный шар. Он стоял у Ронана за спиной, пока тот не оттолкнулся от стеллажа и не повернулся к нему, чтобы полюбоваться на этот ужас. Внутри шара были заключены украшенная по сезону пальма и два безликих пляжника в компании ярко раскрашенной и явно ошибочной надписи: «Где-нибудь всегда празднуют Рождество».

– Блестяшки, – прошептал Ноа с благоговением, встряхивая шар. Естественно, внутри оказался не искусственный снег, а блестки, опадавшие на извечно праздничные пески. Ронан и Чейнсо внимательно следили, как цветные кусочки фольги застревают в листьях пальмы.

Чуть дальше по проходу Гэнси предложил в трубку:
– Ты можешь приехать в Монмут. Ну, переночевать.

Ронан резко расхохотался, достаточно громко, чтобы услышал Гэнси.

Адам был воинственно настроен по поводу своего жилища и предпочитал оставаться в квартире, хоть она и была ужасной. Но даже если бы эта комната была пятизвездочным отелем, она все равно была бы ему ненавистна. Потому что это не было домом, от которого оставались лишь синяки и шишки, и которого Адаму так отчаянно и постыдно недоставало; и это была не фабрика Монмут, предложенный ему новый дом, с которым гордость Адама примириться не могла. Порой Ронану казалось, что Адам так привык к ощущению правильности и заслуженности своей боли, что заранее осуждал и оспаривал любой путь, который не сопровождался агонией.

Гэнси стоял к ним спиной:
– Слушай, я понятия не имею, о чем ты. Рамирес? Я вообще ни с кем в церкви не говорил. Да, две четыреста. Да, я знаю об этой сумме, я…

Это означало, что они говорили о письме из Эгленби; и Ронан, и Гэнси получили такие же. Голос Гэнси опустился на тон ниже и был исполнен бешенства:
– В какой-то момент это уже не считается обма… нет, ты прав. Ты прав, я совершенно не понимаю. Я не знаю и никогда не узнаю, что это такое.

Вероятно, Адам каким-то образом установил связь между снижением своей платы за жилье и повышением стоимости обучения в академии. К таким выводам прийти не сложно, а уж он-то был умен. И, разумеется, повесить это на Гэнси тоже проще простого. Впрочем, если бы Адам поразмыслил как следует, он бы вспомнил, что именно у Ронана были бесконечные связи с приходом святой Агнес. И тот, кто стоял за снижением арендной платы, неминуемо должен был бы зайти в кабинет администратора церкви с толстой пачкой налички и жгучим желанием уговорить эту даму соврать о несуществующем перерасчете налогов. Если так подумать и проанализировать все детали, то каждый элемент этого плана буквально кричал бы – «Ронан!». Но одной из удивительных особенностей Ронана Линча было то, что никто бы в жизни не предположил, что он может сделать что-нибудь хорошее для кого бы то ни было.

– Это был не я, – заявил Гэнси, – но я рад, что это случилось. Прекрасно. Думай что хочешь.

Вообще-то, Ронан знал, как выглядит лицо за секунду до того, как человек сломается. Он столько раз видел это в зеркале. На лице и теле Адама было полным-полно трещин.

Стоявший рядом с Ронаном Ноа удивленно воскликнул:
– О!

И с легким мерцанием исчез.

Снежный шар ударился об пол там, где только что стояли ноги Ноа, и оставил влажный след в форме неровного эллипса, прежде чем укатиться прочь. Шокированная Чейнсо больно клюнула Ронана; он слишком крепко сжал ее, когда отпрыгнул от звука падения шара.

– Это уже никуда не годится! – возмутилась продавщица. Она не видела, что за бесчинство произошло за стеллажами, но определенно знала, что оно имело место быть.
– Только без нервов, – громко отозвался Ронан. – Я заплачу за это.

Он никому бы не признался в том, как сильно колотится сердце у него в груди.
Гэнси резко обернулся с выражением озадаченности на лице. Развернувшаяся перед ним сцена – отсутствующий Ноа, уродливый снежный шар, наполовину закатившийся под полку – ничего ему не объяснила. Он сказал Адаму:
– Погоди минутку.

Ронан похолодел с головы до ног. Не просто слегка замерз, а реально похолодел, как лед. Это был тот холод, от которого пересыхает во рту и стынет в венах кровь. Сначала заледенели пальцы на ногах, затем и на руках. Чейнсо издала ужасающий скрипящий звук и выкрикнула:
– Кера!

Он опустил задубевшую от холода руку ей на голову, успокаивая ее, хотя сам был далеко не спокоен. А затем Ноа вновь возник перед ним, яростно мигая, словно включившееся после аварии электричество. Его пальцы цеплялись за руку Ронана. В месте касания возник очаг холода, когда Ноа начал стягивать с него энергию, чтобы оставаться видимым. Вокруг них рассеивался идеальный глоток генриеттского летнего воздуха и аромат леса, сопровождавший момент смерти Ноа.

Они все знали, что Ноа мог резко понизить температуру воздуха в помещении, когда проявлялся впервые, но никогда раньше ему это не удавалось в таких масштабах.

– Эй, слышь, мог бы сначала спросить разрешения, козел! – сообщил ему Ронан. Но не стал отталкивать его. – Что это было?

Ноа таращился перед собой широко открытыми глазами.

Гэнси сказал Адаму:
– Я тебе перезвоню.
– Мальчики, вы уже закончили? – поинтересовалась продавщица.
– Почти! – ответил Гэнси своим традиционным убедительным медовым тоном, засовывая телефон в задний карман шортов. – Сейчас только бумажные полотенца прихвачу! _Что тут происходит?_

Последнюю фразу он прошипел Ронану и Ноа.

– Ноа внезапно решил взять отгул.
– Я потерял… – Ноа изо всех сил пытался подобрать нужное слово. – Воздух исчез. Он просто _ушел_. И… и линия тоже!
– Силовая линия? – переспросил Гэнси. Ноа кивнул – в его исполнении это выглядело как кивок и одновременно небрежное пожимание плечами.
– Мне больше не за что было… зацепиться.

Он отпустил Ронана и принялся трясти руками в воздухе.

– Да на здоровье, – рыкнул Ронан. Он до сих пор не чувствовал пальцы на ногах.
– Спасибо. Я не хотел… Просто ты был рядом. Ой, блестяшки.
– Да уж, – сердито ответил Ронан. – Блестяшки.

Гэнси быстро подобрал протекающий снежный шар и исчез за стеллажами в поисках кассы. Вернулся он с чеком и рулоном бумажных полотенец.

– Так что там у Пэрриша? – спросил Ронан.
– Он увидел у себя в квартире женщину. Говорит, что она пыталась что-то сказать ему. Мне он показался немного напуганным. Думаю, силовая линия опять перегружена.

Он не сказал: «Или же с Адамом произошло что-то ужасное в тот день, когда он пожертвовал собой в Кэйбсуотере. Может, он расстроил энергетическую сеть по всей Генриетте, когда разбудил силовую линию». Они не могли говорить об этом. Так же, как не могли говорить о том, как Адам украл «камаро» Гэнси в ту ночь. Или же о том, что он сделал все то, что Гэнси просил его не делать. Если Адам вел себя глупо из-за своей дурной гордости, то Гэнси вел себя глупо из-за Адама.

– Силовая линия перегружена, – эхом повторил Ронан. – Да. Точно. Думаю, причина в этом.

«Доллар Сити» разом лишился всей своей причудливости и привлекательности. Когда Гэнси вел их к выходу, Ноа сказал Ронану:
– Я знаю, почему ты злишься.

Ронан оскалился в ответ, но пульс тут же рванул вперед.

– Ну так скажи мне, пророк.
– В мои обязанности не входит выдавать чужие секреты, – ответил Ноа.


-10-

– Я тут подумал, может, ты мог бы поехать со мной, – осторожно сказал Гэнси два часа спустя. Он зажал телефон между ухом и плечом, раскатывая гигантский рулон бумаги по полу на фабрике Монмут. Многочисленные низко висящие лампы отбрасывали на бумагу снопы похожих на прожектора лучей света. – На вечеринку к моей матери. Там будут люди, которые могли бы обеспечить тебе интернатуру, если хорошо зарекомендуешь себя.

Адам на другом конце провода ответил не сразу. То ли обдумывал варианты, то ли испытывал раздражение от такого предложения. Гэнси все разматывал рулон. Это была высококачественная распечатка карты с нанесенной на ней силовой линией, снятая случайно заинтересовавшимся ею спутником. Соединить эти кадры в одну сплошную картинку и распечатать ее в цвете стоило целое состояние, но если ему удастся обнаружить какую-то аномалию на этих фотографиях, то дело явно стоило того. Если даже он ничего не найдет, то они могли бы использовать эти снимки, чтобы отмечать свои исследования. Вдобавок, фотографии были красивые.

Из комнаты Ронана он услышал смех Ноа. Они с Ронаном выкидывали различные вещи из окна второго этажа на парковку внизу. Раздался оглушительный грохот. Ронан повысил голос, явно раздраженный:
– Только не _это_, Ноа.
– Мне надо посмотреть, отпустят ли меня с работы, – ответил Адам. – Думаю, я мог бы отпроситься. Как думаешь, стоит?

Гэнси с облегчением ответил:
– Еще и как стоит.

Он подтянул к себе стул и поставил его на один из углов раскатанного рулона. Рулон все равно пытался свернуться обратно. Тогда Гэнси придавил другой угол экземпляром «Триад Британского острова».

– Ты не говорил с Блу? – спросил Адам.
– Сегодня? У нее ведь сегодня работа, разве нет?

Он все разматывал и разматывал рулон. Придержал край ногой, чтобы распрямить бумагу. Видеть, как по полу разворачиваются километры и километры лесов, гор и рек, приносило ему удивительное удовлетворение. Если бы я был богом, подумалось ему, именно так я бы создавал свой новый мир. Раскатывал бы его как ковер.

– Да. Я просто… Она тебе ничего не говорила про меня?
– Например?

Последовала долгая пауза.

– О поцелуях, наверное.

Гэнси прекратил разворачивать рулон. Вообще-то, Блу и в самом деле говорила с ним насчет поцелуев. А именно – что ей всю жизнь говорили, что если она поцелует того, кого полюбит по-настоящему, он умрет. Было странно вспоминать этот момент. Он вспомнил, что усомнился в ее словах. Теперь бы он поверил сразу. Блу была экстравагантным, но толковым созданием, как утконос или один из тех сэндвичей, которые нарезают маленькими круглыми слайсами для чаепития в модном заведении.

А еще она просила Гэнси не говорить Адаму об этом признании.

– О поцелуях? – повторил он неохотно. – А что вообще происходит?

Из комнаты Ронана снова донесся грохот, сопровождаемый дьявольским хохотом. Гэнси подумал, не стоит ли ему остановить их, прежде чем сюда явятся машины с мигалками.

– Не знаю. Она не хочет целоваться, – ответил Адам. – Я не виню ее… наверное. Я не знаю, что делаю.
– А ты спрашивал ее, почему она не хочет? – осведомился Гэнси, хоть и не хотел слышать ответ. Этот разговор мгновенно утомил его.
– Она сказала, что она слишком юна для этого.
– Скорей всего, так и есть.

Гэнси понятия не имел, сколько лет Блу. Он знал, что она как раз закончила одиннадцатый класс. Может, ей было шестнадцать. Может, восемнадцать. А, может, двадцать два, и она просто была низкорослой и оставалась на второй год.

– Не знаю, Гэнси. Это вообще похоже на правду? У тебя больше опыта в отношениях с девушками, чем у меня.
– Сейчас у меня ни с кем нет отношений.
– Кроме Глендауэра.

Гэнси ничего не мог возразить на этот счет.

– Слушай, Адам, я не думаю, что проблема в тебе. Мне кажется, ты ей очень нравишься.

Адам не ответил; ему явно не понравился этот ответ. Гэнси как раз хватило времени вспомнить тот момент, когда он впервые подошел к ней от имени Адама в пиццерии у Нино. Какой это был кошмар. С того дня он придумал как минимум десяток других, более эффективных способов, как он мог это сделать.

И это было глупо. Ведь все получилось как нельзя лучше, не так ли? Теперь она была с Адамом. И неважно, выставил себя Гэнси первоклассным идиотом или нет в момент первой встречи – это ничего не изменило.

– Ну уж нет, чувак! – вскрикнул Ноа, но это прозвучало не очень убедительно. Его слова уже наполовину обратились в смех, пока он их произносил. – Ты не посмеешь!

Гэнси толкнул ногой рулон с распечаткой, да так сильно, что он неровно развернулся до самого конца, куда-то далеко в темноту, куда не доставали лампы. Поднявшись на ноги, он отошел к окнам на восточной стене фабрики. Опершись локтем о раму, он прижался лбом к стеклу, всматриваясь в огромный черный город, раскинувшийся внизу.

Как-то ему приснилось, что он нашел Глендауэра. Но приснился не сам момент обнаружения, а следующий день. Он никак не мог забыть ощущения, которые испытал в том сне. Это была не радость, нет, скорей, это было отсутствие боли. Он не мог забыть ощущение этой легкости. Этой свободы.

– Мне не хотелось бы доводить дело до скандала, – наконец, сказал Адам.
– А что, все так плохо?
– Нет. Думаю, нет. Но почему-то всегда так получается.

Гэнси наблюдал, как удаляются и исчезают крохотные огни машин, выезжавших из Генриетты, и это зрелище напомнило ему его собственную миниатюрную копию города. Где-то неподалеку вспыхнул ранний недозволенный фейерверк.

– Ну, она ведь не совсем такая девочка. То есть, в смысле, она, разумеется, девочка. Но я не могу относиться к ней так, как к девочкам, с которыми встречался. Это же _Блу_. Ты можешь просто спросить ее. Мы видим ее каждый день. Хочешь, чтобы я с ней поговорил?

Он на все сто процентов был уверен, что как раз этого ему абсолютно не хочется.

– С разговорами у меня все плохо, Гэнси, – искренне произнес Адам. – А у тебя хорошо получается. Может… может, если возникнет какая-то ситуация, где такой вопрос прозвучит естественно?

Плечи Гэнси опустились; его выдох затуманил стекло и тут же рассеялся.

– Да, конечно.
– Спасибо, – Адам помедлил. – Я просто хочу, чтобы хоть что-нибудь оставалось простым.

«И я тоже, Адам. Я тоже хочу».

Дверь в комнату Ронана распахнулась. Ронан, опираясь о дверной косяк, выглянул из двери, глядя мимо Гэнси. В его позе просматривался и тот опасный Ронан, каким он был сейчас, и более жизнерадостный Ронан, которым он был, когда Гэнси познакомился с ним.

– Ноа здесь?
– Погоди минутку, – сказал Гэнси Адаму и повернулся к Ронану: – С чего бы ему здесь быть?
– Да так. Ни с чего, – Ронан захлопнул дверь. Гэнси снова вернулся к разговору с Адамом:
– Извини. У тебя же еще есть тот костюм, для вечеринки?

Ответ Адама затерялся в звуке распахивающейся настежь двери второго этажа. В комнату вошел сутулящийся Ноа и обиженно заявил:
– Он выкинул меня из окна!

Голос Ронана из-за закрытой двери пропел:
– Ты все равно уже мертвый!
– Что там творится? – спросил Адам. Гэнси покосился на Ноа. На Черни не было ни единого видимого признака ухудшений после полета со второго этажа.
– Понятия не имею. Тебе следовало бы заехать к нам.
– Не сегодня, – ответил Адам.

«Я теряю его, – подумал Гэнси. – Его забирает Кэйбсуотер». Он думал, что если будет держаться от леса подальше, то сумеет сберечь старого Адама – оттянуть последствия того, что бы там ни произошло в ту ночь, когда все пошло не так. Но, возможно, это и не имело значения. Кэйбсуотер все равно заберет его, что бы он ни делал.

– Ладно, – ответил Гэнси. – Не забудь захватить красный галстук.


-11-

В ту ночь Ронану снились деревья.

Это был громадный старый лес, дубы и платаны, тянувшиеся ввысь и пробивавшиеся сквозь холодную горную почву. Листья летели по ветру. Ронан ощущал массивные размеры горы у себя под ногами. Ощущал ее древность. Где-то глубоко внизу билось сердце, обвивавшее весь мир, оно билось медленнее, но было сильнее и безжалостнее, чем сердце Ронана.

Он уже бывал здесь, много раз. Он вырос с этим сновиденным лесом, возвращавшимся снова и снова. Корни этих деревьев тесно переплелись с его венами.
Воздух шевельнулся вокруг него, и в этом дуновении он услышал свое имя.

_Ронан Линч Ронан Линч Ронан Линч_

Здесь не было больше никого, кроме Ронана, деревьев и того, что сновидели деревья.

Он танцевал на самой грани между пробуждением и сном. Когда ему снились такие сны, он был королем. Мир покорялся его воле. Его пламени.

_Ронан Линч, Грейуорен, tu es Greywaren._

Голос раздавался одновременно отовсюду и из ниоткуда. От слова «Грейуорен» у него начинало покалывать кожу.

– Эй, девчонка! – позвал он.

А вот и она, осторожно выглядывает из-за дерева. Когда Ронан впервые увидел ее во сне, у нее были длинные светлые волосы медового оттенка, но через несколько лет они оказались коротко и неровно обрезаны и по большей части прятались под белой обтягивающей шапочкой. И хотя он вырос за эти годы, она осталась прежней. По какой-то причине она напоминала Ронану старые черно-белые фотографии рабочих в Нью-Йорке. Она выглядела такой же покинутой и забытой сироткой. В ее присутствии ему было легче извлекать вещи из своих снов.

Он протянул ей руку, но она вышла к нему не сразу, с опаской оглядываясь по сторонам. Ронан не мог винить ее. В его голове было полно ужасающих вещей.

– Ну, выходи же.

Он еще не знал, что именно хотел достать сегодня, но знал, что в этом сне он был особенно живым и ярко осознавал все вокруг, так что сегодняшнее извлечение пройдет легко. Однако Сиротка оставалась за деревом, цепляясь пальцами за его кору.

– Ронан, manus vestras! – воскликнула она. _Ронан, твои руки!_

По его коже пробежала мелкая дрожь, и он понял, что ее поверхность кишит шершнями, теми самыми, которые убили Гэнси много лет назад. В этот раз их было не очень много, всего лишь пара сотен. Иногда ему снились машины, забитые ими, дома, забитые ими, миры, забитые ими. Иногда эти шершни убивали и Ронана, прямо во сне.
Но не сегодня. Сегодня он – самое ядовитое создание среди этих деревьев. Сегодня сон – податливая глина в его пальцах.

«Это не шершни», – подумал он.

И они впрямь не были ими. Когда он поднял руки, его пальцы были покрыты алыми божьими коровками, и каждая была яркой и настоящей, как капля крови. Они взмыли в воздух, разнося повсюду свой резкий летний запах. Каждое крылышко было жужжащим голосом, бормочущим на простом, доступном языке.

Сиротка, будучи страшной трусихой, вышла только после того, как они исчезли из вида. Она и Ронан переходили из одной части леса в другую. Она снова и снова напевала припев какой-то популярной песенки, а деревья бормотали над их головами.

_Ronan Lynch, loquere pro nobis._
_Говори за нас._

Внезапно он оказался перед испещренным глубокими бороздами камнем высотой почти с него самого. У его подножия рос терновник и ягоды. Этот камень был знаком ему; ощущения при взгляде на него были слишком цельными и монолитными, чего никогда не могло случиться во сне, и Ронан ощутил легкую пульсацию неуверенности. Где он сейчас находится – во сне? Или, может, это воспоминание? Или это происходит на самом деле?

– Ты спишь, – напомнила ему девочка по-английски. Он зацепился за ее слова и снова почувствовал себя королем. Стоя лицом к камню, он знал, что он должен был сделать – что именно он уже сделал. Он знал, что это будет больно.

Девочка отвернула от него свое узкое личико, когда Ронан ухватился за колючие ветви и ягоды. Каждый укол шипа был подобен жалящему укусу шершня, грозя разбудить его. Он мял их в руках, пока его пальцы не потемнели от ягодного сока и крови и стали такими же темными, как и чернила татуировки на его спине. Он медленно вывел на камне слова:
_Arbores loqui latine. Деревья говорят по-латыни._

– Ты уже это делал, – сказала девочка.

Время было круговоротом, колеей, истершейся пленкой, которую Ронан никогда не уставал прокручивать.

Голоса шептали ему: Gratias tibi ago. Спасибо. Девочка сказала:
– Не забудь очки!

Ронан проследил за ее взглядом. Среди цветов, сломанных ветвей и опавших листьев лежал сияющий белый предмет. Когда он высвободил его из растительности, на него взглянули безглазые солнечные очки Кавински. Он провел большим пальцем по гладкой поверхности пластика, дохнул на затемненные стекла, затуманивая их. Он проделывал это снова и снова, пока не ощутил все, вплоть до крохотного круглого рельефа винтика в дужках. Из сна в память, а затем в реальность.

Он поднял глаза на девочку. Она выглядела испуганной. Но в последнее время она всегда выглядела испуганной. Мир был страшным местом.

– Возьми меня с собой, – попросила она.

Он проснулся.



В ту ночь Серому приснилось, что его ударили ножом.

Поначалу он ощутил каждую отдельную рану, нанесенную ему. Особенно самую первую. Он был целым и нерушимым, а затем эта цельность была похищена вором в обличье ножа. И этот первый удар был хуже всего. Полдюйма над левой ключицей, пригвоздившие его к земле на полвздоха.

Затем еще один удар, но уже ближе к плечевому суставу, лезвие соскальзывает с ключицы. А затем на два дюйма ниже пупка. Потрошить. Потроха. Одновременно и действие, и предмет, глагол и существительное. Еще один порез, и еще один. Скользко.

А затем Серый стал нападающим. Он чувствовал неизменную ребристую рукоять ножа в своей руке. Он кромсал этот кусок мяса уже целую жизнь. Он родился, когда это началось, и умрет, когда закончит. Его подстегивало и удерживало лишь ощущение укуса железного клыка: когда клинок вспарывал новые сантиметры кожи. Сначала сопротивление, а потом ничего. Лезвие застревает и высвобождается.

А затем Серый ощутил себя ножом. Он был клинком, занесенным в воздухе и задыхающимся, а затем он стал клинком, впившимся в тело и задержавшим дыхание. Он был прожорлив, вгрызался в плоть, никогда не насыщаясь. Среди множества пород живых существ голод тоже был породой, а он был лучшим ее представителем.

Серый открыл глаза.
Посмотрел на часы.
Перевернулся на другой бок и снова заснул.



В ту ночь Адаму не снились сны.

Свернувшись клубком на своем матрасе, он закрыл лицо горячей от летней жары рукой. Иногда, если он закрывал лицо и нос достаточно плотно, чтобы почти задохнуться, то сразу же проваливался в сон.

Но сегодня сожаление и воспоминание об увиденном привидении не давали ему заснуть. Это ощущение невозможности, эти мертвые флюиды, исходившие от женщины, все еще висели в воздухе. Или, может, они уже проникли внутрь него. «Что же я натворил?»

Он бодрствовал достаточно, чтобы думать о доме – «Это не дом, это никогда не было домом, эти люди не существовали, а даже если и так, они для тебя были никем» – и вспоминать выражение лица Блу, когда он рассвирепел. Он бодрствовал достаточно, чтобы с точностью вспомнить запах леса в тот момент, когда он пожертвовал собой. Он бодрствовал достаточно, чтобы гадать, принимал ли он неудачные решения всю свою жизнь. И не был ли он сам таким неудачным решением еще до того, как родился.
Ему так хотелось, чтобы лето поскорей закончилось. По крайней мере, пока он был в Эгленби, он мог листать свои контрольные и смотреть на оценки – железное доказательство его успеха хоть в чем-нибудь.

Он бодрствовал достаточно, чтобы думать о приглашении от Гэнси. «Там, возможно, будут люди, которые помогут тебе с интернатурой». Адам знал, что это одолжение. И что, поэтому это неправильно? Он так долго говорил «нет», что уже и сам не знал, когда можно сказать «да».

«Возможно, – подсказывала крохотная, всегда настороженная часть его мозга, – возможно, все это ни к чему не приведет в любом случае. Едва они почуют грязь Генриетты у тебя под ногтями».

Он ненавидел ту осторожность, с которой Гэнси спрашивал его об этом. Ходил вокруг него на цыпочках, как и Адам научился ходить на цыпочках в присутствии отца. Ему нужна была кнопка перезагрузки. Нажми такую кнопку на Адаме Пэррише и запусти его снова.

Он не спал, а когда, наконец, уснул, то не видел никаких снов.



-12-

На следующее утро Блу читала заданную в школе на лето литературу, когда тетя Джими принесла в ее комнату тарелку, наполненную тлеющими травами. Джими, мать Орлы, была такой же высокой, как ее дочь, но в несколько раз шире. Она также обладала всей грацией Орлы – проще говоря, то и дело врезалась бедрами во все предметы мебели, стоявшие в комнате Блу. Каждый раз, когда это случалось, она восклицала что-то вроде «мать честная!» или «да чтоб тебя!», и в ее исполнении это звучало куда хуже, чем настоящие ругательства.

Блу подняла затуманенные глаза от книги, морщась от запаха дыма:
– Ты чем это занята?
– Окуриваю дом, – ответила Джими. Она держала тарелку перед вырезанными из мешковины деревьями, которые Блу приклеила к стенам комнаты, и дула на тлеющие травы, чтобы дым попал на этот декор. – Эта ужасная женщина оставила здесь слишком много нехорошей энергии.

Ужасной женщиной именовалась Нив, сводная тетка Блу, исчезнувшая чуть ранее в этом году после того, как практиковала черную магию у них на чердаке. Окуривание представляло собой очистку пространства от негативной энергии при помощи дыма от сожжения дружественных трав. Лично Блу всегда считала, что в мире явно есть и другие, более эффективные способы вызвать благожелательность растения, не требующие его поджигания.

Теперь же Джими принялась размахивать лавандой и шалфеем перед носом Блу:
– Священный дым, очисти душу этой молодой женщины, стоящей предо мной, и даруй ей немного здравого смысла.
– Эй!  – запротестовала Блу, садясь. – Вот не надо этого, я вполне здравомыслящая личность! Тут случайно нет полыни? Потому что мне предстоит много работы!

Джими утверждала, что полынь усиливала ее ясновидение, и ей, похоже, совершенно не мешали побочные эффекты, временно затмевавшие разум. Голосом, внезапно так похожим на Орлу, она произнесла:
– Нет, твоя мать мне не разрешила.

Блу мысленно поблагодарила мать за это. Гэнси и Адам должны были приехать сегодня, и ей совершенно не хотелось быть ответственной за то, что они слегка забалдеют, находясь в ее доме. Хотя, тут же подумала она, ощущая отнюдь не легкий дискомфорт, Адаму, наверное, не помешало бы что-нибудь, что слегка расслабило бы его. Она гадала, извинится ли он когда-нибудь.

– В таком случае, – произнесла она, – может, окуришь и мой шкаф заодно?

Джими нахмурилась:
– А Нив там когда-нибудь бывала?
– Никогда не знаешь, где она могла побывать, – ответила Блу.
– Тогда я немного помолюсь там.

Это «немного» в итоге затянулось гораздо дольше, чем ожидала Блу, и через несколько минут она сбежала подальше от дыма. В коридоре она обнаружила, что Джими уже открыла дверь на чердак, приготовившись окурить старое обиталище Нив. Это выглядело как приглашение.

Бросив взгляд в другой конец коридора, она шагнула на лестницу и принялась взбираться вверх. Воздух сразу же нагрелся, и в нем что-то завоняло. Паскудный запах асафетиды, которую Нив использовала для своих заклинаний, все еще пропитывал пространство, а жара от нагретой летним солнцем крыши только ухудшала положение.

На самом верху лестницы Блу помедлила. Большая часть вещей Нив все еще была на чердаке, но теперь их свалили в кучу и запаковали в коробки, стоявшие на накрытом покрывалом матрасе и ожидавшие, когда их вынесут. Все маски и символика были сняты с покосившихся некрашеных стен, а свечи аккуратно упакованы в пластиковое ведро фитилем вниз. Но зеркала Нив стояли там же, где и раньше – два больших, в полный рост, зеркала, направленных друг на друга. На полу рядом с ними стояла глубокая черная чаша. Гадальная чаша Нив.

И на дне ее поблескивали глянцевые остатки недавно налитой жидкости, хотя Нив не заходила в эту комнату почти месяц. Блу не знала, кто еще мог пользоваться этой чашей. Она знала, что Мора, Персефона и Калла не одобряли этот ритуал. В теории техника была очень проста: ясновидящий смотрел в зеркало или темную чашу, заполненную жидкостью, выводя свое сознание куда-то в пространство, за пределы человеческой оболочки, и в отражении видел будущее или какое-то другое место.
На практике же, говорила Мора дочери, ритуал был непредсказуем и опасен. Душа, говорила она, уязвима, находясь за пределами сознания.

Когда Блу видела эту чашу в прошлый раз, Нив пыталась проникнуть тонким зрением в какое-то место, скрытое на силовой линии. Возможно, это было где-то в Кэйбсуотере. А когда Блу прервала ее, то обнаружила, что в Нив вселилось какое-то темное создание, найденное ею там.

Теперь же, на этом удушливо-жарком чердаке, Блу внезапно охватила дрожь. Очень просто забыть весь тот ужас, сопровождавший их в поисках Кэйбсуотера. Но этот глянцевый кружок на дне гадальной чаши мгновенно восстановил забытые ощущения.

«Кто же тобой пользуется?» – подумала Блу. Разумеется, это была только половина вопроса.

А другая половина звучала так: И что ты ищешь на этот раз?



Ронан Линч верил в рай и ад.

Однажды он видел дьявола. Стояло удушливое, позднее утро в Барнсе, когда солнце уже выжгло туман, затем выжгло всю прохладу, а затем и все неровности и шероховатости земли, пока воздух не замерцал от жары. В этих защищенных полях никогда не становилось жарко, но в то утро воздух буквально сочился зноем. Ронан никогда раньше не видел, чтобы коровы тяжело дышали. Все они натужно пыхтели, высунув языки, а на их губах образовывалась пена. Мать отправила Ронана в поле, чтобы тот загнал скот в тень в амбаре.

Ронан подошел к раскаленным на солнце металлическим воротам и тут же увидел своего отца, уже стоявшего в амбаре. В нескольких метрах от него стоял красный человек. На самом деле он был не совсем красный, скорей, выжженного оранжевого оттенка, как рыжий муравей. И он был не совсем человеком, потому что у него были рога и копыта. Ронан помнил откровенную странность этого существа и то, насколько реальным он был. Ни один из существовавших в мире костюмов даже близко не попадал в образ; равно как и все картинки в комиксах. Все они забыли, что дьявол был животным. Глядя на красного человека, Ронан был потрясен замысловатостью этого тела и тем, как гармонично и слаженно двигались различные его части – так же, как и его собственное тело.

Ниалл Линч держал в руке пистолет – у Линчей было огромное количество огнестрельного оружия всех мастей – и едва Ронан открыл ворота, отец выстрелил в голову этой твари примерно тринадцать раз. Встряхнув рогами, невредимый дьявол продемонстрировал Ниаллу Линчу свои гениталии, прежде чем скачками броситься наутек.

Эта картина преследовала Ронана по сей день.

И поэтому Ронан стал ярым миссионером наоборот. Знание об истине рвалось наружу и разрасталось внутри него, но его обязанностью было никому не говорить ни слова. Никто не должен был видеть ад до того, как попадал туда. Никто не должен был жить с дьяволом. Столь многие проповеди о вере теряют свою силу, едва осознаешь, что они не нужны тебе, чтобы верить.

Сегодня было воскресенье, и Ронан, как и всегда по воскресеньям, направлялся в церковь святой Агнес. Гэнси с ним не было – он принадлежал к некой религии, требовавшей посещения церкви лишь на Рождество – но зато за ним увязался Ноа. При жизни Ноа не был католиком, но недавно решил найти себе религию по душе. В церкви его никто никогда не замечал, и, возможно, его не видел и сам Господь, но Ронан, будучи человеком, которого Бог, вероятно, игнорировал точно так же, был не против компании.

Ронан с мрачным видом шагнул сквозь массивные старые двери и макнул растопыренные пальцы в святую воду, под пристальными взглядами членов церковного хора. Он просканировал взглядом скамейки, ища Деклана. В церковь по воскресеньям его гнал дьявол, но к скамье с Декланом его гнал лишь его брат Мэтью.

Его старший брат сидел на последней скамье позади всех, откинувшись на спинку затылком и закрыв глаза. Как и всегда, он был одет для церкви: белая, белей невинности рубашка с воротничком, идеально затянутый и освященный узел галстука, покорно выглаженные брюки. Однако на этой неделе у Деклана под глазами темнели синяки, превращавшие его в зомби, скулу пересекала ужасающе-алая рана с наложенными поперек нее ниточками швов, а нос был определенно сломан.

Настроение у Ронана улучшилось. Он брызнул Деклану в лицо святой водой:
– Что за чертовщина с тобой приключилась?

Две женщины, сидевшие через три скамьи перед ними, принялись шептаться. Где-то на заднем плане ворковал орган. Деклан не стал открывать глаза:
– Кража со взломом.

Чтобы выпустить эти слова наружу, он приложил минимальные усилия, доступные человеку в принципе, едва открывая рот. Ронан и Ноа переглянулись.

– Да ладно, – фыркнул Ронан. Во-первых, это Генриетта. И во-вторых, и в-последних – это Генриетта. Здесь ни к кому никогда не вламывались, а если и вламывались, то не избивали хозяев. А даже если кого-то и могли избить, то только не братьев Линч. В Генриетте едва ли был кто-то страшнее Ронана; а тот единственный, кто мог бы с ним соперничать, был слишком занят, гоняя по городу на маленьком белом «мицубиси», и ему было не до того, чтобы вламываться к Линчам. – И что украли?
– Компьютер. И немного денег.
– И твое лицо заодно.

Деклан лишь вздохнул в ответ, медленно и осторожно. Ноа скользнул на скамейку, усевшись на самый краешек, и Ронан скользнул следом. Опустив подставку для колен, он почуял острый антисептический запах больницы, исходивший от брата. На мгновение потеряв ориентацию в пространстве, он задержал дыхание. Затем встал на колени и опустил голову на руки. В глазах стояла окровавленная монтировка, валявшаяся рядом с разбитой головой отца. «Я слишком поздно вышел, прости, прости. Ну почему из всего, что я умею, я не могу изменить…»

Пока вокруг витали шепотки, доносившиеся с соседних скамеек, он сконцентрировался на лице своего старшего брата и безуспешно попытался вообразить человека, который мог бы избить Деклана. Единственный человек, который когда-либо мог отдубасить кого-то из братьев Линч – это другой Линч.

Покончив с этой мыслью, Ронан вознаградил себя минуткой ненависти к себе, как с ним обычно бывало в церкви. В признании этой ненависти было что-то удовлетворительное, что-то, что вызывало у него облегчение от этого маленького подарка, который он позволял себе каждое воскресенье.

Минуту спустя рядом хлопнула подставка для колен, когда к ним присоединился Мэтью. Но даже без этого звука Ронан и так почуял бы присутствие брата – по тяжелому запаху одеколона, который Мэтью выливал на себя каждый раз, думая, что в церкви это необходимо.

– Привет, дружище, – шепнул Мэтью. Он был единственным, кто мог безнаказанно называть Ронана «дружищем». Мэтью Линч был этакий медвежонок, плотненький, крепко сбитый и открытый. Его голова была покрыта  густой шапкой мягких золотистых кудряшек, непонятно откуда взявшихся в этой семье – он не был похож ни на одного из прочих Линчей. В его случае идеальные фирменные линчевские зубы сияли в обрамлении легкой улыбки, образовывавшей ямочки на щеках. У него было два вида улыбки: одной предшествовал смущенно опускающийся подбородок, затем появление ямочки, а затем – БАМ! – улыбка. А другая дразнила мир за миг до этого «БАМ!» и следовавшего за ней заразительного смеха. Женщины всех возрастов называли его «обаяшкой». Мужчины всех возрастов называли его «приятелем». Мэтью не сумел добиться успеха в большинстве вещей, мастерски освоенных его старшими братьями, но, в отличие от Деклана или Ронана, он всегда старался усерднее их обоих.

Ронану снилась тысяча кошмаров о том, что с Мэтью что-то приключится.

Мэтью бессознательно оставил достаточно места для Ноа, но не поздоровался с ним. Ронан как-то спросил Ноа, намеренно ли он остается невидимым, и Ноа, оскорбленный до глубины души, загадочно ответил: «Ну да, давай, тычь меня в это носом!»

– Ты видел лицо Деклана? – шепнул Мэтью Ронану. Страдальчески пел орган. Деклан ответил достаточно тихо, чтобы не нарушать церковные приличия:
– Вообще-то, я сижу рядом.
– Грабитель, – произнес Ронан. В самом деле, как будто правда была болезнью, которая, по мнению Деклана, могла убить его.
– Иногда, когда я звоню тебе, – пробормотал Деклан тем же странным, тихим голосом, исходившим от него при почти не шевелящихся губах, – мне очень нужно, чтобы ты взял трубку.
– Мы что, разговариваем? – переспросил Ронан. – Так называется то, что сейчас происходит?

Ноа ухмыльнулся. Выглядел он не слишком благочестиво.

– И, кстати, Джозеф Кавински – неподходящая для тебя компания, – добавил Деклан. – И нечего тут фыркать. Я серьезно.

Ронан лишь вложил в ответный взгляд как можно больше презрения. Какая-то женщина протянула руку поверх Ноа, чтобы любовно потрепать Мэтью по голове, прежде чем уйти дальше по проходу. Ей, похоже, было без разницы, что Мэтью – пятнадцатилетний парень, и, в принципе, ничего в этом страшного не было, потому что и самому Мэтью было без разницы. Ронан и Деклан наблюдали за этим взаимодействием с довольными лицами родителей, выпестовавших чрезвычайно одаренное дитя.

Деклан повторил:
– Он в самом деле опасен.

Порой Деклан, похоже, считал, что, будучи всего на год старше, он гораздо лучше знаком с неблагополучной частью Генриетты и всеми ее злачными местами. Но на самом деле он имел в виду другое: знает ли Ронан, что Кавински подсел на кокаин.

Ноа шепнул ему на ухо:
– А крэк и амфетамины – это одно и то же?

Ронан не ответил. Этот разговор казался ему неподходящим для церкви.

– Я знаю, ты считаешь себя панком, – продолжал Деклан. – Но ты даже близко не настолько отвязный, как тебе кажется.
– Ой, да иди в жопу, – огрызнулся Ронан, как раз в тот момент, когда алтарные служки распахнули задние двери.
– Парни, – попытался воззвать к ним Мэтью, – где ваше благочестие?

И Деклан, и Ронан умолкли. Они молчали на протяжении всего вступительного песнопения, которому Мэтью радостно подпевал, и молчали, пока читали Евангелие, а Мэтью довольно улыбался, и молчали, пока шла проповедь, которую Мэтью тихо проспал. Они молчали во время причастия, пока Ноа сидел на скамейке, а Деклан захромал по проходу и принял просфору, а Ронан закрыл глаза, ожидая благословения – "Боже, прошу тебя, скажи мне, что я такое" – а Мэтью коротко покачал головой, отказываясь от вина. И, наконец, они молчали во время последнего псалма, когда священник и служки выходили из церкви.

Они обнаружили подружку Деклана, Эшли, ожидавшую на тротуаре у центрального входа. Она была одета в нечто, сошедшее с обложки последнего выпуска People или Cosmopolitan, а ее волосы были выкрашены в оттенок блонд, соответствующий модным трендам. В каждой мочке уха у нее было по три крохотные золотые сережки. Она, похоже, совершенно не замечала походов Деклана налево, и Ронан ненавидел ее. Справедливости ради стоило отметить, что она столь же сильно ненавидела Ронана.

Ронан оскалился в улыбке:
– Что, боишься входить, чтоб ненароком не воспламениться?
– Я отказываюсь участвовать в ритуале, отказывающем женщинам в равных духовных привилегиях, – ответила она, не глядя Ронану в глаза. Впрочем, Ноа она вообще не удостоила взглядом, хотя он слегка усмехнулся ей.
– Вы что, затариваетесь убеждениями в одном и том же месте? – поинтересовался Ронан.
– Ронан, – начал было Деклан. Ронан вытащил из кармана ключи от машины:
– Я уже ухожу.

Он позволил Мэтью выполнить замысловатое братское рукопожатие, которое они вдвоем изобрели четыре года назад, а затем бросил Деклану напоследок:
– Держись подальше от взломщиков.


Найти себе соперника для уличных гонок Ронану Линчу было отнюдь не так легко, как многим казалось. Большинство людей соблюдали ограничения скорости. Учитывая все попытки подавления гоночного беспредела, большинство водителей либо чрезмерно усердствовали с безопасностью, либо были слишком застенчивы, слишком принципиальны или же слишком рассеянны, чтобы поддаться на провокацию. И даже те, кто вполне мог бы потратить пару минут, чтобы погонять на светофоре, обычно осознавали, что их автомобили не годятся для таких целей. Нет, в гонку просто так не ввяжешься, они на дороге не валяются. Их нужно _взращивать_.

Именно так Ронан Линч влипал в неприятности.

Для начала нужна машина яркой расцветки. Ронан провел много часов своей жизни, будучи владельцем единственной черной машины в этой кратковременной и откровенной игре, в которой участвовали только автомобили, похожие на леденцы. Он выслеживал хэтчбеки или купе. В гонки почти никогда не ввязывались кабриолеты: никто не хотел портить прическу. Вишлист уличного гонщика выглядел примерно так: протюнингованный дополнительными деталями автомобиль (любой!), зияющие выхлопные трубы, низкая посадка, при которой машина едва ли не царапала брюхом асфальт, глубоко запавшие воздухозаборники, затуманенные фары и неровные языки пламени, тянувшиеся вдоль крыльев. Любая машина с задним спойлером. И чем больше он походил на рукоятку, за которую можно ухватиться, чтоб поднять автомобиль в воздух, тем лучше. Контуры бритой головы в кабине или лихо надвинутая на одно ухо кепка выглядели многообещающе, как и рука, свисавшая из открытого окна. А еще лучше – _загорелая_ рука, лежавшая на боковом зеркале. Разрывные басы стереосистемы – вызов на бой. Равно как и заказные номерные таблички, если только на них не было написано что-то вроде «Горячая крошка» или «Бусечка». Наклейки на бампере обычно охлаждали пыл – кроме случаев, когда на них были изображены логотипы студенческих радиостанций. А, ну и количество лошадиных сил вообще не имело значения. В половине случаев за рулем лучших спортивных машин сидели банкиры среднего возраста, слишком боявшиеся мощи, притаившейся у них под капотом. Ронан раньше избегал автомобилей, в которых было несколько пассажиров, поскольку одинокие водители чаще реагировали на вызов и охотнее палили резину у светофора. Но теперь он знал, что правильный тип пассажира может и подстегнуть законопослушного во всех прочих случаях водителя. Больше всего на свете Ронан обожал тощих загорелых мальчишек, наполовину высовывавшихся из шумной, чаще всего ярко-красной «хонды», битком набитой их приятелями.

И вот как все начиналось. Подъехать к самому светофору. Перехватить взгляд водителя. Выключить кондиционер, чтобы обеспечить автомобилю дополнительную мощность. Газануть, чтобы взвыл двигатель. С опасным видом улыбнуться.

Именно так Ронан искал и находил неприятности на свою голову, кроме случаев, когда этой неприятностью был Кавински. Потому что тогда неприятности сами находили его.

После мессы Ронан и Ноа поехали по направлению к адскому, до неприличия богатому кварталу, где жил Кавински с матерью. Ронан даже успел подумать о том, как сунет сновиденную пару солнечных очков в почтовый ящик Кавински или заткнет их под дворники «мицубиси». Под яростным полуденным маревом кондиционер «БМВ» работал на полную катушку. Цикады пронзительно стрекотали друг на друга. И нигде ни единой тени.

– У нас гости, – сообщил Ноа.

Кавински подкатил к «БМВ» на перекрестке. Светофор над ними зажегся зеленым, но дорога у них за спиной была пуста, поэтому автомобили не двинулись с места. У Ронана внезапно вспотели ладони. Кавински опустил стекло. Ронан последовал его примеру.

– Пидор, – приветствовал его Кавински, нажимая на педаль газа. «Мицубиси», содрогнувшись, взвыл на высоких нотах. Экий же восхитительный и в то же время омерзительный экземпляр.
– Русня, – парировал Ронан. И тоже нажал на педаль газа. «БМВ» низко зарычал.
– Эй, вот не надо все портить.

Открыв бардачок, Ронан вытащил очки, сновиденные им предыдущей ночью, и бросил их через открытое окно на пассажирское сиденье рядом с Кавински. Светофор зажегся желтым, затем красным. Кавински подобрал очки и принялся внимательно их рассматривать, опустив свои собственные солнечные очки на кончик носа. Ронан с удовлетворением отметил, насколько новая пара напоминала старую. Он слегка накосячил лишь с оттенком стекол – сделал их немного темнее. Кавински, искусный фальсификатор, наверняка оценит их.

Наконец, Кавински скользнул взглядом в сторону Ронана. Он коварно улыбался, явно довольный тем, что Ронан распознал эту игру.

– Отличная работа, Линч. Где ты их нашел?

Ронан натянуто улыбнулся и выключил кондиционер.

– Вот так, значит, все будет? Будешь разыгрывать недотрогу?

Светофор загорелся желтым.

– Именно так, – ответил Ронан.

Над головами у них вспыхнул зеленый свет. Без какой-либо прелюдии обе машины с ревом сорвались с места. На какие-то пару секунд «мицубиси» вырвался вперед, но затем Кавински переключился с третьей на четвертую передачу.

Ронан не стал следовать его примеру.
И пронесся мимо.

Когда Ронан заворачивал за угол, Кавински дважды просигналил и показал неприличный жест. А затем Ронан исчез из виду, на полной скорости летя обратно к фабрике Монмут.

Глядя в зеркало заднего вида, он позволил себе легкую, едва заметную улыбку.

Вот оно, счастье.





-13-

Блу очень нравилось, когда ребята приходили к ней домой.

Их присутствие в доме было приятным по нескольким разным причинам. И самая простая из них: Блу порой очень утомляло составлять те сто процентов населения дома номер 300 по Фокс-уэй, напрочь лишенного экстрасенсорных способностей – в последнее время ей приходилось отыгрывать эту роль все чаще, а когда приходили мальчишки, соотношение обычных людей и медиумов в доме значительно менялось. Вторая причина заключалась в том, что Блу могла видеть всех ребят, а в особенности Ричарда Кэмпбелла Гэнси-третьего, в совершенно другом свете, когда они приходили сюда. Вместо лощеного самоуверенного парня, каким он был в момент их знакомства, Гэнси, приходивший в дом номер 300 по Фокс-уэй, становился наблюдателем с элементами самоуничижения, одновременно и желавшим приобщиться к этому искусству интуиции, и совершенно неспособным проявить его в себе. Он становился избранным, привилегированным туристом в первозданной стране: до лестного любопытный, оскорбительный в своем незнании, и явно неспособный выжить, если его здесь бросить безо всякой поддержки со стороны.

А третья причина заключалась в том, что такие визиты предполагали постоянство. У Блу были в школе знакомые, люди, которые ей нравились. Но они были не навсегда. Хоть она и дружила со многими из них, среди них не было никого, с кем она хотела бы установить отношения на всю жизнь. И она понимала, что виновата в этом сама. Ей никогда не удавалось заводить обычных друзей. Для Блу люди делились на семью – а это совершенно не означало кровные связи, когда речь шла о доме номер 300 по Фокс-уэй – и всех остальных.

Когда мальчишки приходили к ней домой, они переставали относиться ко «всем остальным».

В данный момент Адам и Гэнси находились где-то в недрах дома. На улице стоял распахнутый настежь и многообещающий солнечный день, проникавший во все окна. Не особо сговариваясь, Гэнси и Блу решили, что этот день они посвятят исследованиям, как только приедет Ронан.

Гэнси сидел за кухонным столом, одетый в рубашку-поло истошно-зеленого цвета. У его левой руки стояла стеклянная бутылочка с каким-то модным кофейным напитком, который он принес с собой. У правой руки расположилась чашка с одной из целительных чайных смесей Моры. Мать Блу уже несколько месяцев разрабатывала серию целительных чайных смесей, чтобы обратить их в еще один источник дохода на случаи, когда в семье не хватало денег. Блу довольно скоро поняла, что _целительный_ вовсе не является синонимом _вкусного_, и решительно, но не без скандала, самоустранилась из дегустационной группы.

Гэнси же всего этого не знал, поэтому брал то, что ему давали.

– Не думаю, что у меня хватит терпения выжидать еще. Но мне хотелось бы минимизировать риск, – сказал он, пока Блу рылась в холодильнике. Кто-то забил целую полку отвратительными магазинными пудингами. – Вряд ли мы сможем полностью _обезопасить_ наш поход туда, но, сдается мне, есть способ сделать это как можно осторожнее.

На мгновение Блу показалось, что он имел в виду процесс дегустации приготовленного Морой чая. Затем она сообразила, что он говорит о Кэйбсуотере. Блу любила этот лес так, что едва могла сдержать свои чувства. Она всегда любила огромный старый бук, росший на заднем дворе, и дубы, высаженные вдоль Фокс-уэй, и леса в целом, но ничто, абсолютно ничто не подготовило ее к встрече с деревьями Кэйбсуотера. Древние, искореженные и разумные. И… им было известно ее имя.
Вот это ужасно походило на намек на _нечто большее_.

Мора внимательно следила за Гэнси. Блу подозревала, что такое пристальное внимание относилось вовсе не к тому, что он говорил; она просто ждала, когда он глотнет этого отвратительного зелья, которое она заварила в чашке, стоящей перед ним.

– Я знаю, что ты скажешь, – ответила Блу, наконец, остановив свой выбор на йогурте. На дне стаканчика были фрукты, но она всегда выедала йогурт вокруг них, не притрагиваясь к ним. Она плюхнулась на стул по другую сторону стола: – Ты скажешь: «Ну, тогда не берите с собой Блу».

Мать отмахнулась от нее, типа – «если знала, зачем спрашиваешь?»

– Что? – переспросил Гэнси. – А, это потому, что при Блу сигнал усиливается?

Раздраженная Блу вдруг поняла, что Гэнси так часто называл ее Джейн, что теперь для нее было странно услышать, как он произносит ее настоящее имя.

– Да, – ответила Мора. – Но я вообще-то не собиралась это говорить, хоть это и правда. Я хотела сказать, что в этом месте должны быть свои правила. Все, что касается энергии и духов, имеет свои правила – просто мы не всегда их знаем. Поэтому нам все это кажется непредсказуемым, но на самом деле это только потому, что мы идиоты. Ты уверен, что хочешь туда вернуться?

Гэнси сделал глоток целительного чая. Мора выдвинула вперед нижнюю челюсть, наблюдая, как движется его кадык, когда он глотал. Он никак не изменился в лице и не издал ни звука, но мгновение спустя он сжал руку в кулак и легонько стукнул себя в грудь.

– Для чего, вы сказали, этот чай? – вежливо осведомился он. Его голос звучал несколько странно, пока он не кашлянул, прочищая горло.
– Для хорошего самочувствия в целом, – ответила Мора. – А еще он должен помочь контролировать сны.
– _Мои_ сны? – удивился Гэнси.
Мора задрала бровь с явным знанием дела:
– Ну, а чьи же еще?
– Гм…
– А еще он помогает при решении юридических вопросов.

Гэнси заглатывал свой кофейный напиток практически залпом, не дыша, но тут он остановился и с легким звоном поставил бутылку на стол:
– А мне что, нужна помощь в юридических вопросах?

Мора пожала плечами:
– Спроси ясновидящего.
– Мам, – подала голос Блу, – нет, ну в натуре. – И добавила, обращаясь к Гэнси, – Кэйбсуотер.
– А, да. Ну, я никого не тащу с собой насильно, – ответил он. – Но я ищу мистического короля на силовой линии, это неоспоримый факт, а Кэйбсуотер – мистический лес, лежащий на силовой линии. Я не могу просто списать это на совпадение. Мы можем поискать где-нибудь еще, но я думаю, что Глендауэр там. И я не хочу терять время, раз силовая линия уже пробудилась. У меня такое чувство, что времени у нас не особо…

– Ты уверен, что все еще хочешь найти его? – полюбопытствовала Мора. Блу уже знала, что этот вопрос был несущественным. Даже не глядя на Гэнси, она уже знала, что увидит. Она увидит богатого мальчишку, одетого как манекен, с идеальной укладкой, как у диктора теленовостей – но его глаза были подобны тому сновиденному озеру в Кэйбсуотере. Он хорошо скрывал свою ненасытную _жажду_, но она уже узрела ее однажды и теперь замечала ее постоянно. В конце концов, она не видела ничего другого. Но он никогда бы не сумел объяснить это Море.

И ему никогда и не _требовалось_ объяснять это Блу.
Это было его _нечто большее_.

– Да, хочу, – официальным тоном ответил он.
– Это может тебя убить, – заметила Мора.

Наступил тот самый неловкий момент, когда двое из трех людей в комнате знают, что этот третий должен умереть менее чем через девять месяцев, но не собираются посвящать его в эту тайну.

– Да, – произнес Гэнси. – Я знаю. Однажды я уже это сделал. В смысле, умер. Ты разве не любишь фрукты? Это же самое вкусное.

Последнее относилось к Блу, которая протянула ему почти пустую баночку из-под йогурта. Он определенно больше не собирался возвращаться к теме смерти.

Мора вздохнула, явно капитулируя, но тут на кухню ворвалась Калла. Она не сердилась. Она всегда всюду врывалась, такая у нее была манера. Рывком открыв холодильник, она выхватила оттуда емкость с пудингом. Держа эту ненавистную пакость в руках, она повернулась, потрясла пудингом в сторону Гэнси и рыкнула:
– Не забывай, что Кэйбсуотер – это видеоигра, участники которой играли в нее намного дольше, чем ты. И все они знают, где получить левелап.

И стремительно вылетела из кухни, рассекая воздух. Мора последовала за ней.

– Мда, – констатировал Гэнси.
– Ага, – согласилась Блу. Секунду спустя она отодвинула свой стул, чтобы пойти за Морой, но Гэнси вытянул руку.
– Погоди, – негромко произнес он.
– Чего?

Он бросил взгляд в сторону холла и гадальной комнаты:
– Эм-м… Адам.

Блу сразу же вспомнила, как Адам вышел из себя. К щекам мгновенно прилила кровь.
– А что с ним?

Гэнси провел большим пальцем по нижней губе. Это была некая привычка, выражавшая задумчивость, и он прибегал к ней так часто, что удивительно, как у него еще оставалось что-то, чтобы прикрывать его нижние зубы.

– Ты рассказывала ему про это свое проклятие… ну, насчет запрета на поцелуи?

Если Блу казалось, что чуть ранее у нее горели щеки, то теперь они просто полыхали алым пламенем.

– Ты ведь не сказал ему, нет?

Он выглядел слегка оскорбленным:
– Ты же велела мне не говорить!
– Ну, в общем, нет, я не говорила ему.
– А тебе не кажется, что следовало бы?

Кухня казалась совершенно неподходящим местом для таких разговоров, и они оба бессознательно склонились друг к другу как можно ближе, чтобы их не было слышно в соседних комнатах.

– Все под контролем, – прошипела Блу. – И я не очень-то хочу обсуждать это с _тобой_… только не с тобой!
– Только не со _мной_? – повторил за ней Гэнси. – И что это значит, что со мной не так?

Она понятия не имела, к чему сказала это. Окончательно расстроившись, она ответила:
– Ты же не мой… моя… ну, ты ж мне не бабушка, в конце концов.
– А ты что, говорила бы об этом со своей бабушкой? Я даже представить не могу, как обсуждал бы со своей бабушкой мою личную жизнь. Нет, она, наверное, милая женщина. Если тебе, конечно, нравятся лысые расисты, – он оглядел кухню, словно искал кого-то. – А где твоя бабушка вообще? Разве не все твои родичи женского пола живут где-то в этом доме?

Блу в ярости процедила сквозь зубы:
– Какой же ты не… не…
– …воспитанный? Невоспитанный?
– Беспардонный! Обе мои бабушки умерли.
– Ох ты ж Боже мой. От чего они умерли?
– Мама всегда говорила, что они совали свой нос туда, куда не надо.

Гэнси уже забыл, что они тут шепчутся по секрету, и оглушительно хохотнул. Этот его смех был мощным орудием. Он хохотнул всего раз, но форма его глаз сохранила этот смешок.

У нее внутри что-то заныло и сжалось.

«Только не это, – подумала она. Но затем успокоила себя. – У Ричарда Гэнси-третьего красивый рот. А теперь я знаю, что и глаза у него красивые, когда он смеется. Но это все равно не любовь».

А еще она подумала: «Адам. Помни об Адаме».

– Вообще-то, это вполне вписывается в вашу семейную легенду, если говорить о ваших способностях, – уточнил он. – Вы съедаете всех мужчин в семье? Куда они деваются? Или в этом доме есть подвал?

Блу оттолкнулась на стуле и поднялась на ноги:
– У нас тут лагерь, как для новобранцев. Они не могут отсюда выбраться. Бедолаги.
– Бедный я, бедный, – протянул он.
– Точно! Жди здесь.

Она почувствовала незначительное облегчение, оставив его сидеть за столом; сердце у нее колотилось так, словно она долго бежала. Она обнаружила Мору и Каллу в холле – те едва слышно совещались между собой.

– Послушай, – заявила она матери, – мы все отправляемся в Кэйбсуотер в любом случае. Сегодня, как только приедет Ронан. Такой у нас план. И мы будем придерживаться плана.

Мору, казалось, это заявление обеспокоило куда меньше, чем ожидала Блу. Вообще-то, она даже не выглядела обеспокоенной.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросила Мора. – И почему у тебя такое красное лицо?
– Потому что ты моя мать. Потому что ты авторитет. И потому что полагается сообщать людям о своих планах, когда собираешься в опасное путешествие. И мое лицо всегда так выглядит.
– Гм, – буркнула Мора.
– Гм, – повторила Калла.
– И что, даже не скажешь мне не идти? – с подозрением переспросила Блу.
– Не в этот раз.
– Нет смысла, – согласилась Калла.
– Кстати, на чердаке стоит гадальная чаша, – сообщила им Блу. Ее мать заглянула в гадальную комнату:
– Нет там никакой чаши.
– Кто-то ею пользуется, – настаивала Блу.
– Никто ею не пользуется.

Блу сердито возразила:
– Ты не можешь просто взять и заявить, что ее там нет, и ею никто не пользуется. Я не ребенок, у меня есть глаза и мозги, и я все время ими пользуюсь.
– И что ты хочешь от меня услышать, в таком случае? – удивилась Мора.
– Правду. Я же тебе только что сказала правду.
– Это правда! – крикнул Гэнси из кухни.
– Заткнись! – хором велели ему Блу и Калла. Мора подняла руку:
– Ладно. Это я ею пользовалась.
– Для чего?
– Чтобы поискать Щекотуна, – заявила Калла.

«Моего отца!» Блу, наверное, не следовало удивляться – ведь они просили Нив поискать его, и хотя Нив исчезла, тайна его местонахождения до сих пор не была раскрыта.

– Вы же вроде говорили, что ясновидение с помощью чаши – плохая идея.
– Это как водка, – протянула Калла. – Зависит от того, кто этим занимается, – она занесла ложку над тарелочкой с пудингом и заглянула в соседнюю комнату, так же, как только что сделала Мора. Блу вытянула шею, чтобы посмотреть, на что они обе смотрели. Там был только Адам. Он сидел в гадальной комнате один, и рассеянный утренний свет смягчал и размывал очертания его тела, придавая ему несколько запыленный вид. Он вытащил из мешочка одну из колод таро и выложил все карты лицом вверх в три длинных ряда. Сейчас он сидел, склонившись над столом, и рассматривал картинки на каждой карте, по одной, елозя локтями по столу, чтобы перебраться поближе к следующей карте. Он был совершенно не похож на того Адама, который так разозлился там, в квартире, а был точно таким, как тот Адам, которого она видела при знакомстве. Но именно это и пугало – он менялся без какого-либо предупреждения.

Мора нахмурилась и тихо произнесла:
– Думаю, мне надо поговорить с этим мальчиком.
– Да, кто-то должен, – ответила Калла, направляясь вверх по лестнице. Ступеньки протестующе стонали, и она в наказание как следует припечатывала каждую следующую ступеньку ногой. – Но только не я. Я уже переросла ходячие катастрофы.
– А он что, ходячая катастрофа? – изумленно переспросила Блу. Ее мать цокнула языком:
– Калла любит драматизировать. Надо же, катастрофа! Знаете, когда поезд слишком медленно и долго сходит с рельс, я бы не стала называть это катастрофой. Я бы сказала, что он _съезжает с катушек_.

Блу услышала, как наверху восторженно загоготала Калла.

– Ненавижу вас обеих, – заявила Блу, когда ее мать расхохоталась и поскакала вверх по лестнице следом за Каллой. – Вам как бы положено использовать свои силы и таланты на добрые дела!

Мгновение спустя Адам сказал ей, не поднимая глаз от стола:
– Вообще-то, я все слышу.

Блу отчаянно надеялась, что он имел в виду Мору и Каллу, а не ее разговор с Гэнси на кухне.

– Ты считаешь себя ходячей катастрофой?
– Ну, в продолжение метафоры с поездами это означало бы, что изначально у меня таки были какие-то рельсы, чтобы им следовать, – ответил он. – Мы едем в Кэйбсуотер, когда вернется Ронан?

Гэнси возник в дверном проеме рядом с Блу и потряс зажатой в руке пустой бутылкой в ее сторону.

– Удачная сделка, – сказал он, давая ей понять, что он отдал предпочтение кофейному напитку исключительно для того, чтоб сказать об этом Блу, а она тогда могла бы ответить ему: «Вот и молодец, выпил дряни – оставил вредный выброс в атмосфере и все такое прочее».

– Лучше бы тебе сдать эту бутылку в переработку, – пробурчала Блу. Он одарил ее ослепительной улыбкой, прежде чем постучать кулаком о дверной косяк:
– Да, Пэрриш. Мы едем в Кэйбсуотер.




-14-

Можете спросить кого угодно: если хотите соприкоснуться с миром духов, невидимыми, таинственными сферами еще не случившихся событий – вам прямая дорога в дом номер 300 по Фокс-уэй, Генриетта, штат Вирджиния. За довольно умеренную плату одна из женщин, живущая в этом доме (за исключением Блу) прочтет по ладони вашу судьбу, погадает вам на картах, очистит вашу энергию, поможет вам пообщаться с умершими родственниками или же выслушает жалобы на то, какая у вас была тяжелая неделя. По будням ясновидение было чаще всего работой.

Однако в выходные, когда на свет появлялись смешанные напитки, оно превращалось в игру. Мора, Калла и Персефона перерывали дом в поисках журналов, книг, коробок из-под хлопьев, старых колод карт таро – что угодно, лишь бы оно содержало текст или картинки. Одна из женщин выбирала картинку и прятала от остальных, а оставшиеся две экспериментировали, пытаясь как можно точнее угадать, что на ней было изображено. Они выдавали предсказания, стоя спиной друг к другу, с разложенными картами, зажигали различное количество свечей на столе, залезали босыми ногами в ведра с водой, или же выкрикивали ответы вверх или вниз через три или семь ступенек в холле. Мора называла это непрерывным обучением. Калла – фокусами. А у Персефоны это звучало как «вот это самое, чем мы могли бы заняться, если по телевизору нет ничего интересного».

В тот день, когда Блу, Гэнси и Адам уехали, женщины остались без работы. По воскресеньям здесь было тихо, даже по меркам тех, кто не ходил в церковь. Нет, не то чтобы женщины, обитавшие в доме номер 300 по Фокс-уэй, не были духовны по воскресеньям. На самом деле, это было их нормальное повседневное состояние, и воскресенье особо ничем не отличалось. Когда подростки покинули дом, женщины бросили работу и устроили свою традиционную игру в несколько запущенной, но уютной гостиной.

– Я выпила почти достаточно, чтобы войти в зону трансцендентности, – заявила Калла спустя некоторое время, проведенное в молчании. Она была не единственной ясновидящей, употреблявшей спиртное, но определенно приблизилась к трансцендентности больше остальных. Персефона с сомнением заглянула в свой стакан и грустно, едва слышно (она всегда говорила едва слышно) ответила:
– А я вот вообще не захмелела.
– Возможно, срабатывают твои русские корни, – предположила Мора.
– Эстонские, – уточнила Персефона.

В этот момент в дверь позвонили. Мора негромко, деликатно выругалась: одно тщательно подобранное и очень конкретное слово. Калла выругалась отнюдь не деликатно и гораздо громче: она добавила еще несколько более коротких слов. А затем Мора отправилась к входной двери и вернулась в гостиную с высоким мужчиной.

Он был очень… серый. Одет он был в темно-серую футболку с V-образным вырезом на груди, подчеркивавшую хорошо прокачанные линии его плеч. Его брюки были чуть более темного оттенка серого. Волосы – пепельный блонд, начисто лишенный цвета, и такой же была стильная недельная щетина, обрамлявшая его рот. Даже его зрачки были серыми. Все женщины, сидевшие в гостиной, отметили, что он был очень привлекателен.

– Это мистер…
– Грэй (англ. «серый». – прим. пер.), – он одарил их знающей улыбкой. Рты женщин тоже растянулись в особых, проницательных улыбках: мол, да-да, мы поняли.

– Он хочет, чтоб мы ему погадали, – сказала Мора.
– У нас закрыто, – безапелляционно заявила Калла.
– Калла невежлива, – произнесла Персефона своим кукольным голоском. – У нас не закрыто, но мы вроде заняты?

Это было сказано вопросительным тоном и сопровождалось тревожным взглядом в сторону Моры.

– Я ему так и сказала, – кивнула Мора. – Но, вообще-то, мистеру… Грэю… нужно не совсем гадание. Он писатель, исследует экстрасенсов. Он просто хочет посмотреть.

Калла встряхнула кубики льда в своем стакане, задрав одну бровь в особенно ярко выраженном скепсисе:
– А что вы пишете, мистер Грэй?

Он с легкостью улыбнулся ей. Они отметили, что у него чрезвычайно ровные зубы.
– Триллеры. Вы любите читать?

Она лишь прошипела что-то в ответ и качнула стаканом в его сторону, продемонстрировав ему оставленный на краешке отпечаток лиловой помады.

– Ничего если он останется? – спросила Мора. – Он разбирается в поэзии.
– Если прочтете мне пару строф, я принесу вам что-нибудь выпить, – оскалилась Калла.

Без промедления и даже без намека на какие-либо рефлексии Серый сунул руки в карманы своих темно-серых брюк и нараспев произнес:
– О, где же конь мой боевой? Где молодость моя? Где тот, кто мне сулил сокровищ горы? Где славные пиры и шумное веселье в чертогах царских? Увы, ушло сиянье кубков; увы, боец в броне уж пал; увы, минула слава отпрысков короны! Ушли те времена, бесследно скрылись под покровом ночи, и словно их и не было.

Калла обнажила зубы:
– Прочтите же самое на древнеанглийском, и я долью в напиток спиртного.

Он прочел.

Калла поднялась и пошла принести ему выпить. Когда она вернулась, и Серого пригласили присесть на потрепанную кушетку, Мора сказала:
– Должна предупредить: если попытаетесь сделать какую-нибудь глупость, у Каллы есть баллончик.

Калла протянула ему стакан и демонстративно вытащила из своей маленькой красной сумочки перцовый баллончик. Мора махнула рукой в сторону третьего члена их группы:
– А Персефона – русская.
– Эстонка, – тихо поправила Персефона.
– А еще, – Мора сжала пальцы в очень убедительный кулак, – я знаю, как вбить носовую кость человеку прямо в мозг.
– Надо же, какое совпадение, – искренне сказал Серый, – я тоже знаю, как это делается.

Он смотрел, как Мора собирает карты с диванных подушек, с той долей пристальности и внимания, которая граничила с вежливостью и одновременно льстила. Склонившись, он подобрал карту, которую Мора пропустила.

– Этот парень выглядит несчастным, – отметил он. На карте был изображен мужчина, пронзенный десятью мечами. Он лежал лицом вниз – как и большинство людей, которым в спину попали десять клинков.
– Вот так выглядит любой, когда Калла с ним закончит, – сообщила Мора. – Но хорошие новости заключаются в том, что десятка означает конец цикла. Эта карта представляет собой самое худшее из всего, что может случиться.
– Вряд ли что-то может быть хуже, чем десять клинков в спине и вкус пыли во рту, – согласился Серый.
– Смотрите-ка, – добавила Мора, – кажется, лицом он слегка смахивает на вас.

Серый пристально изучил карту. Провел пальцем по лезвию, пронзавшему тело несчастного:
– А этот меч слегка смахивает на вас.

Он бросил взгляд на Мору. Это был такой _конкретный_ взгляд. Она взглянула в ответ. И тоже так – _конкретно_.

– Надо же, – пробурчала Калла.
– Окажете нам честь, мистер Грэй? – Мора протянула ему колоду. – Вам нужно спросить, сверху нужная карта или снизу.

Мистер Грэй довольно серьезно принял эту ответственность.

– Сверху или снизу? – спросил он Каллу.
– Тройка кубков. Сверху, разумеется, – ответила Калла, растянув лиловые губы в кривой ухмылке. – Только сверху, по-другому я не признаю.

Мистер Грэй снял верхнюю карту с колоды и перевернул ее. Разумеется, это была тройка кубков.

Мора ухмыльнулась:
– Императрица, снизу.

Серый достал нижнюю карту и показал ее сидящим в комнате. Платье Императрицы было едва намечено вольным угольно-черным мазком, а ее корона была украшена чернильными плодами или драгоценными камнями.

Серый медленно похлопал в ладоши.

– Четверка жезлов, снизу, – сказала Калла.
– Десятка монет, сверху, – выпалила Мора.
– Туз кубков, снизу, – вспыхнула Калла. Мора хлопнула по подлокотнику дивана ладонью:
– Солнце, снизу.
– Четверка мечей, сверху! – не сдавалась Калла, оскалив очерченный лиловым рот в смертоносной гримасе. Серый одну за другой переворачивал карты, открывая правильно предсказанные.

Внезапно сквозь становившееся все более громким соревнование Моры и Каллы прорезался тихий мягкий голос Персефоны:
– Король мечей.

Все повернулись к ней; Персефона сидела, сдвинув колени и аккуратно сложив поверх них руки. Иногда она казалась одновременно и восьмилетней девочкой, и восьмидесятилетней старухой; сейчас был как раз один из таких моментов.

Рука Серого послушно зависла над колодой:
– Сверху или снизу?

Персефона моргнула:
– Думаю, шестнадцатая снизу.

Мора и Калла обе задрали бровь, но Калле удалось задрать свою выше.

Серый тщательно отсчитал карты, проверил еще раз, затем перевернул шестнадцатую карту и показал ее остальным. Король мечей, повелитель собственных эмоций, взявший под контроль свой интеллект и разум, взирал на них с загадочным лицом.

– Это карта мистера Грэя, – объявила Персефона.
– Ты уверена? – переспросила Мора. Получив от Персефоны беззвучное подтверждение, она повернулась к Серому: – Как думаете, это и в самом деле ваша карта?

Серый покрутил карту так и сяк, словно ожидая, что она вот-вот поведает ему свои секреты:
– Я мало что знаю о картах таро. Это страшная карта?
– Карты страшными не бывают, – ответила Мора, поедая Серого глазами, примеряя на него личину короля мечей. – Интерпретация может очень отличаться на каждом отдельном сеансе. Впрочем… Король мечей – сильная карта. Он силен, но бесстрастен – даже холоден. Он мастер принимать решения, исходя из фактов, а не в пылу эмоций. Нет, это вовсе не страшная карта. Но я чувствую в ней кое-что еще… Что-то вроде…
– Насилия, – закончила Калла.

Это слово оказало мгновенный эффект на всех присутствующих. Мора, Персефона и Калла первым делом вспомнили сводную сестру Моры, поскольку именно эти воспоминания были самыми свежими; за ними следовал мальчишка Гэнси и его сломанный палец. Серому же вспомнился Деклан Линч, его расфокусированный взгляд и кровь, вытекавшая из носа. _Насилие_.

– Да, насилие, – кивнула Мора. – Ты это хотела сказать, Персефона? Да, точно.
Все три женщины бессознательно склонились друг к другу. Порой Мора, Персефона и Калла казались тремя неразрывными компонентами чего-то целого, а не тремя разными женщинами. Затем все три одновременно обернулись к мистеру Грэю.

– Моя работа иногда требует насилия, – признал он.
– Вы вроде говорили, что проводите исследование для написания романа, – в голосе Моры прозвучала далеко не мелкая язвительность.
– Это была ложь, – сказал Серый. – Простите. Мне пришлось быстро соображать, когда вы сказали, что не можете провести для меня сеанс.
– Так кто же вы на самом деле?
– Я киллер.

Это признание вызвало довольно длительную паузу. Ответ Серого казался легкомысленным, но в его голосе не было ни намека на шутку. Такой ответ требовал немедленного прояснения или оценки, но он не предложил ни того, ни другого.

– Это не очень смешно, – заявила Мора.
– Не очень, – согласился Серый. Все присутствующие ждали ответа Моры.
– И что же, вас сегодня к нам привела именно _работа_?
– Всего лишь исследование.
– Для _работы_?

Серый невозмутимо ответил:
– Все, что я делаю – исследование для работы. В какой-то мере.

Он не прилагал ни единого усилия, чтобы облегчить присутствующим принятие его слов. Они так и не могли понять, чего он хочет: чтоб они поверили ему, или посмеялись над ним, или же испугались его. Он просто выложил свое признание как есть и теперь ждал.

Наконец, Мора произнесла:
– Для разнообразия, может, и неплохо, когда в комнате есть кто-то более смертоносный, чем Калла.

Она одарила его тем самым _значительным_ взглядом. Он бросил не менее _значительный_ взгляд в ответ. И в этом взгляде светилось немое согласие.

Они снова выпили. Серый задавал вполне компетентные вопросы, исполненные противоречивого юмора. Через какое-то время он встал, собрал у всех пустые стаканы, отнес их на кухню и откланялся, бросив беглый взгляд на часы:
– Правда, я бы не прочь остаться.

Затем он спросил, может ли он нанести еще один визит в течение недели.
И Мора ответила «да».

Когда он ушел, Калла порылась в его кошельке, который ухитрилась украсть у него, пока он прощался.

– Удостоверение личности поддельное, – отметила она, закрывая кошелек и засовывая его в подушки на диване, там, где сидел Серый. – Но ему будет недоставать кредиток. Зачем ты вообще согласилась принять его повторно?
– Когда такое происходит, я чувствую себя куда лучше, если могу приглядывать за ходом событий, – ответила Мора.
– О, – протянула Персефона. – Мне кажется, мы все знаем, на что именно ты положила глаз.



-15-

Адам помнил свои представления о жестокости Гэнси. За свой первый месяц в Эгленби не было ни дня, чтобы он не усомнился в своем решении поступить сюда. Другие ребята были абсолютно чужими и внушали ему страх; он никогда не сумеет стать похожими на них. Каким же наивным он был, когда думал, что когда-нибудь сумеет так покорять пространство, просто входя в комнату, как один из прочих студентов Эгленби. А уж Гэнси был хуже всех. Другие ребята ходили в Эгленби и выстраивали свою жизнь вокруг академии. Но Гэнси… Было абсолютно невозможно забыть, что он прибыл сюда с нетронутой, никак не изменившейся жизнью и просто вписал в нее академию. Он был из тех парней, на которых смотрели все, стоило ему зайти в спортзал. Он был из тех студентов, которые легко улыбались, когда их вызывали к доске на уроке латыни.

И он постоянно задерживался в классе после окончания уроков, чтобы поболтать с учителями как с равными: «Мистер Гэнси, не могли бы вы на минутку задержаться? Я нашел статью, которая, как мне кажется, будет вам интересна». Этот мальчишка обладал самой очаровательно-интересной машиной и самым по-дикарски привлекательным другом по имени Ронан Линч. Он был полной противоположностью Адама во всех возможных смыслах.

Они не общались. Да и с чего им общаться? Адам проскальзывал в класс, стараясь быть как можно незаметнее, и пристально вслушивался в каждое слово, пытаясь обуздать местный акцент и изгнать его из своей речи. Гэнси, это яростное светило, сиял в противоположной стороне вселенной, и сила его притяжения не распространялась так далеко, чтобы зацепить Адама.

И хотя Гэнси, казалось, был на короткой ноге со всей школой, рядом с ним всегда был именно Ронан. И именно эта дружба, все эти бессловестные взгляды, перемигивания и насмешливо искривленные уголки губ привели Адама к мысли, что Гэнси, видимо, жесток. Ему казалось, что Ронан и Гэнси в принципе высмеивали весь прочий мир, все, что не относилось к ним самим.

Нет, Адам и Гэнси не общались.

Они не обменялись ни единым словом до шестой недели учебного года, когда Адаму по дороге в школу случилось проехать на своем велосипеде мимо «камаро». Темные следы шин отмечали путь машины к обочине; капот был поднят.

Эта картина была не новой: Адам уже минимум дважды видел «камаро» тащившимся за эвакуатором. Не было ни единой причины думать, что Гэнси, склонившемуся над двигателем, может потребоваться помощь Адама. Вероятно, он уже позвонил механику, который всегда был готов приехать по первому зову.

Но Адам остановился. Он помнил, как перетрусил тогда. Из всех страшных, томительных дней в Эгленби это был самый ужасный момент: поставить свой старенький велосипед на подножку рядом с восхитительным неистово-оранжевым «камаро» Ричарда К. Гэнси-третьего и ждать, когда он обернется. Страх обратил все его внутренности в руины.

Гэнси повернулся и, демонстрируя свой тягучий, прелестный акцент, спросил:
– Адам Пэрриш, верно?
– Ага. Ди… Ричард Гэнси?
– Просто Гэнси.

Адам уже видел, что послужило причиной остановки «камаро». И осмелился предложить:
– Хочешь, я починю? Я немного разбираюсь в машинах.
– Нет, – коротко ответил Гэнси.

Адам помнил, как у него вспыхнули уши, и как он жалел о том, что остановился, и как он ненавидел Эгленби в тот миг. Он был ничтожеством, он знал это, и, разумеется, Гэнси как никто другой мог это видеть. Его никчемность. Его подержанную, потрепанную форму, его паршивый велосипед, его дурацкий акцент. Он и сам не понимал, что заставило его остановиться.

А затем Гэнси с отблеском _истинного себя_ в глазах произнес:
– Если можно, я бы хотел, чтоб ты показал мне, как это починить, чтоб я мог делать это сам. Бессмысленно иметь такую машину, если я не владею ее языком. Кстати, о языках: я каждый день учусь у тебя на уроках латыни. Ты так же хорошо знаешь латынь, как и Ронан.

Этого вовсе не должно было случиться, но их дружбе хватило всего лишь краткой поездки в школу в то утро, чтобы окрепнуть окончательно – Адам показал, как хорошенько закрепить заземляющий провод «камаро», Гэнси наполовину засунул велосипед Адама в багажник, чтобы они могли поехать в школу вместе, Адам признался, что работает в автомастерской, чтобы оплатить учебу в Эгленби, и Гэнси, повернувшись к нему, сидящему на пассажирском сиденье, спросил:
– Что тебе известно о валлийских королях?

Иногда Адам размышлял над тем, что было бы, если бы он не остановился в тот день. Что бы с ним было сейчас? Скорей всего, он не ходил бы сегодня в Эгленби. И не сидел бы сейчас в «камаро», направлявшемуся в волшебный лес.

У Гэнси буквально кружилась голова от того, что они решили вернуться в Кэйбсуотер. Больше всего он ненавидел стоять на месте и ничего не делать. Он велел Ронану включить какую-нибудь ужасающую музыку – Ронан всегда проявлял чрезмерное усердие, выполняя эту просьбу – а затем принялся издеваться над «камаро» на каждом светофоре по дороге, ведшей за город.

– А, ну-ка, давай, работай! – задыхаясь, орал Гэнси. Разумеется, он разговаривал сам с собой, ну или же с коробкой передач. – Не дай им почуять твой страх!
Блу взвизгивала каждый раз, когда Гэнси резко газовал, но отнюдь не выглядела несчастной. Ноа отбивал ритм по подголовнику Ронана. Адам же, со своей стороны, не бесился вовсе, но очень старался не подать виду, что не бесится, чтобы не испортить все веселье остальным.

Они не были в Кэйбсуотере с того дня, когда Адам принес себя в жертву.
Ронан опустил стекло, впустив поток горячего воздуха и запахи асфальта и свежескошенной травы. Гэнси последовал его примеру. У Адама уже вспотела спина от контакта с обтянутым виниловой кожей сиденьем, но руки оставались холодными.
А вдруг Кэйбсуотер заберет его, едва он вернется в лес?

«Что же я натворил?»

Гэнси, свесив руку из окна, похлопал машину по боку, словно это была любимая лошадь:
– Умница, Чушка. Умница.

Адаму казалось, что он видит все это откуда-то со стороны. Ему казалось, что он вот-вот краем глаза увидит что-то еще – как мимолетное видение одной из карт таро, которые он рассматривал ранее. Что это там – кто-то стоит у обочины?

«Я не могу доверять своим глазам».

Гэнси развалился на сиденье, откинув голову в сторону, опьяненный и одуревший от счастья.

– Обожаю эту машину, – сказал он громко, чтобы они услышали его сквозь рев мотора. – Мне надо купить еще четыре такие. Чтоб открывать дверцу в одной и сразу попадать в следующую. В одной машине у меня будет гостиная, в другой кухня, спать я буду в третьей…
– А четвертая? Каморка дворецкого? – съехидничала Блу.
– Не будь эгоисткой. Комната для гостей.

«Камаро» несся по покрытой щебнем дороге, ведшей в лес, оставляя позади облака пыли, похожие на тормозной парашют. Пока они поднимались вгору, вдоль дороги вытягивались поля, зеленые и бесконечные. Как только они достигнут гребня холма, то сразу увидят линию деревьев, где начинался Кэйбсуотер.

У Адама внезапно скрутило живот от приступа нервозности, так же сильно, как и в тот день, когда он впервые остановил свой велосипед возле машины Гэнси. Он едва удержался, чтобы не сказать что-нибудь. Он не знал, что бы он сказал, если бы открыл рот.

«Это что, еще одно видение?»
Пустой экран.

Они поднялись на вершину холма.

Перед ними расстилалось бескрайнее поле. Низкая травяная поросль обнажала почву там, где, видимо, протекал ручей, а затем снова тянулась вверх, на десятки акров. Даже сотни.

И никаких деревьев.
Машина внезапно заглохла.

Гэнси проехал еще несколько метров, прежде чем потянуть ручной тормоз. Все пассажиры повернули головы в сторону бесконечного поля и старого ручья. И ведь не скажешь, что сначала там были деревья, а теперь их нет. Не осталось ни пеньков, ни следов от шин. Как будто деревьев вообще никогда не существовало.

Гэнси протянул руку, и Ронан мгновенно открыл бардачок и достал дневник. Гэнси медленно пролистал его до страницы, на которой записал точные координаты Кэйбсуотера. Ребята услышали, как у Блу перехватило дыхание.

Это было просто смешно. Все равно что проверять координаты фабрики Монмут. Они все знали, где это место.

– Джейн, – позвал Гэнси, протягивая ей телефон, – пожалуйста, проверь GPS.

Он вслух зачитал координаты из дневника. Затем повторил их еще раз.

Блу, открыв карту в телефоне, зачитала координаты их местоположения с экрана. Они совпадали. Те же координаты, которые приводили их сюда раньше. Те же координаты, которые привели сюда их учителя латыни и Нив.

Они не могли свернуть не туда. Они не проехали дорогу; они припарковались там, где нужно. Именно здесь они обнаружили Кэйбсуотер. Именно здесь все и началось.

Наконец, Ноа озвучил этот факт:
– Он исчез.



-16-

И тут «камаро» сломался.

Машина всегда идеально выбирала момент для поломки. При обычных обстоятельствах она издавала множество самых разных звуков: внутри орало радио, велись оживленные беседы. И поэтому первое, едва различимое бульканье жидкости, заполнявшей легкие «камаро», осталось бы незамеченным. Но теперь, когда все внутри притихли, потрясенные невозможностью происходящего, они явственно услышали, как заело двигатель. Услышали, как начало заикаться, будто сбившись с мысли, прикрученное до минимума радио. Услышали, как кондиционер вежливо кашлянул в кулак.
У них было достаточно времени, чтобы поднять головы и переглянуться.

А затем двигатель сдох.

Внезапно лишившись рулевой тяги, Гэнси сражался с машиной в попытке довести ее до обочины, шипя сквозь зубы – этот звук поразительно напоминал шелест шин Чушки по гравию.

И наступила полная тишина.

Сразу же со всех сторон подступила жара. Пощелкивание двигателя напоминало последние агонизирующие конвульсии умирающего человека. Адам ткнулся лбом в колени и обхватил голову обеими руками, сцепив пальцы на затылке.

– Эта тачка. Эта гребаная _тачка_, блин! – прорычал Ронан в ту же секунду. – Если бы это был «плимут вояджер», его бы давным-давно пустили под пресс за военные преступления.

Адам чувствовал, что состояние Чушки идеально отражало его собственное состояние. Машина не умерла – она просто сломалась. Он все думал о том, что для него означало бы исчезновение Кэйбсуотера.

«Ну почему все так сложно?»

– Адам? – позвал Гэнси. Адам поднял голову:
– Генератор переменного тока. Возможно.
– Я не понимаю, что это значит, – Гэнси, казалось, почти испытал облегчение от смерти Чушки. Ему наконец-то нашлось какое-то конкретное занятие. – Переведи мне на нормальный язык, чтоб я мог понять.
– In indiget homo battery (Аккумулятор – базовая человеческая потребность. – прим. пер.), – пробормотал Ронан.
– Он прав, – кивнул Адам. – Если бы у нас был новый аккумулятор, может, мы могли бы добраться домой и там уже посмотреть, что сломалось.

Новый аккумулятор стоил сотню баксов, но для Гэнси такая трата была ощутима даже меньше, чем булавочный укол.

– Эвакуатор?
– Сегодня у них госинспекция, – ответил Адам. Эвакуаторы Бойда были единственными в городе, и он ездил на вызовы только когда не работал в гараже. – Это может затянуться надолго.

Ронан выпрыгнул из машины и с грохотом захлопнул дверцу. Адам уже выяснил, что Ронан Линч не хотел – или не мог – выражать свои чувства словами. Поэтому все эмоции требовали какого-то другого выхода. Удара кулаком, вспышки огня или разбитой бутылки. Теперь Кэйбсуотер исчез, Чушку стреножили, и ему нужно было каким-то молчаливым образом выразить свое бешенство при помощи собственного тела. Адам видел в заднее окно, как Ронан поднял камень с обочины и зашвырнул его в канаву.

– О, да, это поможет, – сухо процедила Блу. Она перебралась с заднего сиденья на опустевшее пассажирское и прокричала в окно. – Отличное решение!

Адам не разобрал ответ, который прорычал Ронан, но расслышал минимум два матерных слова. Блу, совершенно не впечатлившись этим, потянулась за телефоном Гэнси:
– Может, поблизости есть место, куда мы могли бы дойти пешком?

Она и Гэнси склонились над экраном телефона и принялись вполголоса совещаться, рассматривая карту. Вид ее темных волос, соприкасавшихся с покрытыми пылью светлыми волосами Гэнси, надорвал что-то внутри Адама, но это был всего лишь еще один болезненный укол в море, заполненном жалящимися медузами.

Вернулся Ронан и сунулся в открытое окно со стороны пассажирского сиденья. Блу повернула телефон экраном к нему:
– Может, мы могли бы дойти сюда.
– Придорожная лавка? – голос Ронана сочился ядом. – Да ты только посмотри на это. Ни в жисть ты там не купишь аккумулятор. В таких местах можно разве что лишиться кошелька. Ну, или девственности.
– У тебя что, есть идеи получше? – огрызнулась она. – Окей, давайте все начнем кидаться чем-нибудь! Или будем пинать все подряд! Это решит все наши проблемы! Давайте все будем мужиками и что-нибудь сломаем!

Хоть она и обращалась к Ронану, Адам знал, что эти слова предназначались ему. Он ткнулся лицом в подголовник сиденья водителя и молча кипел от стыда и негодования. Он вспомнил, как запнулась машина перед смертью. Явно использовала остатки заряда в аккумуляторе, прежде чем сдаться. А затем он подумал о том, как исчез Ноа, когда ребята были в «Доллар Сити», и он говорил с Гэнси по телефону. А теперь исчез Кэйбсуотер. Исчез, когда кончился заряд.

Но все это казалось бессмысленным. Он же активировал силовую линию. Она палила трансформаторы по всему городу своей мощью. Как это возможно, чтоб энергии _не хватало_?

– Я звоню Деклану, – заявил Гэнси. – И попрошу его привезти аккумулятор.

Ронан очень четко сообщил Гэнси все, что он думает об этом плане, используя множество сложносоставных слов, которые даже Адам никогда раньше не слышал. Гэнси кивнул, но все равно набрал номер Деклана. После этого он повернулся к Ронану, с такой силой прижавшемуся щекой к верхнему краю окна, что на его коже образовалась вмятина:
– Извини. Все, кого я знаю, сейчас не в городе. Тебе не придется говорить с ним. Я сам поговорю.

Ронан стукнул кулаком по крыше «камаро» и повернулся к машине спиной.

Гэнси развернулся к Адаму, ухватившись за подголовник своего сиденья:
– Почему он исчез?

Адам моргнул, ошарашенный его внезапной близостью:
– Я не знаю.

Отпустив подголовник, Гэнси обратился к Блу:
– Почему? Это наука или магия?

Адам безапелляционно фыркнул.
– Нет, – ответила Блу. – Я понимаю, что ты хочешь сказать. Он исчез сам, или его забрали?
– Может, он невидимый, – предположил Гэнси.

Адам не очень верил в истинную невидимость. Он пытался стать невидимым, и это никогда его особо не защищало. Он спросил Ноа:
– Когда мы тебя не видим, ты же все равно здесь?

Ноа лишь моргнул в ответ, спрятавшись в полумраке заднего сиденья; его взгляд затуманился, словно он был далеко отсюда. Адам отметил, что он уже почти испарился. Оставалось скорей ощущение его присутствия, а не сам Ноа.

Ронан, видимо, слушал их, поскольку развернулся и снова склонился к окну:
– Когда мы были в магазине, и он исчез, он не просто стал невидимый. Он пропал. Если ты хочешь сказать, что Кэйбсуотер похож на Ноа, тогда он не стал невидимым. Он где-то есть, но не здесь.

Воцарилась краткая пауза, достаточная, чтобы сделать вдох. В этот момент Гэнси выругался бы, если бы был Ронаном. А если бы был Адамом, то закрыл бы глаза. А если он был бы Блу, то раздраженно фыркнул.

Но Гэнси лишь потер большим пальцем нижнюю губу, а затем выпрямился на сиденье. В одно мгновение он снова стал спокойным и элегантным, спрятав все свои истинные чувства в никому не известном месте. Он вытащил свой дневник, записал что-то на полях, заключил написанное в скобки. А когда закрыл страницу, то вся его тревога, связанная с Кэйбсуотером, осталась запертой внутри дневника вместе со всеми прочими мыслями о Глендауэре.

Какое-то время спустя, когда Ноа полностью испарился, к ним плавно и беззвучно подкатила «вольво» Деклана – полная противоположность оглушительно ревущей Чушке.

– А ну, посторонись! Давай-давай, – буркнул Ронан, обращаясь к Блу, пока она не отодвинулась на пассажирском сиденье настолько, чтобы он мог забраться на заднее сиденье. Он поспешно разлегся там, закинув одну обтянутую джинсой ногу поверх колен Адама и откинув голову в позе беспечной заброшенности. Когда Деклан возник у окна со стороны водителя, Ронан выглядел так, словно беспробудно спал уже несколько дней.

– Вам повезло, что я сумел вырваться, – сказал Деклан. Он заглянул в машину, минуя Блу, и наткнулся на развалившегося на заднем сиденье Ронана. Его взгляд скользнул вдоль ноги брата, туда, где эта нога лежала поверх ног Адама, и его лицо напряглось еще больше.

– Спасибо, Ди, – легко вымолвил Гэнси. Затем так же легко открыл дверцу, заставив Деклана отступить от машины, будто ненароком. И перенес разговор в район передней решетки Чушки, где он обратился в битву дружелюбных улыбок и размеренных, тщательно выверенных жестов. Блу с презрительным видом следила за ними с пассажирского сиденья, а Адам настороженно присматривался с заднего. Сидя в машине и глядя на осанку Деклана, его плечи, его глаза, он вдруг понял нечто совершенно удивительное.

Деклан был напуган.

Вероятно, Гэнси этого не заметил – он был довольно рассеян; Блу тоже вряд ли видела это, поскольку не знала, как обычно выглядит Деклан. А чувства Ронана по отношению к старшему брату были подобны разливу крови в воде; он вообще ничего бы не заметил сквозь облака окутывавшей его желчи.

Но для Адама, который провел значительную часть своей жизни в страхе – и не просто в страхе, а пытаясь скрыть этот страх – это было очевидно.

Теперь вопрос только в том, чего же мог бояться Деклан Линч.

– Кто это навесил твоему брату такой фонарь, Ронан? – спросил он. Ронан, не открывая глаз, ответил:
– Тот же, кто расхерачил ему нос.
– И кто же это был?

Ронан издал короткий смешок – ха!

– Грабители.

Когда пытаешься выведать что-нибудь о Деклане у Ронана, проблема заключается в том, что Ронан всегда предполагал, что его брат лжет.

И, разумеется, обычно так и было.

Внезапно дверь со стороны водителя распахнулась. Причем, так громко, и при этом машину так тряхнуло, что Ронан забыл, что должен изображать спящего, а Адам и Блу как по команде уставились на источник движения. Деклан наклонился к открытой дверце:
– Я знаю, что ты хочешь делать все наоборот мне назло, – гаркнул он, – но тебе надо прекратить высовываться! Помнишь, как я сказал тебе не высовываться, еще несколько месяцев назад? Или ты забыл?

Когда Ронан медленно заговорил, его голос прозвучал вызывающе. Впрочем, его глаза, лишь наполовину видимые в тусклом теплом свете, озарявшем внутренности «камаро»… наводили страх.

– Я не забыл.
– А мне кажется, что таки забыл, – заявил Деклан. – За нами следят. И если ты оступишься, то нахрен утопишь всех нас. Так что лучше бы тебе не оступаться. И я _знаю_, что ты опять гоняешь по улицам. Когда у тебя отберут права, я…
– Деклан, – встрял Гэнси серьезным, ответственным тоном, и опустил руку на плечо Деклана, ненавязчиво оттаскивая его от машины. – У нас все нормально.

Когда это не возымело нужного действия, Гэнси добавил:
– Ты ведь не хочешь устраивать сцены перед…

Оба парня посмотрели на Блу. Та уже открыла было рот в негодовании, но слова Гэнси наконец-то совершили чудо. Деклан сразу же отступил.

Мгновение спустя Гэнси вернулся к Чушке.
– Прости, Джейн, – сказал он. Его голос прозвучал устало – совсем непохоже на то открытое, ярко выраженное убеждение, которое он только что применил к Деклану. Он поднял аккумулятор так, чтобы ребята его увидели. – Адам, ты не мог бы этим заняться?

Он произнес это таким тоном, словно у них был самый обыкновенный день, будто они только что вернулись из самой обычной поездки, и ничего не случилось. Братья Линчи опять поссорились, но это всего лишь подтверждало, что они оба еще живы и дышат. Чушка сдохла, но она всегда либо умирала, либо воскресала.

Но все слова, не высказанные Гэнси, и все эмоции, не отразившиеся на его лице, кричали что есть мочи: Кэйбсуотер исчез.



-17-

Маска принадлежала его отцу.

Ронан не мог вернуться в Барнс даже в своих снах, но внезапно кое-что из Барнса пришло к нему само. В реальности маска висела на стене столовой родительского дома, так, чтобы ее не достали любопытные. Но в его сне она висела на стене убогой квартирки Адама как раз на уровне глаз. Маска была вырезана из гладкого темного дерева и выглядела как дешевый сувенир для туристов. Скругленные отверстия для глаз придавали маске удивленный вид, а рот растянут в добродушной улыбке, достаточно широко, чтобы показать все зубы.

– Так не честно, – сказала Сиротка на латыни.

Мгновение назад ее здесь не было, но теперь она появилась. Ее присутствие сразу напомнило Ронану о том, что это все сон. Именно этот момент, когда он осознавал, что уже создал все, находившееся вокруг, силой своего разума – именно тогда он мог извлечь что-нибудь из сна в реальный мир. Он мог делать с этими предметами что угодно.

– Не честно! – настаивала она. – Сновидеть сновиденную вещь.

Разумеется, она имела в виду маску. Маска определенно явилась из головы его отца.

– Это мой сон, – заявил ей Ронан. – Вот, я принес тебе курицу.

Так и было. Он протянул ей пакет с жареной курицей, на которую она с жадностью набросилась.

– Кажется, я психопомп, – сказала она с набитым ртом.
– Я понятия не имею, что это значит.

Оборванка засунула в рот куриное крылышко целиком, вместе со всеми костями:
– Думаю, это значит, что я ворона. И тогда это значит, что ты – мальчик-ворон.

Это почему-то раздражало Ронана, поэтому он отнял у нее остатки курятины и положил пакет на какой-то предмет мебели, который исчез сразу же, стоило Ронану отвернуться.

– Кэйбсуотер исчез, – сказал он девочке.
– Отдалившийся и исчезнувший – не одно и то же.

Это уже сказал Адам. Он стоял плечом к плечу с Ронаном. На нем была форма академии Эгленби, но пальцы чернели от машинного масла. Он прижал грязные, замасленные руки к маске. Он не спрашивал разрешения, но Ронан не стал мешать ему. После кратчайшей возможной паузы Адам снял маску со стены и поднял ее к своим глазам.

Сиротка с жутким предупреждающим воплем нырнула Ронану за спину.

Но Адам уже превращался во что-то совсем иное. Маска исчезла, или же стала лицом Адама, или же Адам был вырезан из дерева. Зубы оскалились в голодной улыбке; изящная челюсть ощетинилась кровожадными клыками. Взгляд затопили отчаяние и ярость. На шее проступила длинная вспухшая вена.

– Occidet eum! (Убей его! – прим. пер.) – умоляла Сиротка, цепляясь за ногу Ронана.

Сон обращался в кошмар. Ронан слышал, как к нему подбираются ночные ужасы, так возлюбившие вкус его крови и его печаль. Их крылья хлопали в такт его сердцебиению. Он недостаточно контролировал сон, чтобы прогнать их.

Потому что сейчас ночным ужасом стал Адам. Зубы обернулись чем-то другим, Адам обернулся чем-то другим, он стал _тварью_, и стоял достаточно близко, чтобы к нему можно было прикоснуться. Но если Ронан сейчас начнет думать об этом, его парализует от ужаса, пока он будет смотреть, как Адам пожирает сам себя изнутри. Ронан уже не мог разобрать, где сейчас находилась маска; перед ним остался только Адам, чудовище, король смертоносных укусов.

– Ронан, imploro te! (Умоляю!) – всхлипывала Сиротка.
Ронан взял Адама за руку и назвал его по имени.

И тут Адам внезапно ринулся на него. Сплошная масса острых зубов. Но, даже бросившись на Ронана, он продолжал цепляться одной рукой за ставшую невидимой маску, пытаясь освободиться. От его лица ничего не осталось.

Адам схватил Ронана за шею, его пальцы крючьями впились в кожу.
Ронан не мог убить его, как бы ни умоляла Сиротка. Это же был _Адам_.

Зубастая пасть распахнулась подобно порталу, ведшему к кровавым развалинам.

Ниалл Линч обучал Ронана драться, и однажды он сказал сыну: «Выброси из головы всю блажь».

Ронан выбросил из головы всю блажь.

Он схватился за маску. Единственный способ отыскать ее край – это схватить за руку Адама в том месте, где его пальцы все еще упрямо царапали гладкую отшлифованную поверхность. Собравшись с силами, Ронан рванул маску с лица друга.

Впрочем, маска снялась так же легко, как лепесток, отрываемый от цветка. Она служила тюрьмой одному только Адаму.

Адам, споткнувшись, качнулся назад.

В руке Ронана маска казалась тонкой, как лист бумаги, и все еще теплой от порывистого дыхания Адама. Сиротка зарылась лицом ему в бок, вздрагивая от рыданий. Ее тоненький голос звучал приглушенно:
– Tollerere me a hic, tollerere me a hic…
_Забери меня отсюда, забери меня отсюда._

Где-то позади них ночные ужасы Ронана все приближались. Они были достаточно близко, чтобы он почуял их.

Адам издавал странные, леденящие кровь звуки. Когда Ронан поднял на него глаза, то увидел, что маска в его руках – это, в принципе, все, что осталось от его лица. Когда он сорвал ее с Адама, он обнажил мышцы и кости, зубы и глазные яблоки. При каждом ударе пульса в местах соединения мышц проступали крохотные капельки крови.

Адам привалился к стене, жизнь постепенно покидала его тело. Ронан сжал маску в пальцах, руки и ноги мелко подрагивали от резкого прилива адреналина.

– Я надену ее обратно.

Пожалуйста, только бы сработало.

– Ронан!

Ронан, свернувшись клубком, лежал на кровати, упершись в стену, а наушники все еще висели у него на шее. Его тело задеревенело, как и всегда после сновидения, но в этот раз он ощущал бегущий по нервам огонь. Кошмар все еще разгонял адреналин по его венам, несмотря на то, что он не мог пошевелиться, чтобы воспользоваться этим выбросом. Дыхание вырывалось из его груди резкими, прерывистыми толчками. Он не мог ни развернуться, ни ответить, ни прекратить видеть перед собой уничтоженное лицо Адама.

Было утро. Раннее серое утро и дождь, барабанивший в окно рядом с его головой. Ронан парил над своим телом. Распростертый под ним мальчишка был занят невидимой глазу борьбой – на его руках и шее проступали от напряжения вены.

– Ронан, – прошептал Ноа, свернувшийся клубком рядом с ним и казавшийся обесцвеченной оболочкой в этом свете. Он был достаточно осязаем, чтобы его колени оставили на покрывале вмятины, но недостаточно плотный, чтобы отбросить хоть какую-то тень. – Ты проснулся, ты проснулся.

Потянулась длинная минутная пауза, во время которой Ноа моргал, глядя, как совершенно обессилевший Ронан смотрит в ответ. Наконец, его сердцебиение начало замедляться. Заледеневшими руками Ноа постепенно разжал пальцы Ронана, крепко вцепившиеся в останки сна. Маска. Ронан не планировал тащить ее с собой. Ему придется уничтожить ее. Возможно, он сможет ее сжечь.

Ноа поднял маску к сочившемуся из окна рассеянному свету и вздрогнул. Поверхность маски была забрызгана темно-красными каплями. Любопытно, подумалось Ронану, чью ДНК в этой крови обнаружат в лаборатории?

– Кровь твоя? – едва слышно спросил Ноа. Ронан покачал головой и снова зажмурился. Под закрытыми веками он все еще видел ужасающее лицо Адама, а не Ноа.

Из угла комнаты донесся какой-то звук. Не из того угла, где стояла клетка Чейнсо. И звук совершенно не походил на те, что обычно издавала молодая самка вОрона.
Это было тягучее, медленное поскребывание по деревянному полу. А затем серия коротких шелестящих постукиваний, какие могла бы издавать застрявшая в спицах велосипедного колеса соломинка для напитков. Тк-тк-тк-тк-тк.

Ронану уже был знаком этот звук.
Он сглотнул.

И открыл глаза. Ноа смотрел на него расширившимися от страха глазами:
– Что тебе снилось?..


-18-

Гэнси проснулся до рассвета. Ему давно уже не приходилось рано вставать, чтобы пойти на тренировку по гребле, но иногда он все равно подскакивал на кровати в 4:45 утра, готовый броситься в реку. Обычно он проводил эти бессонные утренние часы, потихоньку роясь в книгах или шарясь по интернету в поисках ссылок на что-нибудь новенькое про Глендауэра, но после исчезновения Кэйбсуотера он никак не мог собрать себя в кучу и начать что-то делать. Вместо этого он выскользнул на улицу, под мелкий моросящий дождик, и спрятался в Чушке. И сразу же успокоился. Он столько времени провел, вот так сидя в машине – делал уроки перед школьными занятиями, или же застревал на обочине, или же обдумывал, чем займется, если никогда не найдет Глендауэра – что теперь она была ему как дом родной. Даже с выключенным двигателем машина источала интимные ароматы старого винила и бензина. Пока он сидел за рулем, в машину пробрался одинокий комар и засуетился у него над ухом, издавая пронзительное пискливое тремоло на фоне басовых аккордов дождя и грома.

Кэйбсуотер исчез. Глендауэр там – должен быть там – и теперь он исчез. Капли воды шлепались на ветровое стекло и растекались по нему. Он вспомнил день, когда его до смерти зажалили шершни, но он все равно остался в живых. Гэнси все прокручивал и прокручивал это воспоминание в голове, пока не перестал ощущать восторг, слыша призрачное имя Глендауэра, которое кто-то шепнул ему на ухо, а затем поддался позыву вдоволь пожалеть себя – что у него так много друзей, а он, тем не менее, так одинок. Он чувствовал, что именно ему всегда предстояло утешать их, а никак не наоборот.

«Впрочем, так и должно быть, – подумал он, внезапно разозлившись на самого себя.
– Тебе это дается легче, чем остальным. Какая польза от всех твоих привилегий, ты, мягкотелое избалованное создание, если ты не в состоянии даже удержаться на ногах?»

Дверь фабрики Монмут открылась. Ноа сразу же заметил Гэнси и без какой-либо видимой цели взмахнул рукой, будто хлопнул крылом. Кажется, это означало, что Гэнси нужен ему, и, кроме того, это было что-то довольно срочное.

Пригнув голову под дождем, Гэнси присоединился к Ноа:
– Что такое?

В ответ последовало еще больше взмахов руками. Они оба отправились внутрь.

Внутри слабые запахи здания – запахи ржавых креплений, изъеденного червоточинами дерева и мятного кустика Гэнси – перебивал незнакомый душок. Так могло пахнуть что-то влажное, необыкновенно продородное и неприятное. Возможно, этот запах возник из-за дождя и повышенной влажности. Возможно, где-нибудь в углу издохло какое-то мелкое животное. Повинуясь знакам Ноа, Гэнси осторожно шагнул в основное помещение вместо того, чтобы пройти дальше, в квартиру на втором этаже. В отличие от второго этажа, первый терялся в полумраке, освещенный лишь светом из маленьких окошек высоко в стенах. Потолок поддерживали ржавые железные колонны, расставленные достаточно широко, чтобы оставить место для выполнения этим помещением своего предназначения – каким бы оно ни было. Оно было создано для чего-то довольно массивного как по высоте, так и по ширине. На этой заброшенной фабрике везде царила пыль – на полу, стенах, даже в колеблющемся воздухе. Все невостребованное, просторное и вечное. Жутковатое.

Ронан стоял посреди комнаты спиной к ним. Этот Ронан Линч был совсем не тем парнем, с которым когда-то познакомился Гэнси. Тот Ронан, подумалось ему, был бы заинтригован этим человеком, стоящим на запыленном полу, но отнесся бы к нему с подозрением. Бритая голова Ронана была наклонена, но все остальное в его позе говорило о настороженности и недоверии. Его свирепая татуировка выглядывала из-под черной майки. Этот Ронан Линч был опасен и нес разрушение. Капкан, ждущий, когда в него попадет чья-то неосторожная нога.

«Не думай об этом Ронане. Вспомни о том, другом».

– Ты что тут делаешь? – спросил Гэнси, смутно нервничая. Поза Ронана не изменилась от звука голоса Гэнси, и тот увидел, что Линч уже был взвинчен до предела. На шее у него выступила напрягшаяся мышца. Он был подобен зверю, приготовившемуся к драке. У его ног в пыли каталась Чейнсо, охваченная не то экстазом, не то нервным припадком. Увидев Гэнси, она притихла и пристально посмотрела на него сначала одним глазом, потом другим.

Снаружи прогремел гром. Сквозь дыры в крыше над лестницей капал дождь. Затем внутрь снова проник тот же слабый, влажный запашок.

Голос Ронана был ровным и однообразным:
– Quemadmodum gladius neminem occidit; occidentis telum est.

У Гэнси было строгое правило – избегать склонения существительных до завтрака.

– Если тебе охота поумничать, то ты выиграл. Что такое quemadmodum – «совсем как»?

Когда Ронан повернулся, его глаза были плотно закрыты. Руки покрыты кровью. Гэнси испытал момент чистого, лишенного логики помрачения, в котором у него упало сердце, и он подумал: «Я совсем не знаю ни одного из своих друзей». Затем к нему вернулся голос здравого смысла.

– Господи Иисусе… Это твоя кровь?
– Адама.
– Адама из сна, – быстро поправил Ноа. – По большей части.

Под дождем, в полумраке, по углам дрейфовали тени. Это напомнило Гэнси первые ночи, проведенные здесь, когда единственным способом уснуть было притвориться, что этой огромной комнаты под его кроватью не существовало. Он слышал дыхание Ронана.

– Помнишь, что было в прошлом году? – спросил Ронан. – Когда я сказал тебе… что это не повторится?

Это был глупый вопрос. Гэнси никогда ничего не забывал. Тогда Ноа обнаружил Ронана в луже собственной крови, с разорванными в клочья венами. Долгие часы в больнице. Разговоры с психотерапевтом и обещания.

Нет нужды скромничать. Гэнси ответил:
– Когда ты пытался покончить с собой.

Ронан качнул головой:
– Это был ночной кошмар. Эти твари порвали меня во сне, а когда я проснулся, то… – он сделал окровавленными руками неопределенный жест. – Я притащил это с собой в реальный мир. Я не мог тебе признаться. Отец велел мне никому никогда не рассказывать.
– И поэтому ты вынудил меня думать, что ты пытался покончить с собой?

Ронан припечатал Гэнси тяжелым взглядом синих глаз, давая ему понять, что более точного ответа тот не получит. Отец велел ему никому не рассказывать. И поэтому он никому не рассказывал.

Гэнси ощутил, как распадаются и заново формируются воспоминания о прошлогодних событиях. О каждой ночи, когда он страшно переживал о благополучии Ронана. И все те разы, когда Ронан говорил: «Все совсем не так». Он был крайне уязвлен тем, что Ронан позволил ему так долго пребывать в страхе, и одновременно ощутил облегчение, что Ронан, в итоге, не такой уж и нелюдимый чужак. Для Гэнси было куда легче вместить то, что Ронан мог превращать сны в реальность, чем то, что Ронан хотел умереть.

– Но почему тогда… почему ты здесь? – наконец, произнес Гэнси.

Над головами у них что-то громыхнуло. Ронан и Чейнсо одновременно резко подняли головы вверх.

– Ноа? – позвал Гэнси.
– Я еще здесь, – ответил Ноа у него за спиной. – Но это ненадолго.

Сквозь бесконечный шепот дождя Гэнси услышал поскребывание по полу на втором этаже, затем очередной громкий звук падения какого-то предмета.

– Я принес не только кровь, – сказал Ронан. Его грудь явственно вздымалась и опадала при дыхании. – Оттуда вылезло кое-что еще.

Дверь в комнату Ронана была закрыта. Ее подпирала перевернутая на бок книжная полка, из которой были выброшены все книги, поспешно сваленные в кучу рядом с перевернутым телескопом. Комната была тихой и серой, только дождь каплями стекал по стеклу. Здесь, наверху, тот запах, замеченный Гэнси на нижнем этаже, чувствовался куда отчетливее: плесень и сладковатая вонь.

– Кера? – хрипло каркнула Чейнсо с руки Ронана. Он что-то тихо проворковал ей, прежде чем опустить ее на письменный стол Гэнси. Ворона сразу исчезла в черной грозовой тени под столом. Перебросив монтировку в правую руку, Ронан указал на нож для бумаги, лежавший на столе, пока Гэнси не понял, что должен взять его. Он неуверенно выдвинул и задвинул лезвие несколько раз, прежде чем посмотреть на Ноа. Последний был готов вот-вот исчезнуть – то ли от нехватки энергии, то ли от недостатка храбрости.

– Ты готов? – спросил Ронан.
– К чему я должен быть готовым?

За дверью что-то царапнуло доски, которыми был выстелен пол. Тк-тк-тк. Будто кто-то провел колотушкой по стиральной доске. Сердце Гэнси затрепетало от страха.

– К тому, что у меня в голове, – ответил Ронан.

Гэнси не считал, что к _такому_ можно подготовиться. Однако он помог Ронану убрать от двери книжную полку.

– Гэнси, – произнес Ронан. Дверная ручка поворачивалась сама по себе. Он протянул руку и придержал ее. – Береги… Береги глаза.
– У нас есть план? – все внимание Гэнси было сосредоточено на руке Ронана, сжимавшей дверную ручку. Костяшки его пальцев побелели от напряжения – он пытался удержать ее от поворота.
– Убьем его, – ответил Ронан

И распахнул дверь.

Первым, что увидел Гэнси, была разруха: расплющенная клетка Чейнсо, расщепленная жердочка. У порога валялась стальная сетка с аудиоколонки, сложенная пополам, как раковина моллюска. Компьютерная клавиатура с силой вогнана под перевернутый табурет, будто клин. На полу распростерлись порванная рубашка и джинсы, на первый взгляд казавшиеся трупом.

А затем он увидел ночной ужас.

Тварь выбралась из дальнего угла. Вроде бы сначала это была просто тень, которая вдруг стала материальной. Быстрая. Черная. Гораздо крупнее, чем ожидал Гэнси. И куда более реальная.

Тварь была ростом с него. На двух ногах. Облаченная в нечто рваное, черное и засаленное.

Гэнси никак не мог оторвать взгляд от клюва.

– Гэнси! – прорычал Ронан, замахиваясь монтировкой. Тварь с грохотом рухнула на пол, подальше от следующего замаха Ронана. Гэнси внезапно осознал, что у твари был коготь. Нет, не коготь – _когти_, десятки когтей. Огромные, сверкающие, крючковатые и острые, как иглы. И эти когти попытались схватить Ронана.
Гэнси ринулся в комнату и вонзил нож в одну из конечностей твари. Одеяния ночного ужаса разошлись под лезвием. Тварь вскочила на ноги и бросилась на Ронана, остановившего ее монтировкой. С оглушительным хлопком монстр рванулся через всю комнату и взгромоздился на дверной косяк, свесив передние лапы между ног, цепляясь за поверхность как паук. В нем не было ничего человеческого. Монстр зашипел на мальчишек. Глаза с красными зрачками захлопнулись и распахнулись вновь. Птица. Динозавр. Демон.

Неудивительно, что Ронан никогда не спит.

– Закрой дверь! – рявкнул Ронан. – Не хватало еще играть тут с ним в прятки!

Спальня казалась слишком маленькой, чтобы запираться в ней с чудовищем, но Гэнси знал, что Ронан прав. Он захлопнул дверь как раз в тот момент, когда тварь бросилась на него. Когти и клювы, черные и скрюченные. Ронан опередил ее, свалив Гэнси на пол.

Гэнси, придавленный к полу Ронаном и вооруженной клювом тварью, на краткий, ясный миг увидел, как когти пропахали руку Ронана, а затем совершенно четко разглядел такие же, но чуть более давние отметины внахлест под свежими кровавыми бороздами. Клюв нацелился Ронану в лицо.

Гэнси вонзил нож для бумаги в восковую черную плоть между когтями.

Тварь попятилась, но не издала ни звука. Ронан снова взмахнул монтировкой, и когда она отскочила от тела чудовища, он добавил сверху кулаком. Оба споткнулись об угол кровати. Ночной ужас оказался поверх Ронана. Оба сражались беззвучно; Ронан мог погибнуть, и Гэнси вообще бы не узнал об этом, пока все не закончится.
Размашисто пошарив по столу, Гэнси ухватил пивную бутылку и разбил ее о голову чудовища. Комната мгновенно наполнилась ароматами спиртного. Ронан злобно выругался из-под огромной туши монстра. Гэнси ухватился за одну из конечностей твари – что это, рука? или крыло? к горлу подкатил комок отвращения – и нанес удар ножом по корпусу. Он ощутил, как лезвие на что-то напоролось, вонзилось в скользкую, сальную плоть. Внезапно вокруг его горла обвился коготь, вонзившись в нежную кожу под подбородком. Его насадили на крючок, как рыбу.

Он ощутил, насколько крохотным было лезвие ножа для бумаги. Насколько оно незначительно по сравнению с щетинившимися когтями этой пакости. Он почувствовал, как что-то теплое тонкой струйкой потекло ему под воротник. Его легкие наполнились жирной вонью разложения.

Ронан с размаху влепил монтировкой по башке твари. А затем еще раз. И еще. Гэнси и монстр кучей повалились на пол; его тяжесть давила на Гэнси будто якорь. Он намертво застрял, насаженный на острый коготь, запутавшись в хватке чудовища.
Из руки Гэнси забрали нож для бумаги. Гэнси, поняв, что Ронан собирается сделать, вытянул руки, чтобы схватить все еще клацавший в воздухе клюв. Теперь тварь держала Гэнси, а он держал ее. А затем Ронан перерезал твари глотку. Это действие было отнюдь не быстрым и не бескровным. Резать ее было все равно что пилить мокрый картон – лезвие медленно кромсало плоть.

И все закончилось; Ронан осторожно вытащил коготь из кожи Гэнси.

Освободившись, Гэнси кое-как выбрался из-под спутанных конечностей твари. Прижал тыльную сторону ладони к ране на подбородке. Он не мог понять, где была его кровь, где кровь монстра, а где кровь Ронана. Оба изрядно запыхались.

– Тебя грохнули? – спросил Ронан у Гэнси. По его виску тянулась длинная царапина, пересекая бровь и спускаясь на щеку. «Береги глаза».

Гэнси осторожно пощупал у себя под подбородком кончиками пальцев и обнаружил, что ранка довольно маленькая. Но память о том, как его подцепили на этот коготь, покинет его, видимо, еще нескоро. Он чувствовал, что опасно близко подошел к состоянию полной потери рассудка, и ему требуется схватиться за что-нибудь, иначе его просто смоет и унесет. Он ответил, стараясь говорить ровно:
– Кажется, да. Оно издохло?
– Если нет, то это куда худший ночной кошмар, чем я думал, – сказал Ронан. Вот теперь уже Гэнси в самом деле потребовалось очень медленно присесть на краешек изодранных простыней. Потому что это существо просто не могло быть настоящим. И самолетик, и коробку-загадку было куда легче принять, поскольку это были неодушевленные предметы. Даже Чейнсо, во всех смыслах казавшаяся самой обыкновенной вороной, если не учитывать ее происхождение, гораздо лучше поддавалась осмыслению и принятию.

Ронан наблюдал за Гэнси поверх трупа твари – мертвой она казалась еще больше, – и выражение его лица было настолько откровенным и открытым, каким Гэнси его никогда раньше не видел. Ему давали понять, что все это – абсолютно все это – было исповедью. Он будто на краткий миг увидел, кем на самом деле был Ронан на протяжении всей их дружбы.

Воистину, этот мир полон чудес и ужасов, и Глендауэр – всего лишь малая его часть.

Гэнси, наконец, выдавил:
– Сенека. Это же его высказывание, да?

Пока его тело сражалось с ночным ужасом, его подсознание билось над латинской фразой, которой его поприветствовал Ронан. Quemadmodum gladius neminem occidit; occidentis telum est. Улыбка Ронана была столь же жестокой и кривой, как и когти монстра.

– «Меч не может быть убийцей; он лишь орудие в руке убийцы».
– Поверить не могу, что Ноа сбежал и не помог нам.
– Да ладно тебе. Никогда не доверяй мертвецам.

Качая головой, Гэнси указал на шрамы, которые заметил на руке Ронана во время боя:
– Твоя рука. Откуда эти раны? Ты дрался с ним, пока я сидел в Чушке?

Ронан медленно качнул головой. В соседней комнате Чейнсо издавала тревожные звуки, беспокоясь о его судьбе:
– Кера?
– Был еще один, – произнес Линч. – Он сбежал.




-19-

– Джейн, как насчет заняться кое-чем слегка незаконным и определенно омерзительным? – поинтересовался Гэнси.

Спина у Ронана уже была липкой от жары. Труп бёрдмена (буквально «человек-птица» - прим. пер.) лежал в багажнике «БМВ», и с ним в данный момент, несомненно, происходил некий отвратительный научный процесс. Ронан был уверен, что по мере потепления на улице аромат, возникавший в результате этого процесса, будет только усиливаться.

– Зависит от того, присутствует ли в этом занятии вертолет, – ответила Блу, стоя на пороге дома номер 300 по Фокс-уэй. Голой ступней она почесала другую ногу. На ней было платье, по мнению Ронана напоминавшее абажур. Какому бы торшеру он ни принадлежал, Гэнси явно хотел себе такой.

Ронан не особенно любил торшеры.
Вдобавок, его голова была занята другими вещами. В пальцах покалывали нервные окончания.

Гэнси пожал плечами:
– Никаких вертолетов. Не в этот раз.
– Это как-то связано с Кэйбсуотером?
– Нет, – грустно ответил Гэнси. Она перевела взгляд на «БМВ», стоявший позади них:
– А почему багажник завязан веревкой?

Гэнси наотрез отказался засовывать труп в «камаро», хотя Ронан считал, что Чушка вполне этого заслуживает.

– Долгая история. Почему ты так на меня смотришь?
– Кажется, я еще не видела тебя в футболке. Или в джинсах.

Блу таращилась на Гэнси так, что это уже становилось очень заметно, особенно на фоне того, что она изо всех сил пыталась не подать виду, что таращится на него. Вид Гэнси одновременно и удивил ее, и впечатлил. Действительно, Гэнси редко носил джинсы и футболку, предпочитая рубашки с отложными воротничками и штаны карго, когда не нужно было надевать костюм и галстук. И, действительно, джинсы и футболка очень шли ему; футболка мягко облегала его фигуру, открывая всевозможные углы и линии, которые рубашка с пуговицами обычно скрывала. Впрочем, Ронан подозревал, что Блу по большей части была шокирована тем, что во всем этом Гэнси выглядел как обычный мальчишка – такой же, как они все.

– Это для омерзительной части нашего задания, – пояснил Гэнси, со слегка извиняющимся видом ощипывая футболку пальцами. – Я знаю, я сейчас выгляжу довольно неопрятно.
– Точно, неопрятно, – передразнила его Блу, – именно это слово я и имела в виду. Ронан, ты, я вижу, тоже оделся неопрятно.

Это явно прозвучало как насмешка, поскольку Ронан был одет в свой обычный ронановский прикид – джинсы и черную майку.

– Мне тоже следует одеться как-нибудь неопрятно? – уточнила Блу.
– Хотя бы надень какую-то обувь, – мрачно ответил Гэнси. – И еще шляпу, если без этого не обойтись. Похоже, пойдет дождь.
– Ай-яй-яй, – Блу подняла голову к нему, чтобы проверить. Но небо было скрыто густой листвой деревьев, росших по соседству. – А где Адам?
– Сейчас поедем за ним.
– А Ноа?
– Там же, где и Кэйбсуотер, – ответил Ронан. Гэнси поморщился.
– Отлично, Ронан, – раздраженно бросила Блу. Она оставила дверь открытой и удалилась вглубь дома, крича на ходу:
– Мам! Я еду с ребятами, мы собираемся заняться… не знаю чем!

Пока они ждали, Гэнси повернулся к Ронану:
– Давай кое-что проясним: если бы здесь в округе было другое место, где мы могли бы зарыть эту штуку, не опасаясь, что ее кто-нибудь найдет, мы бы сразу отправились туда. Я не считаю, что ехать в Барнс – удачная идея, и я бы предпочел, чтобы ты в любом случае с нами не ехал. Так просто, для протокола.

– ЧЕМ-ЧЕМ ВЫ СОБРАЛИСЬ ЗАНЯТЬСЯ? – прогремел из недр дома голос Моры.
– Супер, бро, – ответил Ронан. Даже само это наставление будоражило. Доказательство того, что это в самом деле происходит. – Я рад, что ты выговорился.

Ни малейшего шанса на то, что Ронан пропустит эту поездку.

– ЧЕМ-ТО ОМЕРЗИТЕЛЬНЫМ! – проревела Блу в ответ, снова появляясь в дверях. Ее наряд практически не изменился, она лишь дополнила его вязаными ажурными лосинами и зелеными резиновыми сапогами. – А что конкретно мы собрались делать, кстати?

«Домой, – подумал Ронан. – Я еду домой».

– Ну, – медленно протянул Гэнси, когда над головой у них раздался очередной раскат грома, – незаконная часть заключается в том, что мы едем во владения семьи Ронана, а ему это запрещается.

Ронан улыбнулся ей, сверкнув зубами:
– А омерзительная часть заключается в том, что мы будем зарывать труп.


Ронан не был в Барнсе больше года, даже в своих снах.

Поместье выглядело так же, каким он помнил его по бесконечным летним дням: две каменные колонны, наполовину скрытые плюющем, лабиринты земляных валов, ограждавших поместье стеной, тесно сгрудившиеся дубы по обе стороны дороги, усыпанной гравием. Серое небо над головой обращало мир в смесь зеленого и черного, леса и тени, где все буйно росло и источало тайны. Все это должно было придавать въезду в Барнс некой скрытности. Уединенности.

Пока они поднимались по подъездной дорожке, по ветровому стеклу БМВ расплескивались дождевые капли. Раскатисто гремел гром. Ронан уверенно вел машину по дороге, вившейся сквозь дубовую рощу, через крутой поворот – и вот перед ними уже расстилаются зеленые холмистые просторы, со всех сторон защищенные деревьями. Давным-давно здесь, на этих пастбищах, кормился скот всех возможных цветов. Это стадо, чудесное, как все сказочные животные, до сих пор населяло сны Ронана, хоть и паслось на незнакомых полях. Интересно, подумалось ему, что случилось с реальным стадом.

Сидевшие на заднем сиденье Блу и Адам вытягивали шеи, глядя на приближавшийся дом. Он был невзрачный и особенного впечатления не производил – обычный фермерский дом, к которому каждые несколько десятилетий пристраивали еще какое-нибудь помещение. Именно амбары, давшие название этому поместью («Барнс» – амбар, сарай. – прим. пер.) и разбросанные по ярким, насыщенного цвета холмам, запоминались больше всего. Почти все они были белыми с жестяными крышами, некоторые еще стояли, а некоторые уже покосились и грозили вот-вот рухнуть. Некоторые предназначались для живого скота – длинные и узкие; а другие – для сена, широкие и накрытые остроконечными куполами. Там были и старинные каменные постройки, и новые сараи с плоской крышей для оборудования, и все еще рабочие козлятники, и давно позаброшенные собачьи будки. Они усыпали поля так, словно выросли прямо из земли: более мелкие прилепились тесно друг к другу как грибы, а более крупные стояли особняком.

Над всем этим раскинулось тревожное небо, огромное и фиолетовое от дождя. Все цвета казались глубже, реальнее, лучше. Это была реальность; а весь прошлый год был сном.

В доме светилось одно-единственное окно – в гостиной. Там всегда горел свет.
«Неужели я в самом деле здесь?» – подумал Ронан.

Он наверняка скоро проснется и снова окажется в изгнании на фабрике Монмут, или же на заднем сиденье своей машины, или же лежащим на полу рядом с кроватью Адама в квартирке над приходом святой Агнес. В томительном свете Барнс выглядел таким зеленым и прекрасным, что Ронан ощутил тошноту.

Он на мгновение выхватил взглядом лицо Адама в зеркале заднего вида; лицо парня носило мечтательное, нездоровое выражение. А затем он увидел Блу, прижавшую кончики пальцев к стеклу, словно ей хотелось дотронуться до влажной травы.
Посыпанная гравием парковка была пуста, дежурившей в доме медсестры нигде не было и в помине. Ронан припарковался возле сливового дерева, ломившегося под тяжестью несобранных плодов. Когда-то ему приснилось, как он вгрызается в один из этих плодов, и изнутри брызгает сок и семечки. В другом сне из этого плода потекла кровь, и на запах пришли какие-то твари, чтобы полакомиться ею, прежде чем прорыть себе ходы ему под кожу – сладко пахнущие паразиты.

Когда Ронан открыл дверцу, машину мгновенно заполонили ароматы влажной земли, увитых зеленью стен и покрытого мхом камня – ароматы дома.

– Это как будто другая страна, – выдохнула Блу.

Это и была другая страна. Страна для молодых, страна, где все умирают, не состариваясь. Когда ребята выбрались из машины, их ноги погрязли в размягченном летней жарой торфе у кромки гравийного покрытия. Мелкий дождь путался в их волосах. Капли тихо бормотали на листьях росших вокруг деревьев, издавая нарастающий глухой шум.

Прелесть этого места не могло затмить даже знание того, что именно здесь Ронан обнаружил мертвое тело своего отца, лежавшее возле этой самой машины. Как и фабрика Монмут, Барнс полностью менялся со сменой освещения. Тело старшего Линча было найдено леденящим темным утром, а сейчас стоял косматый серый день. Поэтому воспоминание стало лишь вскользь замеченной мыслью, больше с аналитической, чем эмоциональной окраской.

Единственной реальностью было одно: он был дома.
И как же отчаянно он хотел остаться.

Несколько минут спустя, стоя у открытого багажника, ребята поняли, что ни Гэнси, ни Ронан не обдумали план достаточно тщательно, чтобы захватить с собой лопату.

– Эйнштейн? – обратился Ронан к Адаму.
– Поищем в амбаре? – предположил Адам, очнувшись от своих мыслей. – Среди инструментов?
– А, точно. Сюда.

Ребята перелезли через низенький черный заборчик и пошли через поля к одному из основных амбаров. Атмосфера призывала к молчанию. Адам на мгновение ускорил шаг, чтобы поравняться с Блу и идти рядом с ней, но ни один из них не вымолвил ни слова. На плече Ронана трепыхала крыльями Чейнсо, пытаясь удержать равновесие. Ворона, это его сновидение, становилась довольно тяжелой. Рядом с Ронаном Гэнси с задумчивым выражением лица пригнул голову, спасаясь от дождя. Он уже много раз совершал эту прогулку раньше.

Сколько же раз Ронан ходил этой дорогой? Это могло быть год или пять лет назад.
Ронана охватил всплеск лютой ненависти к Деклану, исполнителю воли их отца. Он не мог вернуть отца, вероятно, никогда бы не сумел вернуть и мать. Но если бы ему позволялось приезжать сюда снова – разумеется, это было бы не то же самое, но его жизнь стала бы терпимой.

Чейнсо первой увидела странный предмет и прокомментировала:
– Крек!

Ронан остановился.

– Что это? – спросил он. Посреди зелени, в десятке метров от них, расположился какой-то гладкий коричневый предмет. Своей фактурой он походил на гору, а высотой доставал до пояса.

Блу неуверенно протянула:
– Это что… корова?

Стоило ей произнести это вслух, это стало очевидным. Это определенно была корова, улегшаяся на землю, как обычно делают коровы в дождь. И это определенно была одна из тех коров, которые населяли пастбище еще до смерти Ниалла Линча. Ронан никак не мог сообразить, почему она до сих пор была здесь.

Адам скривился:
– Она мертвая?

Ронан, обходя корову, указал на медленно подымавшийся и опускавшийся коровий бок. Теперь он мог разглядеть ее аккуратную, скульптурную морду и даже видел влагу вокруг ноздрей. Ее большие черные глаза были скрыты наполовину опущенными веками. Ронан и Чейнсо наклонились над коровой, с одинаково склоненными головами. Когда Ронан помахал рукой у коровы перед носом, она не пошевелилась.

– Non mortem, – пробормотал он, прищурившись, – somni fratrem.
– Что? – шепотом переспросила Блу.
– Не смерть, а ее брат – сон, – перевел Адам.

Гэнси с ноткой черного юмора порекомендовал:
– Ткни ее в глаз.
– Гэнси! – возмутилась Блу.

Ронан не стал тыкать корову в глаз, а лишь провел пальцем по ее мягким, неподвижным ресницам. Гэнси поднес ладонь к носу коровы:
– Она и правда дышит.

Подобравшись ближе, Блу погладила корову по носу, оставляя темные отметины на влажной шерсти:
– Бедняжечка. Как думаешь, что с ней такое?

Ронан был не вполне уверен, что с коровой в самом деле что-то не так. Она не выглядела больной, разве что не шевелилась. И от нее не воняло. Чейнсо тоже не казалась слишком уж встревоженной, хоть и теснее прижалась к виску Ронана, словно предупреждая, чтоб он не вздумал опустить ее на землю где-нибудь поблизости.

– У американского народа есть метафора на этот счет, – мрачно пробурчал Гэнси, – но я никак не могу ее вспомнить.
– Давайте пойдем дальше, прежде чем Гэнси скажет что-нибудь, за что я начну его ненавидеть, – поспешно сказала Блу.

Они оставили корову лежать и направились к самому большому амбару. Огромная дверь на роликах была изъедена червоточинами и сгнила у самой земли, а железная окантовка по краям изрядно проржавела.

Ронан опустил руку на неровную поверхность дверной ручки. Даже без надлежащей практики его ладонь все еще помнила это ощущение. Не мысль и не идею, как открывается дверь, а именно _ощущение_, фактуру, форму и температуру металла – все, что ему было нужно, чтобы извлечь эту дверь из своих снов.

– Погодите, – произнес Адам, преисполнившись подозрений. – Чем это пахнет?

Воздух был окрашен теплым, клаустрофобным запахом – нельзя сказать, чтоб неприятным, но, несомненно, имевшим отношение к сельскому хозяйству. Запах говорил отнюдь не о давно заброшенном амбаре; наоборот, изнутри пахло так, будто его использовали до сих пор.

Нахмурившись, Ронан с треском откатил массивную дверь. Ребятам потребовалось некоторое время, чтобы глаза привыкли к темноте.

– О, – выдохнул Гэнси.

В амбаре находились все остальные коровы из стада. Десятки темных силуэтов в водянистом свете, проникавшем сквозь дверь. Впрочем, на звук открывания двери никто даже и ухом не повел, отовсюду доносилось лишь ленивое сопение нескольких десятков очень крупных животных, а поверх сопения – шелест легкой измороси по металлической крыше.

– Спящий режим, – сказал Гэнси в ту же секунду, как Блу произнесла: «Гипноз».
Сердце Ронана неровно колотилось в груди. В этом спящем стаде ощущался некий неизведанный потенциал. Словно кто-нибудь, кто владеет нужным словом, может вогнать животных в дикую панику и заставить их побежать.

– Это что, тоже мы сделали? – прошептала Блу. – Как и перебои с электроэнергией?
Адам отвернулся.
– Нет, – ответил Ронан, убежденный в том, что стадо уснуло вовсе не из-за силовой линии. – Это что-то другое.
– Не хотелось бы говорить как Ноа, но у меня от этого места мурашки по коже. Давайте найдем лопату и уберемся отсюда.

Шаркая ногами по опилкам, ребята пробирались через амбар между спящими животными к маленькому чуланчику с инструментами, казавшемуся серым в свете дождливого дня. Ронан нашел заступ. Адам взял лопату для расчистки снега. Гэнси поднял ручной бур, оценивая его вес, словно проверял баланс меча. Через мгновение Блу спросила:
– Ронан, ты что, действительно тут вырос?
– В этом амбаре?
– Ты же знаешь, что я имею в виду.

Он начал было отвечать, но изнутри вдруг шокирующей волной поднялась боль. Единственный способ не допустить в свой голос подобные сантименты – это потопить реплику в кислоте. В итоге ответ получился таким, будто он ненавидел это место. Будто едва мог дождаться момента, когда они уйдут отсюда. Он ответил издевательским, жестоким тоном:
– Да. Это был мой зАмок.
– Круто, – ответила она, словно не заметив его сарказма. А затем шепнула: – Смотрите!

Ронан проследил за ее взглядом. Там, где проржавевшая крыша едва касалась края стены, в гнезде сидела покрытая пылью бурая птица. Ее грудка казалась черной, словно залитой кровью, но, приглядевшись, ребята поняли, что это всего лишь игра тусклого света. Перья на груди птицы на самом деле отливали изумрудной сталью, как у павлина. Глаза птицы были открыты, как и у всех коров, а голова не двигалась. Пульс Ронана снова рванул с места в карьер.

Чейнсо на его плече пригнулась как можно ниже, прижавшись к его шее, определенно отреагировав не на саму птицу, а на _его реакцию_ на нее.

– Потрогай ее, – прошептала Блу. – Проверь, может, она тоже живая.
– Пусть ее потрогает кто-нибудь из вас, братьев-нищебродов, – ответил Ронан. – Я уже потрогал корову.

Ее глаза полыхнули:
– _Как_ ты меня только что назвал?
– Ты слышала.
– Гэнси, – с нажимом позвала она. Гэнси опустил ручной бур:
– Ты сама мне сказала, что хочешь вести свои битвы с Ронаном самостоятельно.

Адам, закатив глаза, подтащил стул и обследовал птицу сам:
– Она тоже дышит. Так же, как и коровы.
– А теперь посмотри, где у нее там яйца, – предложил Ронан.
– Иди нахер.

Им всем было слегка не по себе. Они не могли выяснить, был ли этот сон естественным или паранормальным, а без этого знания они не могли быть уверены, что это не случится и с ними.

– Неужели мы тут единственные, кто не спит? – поинтересовался Гэнси. Это, похоже, вдохновило Ронана. Опустив Чейнсо на стол, сложенный из шлакобетонных блоков, он открыл старые закрома для кормов, стоящие рядом. Хоть там давно не хранили корм, он подозревал, что внутри кто-то еще живет. Действительно – стоило ему сунуть туда голову, он учуял явственный запах живности сквозь прелый аромат зерна.

– Свет! – потребовал он. Гэнси, включив в своем телефоне функцию фонарика, осветил внутренности закрома:
– Давай быстрее, мой телефон сейчас перегреется.

Потянувшись рукой на самое дно смятого старого кормового мешка, Ронан нащупал мышиное гнездо и осторожно вытащил оттуда одного из мышат. Мышонок был легенький, как пушинка, такой маленький, что в руке едва ощущалось тепло его крошечного тельца. Несмотря на то, что он был достаточно взрослый, чтобы иметь возможность двигаться, он все равно остался неподвижным в его сложенной лодочкой ладони. Ронан легонько провел пальцем по спинке мышонка.

– Почему он такой ручной? – спросила Блу. – Он тоже спит?

Он слегка наклонил ладонь так, чтобы она могла рассмотреть открытые, доверчивые глаза мышонка, но так, чтобы не увидела Чейнсо – ворона решила бы, что это еда. Раньше они с Мэтью часто находили мышиные гнезда в закромах и в полях неподалеку от кормовых лоханей. Они могли часами сидеть в траве, скрестив ноги, а мыши бегали по их рукам туда-сюда. Совсем молодые мышата никогда их не боялись.

– Он не спит, – сказал Ронан. Подняв руку, он прижал крошечное тельце к своей щеке, чтобы ощутить легкий трепет маленького сердечка на своей коже. Блу пялилась на него, поэтому он предложил мышонка ей:
– Так можно почувствовать, как бьется сердце.

Она с подозрением уставилась на него:
– Ты что, серьезно? Или ты прикалываешься надо мной?
– А ты как думаешь?
– Ты же подонок, а это совсем не похоже на типичное подонковское занятие.

Он едва заметно улыбнулся:
– Не слишком привыкай к этому.

Она неохотно приняла мышонка и прижала его к своей щеке. Ее губы растянулись в изумленной улыбке. Издав негромкий, счастливый вздох, она предложила мышонка Адаму. Он не слишком хотел брать его, но, поддавшись ее настойчивости, тоже прижал крошечное тельце к щеке. Ухмыльнулся. И секунду спустя передал мышонка Гэнси. Гэнси был единственным, кто улыбнулся мышонку, прежде чем поднять его к своему лицу. И именно эта улыбка буквально похоронила Ронана; она так напоминала ему неподдельное выражение лица Мэтью, когда они впервые обнаружили мышей – тогда они еще были семьей Линчей.

– На удивление прелестно, – сообщил Гэнси, возвращая мышонка в ладонь Ронана. Ронан поднес руку с мышонком к краю закромов:
– Кто-нибудь хочет добавки, пока я не положил его обратно? Через год он сдохнет. У полевых мышей не жизнь, а говно, живут не больше года.
– Очень мило, Ронан, – произнес Адам, поворачиваясь, чтобы выйти из амбара. Лицо Блу сделалось кислым как лимон:
– Мда, недолго же это продлилось.

Гэнси не стал ничего добавлять. Он лишь на мгновение задержал взгляд на Ронане, скорбно поджав губы; он знал Ронана слишком хорошо, чтобы обижаться. Ронан чувствовал, что его всегда изучали, анализировали, но, может, он этого и добивался.

– Давайте уже зароем эту тварь, – сказал он.


Когда они вернулись к «БМВ», у Гэнси хватило приличия, чтобы не выглядеть самодовольным, когда Блу закрыла рот рукой, а Адам с шумом втянул воздух сквозь зубы, увидев бёрдмена. Ронан и Гэнси старательно упихали тушу в ящик аудиоколонки, насколько это было возможно, но довольно большая часть дохлятины все равно свисала по краям – как раз достаточно, чтобы можно было злоупотребить бурным воображением. В течение нескольких часов, минувших с момента смерти твари, вид у нее лучше не стал.

– Что это вообще такое? – полюбопытствовал Адам.

Ронан потрогал один из зазубренных когтей, зацепившихся за край ящика. Коготь был отвратительный до дрожи. Ронан боялся этого чудища неким однообразным, первобытным, постоянным страхом, вызванным регулярной смертью от их когтей и клювов, происходившей в его голове.

– Они приходят, когда мне снится кошмар. Это вроде как привлекает их. Они ненавидят меня. В моих снах они зовутся «ночные ужасы». Или… niri viclis.

Адам свел брови к переносице:
– Это что, латынь?

Ронан озадаченно поразмыслил над этим:
– Нет, не думаю.

Блу бросила на него резкий взгляд, и Ронан сразу вспомнил, как она уже обвинила его в том, что ему известен этот якобы неизвестный язык на коробке-загадке. Возможно, она была права.

Они вчетвером оттащили импровизированный гроб из колонки к линии деревьев, окаймлявших поля. Под мелким, моросящим дождем они по очереди копали мокрую землю. Ронан каждые несколько секунд поднимал голову, проверяя, где Чейнсо. Ее совершенно не интересовали большие черные твари, включая ее саму, так что она держалась подальше от трупа, даже после того, как его скинули в яму. Впрочем, она обожала Ронана больше всего на свете, поэтому далеко не отходила, выискивая в земле каких-то невидимых насекомых.

К тому моменту, когда поверх ямы была брошена последняя горсть земли, ребята изрядно вспотели и промокли под дождем до нитки. Ронан подумал, что было в этом что-то задушевное – что они все вместе закапывали труп, помогая ему. Он бы предпочел, чтобы все это оставалось только в его снах, но раз уж оно вырвалось наружу, то такой исход определенно был лучше, чем последний бесконтрольный кошмар.

Негромко выругавшись, Гэнси вонзил лопату в землю и вытер лоб тыльной стороной ладони. Затем сунул в рот листик мяты:
– У меня на ладонях волдыри. Едем к Нино?

Блу беззвучно запротестовала. Гэнси перевел взгляд на Адама.

– Мне все равно, куда, – ответил Адам. В его речь снова закрался генриеттский акцент, предательски выдавая его изнеможение. И это была не его привычная усталость. Это, похоже, шло откуда-то из глубин. Ронан вполне мог вообразить себе, как эта сделка с лесом угнездилась в костях Адама подобно болезни.

Гэнси глянул на Ронана. Ронан старательно водил большим пальцем под одним из кожаных браслетов у себя на запястье, вытирая грязь и пот. «Интересно, – подумал он, – когда я смогу вернуться сюда снова». А затем он тихо спросил, так, чтобы слышал только Гэнси:
– Можно я схожу посмотрю на маму?



-20-

В доме все было черно-белым. Воздух навеки подкрашен приятными ароматами детства Ронана: пекан с дымком и самшит, семена трав и моющее средство с запахом лимона.

– Я помню времена, – задумчиво сказал Гэнси Ронану, – когда от тебя пахло так же.

Гэнси цокнул языком на свое замусоленное отражение в зеркале, обрамленном темным деревом и висевшем в холле у входа. Чейнсо мельком заглянула в зеркало, прежде чем зарыться Ронану в шею с другой стороны; Адам проделал то же самое, но не стал зарываться в шею Линча. Даже Блу выглядела менее эксцентрично, чем обычно: освещение обратило ее похожее на абажур платье и торчащие в разные стороны волосы в меланхоличного Пьеро.

– Ощущения точно такие, как когда вы, ребята, здесь жили, – наконец, сказал Гэнси. – Мне казалось, здесь все должно быть по-другому.
– Ты часто здесь бывал? – поинтересовалась Блу. Гэнси и Ронан обменялись взглядами.
– Достаточно часто.

Он не озвучил мысли Ронана: что Гэнси был Ронану братом куда больше, чем когда-либо был Деклан.

Адам едва слышно спросил:
– Можно выпить воды?

Ронан провел их на кухню. Это была обыкновенная деревенская кухня безо всяких изысков, с поверхностями, отшлифованными частым использованием. Здесь никто никогда ничего не чинил и не обновлял, пока это не переставало работать, поэтому помещение содержало в себе лютую смесь эпох и стилей: простые белые шкафчики, украшенные старинными стеклянными и латунными ручками, рабочие поверхности, состоявшие наполовину из разделочных мясницких столов, наполовину из потертого ламината, мешанина из снежно-белых кухонных приборов и новомодных отполированных устройств из нержавейки.

В присутствии Блу и Адама Ронан вдруг узрел Барнс по-новому. Здесь не было ничего претенциозного, прекрасного и старинного, как поместья, купленные на деньги семьи Гэнси. Этот дом излучал слегка потрепанное, выцветшее изобилие, выдавая присутствие огромных денег не своей культурой или высокомерием, а тем, что его удобство не вызывало какие-либо нужды: несочетаемые антикварные предметы и медные горшки, самые настоящие картины ручной работы на стенах и такие же настоящие тканые вручную ковры на полу. Фамильный дом Гэнси был стерильным музеем элегантных и недосягаемых вещей, тогда как Барнс – сплошь заповедник бильярдных столов и лоскутных одеял, проводов от игровых приставок и вульгарно-дорогущих кожаных диванов.

Ронан так любил этот дом. Он просто не мог этого вынести. Ему хотелось что-нибудь разломать.

Вместо этого он сказал:
– Помните, я говорил вам, что папа… что мой отец был такой же, как я?

Он указал на тостер. Самый обыкновенный тостер из нержавейки на два тоста. Гэнси задрал бровь:
– Это? Но это же тостер.
– Сновиденный тостер.

Адам издал беззвучный смешок.
– Откуда ты знаешь? – удивился Гэнси. Ронан отодвинул тостер от стенки. Там не было ни розетки, ни отсека для батареек. Однако когда он нажал на рычажок, тоненькие катоды внутри засветились. Сколько же лет он пользовался этим тостером, прежде чем понять, что такое невозможно?
– На чем же он работает? – спросил Адам.
– Энергия сновидения, – ответил Ронан. Чейнсо неуклюже спрыгнула с плеча Ронана на стол, и хозяину пришлось отгонять ее от тостера шлепком ладони. – Самый экологически чистый вид.

Выцветшие брови Адама поползли вверх.

– Политикам это не понравится, – отметил он. – Не в обиду твоей матери, Гэнси.
– Никаких обид, – тепло ответил тот.
– О, и еще вот это, – Ронан указал на календарь, висевший на дверце холодильника. Блу пролистала его. В доме, похоже, не было никого, кто мог бы открыть страницу с нужным месяцем, но это, в общем, было неважно, потому что все страницы календаря были одинаковые – все двенадцать страниц показывали апрель, и на каждой был один и тот же снимок трех черных птиц, сидящих на заборе. Было время, когда Ронан считал этот календарь обычным сувениром из магазина приколов. Теперь же он мог сразу распознать артефакт из неудавшегося сна. Блу присмотрелась к птицам на фотографии, едва не уткнувшись в календарь носом:
– Это стервятники или вороны?

Ронан произнес «вороны», а Адам одновременно выдал «стервятники».

– Что тут еще есть? – спросил Гэнси. Он применял свой _чрезвычайно любопытный_ голос и такое же _чрезвычайно любопытное_ выражение лица – все то, что он обычно сохранял для чего-нибудь, связанного с Глендауэром. – Я имею в виду, сновиденные вещи.
– Да чтоб я знал, – буркнул Ронан. – Никогда не осматривался.
– Так давай осмотримся, – предложил Гэнси.

Все четверо оторвались от холодильника и принялись открывать шкафчики и перебирать всякие мелкие предметы, валявшиеся на столах.

– Телефон не включен в розетку, – заметил Адам, переворачивая старомодный дисковый телефон вверх ногами, чтобы посмотреть на него повнимательнее. – Но в трубке есть гудок.

В эпоху мобильных телефонов Ронан нашел это открытие крайне скучным. Он только что обнаружил карандаш, который на самом деле был ручкой; невзирая на то, что пробный скребок ногтями по краешку грифеля подтвердил, что это и впрямь карандашный грифель, карандаш оставлял идеальные синие чернильные следы, стоило провести им по странице блокнота, лежавшего рядом со стаканчиком для карандашей.

– Микроволновка тоже не включена в розетку, – снова подал голос Адам.
– А вот двусторонняя ложка, – добавил Гэнси.

Кухня наполнилась высоким противным визгом: это Блу обнаружила крутящийся табурет, издававший скорбные ноты, слегка напоминавшие песню The Wind That Shakes the Barley, только проигрываемую в несколько раз быстрее, чем нужно. Она покрутила сиденье туда-сюда, чтобы проверить, проигрывает ли оно всю песню до конца. Не проигрывало. Еще один продукт неудавшегося сна.

– Вот блин! – Гэнси уронил на стол нож и потряс обожженной рукой. – Жжется, будто раскаленный.

На самом деле нож не был раскаленным. Лезвие было сделано из обычной нержавейки, а идущий от него жар был заметен лишь благодаря слабому запаху плавившегося под ним настольного покрытия. Гэнси похлопал по рукоятке несколько раз, чтобы проверить, не раскалена ли и она тоже, а затем прихватил ее полотенцем и вернул нож в подставку для ножей. Ронан прекратил поиски и просто открывал и захлопывал ящики исключительно ради удовольствия, которое он испытывал от громогласных хлопающих звуков. Он даже не знал, что хуже: уходить отсюда или же тянуть время в ожидании ухода.

– Вы только посмотрите, сплошное расстройство, – отметил Адам, показывая им рулетку, которую он только что нашел. Рулетка выдвигалась ровно на два фута шесть дюймов. – Я бы это выбросил на следующее же утро.
– А что, идеальная вещь для измерения хлебниц, – парировал Гэнси. – Может, она имеет какую-то ностальгическую ценность.
– А как вам это? – Блу, вышедшая в холл, коснулась лепестка идеальной синей лилии, одной из дюжины, собранной в букет на столике. Ронан никогда особенно не интересовался цветами, но когда заметил их, то решил, что они искусственные, поскольку в вазе, в которой они стояли, никогда не было воды. Бело-синие лилии были куда крупнее обычных цветов и утыканы пушистыми золотыми тычинками. Таких цветов он никогда нигде не видел. Уже тогда он мог бы догадаться. Адам отщипнул нераспустившийся бутон и показал ребятам увлажнившийся слом стебля:
– Они живые.

Перед подобным Гэнси устоять никак не мог, поэтому Адам и Ронан двинулись дальше по холлу по направлению к столовой, а Гэнси задержался над вазой с цветами. Когда Ронан оглянулся через плечо, Гэнси стоял у столика и держал один из цветков в сложенной чашечкой ладони. В его позе была какая-то застенчивость и благоговение, а на его лице, пока он смотрел на цветок, отражалась некая благодарность и задумчивое томление. Этакое странное почтительное выражение.

Почему-то это разозлило Ронана еще больше. Он быстро отвернулся, прежде чем Гэнси заметил его взгляд.

В бледно-серой столовой Адам как раз снимал с крюка в стене деревянную маску. Она была вырезана из гладкого темного дерева и выглядела дешевым сувениром для туристов. Скругленные глазные прорези словно выражали удивление, а рот растянут в непринужденной улыбке, достаточно широкой, чтобы продемонстрировать множество зубов.

Ронан ринулся через комнату, стремительно рассекая воздух:
– Нет.

Маска со стуком упала на пол. Напуганный Адам уставился на руку Ронана, вцепившуюся в его запястье. Ронан чувствовал, как сильно колотится его сердце, а заодно и такое же сильное биение пульса в запястье Адама. Он мгновенно выпустил его руку и отступил. Нагнувшись, подхватил маску и повесил ее обратно на стену, но пульс все не успокаивался. Он не смотрел на Адама.

– Не надо, – сказал он, сам не зная, чего именно, по его мнению, Адам не должен делать. Вполне возможно, что версия маски, сновиденная его отцом, была совершенно безвредна. Возможно, она становилась смертоносной лишь в голове Ронана.
Внезапно все это показалось ему невыносимым, вообще все – сны его отца, дом его детства, его собственная кожа.

Он ударил кулаком в стену. Костяшки врезались в штукатурку, и штукатурка куснула его в ответ. Он ощутил момент, когда лопнула кожа. Он умудрился оставить слабенький оттиск своего гнева на стене, но стена так и не треснула.

– Да ладно тебе, Линч, – сказал Адам. – Ты что, пытаешься сломать себе руку?
– Что там такое? – крикнул Гэнси из соседней комнаты.

Ронан понятия не имел, что это было, но сделал это снова. А затем пнул ногой один из стульев, стоявших в столовой. Швырнул высокую корзину с диктофонами и свистульками о стену. Сорвал с крючков целую охапку маленьких рамочек. Он и раньше бывал зол, но теперь его словно не существовало. Сплошные удары кулаком и вспышки боли.

И вдруг его руку остановили в воздухе.

Гэнси крепко удерживал его, а его лицо, находившееся буквально в паре сантиметров от лица Ронана, не носило ни единого признака веселья. Оно было одновременно юным и старым. Даже скорей старым, чем юным.

– Ронан Линч, – отчеканил он. Это был тот голос, к которому Ронан не мог не прислушиваться. В нем звучала та уверенность, которой никогда не было у него самого. – Прекрати это сейчас же. Иди взгляни на свою мать. А потом мы уедем отсюда.

Гэнси удерживал руку Ронана еще секунду, чтобы убедиться, что не ошибся в его намерениях, а затем отпустил ее и повернулся к Адаму:
– Ты что, собирался просто стоять и смотреть?
– Ага, – ответил Адам.
– Очень порядочно с твоей стороны, – парировал Гэнси.

Голос Адама был холодным:
– Я не могу убить его демонов.

Блу не сказала ни слова, просто ждала в дверях, пока Ронан не присоединился к ней. А затем, пока остальные двое принялись наводить порядок в столовой, она проводила Ронана в гостиную. На самом деле это была не совсем гостиная; такая комната, как гостиная, уже никому не была нужна. Теперь комната превратилась в хранилище всякого барахла, которому больше нигде не нашлось места. На неровном деревянном полу стояли три разнокалиберных кожаных кресла, повернутых лицом друг к другу – это и была гостиная. В высоких узких глиняных вазах торчали зонтики и потускневшие мечи. Вдоль стен стояли резиновые сапоги и ходули. В одном углу расположились свернутые в плотные рулоны ковры; один из них был отмечен листком для заметок, на котором рукой Ниалла Линча было написано «не этот». Посреди комнаты висела странная железная люстра, напоминавшая планетарные орбиты. Вероятно, Ниалл сновидел и ее. Остальные две люстры, висевшие в углах, были явным продуктом сновидения – они состояли из легких крепежей и горшков с цветами. Вероятно, все, что здесь находилось, происходило из снов. Лишь сейчас, когда Ронан так долго не был дома, он увидел, что дом был до отказа заполнен сновиденными предметами.

И вот здесь, прямо посреди всего этого, сидела его красавица мать. Компанию ей безмолвно составляли катетеры, капельницы и внутривенные трубки – все, что, по мнению сиделок, могло потребоваться ей для жизни. Но ей не требовалось ничего. Она была неподвижной королевой из древнего эпоса: золотистые волосы зачесаны назад, открывая бледное лицо и румянец на щеках; дьявольски алые губы; кротко закрытые глаза. Она была совсем не похожа на своего харизматичного мужа и своих беспокойных сыновей.

Ронан сразу направился к ней, приблизившись ровно настолько, чтобы увидеть, что она совершенно не изменилась с того момента, когда он видел ее в последний раз – много месяцев назад. И хотя от его дыхания на ее висках шевелились волосы, она никак не отреагировала на появление сына.

Ее грудь вздымалась и опадала. Ее глаза были закрыты.
Non mortem, somni fratrem. Не смерть, а ее брат – сон.

– Как и все те животные, – прошептала Блу.

Правда медленно, но верно прогрызала в нем червоточину; он ведь на самом деле всегда это знал, если так подумать. Блу была права.

Его дом был населен предметами и существами из снов Ниалла Линча, а его мать была всего лишь одним из них.



-21-

Блу решила, что давно пришла пора отвести Ронана к своей семье на консультацию. Сновиденные чудища – это еще ничего. А вот сновиденные матери – совсем другое дело. На следующее утро она взяла свой велосипед, отправилась на фабрику Монмут и предложила ребятам эту идею. Сначала было тихо, а затем…

– Нет, – отрезал Ронан.
– Что, прости? – изумилась она.
– Нет, – повторил он. – Я не пойду.

Гэнси, разлегшийся на полу рядом со своим длиннющим аэроснимком силовой линии, не поднял головы:
– Ронан, не надо все усложнять.
– Я ничего не усложняю. Я просто говорю, что не пойду.
– Это же не поход к стоматологу, – возразила Блу. Ронан, опершийся о дверной косяк на входе в свою комнату, кивнул:
– Вот именно.

Гэнси что-то отметил на снимке:
– Но это же нелогично.

Впрочем, это все-таки было логично. Блу была уверена, что в точности знает, что происходит.

– Это все из-за религии, да?

Ронан презрительно усмехнулся:
– Необязательно говорить это таким тоном.
– Вообще-то, обязательно. Сейчас ты скажешь мне, что мы с мамой отправимся в ад, да?
– Я бы не стал исключать такой вариант, – ответил Ронан. – Но таких знаний из первых рук у меня нет.

В этот момент Гэнси перекатился на спину и скрестил руки на груди. На нем была рубашка-поло нежно-розового цвета, которая, по мнению Блу, была куда более адской, чем то, что они сейчас обсуждали.

– Это еще что такое?

Блу не верила, что он до сих пор не знает, в чем заключается конфликт. Либо он был невероятно рассеян, либо же поразительно информирован. Зная Гэнси, можно было с уверенностью предположить первое.

– Настал момент, когда Ронан начнет использовать слово «оккультизм», – рыкнула Блу. Она уже много раз в своей жизни слышала ту или иную версию этого разговора; он стал слишком обыденным, чтобы расстраивать ее. Но она никак не ожидала подобного от своего близкого круга друзей.
– Я не использую никаких слов, – сказал Ронан. У него была крайне раздражительная черта: он злился, когда все остальные оставались спокойными, и сохранял спокойствие, когда все прочие злились. И поскольку у Блу едва ли не сосуды лопались от злости, его голос звучал предельно миролюбиво. – Я просто говорю, что не поеду. Может, это неправильно, а, может, и нет. Моя душа и без того в смертельной опасности.

В это мгновение лицо Гэнси приобрело истинно хмурое выражение, и он выглядел так, словно собирается что-то сказать. А затем он лишь слегка качнул головой.

– Значит, ты считаешь, что мы заключили сделку с дьяволом, Ронан? – осведомилась Блу. Вопрос произвел бы куда большее впечатление, если бы она задала его приторно-сладким тоном – она запросто могла представить, как подобное провернула бы Калла – но она была слишком раздраженной, чтобы добиться нужного эффекта. – И что моя семья – злые ведьмы?

Он театрально закатил глаза. Такое впечатление, что он попросту впитал ее гнев, консервируя его внутри для себя самого, когда наступит время.

– Моя мама впервые поняла, что она ясновидящая, когда увидела будущее во сне, – продолжала Блу. – Во _сне_, Ронан. Она не приносила в жертву козу на заднем дворе, чтобы увидеть это. Она не _пыталась_ увидеть будущее. Она не становилась такой – она такая с рождения. Я могу с такой же легкостью заявить, что ты – зло, потому что можешь извлекать вещи из своих снов!
– Да, можно и так сказать, – кивнул Ронан. Гэнси нахмурился еще больше. Он снова открыл было рот и тут же закрыл его. Но Блу все не отставала:
– И даже если это могло бы помочь тебе понять себя самого и своего отца, ты все равно отказываешься говорить с ними.

Он пожал плечами, так же пренебрежительно, как Кавински:
– Ага.
– Ах, ты, ограниченный, закоснелый…
– Джейн! – загремел Гэнси. Вот вам и рассеянный! Он бросил на нее взгляд – настолько величавый, насколько этого можно было добиться, лежа на полу в нежно-розовой рубашке-поло. – Ронан!
– Я веду себя абсолютно, мать твою, цивилизованно, – возразил Ронан.
– Ты ведешь себя как житель средневековья, – парировал Гэнси. – Множественные исследования предполагают, что ясновидение относится к науке, а не к колдовству.

О. Таки информированный.

– Да ладно, чувак, – взмолился Ронан. Гэнси сел:
– Вот тебе и «да ладно, чувак». Мы все знаем, что Кэйбсуотер искривляет время. Ты сам каким-то образом ухитрился оставить надпись на том камне в Кэйбсуотере еще до того, как мы все туда попали. Время – не линия. Это круг, или восьмерка, или чертова спираль. Если ты можешь поверить в это, то я не знаю, почему тебе трудно поверить в то, что кто-то способен разглядеть что-то чуть дальше по этой спирали.

Ронан взглянул на него.

Этот взгляд, подумала Блу. Ронан Линч сделает ради Гэнси что угодно.
«Наверное, я бы тоже сделала», – решила она. Она никак не могла понять, каким образом ему удается оказывать такое влияние на людей, особенно когда на нем такая рубашка.

– Как скажешь, – резюмировал Ронан. Что означало, что он согласен.

Гэнси взглянул на Блу:
– Довольна, Джейн?
– Как скажешь, – ответила она.

Что означало – да, довольна.


Мора и Персефона были на работе, но Блу ухитрилась отловить Каллу в Телефонной/Швейной/Кошачьей комнате. Если нет возможности заполучить всех трех женщин, Калла в любом случае нужна была ей больше остальных. Калла также обладала традиционным ясновидением, как и ее подруги, но у нее также был и другой странный дар: психометрия. Если она касалась какого-то предмета, то могла ощутить, откуда он, о чем думал владелец, когда пользовался им, и где он может оказаться в итоге. А поскольку они, похоже, имеют дело с чем-то, что одновременно было и людьми, и _предметами_, талант Каллы приходился как нельзя кстати.

Стоя в дверях с Ронаном и Гэнси, Блу произнесла:
– Нам нужен твой совет.
– Не сомневаюсь, – ответила Калла далеко не самым дружелюбным тоном. У нее был низкий голос с легкой хрипотцой, который казался куда уместнее в черно-белом кино. – Задавайте свой вопрос.

Гэнси очень вежливо спросил:
– А ты уверена, что можешь думать в таком положении?
– Если ты во мне сомневаешься, – рыкнула Калла, – то я понятия не имею, зачем ты пришел.

В защиту Гэнси следовало бы отметить, что Калла восхитительно висела вниз головой с потолка Телефонной/Швейной/Кошачьей комнаты; единственное, что не давало ей рухнуть на пол, была широкая полоса шелковой ткани темно-фиолетового цвета, обернутая вокруг ее бедра. Гэнси отвел глаза и шепнул Блу на ухо:
– Это какой-то ритуал?

В этом и впрямь было что-то волшебное, подумала Блу. Несмотря на то, что комната, оклеенная обоями в зеленую клетку, была набита всяким барахлом для отвлечения внимания, было довольно трудно отвести глаза от медленно вращавшегося в воздухе тела Каллы. То, что шелковое полотно могло выдержать ее вес, казалось невозможным. В данный момент она висела спиной к ним, лицом в угол. Ее туника свешивалась вниз, открывая много темно-коричневой кожи, розовую шлейку бюстгальтера и четырех крохотных вытатуированных койотов, мчавшихся вдоль ее позвоночника.

Блу, сжимая в руках коробку-загадку, шепнула в ответ:
– Это воздушная йога, – и чуть погромче добавила: – Калла, это насчет Ронана.
Калла выправилась, обернув ленту вокруг другого бедра:
– Который из них? Красавчик?

Блу и Гэнси переглянулись. Взгляд Блу говорил «мне очень-очень жаль». Взгляд Гэнси говорил: «это я, что ли, красавчик?»

Калла продолжала вращаться, практически неуловимо. Пока она вращалась, становилось все более очевидно, что она была далеко не самой худой женщиной на планете, но мышцы пресса выглядели просто вау.

– Кока-кола?

Она имела в виду Адама. Он приходил к ним на первый сеанс гадания в красной футболке с логотипом кока-колы, так что отныне она характеризовала его навсегда.
Ронан с низким рычанием произнес:
– Змея.

Калла перестала вращаться при звуке его голоса. Они долго смотрели друг на друга – он, стоящий прямо, как положено, и она, висящая вниз головой. Чейнсо, сидевшая на плече Ронана, изогнула шею, чтобы рассмотреть их как следует. В этот момент облик Ронана был начисто лишен какой-либо приязни, его красивые губы сжаты в жесткую, злую линию, зловещая татуировка выползает из-под воротника черной футболки, к бритому виску прижимается ручная ворона. Глядя на него, было сложно вспомнить того Ронана, который прижимал к своей щеке крошечного мышонка в Барнсе.
Калла, висевшая вниз головой, пыталась придать своему лицу презрительное выражение, но было очевидно, что одна из ее изогнутых бровей демонстрировала предельный интерес.

– Понятно, – наконец, ответила она. – И какой совет тебе нужен, змея?
– О моих снах.

Теперь брови Каллы своим изгибом соответствовали ее презрительно искривленному рту. Она снова принялась вращаться, отворачиваясь от них:
– Если хочешь узнать, что значат твои сны, обратись к Персефоне. Приятной тебе жизни, парень.
– Они тебя заинтересуют, – сообщил Ронан. Калла лишь гоготнула и вытянула ногу. Блу издала раздраженный звук. Она пересекла комнату двумя размашистыми шагами и прижала коробку-загадку к щеке Каллы.

Калла перестала вращаться.

Затем медленно выпрямилась. Это движение было элегантным, будто балетное па, будто развернула руки-крылья балерина, исполнявшая партию лебедя.

– Что ж ты сразу не сказал? – спросила она.
– Я говорил, – ответил Ронан. Фиолетовые губы Каллы плотно сжались:
– Тебе следует кое-что знать про меня, змея. Я никому не верю.

Чейнсо зашипела. Ронан произнес:
– Тебе тоже следует кое-что знать про меня. Я никогда не лгу.

Калла продолжала заниматься воздушной йогой на протяжении всей их беседы. Иногда она принимала правильное положение в пространстве, согнув ноги под собой.

– Все эти вещи все еще являются частью тебя. У меня от них такие же ощущения, как и от тебя. Ну, по большей части. Они похожи на твои срезанные ногти. Они разделяют ту же жизнь, что и ты. Твою жизнь. Твою душу. Вы – одно целое.
Ронан хотел было возразить на это – если Чейнсо падала со стола, он не чувствовал ее боль – но ведь он не ощутил бы боли уже срезанного ногтя.
– Следовательно, когда ты умираешь, они останавливаются.
– Останавливаются? Но не умирают сами? – полюбопытстовал Гэнси.

Калла снова перевернулась вниз головой, раздвинув и согнув колени и сложив ступни.

– Когда ты умираешь, твой компьютер ведь не умрет вместе с тобой. Эти вещи никогда не жили так, как живешь ты, эта жизнь не отвечает твоим представлениям о жизни. Их питает не душа. Забери сновидца – и они станут всего лишь компьютером, ждущим электричества.

Ронан подумал о том, что сказал ему Деклан много месяцев назад: «Мама – ничто без отца». Он был прав.

– Значит, моя мама никогда не проснется.

Калла медленно перевернулась ногами вниз и высвободила руки:
– Дай мне эту птицу, змея.
– Не сжимай слишком сильно, – сухо сказал Ронан, сворачивая крылья вороны, прижимая их к ее телу и передавая птицу Калле. Чейнсо немедленно клюнула Каллу в палец. Калла, на которую это не произвело никакого впечатления, оскалилась в ответ.
– Полегче, дорогуша, – сказала она вороне со смертоносной улыбкой. – Я тоже кусаюсь. Блу?

Это значило, что она хочет воспользоваться невидимой способностью Блу и усилить свое видение. Блу опустила руку Калле на колено, а другой удерживала ее от вращения. Калла долго висела неподвижно, закрыв глаза. Чейнсо в ее руках не шевелилась, вся надувшись от такого безобразия. Затем Калла уставилась на Ронана, и на ее фиолетовых губах прорезалась язвительная усмешка:
– Что ты натворил, змея?

Ронан не ответил. Молчание никогда не было неправильным ответом.

Калла сунула птицу обратно в руки Блу, которая попыталась пригладить ей перья, прежде чем вернуть Ронану.

– Вот что я скажу, – заявила Калла. – Твоя мать была сновидением. Твой идиот-папашка извлек ее из сна – мало, что ли, живых женщин на земле, что ему понадобилось сотворять еще одну? И теперь у нее нет сновидца. Если хочешь получить ее обратно – она должна вернуться в сновидение.

Она проделала несколько замысловатых движений, выглядевших очень элегантно и легко, словно она не прилагала никаких усилий, чтобы выполнить их. Они немного напомнили Ронану о движении колесиков на коробке-загадке, которые, казалось, тоже были слегка нелогичными и немного невозможными. Он не понимал, как ей удалось вытащить руку из петель шелкового полотна, не запутавшись при этом. И не понимал, как она ухитрилась так изогнуть ногу, чтобы не упасть на пол.

Ронан первым нарушил молчание:
– Кэйбсуотер. Кэйбсуотер – сновидение.

Калла прекратила вращаться.

– Можешь не говорить, я прав, – продолжал Ронан, вспоминая, сколько раз ему снились древние деревья Кэйбсуотера, какой знакомой ему казалась прогулка среди них, и как деревья знали его имя. Он словно пророс сквозь их корни, а они давно проросли в его венах. – И если маму отвезти в Кэйбсуотер, она проснется.
Калла уставилась на него. Молчание никогда не служило неправильным ответом.

– Значит, нам и впрямь нужно вернуть Кэйбсуотер, – резюмировал Гэнси. Блу склонила голову, чтобы Калла казалась ей чуть менее перевернутой вниз головой:
– Есть идеи?
– Я не волшебница, – осклабилась Калла. Блу крутанула ее на ленте. Вращаясь вокруг своей оси, Калла гоготала – этакий непристойный, исполненный самодовольства звук. Она указала пальцем на Ронана, уже направившегося к двери. – А вот _он_ – чародей. Кстати, лучше избавься от той маски. Премерзкая штуковина.



-22-

Последняя воля и завещание Ниалла Т. Линча

Статья 1
Предварительные заявления

Я состою в браке с Авророй Линч, и все упоминания термина «моя супруга» в данном Завещании означают Аврору Линч.
Я являюсь отцом троих живущих ныне детей: Деклана Т. Линча, Ронана Н. Линча и Мэтью А. Линча. Все упоминания терминов «ребенок» или «дети» в данном Завещании означают вышеуказанного ребенка или детей, а также любого другого ребенка или детей, рожденных позднее или усыновленных мной. «Средний сын» в данном документе означает Ронана Н. Линча.

--------

– Я тут подумал, может, соберемся все вместе на Четвертое июля, – произнес Мэтью, поднимая взгляд на Ронана; в свете угасающего дня его кудри напоминали херувимчика. По просьбе Ронана они ужинали в сквере центрального парка. Это был чистый акт эгоизма. И Деклан, и Ронан относились к Мэтью как к своей страховочной сетке. – Мы втроем. Посмотрим праздничный салют.

Ронан нависал над ним, сидя на краю потрепанного столика для пикника:
– Нет.

И прежде чем младший брат успел сказать что-нибудь, что ненароком вогнало бы его в чувство вины, Ронан жестом указал на завернутый в бумагу сэндвич с тунцом, который держал Мэтью:
– Как тебе сэндвич?
– О, отлично, – с энтузиазмом кивнул Мэтью. Это вряд ли можно было счесть искренним одобрением, ибо Мэтью Линч был неразборчивой золотой ямой, в которую мир забрасывал еду. – Очень вкусный. Я прямо поверить не мог, когда ты позвонил. Когда я увидел твой номер, то чуть не обосрался! Ты ж мог продать свой телефон как новый, даже нераспакованный!
– А ну нехрен выражаться, – осадил его Ронан.

-----------

Статья 2
Завещание и наследование недвижимого имущества

Я передаю сумму в двадцать три миллиона долларов ($23 000 000) в отдельный трастовый фонд, предназначенный для постоянного ухода и содержания недвижимого имущества, именуемого «Барнс» (см. пункт В), а также для обеспечения ухода, оплаты обучения и проживания моих детей, переживших меня. Данный трастовый фонд передается в управление Деклану Т. Линчу, пока все дети не достигнут восемнадцатилетнего возраста.
Я завещаю сумму в три миллиона долларов ($3 000 000) моему сыну Деклану Т. Линчу, которую он получает по достижении восемнадцатилетнего возраста.
Я завещаю сумму в три миллиона долларов ($3 000 000) моему сыну Ронану Н. Линчу, которую он получает по достижении восемнадцатилетнего возраста.
Я завещаю сумму в три миллиона долларов ($3 000 000) моему сыну Мэтью А. Линчу, которую он получает по достижении восемнадцатилетнего возраста.

---------

Ронан взял одну из картофельных чипсин Мэтью и отдал ее Чейнсо, которая принялась трощить ее на поверхности стола, больше ради издаваемого ею хруста, чем ради вкуса. Шедшая по тротуару дама с детской коляской бросила на него неодобрительный взгляд не то за сидение на столе, не то за неприличный вид и тесное общение с воронами. Ронан ответил ей тем же, добавив в свой собственный взгляд чуть больше говнеца.

– Слушай, а Деклан до сих пор мочит трусики из-за нашего возвращения в Барнс?
Мэтью, жевавший с добродушным видом, помахал малышу в коляске. Малыш помахал в ответ. Мэтью заговорил с набитым ртом:
– А они и так вечно мокрые. Его трусики. Его это расстраивает. И ты расстраиваешь. А мы правда потеряем все свои деньги, если вернемся? Папа действительно был такой злодей, как говорит Деклан?

------------

Статья 7
Прочие условия

После моей смерти ни один из моих детей не имеет права пересекать физические границы имения под названием «Барнс», а также касаться его содержимого, одушевленного или неодушевленного; в противном случае все активы, указанные в данном Завещании, будут переданы в Фонд Нью-Йорка–Роскоммона, кроме Трастового фонда, основанного для ухода за Авророй Линч.

----------

– Не понял? – Ронан положил свой сэндвич. Чейнсо тут же нацелилась на него. – А что он говорит про папу?

Его младший братишка пожал плечами:
– Не знаю, только то, что его никогда не было рядом, или что-то в этом роде. Ну, ты знаешь. Слушай, Деклан не такой уж плохой. Я не знаю, чего вы, ребята, постоянно цапаетесь.

«Просто мамочка с папочкой больше не любят друг друга», – подумал Ронан, но не мог сказать это Мэтью, который таращился на него такими же доверчивыми глазами, как и крохотный мышонок, которого он выудил из гнезда в амбаре. И этого совместного ужина было недостаточно, чтобы восстановить его равновесие. Его незаконный визит в Барнс, и новая информация о собственной матери, и оценка ситуации Каллой – все это оказалось для него страшным потрясением. И внезапно ему представилось решение: оживлять или не оживлять маму. Если бы он мог получить ее обратно, это бы точно помогло, даже если бы ей пришлось жить в Кэйбсуотере. Один живой родитель все-таки лучше, чем вообще никого. Жизнь лучше смерти. Бодрствование лучше сна.

Но слова Деклана больно жалили Ронана: «Мама ничто без отца».

Это звучало так, словно он все знал. Ронану было ужасно любопытно, что именно известно Деклану, но он не мог просто взять и спросить его об этом.

– Деклан первый начал меня ненавидеть, – заявил Ронан. – Ну, если тебе интересно. Так что я тут ни при чем.

Мэтью выдохнул, изобразив радостное воодушевление, присущее монахиням и наркоманам; в его дыхании явственно ощущался только что съеденный тунец.
– Он просто обиделся, что папа любил тебя больше. А мне было все равно. У всех есть любимчики. Вот мама больше любила _меня_.

----------

Статья 2a
Прочее наследство

Я завещаю все свои имущественные права на недвижимость, являвшуюся моим местом жительства на момент моей смерти («Барнс»), а также всю страховку на данную недвижимость моему среднему сыну.

------------

Оба молча доедали свои сэндвичи. Ронан подумал, что сейчас они оба, вероятно, размышляют о том, что при таком раскладе Деклан вообще не был ничьим любимчиком.

«Если я был твоим любимчиком, – обратился он к своему мертвому отцу, – то почему ты оставил мне дом, в который я не могу вернуться?»

Очень осторожно – это было трудно, поскольку Ронан никогда ничего не делал осторожно – он спросил:
– Деклан когда-нибудь говорит о снах?

Ему пришлось повторить вопрос. И Мэтью, и Чейнсо отвлеклись на пару бабочек, круживших рядом.

– В смысле, о своих снах? – уточнил Мэтью, неоднозначно пожимая плечами. – Не думаю, что ему вообще снятся сны. Он принимает снотворное, ты знал?

Ронан не знал.

– Что за снотворное?
– А фиг знает. Я поглядел на флакончик. Таблетки выписал док Мак.
– Это что еще за хер?
– Ну, школьный доктор в Эгленби.
– Чувак, да он никакой не доктор, – прошипел Ронан. – Он типа медбрата или что-то такое. Вряд ли у него есть лицензия, чтоб выписывать таблетки. А почему Деклан принимает снотворное?

Мэтью запихал остававшуюся четверть сэндвича в рот:
– Он говорит, что у него от тебя язва желудка.
– Язвы желудка никак не влияют на сон. Это когда кислота проедает в желудке гребаную дырку.
– Он говорит, что вы с папой оба мечтатели (Dreamer (англ.) – мечтатель или сновидец. Мэтью не знает о способности Ронана, поэтому в данном случае он имел в виду мечтателя, хотя для Ронана слово имеет совсем другой смысл, - прим. пер.) – добавил Мэтью, – и что из-за тебя мы все потеряем.

Ронан застыл на месте. Он застыл так резко, что Чейнсо застыла вместе с ним, склонив голову в сторону младшего Линча и совершенно забыв об украденных остатках сэндвича с тунцом.

Деклан знал об отце. Деклан знал о матери. Деклан знал о нем.

Но что это меняло? Возможно, ничего.

– Он держит под сиденьем своей тачки пистолет, – сказал Мэтью. – Я увидел его, когда уронил телефон между сиденьями.

Ронан вдруг осознал, что Мэтью прекратил жевать и теперь просто сидит, скрючившись на скамейке рядом со столиком и неуверенно глядя на старшего брата.

– Только не говори, что это от грабителей, – наконец, сказал он.
– Я и не собирался, – ответил Ронан. – Ты же знаешь, что я не лгу.
Мэтью быстро кивнул, прикусив губу, а его глаза увлажнились самым бесцеремонным образом.
– Послушай, – сказал Ронан, а затем повторил еще раз, – послушай, кажется, я знаю, как вылечить маму. Она не сможет остаться в Барнсе и… ну, я хотел сказать, какая разница, раз нам все равно туда нельзя… но, думаю, я знаю, как ее вылечить. И тогда у нас будет хотя бы она.

----------

На момент составления и оформления данного Завещания Ниалл Линч пребывал в здравом уме, твердой памяти, при полном понимании условий оформляемого документа, не был подвержен каким-либо ограничениям, а также имел все необходимые полномочия для оформления данного Завещания. Данное Завещание является действительным, если не будет составлен обновленный документ.
Подписано сегодня: T’Libre vero-e ber nivo libre n’acrea.

-----------

Вероятно, именно поэтому он позвонил Мэтью. Вероятно, он хотел пообещать ему эту невозможную надежду с самого начала. Вероятно, ему просто требовалось произнести это вслух, чтобы это перестало выедать гребаную дыру у него в желудке.

Его младший братец недоверчиво глянул на него:
– Правда?

Принятое решение оживило Ронана.
– Обещаю.




-23-

У Серого ушло несколько дней, чтобы понять, что он потерял свой бумажник. Он бы заметил раньше, если бы не оказался под воздействием серых дней – дней, когда солнце казалось полностью выцветшим, а вставание с кровати по утрам становилось несущественным. Серый часто вообще ничего не ел в такие дни; и он явно не следил за временем. Он одновременно и спал, и бодрствовал, одно состояние плавно перетекало в другое, в полной апатии и без сновидений. А затем как-то утром он открыл глаза и увидел, что небо снова обрело голубой цвет.

Он провел несколько серых дней в подвале пансиона Pleasant Valley, а затем, поднявшись на рассвете и кое-как проглотив завтрак, он сунул руку в задний карман брюк и обнаружил, что он пуст. Фальшивые водительские права и бесполезные кредитки – Серый за все платил наличкой – все пропало. Вероятно, бумажник остался в доме номер 300 по Фокс-уэй.

Чуть позже придется туда прогуляться. Он проверил телефон, нет ли сообщений от Гринмантла, невидящим взглядом скользнул мимо звонка от брата, пропущенного несколько дней назад, и, наконец, заглянул в свои зашифрованные заметки.
Он выглянул в окно. Небо сияло нереальным оттенком голубого. Он всегда чувствовал необыкновенную живость в этот первый день. Напевая себе под нос, Серый сунул в карман ключи. Следующая остановка – фабрика Монмут.



У Гэнси дела шли неважно после исчезновения Кэйбсуотера. Он изо всех сил пытался примириться с этим фактом. Это было очередной неудачей, и он знал, что ему нужно отнестись к этому как ко всем прочим неудачам: придумать новый план, найти новую зацепку, бросить все силы в новом направлении исследований. Но по _ощущениям_ это совершенно не походило на все прочие неудачи.

Он двое суток провел в метаниях и практически без сна, а на третий день купил гидролокатор, два оконных кондиционера, кожаный диван и бильярдный стол.

– Ну как, теперь полегчало? – сухо спросил Адам.
– Понятия не имею, о чем ты, – отмахнулся Гэнси.
– Эй, бро, а мне нравится бильярд, – встрял Ронан.

У Блу едва не случился удар от всего этого.

– На улицах Чикаго голодают дети, – заявила она, вся ощетинившись от негодования. – Каждый час в мире вымирают три вида животных, потому что на их защиту не выделяют никаких средств. Ты накупил кучу всякой ерунды, но до сих пор носишь эти идиотские корабельные туфли, хотя мог бы купить что-то поприличнее!

Гэнси озадаченно уставился на свои ноги. Движение пальцев едва просматривалось сквозь поверхность его топсайдеров. На самом деле, в свете недавних событий, эти туфли были единственной правильной вещью, которая еще оставалась в мире.

– Мне _нравятся_ эти туфли.
– Иногда я тебя ненавижу, – огрызнулась Блу. – Да еще и Орла, как будто больше некого выбрать!

Причиной этого всплеска было то, что Гэнси также арендовал лодку, трейлер и грузовик, чтобы дотащить это все до нужного места, а затем обратился к старшей двоюродной сестре Блу, Орле, чтобы она сопровождала их в этом путешествии. Для арендованного грузовика нужен был водитель старше двадцати одного года, а текущая экспедиция, судя по словам Гэнси, требовала присутствия ясновидящей. Орла соответствовала обоим критериям и с удовольствием согласилась. Она прибыла на фабрику Монмут в рабочей одежде: брюки-клеш, сандалии на платформе и оранжевый бикини-топ. Между краем брюк и топом пролегали целые акры шоколадной кожи. Ее обнаженный живот был до того явно выставлен напоказ для всеобщего любования, что Гэнси прямо-таки слышал снисходительный голос своего отца: «ох уж эти современные девчонки». Впрочем, Гэнси видел фотографии девушек в дни папиной молодости, и они не так уж отличались от современных.

Они с Адамом обменялись взглядами, поскольку это было просто необходимо, и Блу, разумеется, перехватила их. Ее глаза сузились. На ней были две рваные майки и выбеленные штаны карго. Где-нибудь в одной из параллельных вселенных жил Гэнси, который мог бы сказать Блу, что для него десять сантиметров ее голых лодыжек были намного соблазнительнее полуметрового обнаженного участка, демонстрируемого Орлой. Но в этой вселенной данная обязанность возлагалась на Адама.

Настроение у него было отвратительное.

Где-то в Генриетте что-то оглушительно затрещало. Либо очередной трансформатор пал жертвой электрических капризов силовой линии, либо Джозеф Кавински решил заочно повеселиться с одним из своих фейерверков, припасенных к четвертому июля. В любом случае, неплохой денек, чтобы убраться из города.

– Надо поторапливаться, – велел Гэнси. – Становится все жарче.


Всего лишь в паре десятков метров Серый сидел в Игристом Чудовище на Монмут-авеню, листая книгу по истории и слушая Muswell Hillbillies под струями прохладного воздуха из кондиционера, танцевавшими по коже. На самом деле ему следовало бы по уши зарыться в историю Уэльса – поверхностная проверка братьев Линч показала, что один из их друзей был буквально одержим ею – но вместо этого он решил побаловать себя новым пробным переводом «Песни смерти Беды». Это напоминало архаичный кроссворд. Как бы перевести строчку Fore ;;m nedfere n;nig wior;e так, чтобы перевод был как можно ближе к изначальному замыслу автора: «пред роковым путем туда» или «в преддверии дороги к Смерти»? О, сладость исследований!

Серый поднял голову как раз в тот момент, когда из здания фабрики Монмут показался мальчишка. На заросшей травой парковке и без того уже царила неразбериха из подростков, арендованных машин и лодок; они явно готовились к какой-то поездке. Парень, только что вышедший на улицу, обладал крепким телосложением и броской внешностью человека, который вот-вот будет баллотироваться в сенат – Ричард Гэнси. Третий. Это означало, что где-то в мире существуют минимум еще двое Ричардов Гэнси. Мальчишка не заметил машину Серого, припаркованную в тени в ряду других машин. Как не заметил он и белый «мицубиси», притаившийся чуть дальше вдоль дороги. Серый был не единственным, кто ждал, пока здание фабрики опустеет.

Один из коллег в университете как-то спросил Серого: «Почему ты выбрал англосаксонскую историю?» В тот момент Серому этот вопрос показался идиотским и не имеющим ответа. То, что влекло его к этому временному периоду, определенно шло из подсознания и обладало свойствами многоголовой гидры, проникнув глубоко в кровь под влиянием богатого жизненного опыта. С тем же успехом его можно было спрашивать, почему он предпочитал носить серую одежду, почему ненавидел соусы всех видов, почему обожал семидесятые, и почему его так восхищали братские отношения, хотя сам он в подобных отношениях не преуспел. Он ответил коллеге, что появление огнестрельного оружия лишило историю огонька, хоть и знал в тот момент, что слукавил, а затем просто ушел от дальнейшего разговора. Разумеется, позднее он поразмышлял над истинным ответом, но было уже слишком поздно.

На самом деле ответ был таков: Альфред Великий. Альфред стал королем в один из самых мрачных и запустелых периодов британской истории. Тогда и Англии-то толком не было. Просто мелкие королевства с гнилыми зубами и вспыльчивым характером. Как говорилось в одной старой пословице, жизнь была премерзкой, жестокой и короткой.
Когда остров захватили викинги, у этих королевств не было ни единого шанса выстоять. Однако появился Альфред и объединил их. Он сплотил их в братство и изгнал викингов. Он активно продвигал грамотность и переводы важных книг. Поощрял творчество поэтов, художников и писателей. Он принес на эти земли возрождение еще до того, как итальянцам вообще пришла в голову такая концепция.

Это был всего лишь один человек из многих, но он изменил англосаксонскую Британию навсегда. Он установил порядок и принцип честь, а затем сквозь эту изрядно притоптанную траву принципов проросли цветы поэзии и цивилизованности.

«Вот это герой! – подумал Серый. – Новый Артур».

Его внимание привлек Ронан Линч, вышедший из дверей старой фабрики. Судя по внешности, они с Декланом были родственники: та же форма носа, те же темные брови, те же феноменальные зубы. Но от этого Линча веяло тщательно взращиваемым чувством опасности. Не гадюка, притаившаяся в траве, а смертоносная коралловая змея, покрытая яркими предостерегающими полосками. В этом парне все буквально сигнализировало: если эта змея тебя укусит, то ты сам виноват, что напросился.
Ронан открыл дверцу водительского сиденья угольно-черного «БМВ» с такой силой, что машину тряхнуло, затем рухнул на сиденье с такой силой, что машину тряхнуло снова, а затем захлопнул эту дверцу так, что машина всколыхнулась еще раз. После этого он сорвался с места на такой скорости, что завизжали шины.

– Гм, – изрек Серый, которому этот Линч уже нравился куда больше предыдущего.

Прокатный грузовичок тронулся с места куда более осторожно, чем «БМВ», и поехал по улице в том же направлении. Хотя площадка перед фабрикой опустела, Серый продолжал выжидать. И точно: белый «мицубиси», который он заметил чуть ранее, въехал на парковку, медленно плавя асфальт басами из стереосистемы. Из машины выбрался мальчишка с пластиковым пакетиком, заполненным чем-то похожим на визитки. Он был как раз из тех типов, от которых Серый старался держаться подальше; атмосфера вокруг него буквально гудела от безудержной, непредсказуемой энергии. Серый ничего не имел против опасных людей, но он предпочитал наличие у них трезвости. Он проследил, как парень зашел на фабрику и вернулся с пустым пакетом. На взвизгнувших шинах «мицубиси» рванул прочь.

Вот теперь Серый выключил стереосистему, перешел дорогу и взобрался по лестнице на второй этаж. На площадке перед дверью квартиры он обнаружил содержимое пакета, принесенного мальчишкой из «мицубиси»: кучка абсолютно одинаковых водительских прав, выданных в штате Вирджиния. На каждом была фотография угрюмого Ронана Линча, сопровождавшаяся датой рождения, судя по которой ему вот-вот стукнет семьдесят пять. Если не учитывать эту явно несерьезную дату, поддельные права выглядели как настоящие. Серый поднял одну из карточек к свету, сочившемуся сквозь разбитое окно. Создатель подделки превосходно справился даже с самой сложной деталью – голограммой. Серого это впечатлило.

Он оставил карточки лежать возле двери и вломился в квартиру. Он был осторожен. Сломать замок очень легко. А вот открыть его так, чтобы потом не заметили взлома – это требовало умения. Вскрывая замок, он набрал в своем телефоне номер и прижал его к уху плечом. Прошло всего мгновение, прежде чем на звонок ответили.

– А, это вы, – произнесла Мора Сарджент. – Король мечей.
– А это вы, меч в моей спине. Я, кажется, где-то потерял свой бумажник, – Серый распахнул поруганную дверь. Его сразу же окутали запахи старых книг и мяты. Над тысячами фолиантов танцевали пылинки; это было не совсем то, чего он ожидал. – Вы часом ничего не заметили, когда пылесосили под Каллой?
– Пылесосить, вот еще! – сказала Мора. – Я поищу. О, вы только посмотрите. В диване и впрямь завалялся бумажник. Вы, наверное, хотите его забрать. Как там ваша работа?
– Я бы с удовольствием поболтал с вами об этом, – Серый повернул замок, закрывая за собой дверь. Если мальчишки вернутся за чем-нибудь забытым, у него будет несколько секунд, чтобы придумать новый план действий. – Лицом к лицу.
– Вы довольно жуткий тип.
– А мне казалось, вам нравятся жуткие типы.
– Скорей всего, – признала Мора. – Возможно, таинственный. «Жуткий» – слишком серьезное определение.

Серый аккуратно продвигался сквозь захламленные недра, олицетворявшие изыскания Гэнси. Он развернул карту, свернутую рулоном на стене. Пока что он слабо себе представлял, что именно ищет.

– Может, вы могли бы погадать мне, – он слегка улыбнулся, когда произносил это, параллельно листая книгу по средневековому оружию – у него тоже была такая. Мора услышала улыбку в его голосе.
– Вот это вряд ли. Ни один из нас этого не хочет, это я вам точно говорю.
– Вы уверены? А я мог бы почитать вам стихи, когда вы закончите. Я знаю множество стихов.
– Это фишка Каллы, – цокнула языком Мора.
– А в чем тогда ваша? – Серый потыкал пальцем в стопку книг об уэльском диалекте. Он был буквально очарован всем имуществом Ричарда Гэнси. Впрочем, он не был уверен, что Гэнси понимает, насколько хорошо будет спрятан Глендауэр. История всегда похоронена очень глубоко, даже если знаешь, где искать. И извлечь ее из могилы, не повредив, довольно сложно. В ход надо пускать мягкие кисточки и ватные палочки, а не долото и кирку. Это медленный процесс. Чтобы заниматься подобным, нужно воистину получать от этого удовольствие.

– Моя фишка в том, – сообщила Мора, – что я никому не говорю, в чем моя фишка.
Впрочем, ей это нравилось; он отчетливо слышал это в ее голосе. А еще ему нравился сам ее голос. В нем звучала лишь малая толика генриеттского акцента – ровно столько, чтобы понять, откуда она родом.

– У меня будет три попытки, чтобы угадать?

Она ответила не сразу, и он не стал подгонять ее. Ему было хорошо известно, что от сердечных ран мыслительные процессы замедляются.

В ожидании ответа Серый склонился над миниатюрной моделью Генриетты, изучая ее. Надо же, сколько любви вложено в эти крохотные улочки! Он выпрямился, стараясь не зацепить ни один из домиков, построенных с таким старанием, и направился к одной из двух маленьких спален.

Комната Ронана Линча выглядела как бар, в котором дрались пьяные завсегдатаи. Все поверхности были усыпаны дорогущими осколками дорогущих колонок, острыми обломками острых прутьев клетки и стильно изодранными обрывками стильных рваных джинсов.

– Скажите-ка мне, мистер Грэй: вы опасны?
– Для некоторых людей.
– У меня дочка.
– О, для нее я не опасен, – Серый подобрал со стола канцелярский нож и внимательно осмотрел его. Ножом недавно поранили какое-то существо, а затем наспех протерли лезвие.
– Просто я не уверена, что это хорошая идея, – сказала Мора.
– Неужели?

Он опрокинул бесхозно валявшийся ковбойский сапог. Потряс его в воздухе, но оттуда ничего не выпало. Он не мог сказать, есть ли вообще Грейуорен в этом здании. Искать что-то без какого-либо описания… Приходилось представлять, как выглядит буханка хлеба, исходя лишь из оставленных на дороге хлебных крошек.

– Я просто… Скажите мне что-нибудь правдивое о себе.
– У меня есть брюки-клеш, – признался он. – И оранжевая рубашка-диско.
– Я вам не верю. Вам придется надеть их на нашу следующую встречу, чтоб я поверила.
– Я не могу, – произнес Серый, которого все это забавляло. – Тогда мне придется сменить имя на «мистер Оранж».
– Лично мне кажется, – заявила Мора, – что ваше чувство собственного «я» не должно колебаться в принципе. Особенно если вы собираетесь оставаться королем мечей.

В большой комнате громко щелкнула дверная ручка, когда кто-то попробовал открыть дверь. Кто-то пришел. Кто-то без ключа.

– Запомните эту мысль, – сказал он Море. – Мне пора идти.
– Собираетесь убить кого-нибудь?
– Лучше бы не пришлось, – ответил Серый гораздо тише, прячась за полуоткрытой дверью в спальню Ронана. – Почти всегда можно найти способы попроще.
– Мистер Грэй…

Дверь выбили ногой. Вся ювелирная работа Серого с замком пропала даром.

– Я вам перезвоню, – тихо прервал Мору Серый.

Стоя в тени комнаты Ронана Линча, он наблюдал, как в квартиру ввалились двое мужчин. На одном была рубашка-поло на пару размеров больше, чем нужно, а на футболке другого была изображена реактивная ракета. Оба оглядели помещение с явным раздражением, а затем разошлись в разные стороны. Мужик в рубашке-поло держался поближе к окнам, чтобы следить за парковкой, а другой тем временем рылся в вещах мальчишек. Они раскидывали стопки книг, вытаскивали ящики в столах, даже перевернули голый матрас. В какой-то момент мистер Ракета повернулся к мистеру Поло. Мистер Ракета поднял пару солнечных очков, чтобы рассмотреть поближе.

– Гуччи. Богатые ублюдки.

Он уронил очки на пол и раздавил их ногой. Одна из дужек треснула и отлетела по белым доскам как раз к ногам Серого, но за ее полетом следил только Серый. Он наклонился и подобрал обломок, задумчиво проверяя зазубренный край на остроту подушечкой большого пальца.

Вот и люди, о которых его предупреждал Гринмантл. Еще одни охотники за Грейуореном, что бы это ни было. Серый поковырял в зубах обломком дужки, затем сфотографировал взломщиков на свой телефон для Гринмантла. Глядя на них, он почему-то начинал терять терпение. Возможно, потому, что они до сих пор не заметили, что он следит за ними. Или же, возможно, потому, что процесс обыска в их исполнении был крайне неэффективен.

В любом случае, это чувство полностью оформилось как раз тогда, когда они начали топтаться по миниатюрной модели Генриетты. Он понятия не имел, как выглядит Грейуорен, но был уверен, что мог бы обнаружить его, не ломая при этом картонное здание суда.

Он стремительно вышел из комнаты Ронана.

– Эй! – вкрикнул мистер Ракета, стоя посреди разрушенной Генриетты. – А ну не двигаться.

Вместо ответа Серый воткнул заостренный край отломанной дужки в шею мистера Поло. Несколько секунд они дрались. Серый применил комбинацию неких физических усилий и край оконного кондиционера, чтобы аккуратно уложить противника на пол. Это произошло так быстро, что мистер Ракета только начал приближаться к ним, а Серый уже вытер руки о штаны и перешагнул лежащий на полу труп.

– Охренеть! – брякнул мистер Ракета, наставляя на Серого нож.

Эта драка длилась чуть дольше, чем первая. Не то чтобы мистер Ракета был плох; просто Серый был лучше. Стоило ему отобрать у противника нож, как все закончилось. Мистер Ракета сложился пополам среди обломков миниатюрной Генриетты, скребя пальцами пол и ловя воздух открытым ртом.

– Зачем пришли? – спросил его Серый, засовывая острие ножа в ухо взломщика поглубже, но недостаточно глубоко, чтобы поранить. Мужчину уже трясло; в отличие от Деклана Линча, он сдался сразу.

– Мы ищем одну старинную вещицу для босса.
– Кто такой? – продолжал допрашивать Серый.
– Имени не знаем. Он француз.

Серый облизал губы. Интересно, подумал он, может, фишка Моры Сарджент касается экологии. Она тогда была босиком, а, по его мнению, так мог бы ходить человек, заинтересованный в защите окружающей среды.

– Француз, живущий во Франции, или живущий здесь?
– Да не знаю я, чувак! Какая разница! Он говорит с акцентом!

Для Серого разница была колоссальна. До него вдруг дошло, что ему придется переодеться, прежде чем ехать в дом номер 300 по Фокс-уэй, чтобы забрать бумажник. На его штанах остались ошметки чужих кишок.

– Номер телефона для связи есть? Разумеется, нет. И что за старинная вещица?
– Э-э… ящик. Он сказал, что это, скорей всего, ящик. Называл ее Грейуорен. Он сказал, что мы сразу поймем, что это оно, когда увидим.

Серый сильно в этом сомневался. Он глянул на часы. Уже почти одиннадцать; день стремительно летел вперед, а у него так много планов. Он сказал:
– Убить ли мне тебя или отпустить?
– Умоляю…

Серый качнул головой:
– Это был риторический вопрос.



-24-

– Не хочешь объяснить, почему мы болтаемся посреди этой лужи? – поинтересовался Адам.
– Богом забытой лужи, – поправил его Ронан, сидевший рядом с Гэнси. Будучи бледным, темноволосым кельтом по происхождению, он не переносил жару.
Все пятеро – плюс Чейнсо, минус Ноа (когда они уезжали, он был с ними, но едва-едва) – качались в лодке посреди вызывающе уродливого искусственного озера, обнаруженного ими ранее. Немилосердно палило солнце. Полевые запахи – и аромат нагретой земли – напоминали Гэнси о тех утренних часах, когда он приезжал за Адамом к семейному трейлеру Пэрришей.

С берега на них истошно каркали вороны, словно наступил конец света. Чейнсо верещала в ответ.

Это и впрямь было худшее, что могла предложить им Генриетта.

– Мы посмотрим, что на дне, – Гэнси покосился на свой ноутбук. Ему никак не удавалось заставить ноутбук увидеть подключенный к нему гидролокатор, невзирая на беглое изучение инструкции. На его висках и задней части шеи бисеринками пота начинала проступать досада.

Блу, ютившаяся на противоположном конце лодки, съязвила:
– И что, нам теперь придется исследовать гидролокатором все озера на силовой линии? Или только те, которые тебя бесят?

Она все еще злилась из-за нового дивана, бильярда и обнаженного живота Орлы. Лениво загоравшая Орла никак и ничем не помогала. Она заняла бОльшую часть лодки, свесив ноги с одного борта и раскинув свое вытянутое шоколадное тело поверх другого. Время от времени она открывала глаза, чтобы широко улыбнуться кому-то из парней, и изгибалась так и сяк, словно всего лишь пыталась улечься поудобнее.

– Это пробная экспедиция, – заявил Гэнси. То, что Блу злилась на него, беспокоило его куда сильнее, чем он хотел бы признать, и уж тем более не признался бы никому другому. – Вероятней всего, Глендауэра на дне этого озера нет. Но я хочу, чтоб у нас была возможность проверить, если вдруг нам попадется какой-нибудь водоем, в котором он может оказаться.
– Возможность, ага, – эхом повторил Ронан, но без особых эмоций. На его лице танцевали солнечные блики, отраженные от воды, придавая ему вид просвечивающего насквозь и капризного божества. – Бляха-муха, ну и жара.

Пояснение Гэнси было не совсем правдивым. Время от времени у него появлялось некое _предчувствие_, каждый раз перед тем, как что-то найти, что-то, что касалось Глендауэра. Оно возникало в результате непрерывного изучения различных карт и исторических записей, а также из воспоминаний о его предыдущих исторических находках. Если тебе уже случалось находить немыслимые вещи раньше, то местонахождение следующей немыслимой вещи становилось более предсказуемым.
Предчувствие насчет этого озера было как-то связано с этим широким полем; оно выглядело как единственный легкий путь через данную часть непроходимых гор. Что-то было в самом названии узкой дороги у подножия холма – Ханмер-роуд, ведь Ханмер – это фамилия жены Глендауэра. Что-то было в его расположении на силовой линии, в том, как выглядело это поле, да еще это навязчивое покалывание – «остановись и посмотри повнимательнее».

– А существует ли вероятность того, что ты купил просто кусок дерьма за шесть с половиной штук? – Ронан вытащил кабель из задней панели ноутбука и переподключил его в другое гнездо. Ноутбук сделал вид, что разницы никакой. Гэнси нажал несколько клавиш. Ноутбук сделал вид, что ничего такого не было. Весь процесс подключения казался куда проще, когда они смотрели видеоруководство к гидролокатору в сети.

Орла подала голос с середины лодки:
– Я чувствую какие-то потусторонние сигналы. Они касаются тебя и меня.

Гэнси, отвлекшись, поднял глаза от экрана компьютера:
– Ты это мне или Ронану?
– Любому из вас. Я легко подстраиваюсь.

Блу издала негромкий, но ужасающий звук.

– Я был бы тебе признателен, если бы ты обратила свой третий глаз к воде, – сказал Гэнси. – Потому как… черт, Ронан, теперь экран вообще погас.

Он и сам начинал думать, что купил кусок дерьма за шесть с половиной штук. И надеялся, что бильярд будет работать лучше.

– Как долго мы пробудем в Ди-Си? – внезапно спросил Адам.
– Три дня, – ответил Гэнси. Слава Богу, что Адам согласился поехать. На таком мероприятии по сбору средств представляется целый ряд возможностей. Интернатура, должности в будущем, спонсоры. Чье-нибудь внушительное имя и подпись под рекомендательным письмом в колледж. Можно добыть много жемчуга, если у тебя есть настроение вскрывать устрицы.

Гэнси так ненавидел устрицы.

Ронан злобно дернул какой-то провод в задней части ноутбука.
На экране внезапно появилась иконка гидролокатора в виде крохотной подводной лодки.

– Ты просто гениальный ублюдок! – сообщил ему Гэнси. – У тебя получилось. Что ты сделал?
– Да меня задрало тут потеть, только и всего. Давай смотри, что там на дне этого долбанного озера, и пойдем назад под кондиционер. Ой, Пэрриш, даже не начинай.

Адама, сидевшего на другом конце лодки, казалось, совершенно не впечатляла полная непереносимость Ронаном жары.

– Я ничего не говорил.
– Да похрен, чувак, – фыркнул Ронан. – Я знаю это лицо. Ты родился в аду, значит, уже привык.
– Ронан. Линч, – отчеканил Гэнси.

Несколько минут они молчали, вяло колыхаясь на воде и рассматривая неясные предметы, видневшиеся на экране. Гэнси испытал крайне неприятный момент, когда между лопаток у него совершенно отчетливо поползла одна-единственная капля пота.

– Я чувствую потусторонние сигналы, – снова объявила Орла.
– Пхах! – отреагировала Блу.
– Нет, правда, – Орла открыла глаза. – Сейчас на экране что-то появилось?

На экране что-то было. Увиденное дразнило и манило его.

Один предмет был похож на какой-то круглый диск, а другой носил неясные очертания ворона. На самом деле это могла быть любая птица. Но для всех присутствующих в этой лодке достаточно было и намека. Им нужно было, чтоб это был ворон. Значит, это будет ворон.

Гэнси размышлял над тем, сумеет ли он нырнуть, чтобы достать этот предмет.
Первое, о чем он подумал, была его рубашка-поло цвета морской волны – ее придется снять. Второе, о чем он подумал – это брюки. Можно ли их снять в присутствии всех этих женщин? Сомнительно. И, наконец, он вспомнил о своих контактных линзах. Они бунтовали даже в бассейне, а тут определенно не бассейн.

Блу всматривалась в грязную воду, перегнувшись через бортик лодки:
– Насколько тут глубоко?

Гэнси прищурился, глядя на экран:
– Ну, тут сказано, что метра три.
– Вот и славно, – Блу скинула с ног сандалии прямо на голый живот Орлы, игнорируя ее неубедительные возражения.
– Что? – удивился Гэнси. – Ты не можешь туда нырнуть.
– Вообще-то, могу, – ответила она, закручивая свой куцый хвостик в крохотный узел на затылке. – Очень даже могу.
– Но, – попытался было возразить он, – ты же не сможешь открыть глаза в этой воде. Ну, будет щипать.
– Твои высокоинтеллектуальные глаза, возможно, щипало бы, – буркнула она. Стащив с себя верхнюю майку, она сбросила ее на Орлу. Сквозь прорези нижней майки мелькнула обнаженная кожа. – А моим глазам и в болоте хорошо.

Гэнси это задело, но прежде чем он сумел возразить, ему пришлось скоренько ловить падающий ноутбук. Орла внезапно вскочила на ноги, едва не перевернув лодку. Все пассажиры подобрались и уставились на великаншу в расклешенных джинсах.

– Стой, Блу. Я сама, – приказала Орла. Ее проколотый пупок оказался прямо у Гэнси перед глазами. Серебряный шарик будто подмигивал ему – «эй, мальчики, глядите-ка сюда!» – Ты все-таки в обычной одежде. А на мне бикини.
– Да уж, как бы мы об этом не забыли, – яростно оскалилась Блу. Если бы не яркое солнце, ее голос давно обратил бы воду в лед. Орла драматично вскинула голову, описав в воздухе круг своим великолепным носом. А затем сорвала с себя джинсы так быстро, что мальчишки в лодке только и смогли, что ошеломленно вытаращиться на нее.

Гэнси никак не мог сообразить, как ей удалось так быстро раздеться. Вот она была одета, а в следующую секунду на ней осталось только бикини. Теперь мир состоял пополам из загорелой кожи и оранжевого нейлона. Судя по улыбке Моны Лизы, игравшей на губах Орлы, она была очень довольна тем, что ей наконец-то удалось продемонстрировать свои истинные таланты.

Крохотная часть мозга Гэнси шепнула: «Ты слишком долго пялишься».
Все остальное в голове Гэнси кричало: ОРАНЖЕВЫЙ!

– Ой, да ради всего святого! – и с этими словами Блу выпрыгнула из лодки.

Ронан расхохотался, и это оказалось так неожиданно, что оцепенение у всех сразу прошло. Он хохотал, когда Чейнсо ринулась прочь и принялась кружить над водой там, куда нырнула Блу; он хохотал, когда Орла с громким воплем бомбочкой плюхнулась в воду. Он хохотал, пока изображение на экране ноутбука исказилось от возникшей на воде ряби. Он хохотал, приманивая Чейнсо обратно на руку, а затем сжал губы с таким выражением лица, которое ясно давало понять, что где-то в глубине души он все еще считает их всех клоунами.

В лодке, ранее забитой до отказа, остались только трое мальчишек и маленькая кучка девичьих тряпок и обуви. Адам взглянул на Гэнси затуманившимися глазами:
– Это что, происходит на самом деле?

Это и в самом деле происходило, поскольку гидролокатор показывал два тела под водой. Одно из них даже и близко не подобралось к загадочным предметам и бесцельно кружило возле лодки. Другое целеустремленно продвигалось к ворону мелкими толчками, напоминавшими брасс. Гэнси, бывший капитан команды Эгленби по гребле и очень недурственный пловец, одобрил такой подход.

– Мне сейчас довольно стыдно, – признался он. Ронан провел рукой по своей бритой макушке:
– Я не хотел портить прическу.

Адам просто смотрел на расходившиеся по воде круги.

Через секунду всплыла Орла. Как и ее прыжок, ее появление было драматичным: мощный всплеск, вспенивший воду и окончившийся ленивым покачиванием на спине, с закинутыми за голову руками.

– Слишком темно, – сообщила она, закрывая глаза, чтобы не слепило солнце. Казалось, она совершенно не торопится попробовать еще раз или же вернуться в лодку. – Но водичка приятная, прохладненькая. Вам бы тоже неплохо занырнуть.

У Гэнси не было ни малейшего желания присоединяться к ней. Он с беспокойством выглянул за бортик. Еще секунда, и он уж точно…

Блу шумно вынырнула рядом с ними. Темные волосы облепили ее щеки. Одной рукой с побелевшими костяшками она крепко вцепилась в бортик, наполовину подтянувшись в лодку.

– Господи Боже, – произнес Гэнси. Блу с довольным видом выплюнула набравшуюся в рот мутную воду прямо ему на туфли. Вода мелкими лужицами собралась в ямках над пальцами.
– Господи Боже, – повторил он.
– Теперь у тебя и впрямь корабельные туфли, – ответила она, свободной рукой с размаху забрасывая в лодку свою добычу, приземлившуюся на дно с глухим стуком. Чейнсо немедля спрыгнула с плеча Ронана, чтобы исследовать непонятную штуковину. – Там есть что-то еще. Я сейчас достану.

И прежде чем Гэнси успел что-либо ей сказать, мутная вода снова сомкнулась у нее над головой. Он был потрясен тем, каким восхитительно бесстрашным зверьком оказалась Блу Сарджент, и сделал мысленную пометку сказать ей об этом, если она не утонет, доставая вторую находку, чем бы она ни была.

В этот раз ее не было буквально мгновение. Лодка качнулась, когда она всплыла вновь, жадно ловя воздух открытым ртом и победоносно сияя. Она зацепилась за бортик лодки локтем:
– Помогите мне залезть!

Адам втащил ее в лодку как особо крупную пойманную им рыбу, распластавшуюся по дну. И хотя на ней было куда больше одежды, чем на Орле, Гэнси счел необходимым отвести взгляд. Все было мокрое и облепляло формы гораздо пикантнее, чем он мог бы ожидать от обычной одежды Блу.

Тяжело дыша, Блу спросила:
– Вот эта первая штука, что это? Ты знаешь?

Он принял находку из рук Ронана. Да, он знал, что это.

Гэнси провел пальцами по скользкой поверхности. Это был поцарапанный металлический диск примерно восемнадцать сантиметров в диаметре. На нем были выгравированы три ворона. Вероятно, остальные были погребены под слоем ила и потому не высветились на экране гидролокатора. Удивительно, что они заметили хотя бы одного. Этот диск с такой легкостью мог оказаться полностью зарытым на дне озера. А птица и подавно могла зарасти водорослями.

_Некоторые вещи хотят быть найденными._

– Это бляха, – удивленно произнес Гэнси, проводя большим пальцем по неровному краю. Все признаки старины были налицо. – Или умбон. Деталь щита. Эта штука укрепляла центр щита. Наверное, все остальное сгнило. Скорей всего, щит был из дерева и кожи.

Это было совсем не то, что он ожидал найти здесь. Или вообще найти. Насколько он помнил из курса истории, во времена Глендауэра такими щитами не пользовались. Необходимость в них отпадала, если имелись хорошие доспехи. Но это вполне мог быть церемониальный щит. Для рабочего, боевого оружия подобная гравировка казалась излишней расточительностью. И это вполне могла быть вещь, которую привезли бы с собой рыцари, чтобы похоронить вместе с королем. Он провел кончиками пальцев по изображениям воронов. Три ворона, расположенные треугольником – герб Уриена, мифического отца Глендауэра.

Кто еще касался этого умбона? Мастер, размышлявший о предназначении Глендауэра. Солдат, грузивший его на корабль, готовившийся к плаванию через океан.
Может, даже сам Глендауэр.

Его сердце пылало от этой мысли.

– Значит, он древний, – произнесла Блу с другого конца лодки.
– Точно.
– А это?

Услыхав тон ее голоса, он перевел взгляд на более крупный предмет, стоявший на дне и опиравшийся о ее ноги, доходя ей до бедер.

Он знал, что это такое. Он просто не понимал, почему оно здесь оказалось.

– Ну, – протянул он, – это колесо «камаро».

В самом деле.

Оно выглядело точно таким же, как колеса, на которых сейчас ездила Чушка – только вот этому колесу определенно было несколько сотен лет. Выцветшая поверхность была испещрена выбоинами и выпуклостями. Невзирая на повреждения, его элегантная симметричность выглядела не такой уж и неуместной рядом со старинным умбоном. Если только не акцентировать внимание на потертом логотипе «шевроле» посередине.

– Ты часом не терял недавно колесо? – оскалился Ронан. – Лет этак пятьсот назад?
– Нам известно, что силовая линия играет со временем, – немедля парировал Гэнси, чувствуя, что сошел с ума. Ну, не совсем сошел, но уже _сдвинулся_. Высвободился из цепких захватов логики. Когда правила времени становились нестабильными, будущее, казалось, вмещало слишком много вероятностей, чтобы с ними можно было справиться.

Это колесо говорило о существовании прошлого, в котором присутствовал «камаро», прошлого, которое и случилось, и не случилось. Не случилось, потому что ключи все еще были у Гэнси в кармане, а машина припаркована у фабрики Монмут. И случилось, потому что Блу держала колесо в своих мокрых руках.

– Думаю, тебе надо оставить все это мне, когда ты поедешь к маме на выходных, – сказала Блу. – А я попробую убедить Каллу пошаманить над ними.

Лодка поплыла назад к берегу, Орле протянули ее джинсы-клеш, ноутбук спаковали обратно в сумку, а гидролокатор извлекли из воды. Адам устало помог закрепить лодку в прицепе, прежде чем забраться в кабину грузовика – Гэнси придется с ним поговорить, хоть он и не знал, что сказать; им обоим будет полезно уехать из города вдвоем. А Ронан отступил к своему «БМВ», чтобы ехать домой в одиночестве. Вероятно, Гэнси нужно было бы поговорить и с ним, хотя он и тут не знал, что сказать.

Блу присоединилась к нему в тени лодки, с умбоном в руках. Эта находка, конечно, была не Кэйбсуотером и тем более не Глендауэром, но это уже кое-что. Гэнси осознал, что его все больше обуревала жадность, что он отчаянно жаждал найти Глендауэра и только его. Раньше этих соблазнительных подсказок было достаточно, чтобы утолить его голод. Теперь же ему был нужен только сам святой грааль. Ему казалось, что он обратился в старика в шкуре юноши. «Я утомился от чудес», – подумал он.

Он наблюдал, как оранжевое бикини Орлы с надеждой исчезло в «БМВ». Впрочем, его мысли были далеко, погрузившись в тайну древнего колеса «камаро».

Блу выразительно и негромко спросила:
– Ну что, насмотрелся?
– Что… а, на Орлу?
– Угу.

Этот вопрос вызвал у него раздражение. Он прозвучал осуждающе, а Гэнси в данном случае был уверен, что не сделал ничего заслуживающего осуждения. Его действия вообще не должны были волновать Блу, во всяком случае, не так.

– А тебе какое дело, что я думаю об Орле? – спросил он. Почему-то это казалось опасным. Возможно, ему не следовало спрашивать о подобном. Впрочем, если так посмотреть, опасным был вовсе не сам вопрос, а то, каким тоном он его задал. Его мысли были далеко, и он совершенно не следил за тем, как выглядел со стороны, а теперь было уже слишком поздно, когда он расслышал грохот падения собственных слов. И скрытый в интонации вызов.

«Прекрати, Гэнси, – подумал он. Хватит все портить».

Блу выдержала его взгляд, не моргая. Затем сухо ответила:
– Да никакого.

И это была ложь.

Это не должно было быть ложью, но, увы, было, а Гэнси, ценивший честность превыше практически всего остального, чутко улавливал любой намек на неправду.

Блу Сарджент было отнюдь не все равно, интересовался ли он Орлой или нет. Ей было ой как не все равно. Когда она, пренебрежительно тряхнув головой, развернулась к грузовику, Гэнси ощутил некий непристойный трепет.

Летняя жара вгрызлась в его вены. Он сел в кабину грузовика.

– Поехали, – сказал он остальным и надел темные очки.



-25-

Разумеется, Серому нужно было избавиться от двух трупов. Мелкая досада, не более. Такие типы, вламывавшиеся в чужой дом в поисках сверхъестественных артефактов, как правило, оказывались теми, кого никогда никто не хватится.

Серого, к примеру, тоже никто бы не хватился в случае исчезновения.

И все же, нужно стереть с тел отпечатки пальцев, а затем вывезти их куда-нибудь, где они без помех смогут умереть. В багажнике Игристой Мерзости Серый держал канистры для бензина и два перуанских горшка, слишком ценных для продажи и завернутых в одеяла с изображением Доры-путешественницы, поэтому тела пришлось сгрузить на заднее сиденье и пристегнуть, чтобы они не слишком болтались по салону. Увы, кажется, он вот-вот оставит еще одно изобличительное пятно в очередной прокатной тачке. Его отец был прав: дела минувших дней и впрямь лучше всего определяли действия в будущем.

Ведя машину, он перезвонил в ресторан Veranda Inn и отменил бронь.

– Может, вы хотели бы поменять время на более позднее? – спросила его администратор. Серому понравилось, как она произнесла слово «позднее». Словно гласных в этом слове было гораздо больше, чем положено.
– Думаю, сегодня уже не получится. А можно перебронировать на… четверг? – он свернул на Блу-Ридж-Паркуэй. От инерции при повороте один из бандитов на заднем сиденье приложился башкой о стекло. Впрочем, ему это уже никак не навредит.
– Столик на одного, все верно?

Он подумал о Море Сарджент и ее изящных голых лодыжках.
– Пусть будет на двоих.

Он выключил телефон, врубил Kinks и покатил по парковой аллее. Он сворачивал и сворачивал до тех пор, пока навигатор в машине безнадежно и окончательно не запутался. Он прокладывал свою собственную дорогу далеко в лес сквозь целые заросли табличек «въезд запрещен» (Серый никогда не жалел денег, оплачивая наперед страховку арендованных тачек от дополнительных повреждений).
Припарковавшись на небольшой мирной полянке, он опустил стекло в окне и врубил музыку на полную катушку. Вытащив мистера Ракету и мистера Поло с заднего сиденья, он снял с них обувь.

Он едва закончил примерять туфли мистера Поло на себя, когда зазвонил телефон. Серый ответил на звонок.

– Ты знаешь, что это за люди? – спросил он вместо приветствия. Голос Гринмантла в трубке был исполнен ярости:
– Я же говорил. Я предупреждал, что в городе ты не один.
– Предупреждал, – согласился Серый, топчась по земле, чтобы в подошвы туфель мистера Поло набилось побольше старой доброй вирджинской глины. – Придут и другие?
– Разумеется, – трагически ответил Гринмантл.

Серый переобулся в туфли мистера Ракеты. Теперь на полянке было полно их следов.

– Откуда они берутся?
– Показания приборов! Кто угодно может следовать за приборами, – сказал Гринмантл. – Мы не единственные, у кого есть сейсмографы.

Где-то на заднем плане Kinks пели о дьявольском спирте.

– Напомни мне, откуда ты узнал об этой штуке?
– Так же, как и обо всем прочем. Слухи. Старые книги. Жадные старики. Что это за звук?
– Это Kinks.
– Не знал, что ты фанат. Вообще-то, странно даже подумать о том, что ты вообще слушаешь музыку. О, постой. Я не знаю, зачем я это сказал. Извини, это прозвучало отвратительно.

Серый не обиделся. Это означало, что Гринмантл воспринимает его как вещь, а не как человека, и его это вполне устраивало. Какое-то время они оба слушали, как Kinks поют о портвейне, вине и текиле. Каждый раз, слушая Kinks на протяжении какого-либо времени, Серый подумывал о том, чтобы вернуться в науку. Двое музыкантов из состава Kinks были братьями. «Братство в рок-музыке 60-х и 70-х» – отличное название для диссертации, подумал он. Kinks интриговали его, потому что, невзирая на постоянные ссоры и размолвки – один из музыкантов плюнул в другого прямо на сцене, прежде чем опрокинуть барабанную установку и унестись прочь со сцены – они оставались вместе много лет. Вот это, подумалось ему, настоящее братство.

– Ты сможешь работать, пока там шарятся эти двое? – спросил Гринмантл. – Они будут проблемой?

Серый не сразу сообразил, что он имел в виду мистера Ракету и мистера Поло.

– Нет, – ответил Серый. – С ними проблем не будет.
– Ты крут, – сказал Гринмантл. – Именно поэтому ты единственный в своем роде.
– Точно, – согласился Серый. – Я стопроцентно единственный. Как, по-твоему, эта штука может быть ящиком?
– Нет, не сказал бы, потому что не знаю. А ты как считаешь?
– Нет. Скорей всего, нет.
– Зачем тогда спросил?
– Если это ящик, я мог бы прекратить рассматривать вещи всех прочих форм.
– Если бы я считал, что это ящик, я бы сразу сказал тебе искать ящик. «Как, по-моему, не ящик ли это». Почему ты вечно такой, блин, таинственный? Ты что, торчишь от этого? Или хочешь, чтоб теперь я думал про ящики? Ну так вот, я уже думаю. Я поищу. Посмотрю, что можно накопать.

Выключая телефон, Серый окинул окрестности оценивающим взглядом. Если повезет, эти два трупа, лежащие перед ним, будут лежать тут много лет, и их никто не найдет; их будут объедать животные; они будут потихоньку гнить под воздействием природных условий. Но в мире, где уединившимся парочкам вдруг может показаться, что они учуяли странный запах, или где браконьеры вдруг споткнутся о торчащую из кустов кость ноги, или где над местом захоронения будут постоянно виться стервятники, все увидят лишь двоих мужчин в грязной обуви и с полученными при самозащите остатками чужой ДНК под ногтями. В каком-то смысле наличие двух трупов гораздо облегчало ситуацию. Упрощало историю. Два мужика на чужой территории, не замышляющие ничего хорошего. Ссора между ними. Драка, вышедшая из-под контроля.

Один человек – для одиночества. Двое – для битвы.

Серый нахмурился и глянул на часы. Оставалось надеяться, что эти двое окажутся единственными трупами, которые ему придется зарыть в Генриетте, но кто знает, как все обернется.





-26-

Когда Блу добралась домой в насквозь промокшей одежде, Ноа стоял на коленях в крохотном тенистом дворике дома номер 300 по Фокс-уэй. Орла промчалась в дом, даже не поздоровавшись с ним. Будучи ясновидящей, она, скорей всего, видела его, но, поскольку она была Орлой, ей было наплевать. Блу, впрочем, остановилась. Она была рада видеть его. Пристроив колесо «камаро» подмышкой поудобнее, она смахнула со лба мокрые волосы.

– Привет, Ноа.

Он, однако, был слишком занят своими призрачными делами, чтобы обратить на нее внимание. В данный момент он предавался одному из своих самых жутких занятий: воспроизводил свою собственную смерть. Он оглядел крошечный дворик, словно оценивал лесную долину, где стояли он сам и его друг Баррингтон Уэлк. Затем он испустил ужасающий, сдавленный крик, когда его ударили со спины невидимым скейтбордом. Когда ему нанесли второй удар, он уже не издал ни звука, но его тело очень убедительно дернулось. Блу старалась не смотреть, пока он брыкнулся еще несколько раз, прежде чем упасть на землю. Его голова подергивалась; ноги дрыгались, словно он крутил педали велосипеда.

Блу сделала глубокий, неровный вдох. Хоть ей уже доводилось видеть эту сцену четыре или пять раз, это все равно вызывало у нее тревогу. Одиннадцать минут. Именно столько длился этот убийственный сюжет: уничтожить жизнь мальчишки занимало даже меньше времени, чем приготовить гамбургер.

Последние шесть минут, наставшие сразу после того, как Ноа упал первый раз, но до того, как он фактически умер, были самыми душераздирающими. Блу считала себя довольно уравновешенной и здравомыслящей девочкой, но сколько бы раз она ни слышала это прерывистое дыхание, со спазмами вырывавшееся из его горла, на глаза ей всегда наворачивались слезы.

Тело Ноа в последний раз дернулось среди кривых корней, там и сям торчавших из земли во дворе перед домом, и, наконец, замерло, когда наступила смерть. Снова.
Блу тихонько позвала:
– Ноа?

Он лежал на земле, а затем, словно по щелчку пальцев, он уже стоял рядом с ней. Это было похоже на сон, где середину вырезали, сам процесс перехода из точки А в точку Б.

Еще одна из его жутких особенностей.

– Блу! – воскликнул он и погладил ее по мокрым волосам. Она крепко обняла его; сквозь мокрую одежду она чувствовала ледяной холод его тела. Она всегда боялась, что в конце очередного «припадка» он уже не придет в себя.

– Почему ты это делаешь? – спросила она.

Ноа уже вернулся в свое обычное, безопасное состояние. Единственным признаком его истинной природы было извечное темное пятно на щеке, куда ему нанесли удар, разбивший лицевую кость. Во всем остальном он был такой же – ссутулившийся, покладистый, вечно одетый в школьную форму Эгленби. И он, казалось, был слегка озадачен и доволен тем, что его обнимает девочка.

– Что именно?
– То, что ты делал. Только что.

Он пожал плечами, неопределенно и дружелюбно:
– Меня здесь не было.

«Но ведь ты здесь был, Ноа», – подумала она. Похоже, та часть Ноа, которая еще существовала и которая вливала мысли и воспоминания в это тело, милосердно исчезала на те одиннадцать минут, которые приходились на его смерть. Она так и не решила, усиливает ли эта амнезия всю жуть ситуации или нет.

– Эх, Ноа…

Одной рукой он обнял ее за плечи – слишком холодный и потусторонний, чтобы заметить, что она тоже была мокрой и холодной. Так они и побрели к двери – ссутулившийся крендельком мертвый мальчишка и лишенная ясновидения девчонка.

Разумеется, внутрь он заходить не хотел. Блу подозревала, что он и не мог. Призраки и медиумы черпали силы из одного источника, а в случае сражения Ноа и Каллы за энергию Блу совершенно не сомневалась в том, кто победит. Она бы попросила Ноа подтвердить это, но он откровенно не желал исследовать подробности своей загробной жизни. (Гэнси как-то лаконично полюбопытствовал: «Неужели тебе неинтересно, каким образом ты все еще находишься здесь?», и Ноа ответил с выдающейся проницательностью: «А тебе интересно, как работают твои почки?»)

– Ты же не едешь в Ди-Си, нет? – с некоторой тревогой спросил Ноа.
– Не-а, – она хотела просто ответить нейтрально без каких-либо интонаций, но, по правде говоря, она чувствовала себя до странного опустошенной, когда думала о Гэнси и Адаме, уезжавшим из города вдвоем. Вообще-то, она чувствовала примерно то же, что звучало в голосе Ноа.
– Я пущу тебя в Монмут, – бесшабашно предложил Ноа. Блу немедленно покраснела. Одна из ее самых тайных и настойчивых фантазий была совершенно невозможной: жить на фабрике Монмут. Ей казалось, что, пока она живет здесь, в этом доме на Фокс-уэй, она никогда не станет частью группы по-настоящему. Она никогда не станет одной из них, пока не будет учиться в Эгленби. А это означало, что она никогда по-настоящему не войдет в их команду, потому что она – девочка. Подобная несправедливость, эта _отчаянная жажда_, порой не давала ей заснуть по ночам. Она просто поверить не могла, насколько точно Ноа угадал ее желание. Дабы скрыть свое смущение, она фыркнула:

– И что мне там делать, тусить весь день с тобой и с _Ронаном_?
– У нас есть бильярд! – весело заявил Ноа. – Я худший игрок в бильярд на свете! И это _классно_, – его рука сжала ее плечи чуть крепче. – Упс. Кто-то идет.

По тротуару к ним направлялся мужчина. Он обладал ладно скроенным телом и был необыкновенно… серый. Пока Блу оценивала этого Серого человека, у нее возникло ощущение, что и ее саму в этот момент оценивали.

Когда мгновение первой оценки закончилось, оба уставились друг на друга с неким взаимным решением не преуменьшать способности друг друга.

– Привет, – дружелюбно поздоровался он. – Извините, если помешал.

Во-первых, его фраза означала, что он мог видеть Ноа, что удавалось далеко не каждому. Во-вторых, он проявлял некую странную вежливость, которую Блу ранее никогда не встречала. Вежливость Гэнси буквально подавляла собеседника. Вежливость Адама ободряла. А вежливость этого человека была проницательной и даже пытливой. Он был вежлив, как щупальца, осторожно исследовавшие поверхность, словно проверяя ее реакцию на его присутствие.

Внезапно Блу решила, что он очень умен. С таким шутки плохи.

Она указала на свою мокрую одежду:
– Это для пьесы. Мы ставим «Русалочку». Только не диснеевскую версию.

Это было ее собственным мелким прощупыванием.

Серый согласно улыбнулся:
– Так он играет принца? И какая у вас концовка – ты убиваешь его кинжалом или превращаешься в пену?
– В пену, разумеется, – ответила Блу, довольная донельзя.
– Мне всегда казалось, что ей следовало убить его, – задумчиво протянул он. – Я хотел бы видеть Мору.
– А-а.

Теперь все стало ясно. Это был мистер Грэй. Она слышала, как Мора, Калла и Персефона шептались о нем последние несколько дней. Особенно Калла и Персефона.

– Вы киллер.

Мистер Грэй любезно и убедительно притворился, что удивлен.

– О… Ты, значит, дочка. Блу.
– Единственная и неповторимая, – Блу уставилась на него пронизывающим взглядом. – Итак, у вас есть любимое оружие?
– Удачный момент, – ответил он, не моргнув глазом.

Вот теперь настал ее черед задрать бровь.
– Ладно. Пойдемте. Ноа, я вернусь через минутку.

Она повела Серого в дом. Как обычно, новые посетители заново открывали ей глаза на нетрадиционный внешний вид дома. На самом деле, этот дом состоял из двух отдельных домов, пристроенных друг к другу, и ни один из них изначально не был дворцом. Узкие коридоры страстно клонились друг к другу. Где-то постоянно булькал неприкаянный туалет. Деревянные полы изгибались и коробились, как и тротуар перед домом, словно сквозь доски вот-вот прорвутся корни деревьев. Некоторые стены были окрашены в яркие сиреневые и голубые цвета, а на некоторых до сих пор сохранились обои многолетней давности. Выцветшие черно-белые фотогрфаии на стенах соседствовали с печатными копиями картин Климта и старыми железными ножницами. Все внутреннее убранство дома явно пало жертвой чрезмерного увлечения покупками в комиссионных магазинах и проживания в нем слишком многих ярких личностей.

Как ни странно, Серый – безмятежное нейтральное пятно в самой гуще пестрого бунта – вполне вписывался в обстановку. Блу наблюдала, как он рассматривает окружавшее его пространство, пока они пробирались вглубь дома. Он выглядел как человек, к которому так просто не подкрадешься.

И она снова подумала: не стоит его недооценивать.

– Ой! – каркнула Джими, протискиваясь всей своей пышной массой мимо Серого. – Я позову Мору!

Блу, маневрируя в сторону кухни, спросила его:
– И каковы же ваши намерения в отношении моей матери?
– Это прозвучало очень откровенно, – отметил мистер Грэй. Блу переступила двух крошечных девчушек (она не знала, чьи они), игравших посреди холла, и прошмыгнула мимо одной из многочисленных двоюродных кузин, несшей две зажженные свечи. Серый поднял руки над головой, чтобы не обжечься о свечи, на что кузина цокнула языком.

– Жизнь коротка.
– И с каждым днем становится короче.
– Значит, ты понимаешь, к чему я веду.
– Я и не спорила.

А затем они оказались на кухне, набитой чашками, наполовину запакованными коробками с чаем и эфирными маслами, готовившимися к отправке клиентам, а еще отрезанными цветочными бутонами, ожидавшими, пока их сварят в кипятке. Блу указала на стул под фальшивым абажуром от Тиффани:
– Садитесь.
– Я бы лучше постоял.

Она продемонстрировала Серому два аккуратных ряда зубов:
– Садитесь.

Серый сел. Он бросил взгляд через плечо, в коридор, откуда они пришли, затем снова посмотрел на нее. У него были яркие, живые глаза, как у добермана или голубой сойки.

– Вас никто не собирается здесь убивать, – она протянула ему стакан воды. – И вода не отравлена.
– Спасибо, – он поставил стакан на стол перед собой, но пить не стал. – Моим единственным намерением в данный момент является пригласить твою мать на ужин.

Оперевшись пятой точкой о кухонную поверхность, Блу скрестила руки на груди и окинула его пытливым взглядом. Она думала о своем биологическом отце, Артемусе. По правде говоря, Блу никогда его не видела и вообще знала о нем очень мало – чуть больше, его имя, Артемус. Однако она относилась к нему до странного покровительственно. Ей не хотелось думать о том, что он может вернуться в любой момент и обнаружить на своем месте захватчика. Но, опять-таки, прошло уже шестнадцать лет. Вероятность его возвращения была крайне мала.

А это всего лишь ужин.

– Вы ведь здесь не живете? – спросила Блу, имея в виду Генриетту, а не этот дом. Наверное, ей следовало уточнить, но он, похоже, сразу понял, о чем она, поскольку ответил:
– Я нигде не живу. По крайней мере, долго.
– Кажется, это не очень приятно.

Где-то в доме зазвонил телефон. Не ее проблема. В этот дом звонили только ясновидящим, коей она не являлась.

Его проницательное выражение не ослабевало:
– Нужно постоянно двигаться.

Блу обдумала это мудрое высказывание, прежде чем ответить:
– Эта планета вращается вокруг своей оси со скоростью больше 1600 километров в час. И даже если бы не вращалась, она еще и движется вокруг солнца со скоростью 108 тысяч километров в час. Поэтому, как быстро ни передвигайся, все равно останешься на месте.

Губы мистера Грэя искривились:
– Очень философский лайфхак, – и, помедлив, добавил: –;ing sceal gehegan / frod wi; frodne. Bi; hyra fer; gelic.

Звучание было похоже на немецкий, но из перешептываний Каллы о Сером Блу знала, что это был древнеанглийский.

– Мертвый язык? – заинтересованно уточнила она. Похоже, в последнее время ей то и дело попадались мертвые языки. – И что это означает?
– «И встречаются мудрецы с мудрецами, ибо души их подобны». Или «умы». Слово fer; может означать ум, дух или душу. Это один из англосаксонских афоризмов. Поэзия мудрости.

Блу не была уверена, что она и этот серый человек мыслили абсолютно одинаково, но в то же время она считала, что они не такие уж и разные. Она слышала прагматичный стук его сердца и оценила это по достоинству.

– Вот что, – сказала она. – Она не любит свинину. Отведите ее куда-нибудь, где в еду кладут много сливочного масла. И не вздумайте говорить при ней слово «кудахтать». Она его терпеть не может.

Серый выпил воду. Он метнул взгляд на дверь в коридор, и спустя мгновение в дверном проеме возникла Мора с телефонной трубкой в руке.

– Здравствуй, дочь, – осторожно произнесла она. На долю секунды ее лицо напряглось, пока она определяла, грозит ли Блу какая-либо опасность со стороны странного человека, сидевшего за ее кухонным столом. Она оценила стоявший перед Серым стакан с водой и непринужденно скрещенные на груди руки Блу. И только потом расслабилась. Блу же, со своей стороны, от души насладилась грозным, опасным видом своей матери, возникшим ровно на эту долю секунды.

– Чем могу помочь, мистер Грэй?

Надо же, как странно: они все знали, что мистер Грэй – совершенно определенно не мистер Грэй, но, тем не менее, все они исправно этому подыгрывали. Подобная игра должна была бы мучительно терзать рассудительную часть Блу, но вместо этого она решила, что это довольно разумное решение. Он не хотел говорить, кто он, а им нужно как-то его называть.

– Ужин, – сказал Серый.
– Если вы имеете в виду, чтоб я вам его приготовила, то нет, – ответила Мора. – Если хотите пригласить меня куда-то – возможно. Блу, тебе звонят. Это Гэнси.

Блу заметила, что Серый резко утратил интерес к тому, кто звонил. Что само по себе было любопытно, поскольку он до этого так явно интересовался всем подряд. По мнению Блу, это означало, что на самом деле его очень интересует личность звонящего, но он не хотел дать им понять, что его это волнует.

Опять же, это любопытно.

– Чего он хотел? – спросила Блу. Мора протянула трубку ей:
– Похоже, к ним в квартиру кто-то вломился.



-27-

Хотя и Кавински, и Гэнси безнадежно переплелись с инфраструктурой Генриетты, Ронану всегда превосходно удавалось разделять их в своей голове. Гэнси правил балом в чистеньких, более светлых кварталах города; его мир состоял из залитых солнцем классов в Эгленби, младших школьников, приветственно машущих его машине с тротуара, водителей эвакуаторов, знавших его имя. Даже их квартира на фабрике Монмут отдавала типичным Гэнси: порядок и эстетика, воздвигнутые на заброшенных руинах. Кавински же, в отличие от него, господствовал в ночи. Он обитал в местах, посетить которые Гэнси даже в голову бы не пришло: захолустные стоянки государственных школ, подвалы безвкусных дорогущих особняков, или же за дверью общественных туалетов, где он сидел на корточках. Кавински безраздельно царил не столько под красно-желто-зелеными огнями светофоров, сколько в темноте, начинавшейся там, куда их свечение не доставало.

Ронан предпочитал держать их отдельно. Он не любил смешанное питание.

Тем не менее, вот он, в ночь перед отъездом Гэнси везет друга на один из вульгарнейших ритуалов Кавински.

– Я могу обойтись и без твоей помощи, – сказал Ронан, опускаясь на колено, чтобы подобрать одно из фальшивых водительских удостоверений. Гэнси, меривший шагами комнату рядом со своей разрушенной миниатюрной Генриеттой, уставился на Ронана. В его глазах светилось некое оживленное безрассудство. Гэнси существовал во множестве различных ипостасей, но _эта ипостась_ Гэнси появлялась крайне редко с тех пор, как в их компанию пришел обуздывающий все их резкие порывы Адам. Эта ипостась также была любимой у Ронана. Она была полной противоположностью традиционного, публичного облика Гэнси – то есть, абсолютного контроля в тончайшей обертке академических достижений.

Эта версия называлась «мальчишка Гэнси». Это был как раз тот Гэнси, который купил «камаро», тот Гэнси, который просил Ронана научить его драться, тот Гэнси, проявлявший все яростные вспышки, заблокированные во всех прочих его версиях. Что же ее высвободило? Возможно, найденный на дне озера щит? Или оранжевое бикини Орлы? Растоптанные останки миниатюрной Генриетты и фальшивые удостоверения, которые они обнаружили, когда вернулись? По большому счету, Ронану было наплевать. Единственное, что имело значение – это то, что кто-то зажег спичку, и теперь Гэнси пылал ярким пламенем.

Они взяли «БМВ». Если бы Чушке в выхлопную трубу сунули петарду, последствия были бы катастрофические, а для «БМВ» все не так трагично. Он также оставил дома Чейнсо, крайне раздраженную таким поступком. Ронан не хотел, чтобы она научилась каким-нибудь ругательствам.

За рулем был Ронан, поскольку он знал, куда нужно ехать. Он не объяснил Гэнси, откуда ему это известно, а Гэнси не стал спрашивать.

Солнце уже село, когда они добрались на старую ярмарочную площадку, спрятанную на проселочной дороге на востоке от Генриетты. Ярмарки здесь не проводились с тех пор, как у окружных устроителей ярмарок закончились деньги два года назад. Теперь это было просто заросшее травой поле, утыканное фонарями и унизанное потертыми и выцветшими от времени и непогоды ярмарочными флажками.

Обычно по ночам заброшенная площадка таилась в кромешной темноте, поскольку огни Генриетты до нее не доставали, а домов поблизости не было. Но сегодня пространство было залито стерильным белым светом фонарей, подсвечивавших непоседливые контуры более десятка автомобилей. Есть в машинах что-то непреодолимо сексуальное, если смотреть на них ночью, подумалось Ронану. То, как их решетки преломляли свет, отражая его на темную дорогу, и то, как каждый водитель становился безликим. Вид этих автомобилей учащал его сердцебиение.
Когда Ронан свернул на старую подъездную дорогу, фары высветили знакомые очертания белого «мицубиси» Кавински с зиявшей черной пастью передней решетки. Его сбившийся пульс обратился в тяжелые барабанные удары.

– Не вздумай сказать ему какую-нибудь глупость, – предупредил он Гэнси. Электронный бит, доносившийся из стереосистемы Кавински, уже заглушал их собственное стерео; казалось, басы пульсируют откуда-то из-под земли. Гэнси закатал рукава и внимательно рассмотрел свою руку, сжимая и разжимая кулак:
– Что, в твоем понимании, глупость?

В случае Кавински никогда не знаешь наверняка.

Слева от них из темноты вынырнули две машины – красная и черная, на всех парах несшиеся прямо друг на друга. Ни один из автомобилей даже не думал сворачивать, чтобы избежать неминуемого столкновения. Автомобильная проверка на трусость. В последний момент красная машина вильнула в сторону, а белая загудела клаксоном. Из окна пассажирского сиденья белой машины наполовину высунулся парень, цепляясь за крышу одной рукой, а другой показывая средний палец. Вокруг обеих машин курилась пыль. Сквозь шум двигателей послышались восторженные вопли.

По другую сторону этой игры, под потрепанным и наполовину опавшим тросом с потертыми флажками припарковалась уставшая от жизни «вольво». Она светилась изнутри, будто двери в ад. Через несколько мгновений стало ясно, что она горит – или, по крайней мере, вот-вот разгорится как следует. Вокруг «вольво» стояли мальчишки; они пили и курили, а пламя, уже расплескавшееся по обивке сидений, искажало контуры их черных силуэтов. Гоблины вокруг костра.

Внутри Ронана вспыхнула и зашевелилась тревога, злобная и своенравная. Огонь пожирал его изнутри. Он подъехал к «мицубиси», носом к носу. Теперь он заметил, что Кавински уже выходил сегодня поиграть: правый бок машины был изуродован и смят. Это было похоже на сон – не может быть, чтобы «мицубиси» пострадал; он же бессмертен. Кавински стоял рядом с машиной, держа в руке бутылку. Рубашки на нем не было, и свет фонарей стирал контуры ребер с его впалого торса. Увидев «БМВ», он швырнул бутылку на капот. Она разбилась о металлическую поверхность, рассеивая по сторонам осколки стекла и жидкость.

– Боже, – выдохнул Гэнси с удивлением или восторгом. Хорошо хоть они не взяли «камаро».

Поставив машину на ручной тормоз, Ронан распахнул дверцу. В воздухе воняло плавящейся пластмассой и угробленной трансмиссией, а сквозь все эти ароматы отчетливо ощущался теплый запашок травки. Вокруг стоял страшный шум, хотя эта симфония состояла из стольких инструментов, что определить звучание каждого по отдельности было невозможно.

– Ронан, – произнес Гэнси тем же тоном, которым только что поминал Бога.
– Так мы идем или нет? – уточнил Ронан.

Гэнси распахнул дверцу со своей стороны. Ухватившись за крышу машины, выскользнул наружу. Даже этот жест, отметил Ронан, вовсю отдавал диким Гэнси, пылающим Гэнси, Гэнси в огне. Он выталкивал себя из машины так, словно обычный процесс вылезания был слишком медленным.

Это будет та еще ночка.

Ронан жил только благодаря этому пылающему внутри него костру.

Узрев Ронана, направлявшегося прямо к нему, Кавински прижал растопыренную ладонь к своей плоской груди:
– Привет тебе, моя госпожа. У нас тут праздник химии. К нам нельзя, если не принес вещество на пробу.

Вместо ответа Ронан одной рукой сдавил горло Кавински, другой обхватил за плечи и ювелирным броском уложил его на капот «мицубиси». Дабы усилить произведенный эффект, он зашел с другой стороны и врезал по носу Кавински кулаком. Пока Кавински поднимался на ноги, Ронан сунул ему под нос окровавленные костяшки:
– Вот тебе вещество на пробу.

Кавински утер нос рукой, оставив на коже алую полосу.
– Слышь, чувак, вовсе ни к чему быть таким дикарем, мать твою.

Гэнси, стоявший бок о бок с Ронаном, поднял руку в универсальном жесте «а ну сидеть, мальчик».

– Не хотелось бы отрывать тебя от гулянки, – промолвил он холодным, величественным тоном, – поэтому я просто скажу: держись подальше от моего дома.
– Я не гребу, о чем ты вообще, – возразил Кавински. – Детка, а ну скрути мне косячок.

Последнее, похоже, было адресовано девушке, развалившейся на пассажирском сиденье разбитого «мицубиси»; взгляд у девушки был крайне укуренный. Она не удостоила его просьбу каким-либо ответом.

Ронан щелчком бросил в него одно из фальшивых удостоверений.

Кавински широко улыбнулся, увидев свою работу. Его впалые щеки придавали ему сходство с вурдалаком под этим светом.

– Злишься, что я не оставил тебе кустик мяты?
– Нет, я злюсь, потому что ты разнес мою квартиру, – ответил Гэнси. – Радуйся, что я пришел сюда, а не прямиком в полицию.
– Эй, чувак! – возмутился Кавински. – Стоп-стоп-стоп. Блин, и кто из нас укурился? Эй, слушай. Я не трогал твою хату.
– Не надо делать из меня идиота, – ответил Гэнси, и в его голосе прозвучал тончайший намек на ледяной смех. Это был ужасающий и в то же время прекрасный смех, подумал Ронан, поскольку Гэнси вложил в него лишь тщательно отмеренное презрение без малейшей примеси юмора.

Их разговор был прерван знакомым, разрушительным звуком столкнувшихся машин. В звуке столкновения новых автомобилей не было ничего драматичного: в основном это был лишь глухой удар и треск пластика, поскольку на машинах устанавливали защитные бамперы. Впрочем, не сам звук вызывал у Ронана мурашки по спине – скорей, особенность этого звука. Никакой другой звук в мире не сравнится с грохотом разбивающегося автомобиля.

Кавински уловил их заинтересованность.

– А, – сказал он. – Тоже хотите, да?
– Откуда эти ребята? – Гэнси прищурился. – Это что, Моррис? Я думал, он в Нью-Хейвене.

Кавински пожал плечами:
– Это праздник химии. Море ширки.
– И что, в Нью-Хейвене нечем ширнуться? – рыкнул Ронан
– У них нет ничего подобного. Это же страна чудес! От чего-то вырастаешь, от чего-то уменьшаешься…

Это была неподходящая цитата. Точнее, цитата подходящая, но сформулированная неточно. В семье Линчей Ронан вырос на двух историях, бывших любимыми сказками его родителей. Аврора Линч обожала старый черно-белый фильм, основанный на мифе о Пигмалионе – истории о скульпторе, влюбившемся в одну из своих статуй. А Ниалл Линч испытывал чрезвычайную нежность к старому уродливому изданию «Алисы в стране чудес», которую он часто читал двум или трем полусонным и неохотно слушавшим братьям Линч. Ронан видел «Пигмалион» и слышал «Алису» так часто, что уже не мог определить, насколько они хороши и действительно ли нравятся ему. Фильм и роман отошли далеко в прошлое. Они ассоциировались с родителями.

Поэтому он знал, что на самом деле цитата звучит так: «одна сторона сделает тебя выше, а другая – ниже».

– Зависит от того, какую сторону гриба попробовать, – произнес Ронан, обращаясь скорее к своему мертвому отцу, чем к Кавински.
– Истину глаголишь, – согласился Кавински. – Итак, как вы будете разбираться с крысами?

Гэнси моргнул:
– Что, прости?

Это вызвало у Кавински приступ раскатистого хохота; отсмеявшись, он добавил:
– Ну, раз я не рушил вашу хату, значит, там завелось что-то другое.

Взгляд Гэнси метнулся к Ронану. Возможно ли?

Разумеется, это было возможно. Кто-то – не Ронан – разбил лицо Деклану Линчу, так что, теоретически, кто-то – не Кавински – мог вломиться на фабрику Монмут. _Возможно ли_? Все возможно.

– Линч! – один из гуляк подошел ближе, узнав его. Ронан в свою очередь узнал подошедшего: Прокопенко. Его голос был заторможен наркотиками, но Ронан узнал бы его фигуру где угодно – одно плечо искривлено и выше другого, уши как паруса. – И Гэнси?
– Ага, – подтвердил Кавински, сунув большие пальцы в задние карманы джинсов, спущенных так низко на бедра, что виднелись тазовые кости. – И мамочка, и папочка явились. Эй, Гэнси, а как же Пэрриш, вы нашли ему няньку? Знаешь что, чувак, не отвечай ни слова, давай-ка выкурим трубку мира.

Гэнси немедленно отозвался с точно выверенным презрением:
– Твои колеса мне не интересны.
– О, мистер Гэнси, – оскалился Кавински. – Колеса! Первое правило праздника химии – не говорить о празднике химии. Второе правило – если хочешь вещество на пробу, принеси что-нибудь с собой для других.

Прокопенко насмешливо фыркнул.

– К счастью для вас, мистер Гэнси, – продолжил Кавински с закосом под напыщенный, пафосный акцент, – я знаю, чего хочет ваш песик.

Прокопенко фыркнул снова. Судя по звуку, он вот-вот проблюется. Гэнси, похоже, понял это, поскольку отодвинулся от него на пару шагов. Обычно Гэнси бы не просто отодвинулся. Выполнив все, что они намеревались выполнить, он бы сказал Ронану, что пора уезжать. Он продемонстрировал бы Кавински ледяную вежливость. А затем уехал бы.

Но сегодня Гэнси был не тот, что обычно.

Это был Гэнси с надменно задранным подбородком и снисходительно искривленными губами. Гэнси, который прекрасно знал, что, независимо от исхода сегодняшнего вечера, он все равно вернется на фабрику Монмут и будет править своей частью мира. Ронан вдруг понял, что Адам бы просто возненавидел такого Гэнси.

– И чего же хочет мой песик? – спросил Гэнси.

Губы Ронана зазмеились в усмешке.
Нахрен прошлое. Здесь и сейчас.

– Пиротехника, – сказал Кавински. – Бум!

Он указал на крышу своей искореженной машины, а затем благодушно обратился к девушке на пассажирском сиденье:
– Вылезай, сучка. Если не хочешь подохнуть. Мне один хрен.

И тут Ронан понял, что Кавински собирается взорвать «мицубиси».

В штате Вирджиния фейерверки, взрывавшиеся или выбрасывавшие столб пламени выше, чем на двенадцать футов, были запрещены; требовалось специальное разрешение на их использование. Впрочем, большинству жителей Генриетты не требовалось помнить об этом, поскольку на территории штата невозможно было найти хоть что-нибудь из ряда вон выходящее, не говоря уж о запрещенном. Поэтому, если тебе хотелось чего-то более впечатляющего на праздники, то дорога была одна – на городской фейерверк. Если же ты принадлежал к группе отвязных мальчишек из Эгленби или более обеспеченных реднеков Генриетты, то можно было поехать в соседний штат и доверху набить багажник незаконными ракетами из Пенсильвании. А если ты Кавински, то построишь что-то свое.

– Эту вмятину можно выправить, – сказал Ронан, одновременно и радуясь, и ужасаясь мысли о смерти «мицубиси». Он столько раз испытывал яростный всплеск адреналина, всего лишь увидев его задние фары на дороге перед собой.
– Я всегда буду знать, что она там была, – беззаботно возразил Кавински. – Целочка сломана. Проко, друг, сделай мне коктейль.

Прокопенко был счастлив исполнить его просьбу.

– Надо разрядить обстановку, – сказал Кавински и повернулся к Гэнси, держа в руке бутылку. Внутри плескалась жидкость; в горлышко была воткнута скрученная футболка. И она уже горела. На самом деле это был коктейль Молотова.

К изумлению и восторгу Ронана, Гэнси взял ее.

Он являл ту удивительную свою черту, опасную черту, стоя перед разграбленным «мицубиси» Кавински с самодельной бомбой в руке. Ронану вспомнился сон об Адаме и маске: о более зубастой версии Адама.

Впрочем, вместо того, чтобы швырнуть бутылку в «мицубиси», Гэнси наметил линию броска к стоящей в отдалении «вольво». Он швырнул бутылку высоко, изящно и невероятно точно. Из толпы кто-то выкрикнул: «Ух-ты, ух-ты, крутяк, мальчик Гэнси!», а это означало, что здесь присутствует минимум один член команды Эгленби по гребле.

Мгновением позже бутылка приземлилась точнехонько у задних колес «вольво». Разбившееся стекло и возникший при этом взрыв выглядели так, словно коктейль Молотова погрузился глубоко в землю и лизнул машину оттуда. Гэнси вытер руку о штаны и отвернулся.

– Отличный бросок, – подметил Кавински, – но тачка не та. Проко!

Прокопенко протянул ему еще один коктейль Молотова. Кавински сунул его в ладонь Ронана. Он наклонился близко к нему – слишком близко – и произнес:
– Это бомба. Совсем как ты.

Ронана пронзила нервная дрожь. Это было похоже на сон, до того остро все воспринималось. Тяжесть бутылки в его руке, жар от горящего фитиля, запах этого извращенного удовольствия.

Кавински ткнул пальцем в «мицубиси».

– Бросай повыше, – посоветовал он. Его глаза сверкали, в черных зрачках отражалось мелкокалиберное инферно, сжатое в руке Ронана. – И побыстрей, чувак, иначе тебе оторвет руку взрывом. Кому нужна лишь половина татухи?

Когда бутылка покинула ладонь Ронана, произошла любопытная вещь. Когда она взмыла в воздух, описав огненно-оранжевую дугу, Ронану показалось, будто он швырнул в воздух собственное сердце. Стоило бутылке вылететь из его пальцев, он ощутил разрыв. А затем его тело заполнил жар, вливаясь сквозь образовавшуюся дыру. Но теперь он снова мог дышать, когда в груди полегчало и появилось свободное место.
То, что случилось в прошлом – произошло с другой версией него самого, той версией, которую можно было поджечь и зашвырнуть подальше.

А затем бутылка приземлилась в окно «мицубиси» со стороны водителя.

Выглядело это так, будто жидкости внутри не было – лишь огонь. Пламя разлилось по подголовнику сиденья как живое существо. Площадка вокруг взорвалась восторженными криками. Тусовщики приблизились к машине, словно мотыльки, привлеченные новым огоньком.

Ронан шумно и протяжно выдохнул.

Кавински, хохотавший на высоких нотах как маньяк, швырнул в окно еще одну бомбу. Прокопенко бросил еще одну. Салон машины загорелся и начинал издавать токсичные запахи.

Какая-то часть Ронана никак не могла поверить, что «мицубиси» больше нет. Но потом другие стали закидывать свои сигареты и выпивку в костер, и музыка внезапно умолкла, когда расплавилась стереосистема в салоне. Похоже, что теперь, когда стереосистемы не стало, машина в самом деле умерла с концами.

– Сков! – крикнул Кавински. – Музыку!

Ожила стереосистема в другом автомобиле, подхватывая трек с того момента, где заглох проигрыватель «мицубиси».

Кавински обернулся к Ронану с лукавой ухмылкой:
– Придешь на празднование Четвертого июля?

Ронан посмотрел на Гэнси, но тот стоял, прищурившись, разглядывая многочисленные силуэты на фоне огня.

– Может быть, – ответил он.
– Это очень похоже на праздник химии, – добавил Кавински. – Хочешь увидеть, как что-то взрывается – принеси с собой что-нибудь взорвать.

Был в этом некий вызов. Вызов, который можно было удовлетворить простым пересечением границы штата или, возможно, хитроумной самодельной бомбой, сделанной по схемам, найденным в интернете.

Впрочем, подумалось Ронану с тем же всплеском возбуждения, который он уже ощутил ранее, на этот вызов он также может ответить при помощи сна.
Он был хорош в сотворении опасных вещей, как во сне, так и наяву.

– Может быть, – ответил он. Гэнси уже шагал к «БМВ». – Я поставлю свечку за твою машину.
– Что, уже уходишь? Как жестоко.

Если уходил Гэнси, то уходил и Ронан. Он остановился лишь затем, чтобы бросить в голую грудь Кавински еще одно фальшивое удостоверение:
– Держись подальше от нашей хаты.

Улыбка Кавински была широкой и кривой.
– Я прихожу только когда меня приглашают, чувак.
– Линч, – позвал Гэнси. – Мы уходим.
– О, да! – крикнул Кавински вслед Ронану. – Давай, зови своего песика к ноге!

Он произнес это так, будто Ронан или Гэнси могли обидеться на подобное.
Ронан не ощутил ничего, кроме пылающей пустоты в груди. Он скользнул на сиденье водителя, пока Гэнси закрывал дверцу на пассажирском сиденье.

Телефон Ронана издал короткий жужжащий звук в дверном кармане. Он глянул на экран – смс-ка от Кавински.

_увидимся на улицах_

Уронив телефон обратно в дверной карман, Ронан резко газанул, заставляя двигатель взвыть на высоких нотах. С площадки он выехал с крутым эффектным разворотом по грунтовке.

Гэнси одобрительно причмокнул.

– Кавински, – произнес он с легким смешком и пренебрежением. – Он думает, что он здесь царь и бог. Он думает, что вся жизнь – это видеоклип.

Он крепче вцепился в дверцу, когда Ронан пустил «БМВ» с места в карьер.
Несколько километров машина резво и бесшабашно неслась к дому, отмеряя стрелкой спидометра их пульс.

– Тебя это все не привлекает? – спросил Ронан.

Закрыв глаза, Гэнси откинулся затылком на спинку сиденья, задрав подбородок. Огоньки на приборной панели подсвечивали его шею зеленым. На его губах все еще играла некая опасная улыбка – Господи, до чего же мучительно видеть все возможности, таившиеся в ней! – когда он сказал:
– Мы никогда, никогда не могли бы быть такими. Знаешь, в чем разница между нами и Кавински? _Наша_ жизнь – не пустой звук.

Именно тогда, в тот момент, мысль о том, что Гэнси уедет в Ди-Си без него, стала невыносимой. Они так долго были не разлей вода, Ронан и Гэнси. Но он не мог сказать об этом. И на то была тысяча причин.

– Пока меня не будет, – молвил Гэнси, помолчав мгновение, – не мог бы ты сновидеть для меня новый мир? Что-нибудь новенькое на каждую ночь.



-28-

– Добрый вечер, король мечей.
– И тебе добрый вечер, благородный клинок. Ты гадала перед тем, как я пришел? Чтобы посмотреть, как все сложится? – спросил Серый, ведя Мору к Игристой Крамоле. Он принял душ, прежде чем ехать сюда, но не сбрил свою традиционную серую щетину и теперь выглядел привлекательно, хоть Мора и не сказала ему об этом.
– А ты убил кого-нибудь, прежде чем приехать за мной? – Мора сменила свои рваные голубые джинсы на менее рваные голубые джинсы и майку, открывавшую плечи и то изумительное местечко, где прелестный изгиб ее шеи красиво переходил в ключицы. Она выглядела привлекательно, хоть Серый и не сказал ей об этом.

Впрочем, оба прекрасно знали, что каждый из них все заметил.

– Нет, конечно. Вряд ли мне доводится убивать столько народу, как ты думаешь, – ответил он, открывая перед ней дверцу пассажирского сиденья. – Ты в курсе, что я впервые вижу тебя в обуви? О… а что, собственно, происходит?

Мора обернулась через плечо туда, куда он показывал. За прокатной тачкой Серого только что припарковался маленький потрепанный «форд».

– А, это Калла. Она проследит за нами до ресторана, чтобы убедиться, что ты действительно ведешь меня туда, а не закопаешь где-нибудь в лесу.
– Как глупо, – парировал Серый. – Я никогда никого не закапываю.

Калла недобро махнула в его сторону. Ее пальцы, вцепившиеся в рулевое колесо, напоминали когти.

– Ты ей нравишься, – сообщила ему Мора. – Тебе следует радоваться. Она – хороший друг.

Потрепанный «форд» следовал за ними до самого ресторана и ждал у обочины, пока Серый и Мора не сели за столик у трельяжа, увитого жимолостью и светящейся гирляндой. Стоявшие по углам вентиляторы отгоняли влажную, жаркую ночь.

– Я сама для тебя закажу, – сказала Мора. Подождала, не начнет ли он спорить, но он просто ответил:
– У меня аллергия на клубнику.
– Ею страдают шесть процентов населения, – отметила она.
– Теперь понятно, в кого пошла твоя дочь, – сказал он.

Она ослепительно улыбнулась ему. У нее была прелестная, открытая, идеальная улыбка, искренне счастливая и невероятно прекрасная. «Это самое неудачное из всех моих решений», – подумал Серый.

Она сделала заказ за них обоих. Вино никто не пил. Закуски были изумительны, но это была не столько заслуга кухни, сколько то, что в ожидании поцелуя любая еда кажется невероятно вкусной.

– Каково это, быть ясновидящей? – спросил Серый.
– Довольно забавная формулировка.
– Я имел в виду, как много ты видишь и насколько отчетливо? Ты знала, что я задам этот вопрос? Ты можешь прочесть мои мысли?

Губы Моры изогнулись в проницательной улыбке:
– Это похоже на сон или воспоминание, но в будущем. По большей части картинка смазанная, но порой мы очень четко видим какой-то конкретный элемент. И это не всегда будущее. Часто, когда люди приходят на сеанс, мы всего лишь говорим им то, что они уже знают. Так что – нет, я не знала, что ты задашь этот вопрос. И, да, я знаю, о чем ты думаешь, но лишь потому, что я хорошо умею отгадывать людей, а не потому, что я хорошая ясновидящая.

Забавно, подумал Серый, она кажется такой юморной, и эта улыбка так легко возникает на ее лице, словно она всегда где-то поблизости. Ни ее печаль, ни жажда практически незаметны, если не знать, что они есть. Но именно в этом и заключается хитрость, не так ли? У каждого есть свой личный багаж опыта и разочарований; но некоторые люди носят их во внутреннем кармане, а не в открытую на спине. Она была одновременно и очень счастлива, и очень печальна.

Чуть позже принесли основное блюдо. Мора заказала для Серого рыбу.

– Потому что ты кажешься довольно скользким типом, – уточнила она.

Серого это повеселило.

– Каково это, быть киллером?
– Довольно забавная формулировка.

Впрочем, Серый обнаружил, что ему не хочется говорить о работе. Не потому, что он стыдился ее – он был лучшим в своем деле, но скорей потому, что его характеризовала вовсе не она. В свое свободное время он занимался отнюдь не этим.

– Благодаря этому я могу оплатить счета. Но я предпочитаю поэзию.

Мора заказала для себя одну из крохотных птичек, которую подавали так, будто она только что сама взошла на тарелку под своим собственным дымком. Мора, похоже, уже засомневалась в своем выборе.

– Поэзия на древнеанглийском. Ладно, я сделаю вид, что повелась. Расскажи мне, почему она тебе нравится.

Он рассказал. И рассказал неплохо, при этом не уточняя, в какую школу ходил или чем занимался до публикации своей книги. Он упомянул о брате, но быстро съехал с этой темы, чтобы не вдаваться в подробности. Он рассказал ей о себе столько, сколько мог, не называя своего имени. В кармане его брюк жужжал на виброрежиме телефон, но он не стал отвечать на звонок.

– Значит, ты занимаешься заказными убийствами только чтобы платить по счетам, – сказала Мора. – И тебе все равно, что приходится причинять людям боль?

Серый задумался. Ему не хотелось увиливать и врать.

– Мне не все равно, – признался он. – Я просто… выключаю эту часть своего мозга.

Мора оторвала у своей птички ножку:
– Думаю, мне нет нужды говорить, насколько это психологически нездорово.
– В мире существуют и более деструктивные импульсы, – возразил он. – Я чувствую себя вполне уравновешенным. А как насчет тебя и твоих амбиций?

Ее глаза удивленно расширились:
– С чего ты это сказал?
– Та игра, в которую вы играли, когда я пришел впервые. Когда вы угадывали карты. Практиковались. Экспериментировали.
– Я просто хочу _понимать_ процесс, – ответила Мора. – Это изменило всю мою жизнь. Было бы глупо растрачивать такие способности, не узнав о них как можно больше. Но я не уверена, что это можно назвать амбициями. Ну, не знаю. Это нанесло определенный урон, конечно… Итак, у тебя есть брат.

Каким-то образом ей удалось связать слова «брат» и «урон». Ему показалось, что она уже догадалась обо всех нюансах их отношений.

– Мой брат, – произнес он, а затем на мгновение умолк, чтобы перегруппироваться. И очень точно ответил: – Мой брат очень умен. Он может начертить карту местности, по которой проехал всего один раз. Он может производить сложные математические вычисления в уме. Я всегда брал с него пример, когда был ребенком. Он придумывал замысловатые игры и проводил дни напролет, играя в них. Иногда он позволял поучаствовать и мне, если я обещал строго следовать правилам. Иногда он брал какую-нибудь игру, например, шахматы или «Риск» (стратегическая настольная игра. – прим. пер.), и применял их правила ко всей соседской местности. Иногда мы строили укрепления и прятались там. Иногда он находил в чужих домах какие-нибудь предметы и причинял мне боль с их помощью. Иногда он ловил животных и творил с ними всякое. А иногда мы переодевались в какие-нибудь костюмы и показывали представления.

Мора оттолкнула от себя тарелку:
– Значит, он был социопат.
– Да, вероятно.

Она вздохнула. Это был очень грустный вздох.

– А теперь ты киллер. Чем он занимается? Он в тюрьме?
– Он инвестирует чужие деньги в различные пенсионные схемы, – ответил Серый. – Он никогда не попадет в тюрьму, он слишком умен.
– А ты?
– Вряд ли мне в тюрьме будет хорошо, – сказал он. – Лучше бы мне там не оказываться.

Мора долгое время молчала. Затем она свернула свою салфетку, отложила ее в сторону и склонилась к нему:
– Тебя тревожит то, что он превратил тебя в такого человека? Ты же в курсе, что именно поэтому ты можешь заниматься подобными вещами?

Если какая-то часть Серого и тревожилась из-за подобного, то она давным-давно умерла от многочисленных ожогов, порезов ножницами и уколов спицами; когда он взглянул на нее, то не стал скрывать факт этой смерти.

– О, – протянула она. Потянувшись через стол, она опустила ладонь ему на щеку. Рука была прохладной, мягкой и совершенно непохожей на то, чего ожидал Серый. Она была более реальной. Гораздо более реальной. – Мне жаль, что никто не спас тебя.

В самом ли деле его никто не спас? А мог ли он вырасти кем-то другим в принципе?

Мора попросила принести чек. Серый оплатил его. Он оставил на тарелке пару кусочков рыбы, и Мора украла их своей вилкой и доела.

– Чтоб рыбой пахло изо рта у нас обоих, – пояснила она.

А затем, в темноте рядом с Игристой Нелепицей, он поцеловал ее. Оба уже давно ни с кем не целовались, но это особо ничего не меняло. Умение целоваться очень похоже на смех. Если шутка смешная, то неважно, сколько времени прошло с тех пор, как ты слышал что-то смешное в последний раз.

Наконец, держа руку у него под рубашкой и скользя пальцами по его ребрам, она пробормотала:
– Это ужасная идея.
– Ужасных идей не бывает, – ответил Серый. – Есть идеи с ужасным исполнением.
– Еще одно психологически нездоровое понятие.

Чуть позже, когда он отвез ее домой и вернулся в отель, то обнаружил, что Шорти и Пэтти Венцель отчаянно пытались дозвониться ему в течение всего ужина, чтобы сообщить, что кто-то разгромил его комнату.

– Вы разве не слышали, как мы вам звонили? – тревожно спросила Пэтти. Серый вспомнил жужжание телефона и похлопал себя по карманам. Однако телефон он так и не нашел: Мора Сарджент украла его, пока они целовались.

Вместо него в кармане лежала карта десятки мечей: павший Серый, лежащий на земле, и Мора, меч, пронзивший его сердце.



-29-

– Раз ты не спишь, – сказала Персефона, разбудив Блу, – то, может, поможешь нам?
Блу открыла глаза. Ее губы слиплись во сне. Вентилятор, стоявший в углу комнаты, вертелся во все стороны, высушивая испарину, выступившую у нее под коленками. Персефона опиралась коленями на край ее кровати, ее светлые волосы бледным облачком окутывали лицо Блу. От нее пахло розами и малярной лентой. Небо за окном было черно-синего цвета.
– Вообще-то, я спала.

Персефона ответила своим традиционным тихим голоском:
– Но сейчас не спишь.

Спорить с ней было абсолютно бесполезно; все равно, что драться с кошкой. А еще следовало отметить, что в ее словах был определенный резон. Раздраженно потянувшись, она спихнула Персефону с кровати и отбросила простыню, которой укрывалась. Вместе они прошлепали вниз по полуночной лестнице в залитую мутноватым светом кухню. Мора и Калла уже сидели там, близко склонив головы над столом как парочка заговорщиков. Фальшивая лампа Тиффани у них над головами окрашивала их затылки в лиловый и оранжевый тона. Снаружи ночь тяжело наваливалась на стеклянную дверь у них за спинами; Блу видела знакомый, умиротворяющий силуэт старого бука на заднем дворе.

Мора подняла голову на звук шагов Блу:
– А, прекрасно.

Блу наградила мать тяжелым взглядом:
– У меня есть время заварить себе чай?

Мора махнула рукой. Когда Блу присоединилась с чашкой чаю к компании за столом, все три женщины сгрудились над единственным предметом, лежавшим на поверхности – блондинка, брюнетка и чернокожая. Трое людей, единое целое.

Блу слегка содрогнулась, садясь за стол.

– О, _мятный_ чаек, – многозначительно изрекла Калла, мгновенно испортив атмосферу. Блу, закатив глаза, спросила:
– И с чем именно я должна помочь?

Они отодвинулись друг от друга достаточно далеко, чтобы она увидела, над чем они так увивались: мобильник. Он лежал в ладони Каллы; она явно пыталась считать с него что-нибудь.

– Это телефон мистера Грэя, – сказала Мора. – Поможешь нам?

Блу устало опустила руку на плечо Каллы.
– Нет, – уточнила Мора, – не так помочь. Мы пытаемся сообразить, как влезть в его электронную почту.
– А-а, – она взяла у них телефон. – Ох уж эти современные детки.
– А то я не знаю.

Блу пролистала приложения, ища нужное. Хоть у нее и не было своего мобильника, она часто имела с ними дело, вдобавок, у Гэнси был точно такой же телефон. Открыть почту мистера Грэя было совсем несложно. Она отдала телефон женщинам. Все снова склонились над ним.

– Вы что, украли его? – поинтересовалась Блу. Ответа не последовало. Они все вытянули шеи, глядя на экран.
– Может, мне зажечь фиалковый корень? И сельдерей?

Персефона моргнула; ее черные глаза были несколько затуманенными:
– Да, будь так добра.

Зевнув, Блу отодвинулась от стола и приготовила на маленькой тарелочке семена сельдерея и фиалковый корень. Подожгла их при помощи одной из свечей, стоявших на кухонной поверхности. Ну, вроде как подожгла. Смесь дымила и потрескивала, семена сельдерея набухали, будто попкорн, а фиалковый корень вонял горящими цветами. Подразумевалось, что дым от этой смеси проясняет образы и впечатления ясновидящих.

Она поставила тарелочку на стол между женщинами. На кухне начинало пахнуть так, будто здесь запустили парочку фейерверков.

– И зачем вы роетесь в его телефоне?
– Мы все знали, что он тут что-то ищет, – ответила Мора. – Просто не знали, что именно. А теперь знаем.
– И что же это?
– Этот твой мальчишка-змея, – сказала Калла. – Только он не знает, что это мальчишка.
– Он называет его Грейуорен, – добавила Мора, – и говорит, что эта штука извлекает предметы из снов. Блу, ты должна быть очень осторожной. Думаю, эта семейка замешана в каких-то очень грязных делах.

Очень грязные дела, в ходе которых отца Ронана до смерти забили монтировкой. Эту часть истории Блу уже знала.

– Думаете, он опасен для Ронана? – Блу вдруг вспомнила разбитое лицо Деклана Линча. – Ну, в смысле, если он узнает, что Грейуорен – это человек, а не предмет?
– Абсолютно, – заявила Калла. Мора одновременно произнесла:
– Вероятно, нет.

Персефона и Калла покосились на Мору.
– Значит, возможно, – кивнула Блу.

В этот момент телефон подпрыгнул на поверхности стола. Все сидевшие вокруг вздрогнули от неожиданности. Блу успокоилась первой – телефон просто звонил. Точнее, жужжал и вибрировал, потихоньку передвигаясь по столу.

– Запишите номер! – вскрикнула Калла, но, видимо, обращалась к самой себе, поскольку уже сама писала его. Персефона тихо сказала:
– Это генриеттский номер. Может, ответить?

Мора покачала головой. Через мгновение включилась голосовая почта.
– А вот это мы послушаем. Блу? Как это сделать?

Качая головой, Блу взяла телефон и переключила на голосовую почту. Протянула его обратно Море.

– О, – сказала Мора, слушая сообщение. – Это он. Куда мне нажать, чтобы перезвонить? Ага, – она подождала какое-то время, пока телефон звонил, а затем заговорила: – А, здравствуйте, мистер Грэй.

Блу просто обожала этот тон, кроме случаев, когда мать использовала его против нее. Она говорила авторитетным, беззаботным голосом, ясно дававшим понять, что у нее на руках все козыри. Только теперь она применяла его к киллеру, у которого сперла телефон. Блу никак не могла решить, то ли это было восхитительно нагло, то ли чрезвычайно глупо.

– Ну, ты же не думал, что я отвечу на звонок в твоем телефоне? Это было бы ужасно невежливо. Как добрался домой? Да, конечно, можешь получить его назад. Прости, если тебе его не хватало. Ты не… о-у-у…

Ответ Серого немедленно заткнул Море рот. Она отвела взгляд от остальных и прикусила верхнюю губу. Кончики ее ушей порозовели. Некоторое время она слушала, отмахиваясь от Каллы и Персефоны.

– Ну, – сказала она, наконец, – в любое время. Я бы предпочла, чтобы ты сначала позвонил, но… Да. Ну, ты понял. Твой телефон у меня. Ха. Ладно, ладно. Когда ляжешь спать, не переворачивайся на спину, иначе все мечи пронзят тебя насквозь. Да, это моя рекомендация как специалиста.

И с этими словами она нажала на кнопку отбоя.

– Что он сказал? – требовательно вопросила Блу.
– Что нам лучше заранее сказать ему, какие еще вещи мы хотим у него одолжить, чтобы он мог как-то спланировать их отсутствие, – ответила Мора. Калла поджала губы:
– И это все?

Мора нарочито долго возилась, перекладывая телефон из одной руки в другую:
– Ну, он сказал, что он хорошо провел время за ужином.
– Но ты ведь не забыла Щекотуна? – вырвалось у Блу. Мать, в кои-то веки, не стала протестовать против этого имени.
– Я никогда его не забываю, – ответила она.



В ту ночь Ронану приснилась его собственная татуировка.

Он сделал эту затейливую татуировку на всю спину несколько месяцев назад, отчасти чтоб позлить Деклана, отчасти чтоб проверить, так ли это больно, как все говорили, и определенно для того, чтоб все, кто замечал ее крутые изгибы, знали, что с ним шутки плохи. Рисунок был заполнен предметами из его головы – клювы, когти, цветы и вьющиеся плети ветвей, торчавшие из разорванных криком ртов.
В ту ночь он долго не мог заснуть, его мысли населял пылающий «мицубиси», Гэнси с коктейлем Молотова в руке, таинственный язык из коробки-загадки, темные мешки под глазами Адама.

А когда он заснул, ему приснилась татуировка. Обычно Ронан видел ее лишь частями; он ни разу не видел ее целиком с тех пор, как сделал ее. Но сегодня он увидел весь рисунок, со спины, словно находился вне собственного тела, словно она была отдельно от его тела. Она была гораздо более замысловатой, чем он помнил. Сквозь нее вилась дорога в Барнс, а из колючих ветвей выглядывала Чейнсо.

Во сне был и Адам; он водил по переплетенным чернильным контурам указательным пальцем. Он произнес: «Scio quid hoc est (Я знаю, что это такое)». Пока он скользил пальцами по обнаженной спине Ронана все ниже и ниже, сам Ронан полностью растворился в воздухе, а татуировка все уменьшалась, пока не обернулась кельтским узлом размером с вафлю, а затем Адам, превратившийся в Кавински, сказал: «Scio quid estis vos (Я знаю, что ты такое)». Он сунул татуировку себе в рот и проглотил ее.

Ронан проснулся как от толчка, испытывая жгучий стыд и эйфорию.
Эйфория прошла задолго до того, как исчез стыд.

Больше он никогда не заснет.



На следующее утро за Гэнси и Адамом на вертолете прилетела Хелен. Когда они взлетели, Адам опустил голову на руки, его глаза стекленели от ужаса, и Гэнси, обычно обожавший летать, попытался проявить сочувствие. В его голове перемешались пылающие машины, древние колеса «камаро» и попытки разобрать на составляющие всё, что говорила ему Блу.

Из иллюминатора он все еще видел Ронана, лежавшего на крыше «БМВ» и наблюдавшего за тем, как вертолет набирает высоту. Оставлять Генриетту, этот центр вселенной, чтобы отправиться в родительский дом, казалось до ужаса глупым.

Когда они проплыли над крышей фабрики Монмут, Гэнси успел увидеть, как Ронан саркастически послал ему вслед воздушный поцелуй, прежде чем отвернуться.

Впрочем, остаток полета не позволил ему заняться самокопанием. Хелен сунула ему свой телефон и в течение всего полета диктовала ему в наушниках смс-ки. Гэнси не мог сосредоточиться и поразмыслить над тем, что делать дальше в поисках Кэйбсуотера, когда голос Хелен звучал прямо у него в голове: «Скажи ей, что цветочные вазы лежат в гараже. В самом дальнем боксе от дома. Разумеется, не там, где припаркован «аденауэр»! Я что, похожа на идиотку? Не пиши это. Что она говорит? Дополнительные бокалы для шампанского привезет Челси. Скажи ей, что если сыр не в холодильнике, то я не знаю, где он. У тебя что, нет номера Бич? Разумеется, я в курсе, что такое веган! Скажи ей, чтоб использовали оливковое масло вместо сливочного. Потому что сливочное масло производят коровы, а оливковое – итальянцы! Прекрасно! Скажи ей, что я закажу и заберу кое-какие веганские закуски. Веганы тоже голосуют! Не пиши это».

Если бы Гэнси не знал объемов этого празднества, то уж наверняка бы догадался обо всем во время полета. Разумеется, это будет не просто вечеринка. Наутро будет еще чаепитие, а через день – выступление в книжном клубе.

Адам выглядел так, будто его сейчас стошнит. Гэнси ужасно захотелось сказать ему, что у него все будет хорошо, но с наушниками у него не было ни малейшего шанса сохранить это в секрете. Адам окаменеет от ужаса, если поймет, что Хелен знает, как сильно он нервничает.

Через сорок пять минут Хелен посадила вертолет на площадке и перебазировала себя, свою сумку с вещами, мальчишек и портпледы с одеждой в серебристый «ауди».

Гэнси ощущал себя слегка контуженным от возвращения в Северную Вирджинию. Словно и не уезжал. Солнце немилосердно прижигало чистенькие, новенькие машины, а воздух из кондиционера доносил ароматы выхлопных газов и готовки. Среди асфальтового моря там и сям вырастали многочисленные архипелаги магазинов. Казалось, повсюду сияют тормозные огни, но на самом деле все пребывали в постоянном движении. В поисках закусок для вечеринки Хелен ухитрилась найти свободное место в самом конце парковки возле супермаркета органического питания Whole Foods. Она развернулась лицом к Гэнси и Адаму:
– Не хотите пойти со мной и помочь?

Они уставились на нее.

– Надо же, чисто королевский шок. Я не буду выключать мотор, – сказала она. Едва она захлопнула дверцу, Гэнси изогнулся на пассажирском сиденье, чтобы посмотреть на Адама, сидевшего сзади, и прижался щекой к прохладному кожаному подголовнику:
– Как дела?

Адам буквально растекся по всей площади заднего сиденья:
– Молюсь, чтоб я вырос не слишком сильно с прошлого года.

Зимой Гэнси ездил с Адамом на примерку костюма, сшитого на заказ. Он сказал:
– Я примерил свой перед поездкой. Вряд ли ты стал выше. Прошло всего несколько месяцев.

Адам закрыл глаза.

– Все будет хорошо.
– Не говори мне об этом. Я не могу, – Адам сполз по сиденью еще ниже и теперь лежал на спине, упираясь ногами в дверцу. – Давай лучше про что-нибудь другое.
– Например, о чем?

_Блу_.

Он ничего не ответил. _Прекрати, Гэнси_.

– Мэлори? – спросил Адам. – Он тебе не перезванивал?

Не перезванивал. Гэнси набрал номер Мэлори. Услышал пронзительный двойной звонок британского номера, а затем Мэлори ответил:
– Чего надо?

Судя по его голосу, он недоумевал, почему телефон вообще зазвонил. На заднем плане слышалось множество самых разных звуков непонятного происхождения.

– Это Гэнси. Я невовремя?
– Нет, нет-нет. Нет-нет.

Включив громкоговоритель, Гэнси положил телефон на приборную панель:
– У вас случайно не появилось никаких новых мыслей? Нет? Ну, у нас тут новая беда.
– Какая?

Гэнси рассказал.

– Дай-ка мне минутку подумать, – сказал Мэлори. На линии гудели помехи. Из трубки донесся ужасающий визг.
– Господи, что это за шум?
– Птицы, Гэнси. Королевские птицы.

Гэнси бросил на Адама многозначительный взгляд:
– Сокол?
– Что за ересь! Голуби! Сегодня региональная выставка. Я когда-то и сам выставлял их, знаешь ли, теперь у меня нет на это времени, но на превосходный экземпляр сорочьего турмана поглядеть люблю до сих пор.
– Выставка голубей, – повторил Гэнси.
– Если б ты только их видел, Гэнси! – в трубке оглушительно загудел громкоговоритель. Рот Адама искривился.
– Сорочьи турманы, – подсказал Гэнси.
– О, здесь очень много интересного, – с воодушевлением заметил Мэлори. – И не только турманы.
– Расскажите, что вы видите прямо сейчас.

Мэлори причмокнул губами – он был худшим из всех возможных телефонных собеседников – и призадумался.

– Я смотрю на… что же это может быть? Думаю, западноанглийский турман. Да. Прелестный экземпляр. Видел бы ты, какие у него баки. А рядом с ним сидит ужасный мелкий тюрингский полевой. Я никогда таких не держал, но я практически уверен, что у них не должно быть такой безобразной лошадиной шеи. А это – понятия не имею, что это. Посмотрим, что на карточке. Анатолийский кольцебойный. Ну конечно. О, тут есть еще немецкий гомер.
– А, это мои любимые, – отреагировал Гэнси. – Я просто обожаю немецких гомеров.
– Гэнси, к этому нельзя относиться так легкомысленно, – строго произнес Мэлори. – Эти твари похожи на каких-то чертовых тУпиков (морская птица с крупным ярким оранжево-красным клювом. – прим. пер.), с такими-то клювами!

Адам затрясся в беззвучных смеховых конвульсиях. Гэнси выждал мгновение, переводя дыхание, и только потом спросил:
– А что это за звук на заднем плане?
– Сейчас посмотрю, – отозвался Мэлори. Из трубки донесся какой-то треск, а затем снова его голос, гораздо громче, чем до этого:
– Тут продают кое-каких птиц с аукциона.
– Какой породы? Надеюсь, немецких гомеров?

Адам, едва не рыдавший от хохота, прикусил собственную руку, но краткие всхлипы все равно прорывались наружу.

– Карликовые дутыши, – ответил Мэлори. – Ужасно сварливые создания!
Гэнси одними губами произнес «Блу», обращаясь к Адаму. Адам едва слышно застонал в беспомощном приступе смеха.

– Вы никогда не водили меня на выставки голубей, когда я гостил у вас, – укоризненно заметил Гэнси.
– У нас было полно других забот, Гэнси! – ответил Мэлори. – К примеру, как сейчас. Вот что я думаю об этой твоей силовой линии. Я думаю, что твой лес схож по своей сути с фантомом, хоть и не могу утверждать наверняка. Без стабильного источника энергии фантом может лишь мерцать.
– Но мы же пробудили силовую линию, – возразил Гэнси. – Порой она так сильна, что в округе взрываются трансформаторы.
– Да, но ты также говорил, что электричество часто отключается, разве нет?
Гэнси неохотно согласился. И теперь думал об исчезновении Ноа в магазинчике «Доллар Сити».
– Ну, так вот, твой лес, возможно, испытывает одновременно и недостаток, и избыток энергии. Господи, смотри куда тащишь эту штуку, парень! Тебе очень жаль, как же! Я уверен, что так и есть! Мне тоже было бы жаль, если б мне пришлось владеть этим чудищем! И эта шея как сосиска… Извини, ага! – в трубке послышался какой-то шорох, а затем Мэлори продолжил: – Прошу прощения, Гэнси. Ну и люди пошли! Думаю, тебе надо разузнать, как стабилизировать линию. Я ожидал перегрузок, но определенно не отключений.
– Есть идеи?
– У меня за одну минуту и так было слишком много идей, – заявил Мэлори. – Я хотел бы увидеть эту твою линию. Может, ты не против, если я как-нибудь…?
– Я рад вам в любое время, – сказал Гэнси совершенно искренне. Невзирая на все свои недостатки, Мэлори все еще был самым давним сторонником Гэнси. Он это заслужил.
– Превосходно, превосходно. А теперь, если не возражаешь, я тут только что заметил парочку отличных турманов.

Они попрощались. Гэнси перевел взгляд на Адама, выглядевшего совсем как в старые времена, чего не случалось уже довольно давно. Гэнси молча поклялся сделать все возможное, чтобы сохранить у него это состояние.

– Ну вот. Не знаю, насколько познавательно это было.
– Мы узнали, что немецкие гомеры выглядят как чертовы тУпики, – парировал Адам.





Первое, что сделал Ронан после отъезда Гэнси – достал ключи от «камаро». У него не было других первоочередных планов, кроме как проверить, подходят ли они к замку.

Под летним солнцем Чушка сверкала подобно драгоценному камню в окружении низкой травяной поросли и гравия. Ронан опустил руку на заднюю панель и медленно повел ладонью вверх, к крыше. Даже это ощущалось недозволенным; эта машина до того принадлежала Гэнси, что он, наверное, мог бы запросто ощутить даже это мимолетное движение, где бы ни находился. Когда Ронан убрал руку, ладонь была в зеленой пыльце. Эти детали и этот момент потрясли его. Ему нужно это запомнить, когда он снова начнет сновидеь. Это ощущение, здесь и сейчас: гулкий стук сердца, пыльца, налипшая на кончиках пальцев, легкое покалывание июльского пота на груди, запах бензина и чьего-то мангала. Каждая травинка явилась ему во всей детализированной красе. Если бы Ронану удалось сновидеть все мельчайшие ощущения этого момента, он смог бы извлечь из сна что угодно. Он мог бы даже извлечь эту гребаную машину.

Он сунул ключ в дверной замок.
Ключ подошел.
Он повернул ключ.
Замок открылся.

По его губам зазмеилась улыбка, хотя вокруг не было никого, кто мог бы ее увидеть. _Особенно_ потому, что свидетелей не было.

Ронан опустился на сиденье водителя. Виниловое покрытие нагрелось на солнце до истинно инфернальных температур, но он просто запомнил это и затолкал подальше. Еще одно ощущение, обращавшее этот момент в реальность вместо сна. Очень медленно он провел пальцем по тонкому рулевому колесу, опустил ладонь на выглаженный рычаг коробки передач. У Гэнси случился бы инфаркт, если бы он увидел Ронана Линча здесь.

Ну, разве что ключ не сработает в замке зажигания.

Ронан опустил ноги на педали сцепления и тормоза, вставил ключ и повернул его.

Взревел оживший двигатель.
Ронан широко ухмыльнулся.

Как раз вовремя зажужжал телефон, когда пришло сообщение. Он вытащил мобильник из кармана. Кавински.

_ты просто охренеешь от моих новых колес. увидимся сегодня @ 11._



Час спустя Ноа впустил Блу на фабрику Монмут.

Солнце обратило квартиру в обширное, затхлое, прелестное пространство. Теплый спертый воздух пропах старой древесиной, и мятой, и десятками тысяч страниц о Глендауэре. И хотя Гэнси здесь не было всего несколько часов, внезапно стало казаться, что гораздо дольше, словно это было все, что осталось от него.

– Где Ронан? – шепотом спросила она, пока Ноа закрывал за ней дверь.
– Бедокурит, – так же шепотом ответил Ноа. Было так странно находиться здесь без всех остальных: разговоры и то казались несколько запрещенными. – Мы ничего не можем поделать с этим.
– Ты уверен? – пробормотала Блу. – Я много чего могу.
– Не в этом случае.

Она поколебалась, стоя у двери. Ей казалось, что она вламывается в квартиру без спроса, пока Гэнси и Ронана здесь нет. На самом деле ей хотелось каким-то образом засунуть всю фабрику Монмут себе в голову и хранить ее там. Это тревожное, отчаянное желание поразило ее.

Ноа протянул ей руку. Она приняла ее – она была ледяной, как обычно – и вместе они повернулись лицом к огромной комнате.

Ноа сделал глубокий вдох, словно они собирались исследовать джунгли, а не пробираться вглубь фабрики.

Помещение казалось гораздо обширнее, когда здесь были только они вдвоем. Затянутый паутиной потолок парил где-то высоко над головой, а в проникавших сквозь окна лучах света танцевали пылинки, образовывая целые движущиеся фигуры.
Они вертели головами, читая названия книг вслух. Блу поглядела на Генриетту в телескоп. Ноа в порыве дерзости приладил на место крышу одного из разрушенных миниатюрных домиков в игрушечном городке Гэнси. Они вдвоем рылись в холодильнике, стоявшем в углу ванной. Блу выбрала себе содовую. Ноа взял пластиковую ложечку и грыз ее, пока Блу скармливала Чейнсо остатки гамбургера. Они закрыли дверь в комнату Ронана – если Гэнси в свое отсутствие ухитрялся столь явно пребывать в остальной части квартиры, то уж дух Ронана наверняка доминировал в его комнате так, словно парень никуда не уходил. Ноа показал Блу свою комнату. Они попрыгали на его идеально застеленной кровати, а затем неумело сыграли партию в бильярд.
Ноа валялся на новом диване, пока Блу уговаривала старый проигрыватель проиграть пластинку, слишком заумную, чтобы быть по-настоящему интересной им обоим. Они открыли все ящики в столе, стоявшем в главной комнате. По верхнему ящику покатился автоинъектор Гэнси с эпинефрином, пока Блу доставала оттуда навороченную авторучку. Она воспроизвела массивный почерк Гэнси на одном из чеков пиццерии Нино, пока Ноа натягивал на себя модный свитер, найденный скомканным под столом. Блу съела листик мяты с куста на столе и выдохнула в лицо Ноа.
Согнувшись в три погибели, они блуждали пальцами по огромному снимку силовой линии, который Гэнси раскатал на всю длину комнаты. Он оставил множество загадочных заметок самому себе на полях распечатки. Некоторые содержали координаты. Некоторые поясняли топографию. А некоторые были строчками песен «Битлз».

Наконец, они переключились на кровать Гэнси, состоявшую из одного лишь голого матраса и пружинного каркаса на металлических ножках. Кровать стояла в квадрате солнечного света прямо по центру комнаты, развернутая под таким углом, будто в здание на ней заезжали, как на машине. Не сговариваясь, они свернулись калачиком поверх одеяла, и каждый взял себе по подушке, на которых спал Гэнси. Все это казалось запретным и нагоняло дремоту. Всего лишь в нескольких сантиметрах Ноа сонно моргал, глядя на нее. Блу скомкала край простыни и уткнулась в нее носом. Простыня пахла мятой и пыреем, то есть, так же, как Гэнси.

Пока они жарились на солнышке, она позволила себе подумать:
«Я втрескалась в Ричарда Гэнси».

В каком-то смысле это оказалось куда легче, чем притворяться и доказывать себе обратное. Разумеется, она ничего не могла с этим поделать, но выданное самой себе разрешение думать об этом напоминало прокалывание нарыва.

Разумеется, противоположное истинное утверждение также казалось очевидным безо всяких пояснений.

«Я не втрескалась в Адама Пэрриша».

Она вздохнула.

Ноа глухо произнес:
– Иногда я притворяюсь, что я – совсем как он.
– В какой части?

Он задумался на мгновение:
– Живой.

Блу обвила рукой его ледяную шею. Ей нечего было сказать, чтобы сделать его смерть не такой удручающей.

В течение нескольких сонных минут они молчали, уютно угнездившись на подушках, а затем Ноа сказал:
– Я слышал, что ты отказываешься целоваться с Адамом.

Она уткнулась лицом в подушку; ее щеки горели.

– Ну, лично мне все равно, – продолжал он, а затем с тихим восторгом предположил: – У него воняет изо рта, да?

Она снова повернулась к нему:
– Ничего он не воняет. С самого детства все знакомые медиумы говорили мне, что если я поцелую того, кого по-настоящему полюблю, он умрет.

Ноа нахмурился, по крайней мере, той половиной лица, которая не пряталась в подушке. Она раньше как-то не замечала, что нос у него кривоват.

– И что, Адам тот самый, твоя истинная любовь?
– Нет, – ответила Блу. И сама удивилась тому, как быстро это получилось. Она до сих пор вспоминала помятую стенку картонной коробки, которую он пнул ногой. – Ну, в смысле… я не знаю. Я просто ни с кем не целуюсь, на всякий случай.

Смерть помогла Ноа мыслить гораздо шире, чем большинство людей, поэтому он даже не стал сомневаться в ее словах.

– _Когда_ или _если_?
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, _если_ ты его поцелуешь, он умрет, – уточнил Ноа, – или _когда_ поцелуешь, он умрет?
– Не вижу особой разницы.

Он потерся щекой о подушку.

– М-м-м-мягкая, – отметил он, затем добавил: – Первый вариант – полностью твоя вина. Второй – ты просто случайно оказалась там, когда это произошло. Ну, когда ты поцеловала его, на него внезапно напал медведь. Твоей вины тут нет. И тебе не следует расстраиваться из-за этого, это же был не твой медведь.
– Думаю, имелось в виду «если». Они все говорили «если».
– Тогда облом. И поэтому ты никогда ни с кем не собираешься целоваться?
– Похоже, что так.

Ноа потер темное пятно на своей щеке. Оно никуда не делось. Никогда не девалось.

– А я знаю кое-кого, кого ты могла бы поцеловать.
– Кого? – тут она поняла, что его глаза искрятся весельем. – О, погоди-ка…

Он пожал плечами. Возможно, он был единственным знакомым Блу человеком, который мог сохранить всю полноту пожимания плечами в положении лежа.

– Ну, меня-то ты точно не убьешь. Я хотел сказать, если вдруг тебе любопытно, каково это…

Она как-то не думала, что ей любопытно. Тем более, это никогда не было вопросом выбора. Не иметь возможности целоваться очень напоминало бедность. Она старалась не думать о том, чего не могла получить.
Но теперь…

– Ладно, – сказала она.
– Чего?
– Я сказала – ладно.

Он покраснел Точнее, поскольку он был мертв, то просто обрел естественный цвет лица.

– Уфф, – он приподнялся с подушки, опираясь на локоть, – ну…

Она повернулась к нему лицом:
– Что, прямо вот так…

Он склонился к ней. Блу испытала некий волнующий трепет, длившийся ровно полсекунды.

Нет, скорей, четверть секунды. Потому что сразу после этого она ощутила на своем лице его плотно сжатые, напрягшиеся губы. Он мусолил ее рот до тех пор, пока не наткнулся на зубы. Выходило сплошь слюняво, щекотно и нелепо.

Оба издали смущенный смешок.

– Тю, блин! – фыркнул Ноа. Блу хотела было вытереть рот, но подумала, что это будет невежливо. Все это оказалось довольно заурядно.

– Н-да, – произнесла она.
– Погоди, – заторопился Ноа, – стой-стой-стой, – он вытащил изо рта волос с головы Блу. – Я был не готов.

Он потряс руками в воздухе, словно губы Блу были спортивным соревнованием, и он запросто мог бы схватить крепатуру.

– Давай, – подбодрила его Блу.

На этот раз они едва успели склониться, чтобы ощутить дыхание друг друга на губах, как сразу начали смеяться. Она сократила дистанцию и в награду получила еще один поцелуй, по ощущениям напоминавший близкий контакт с посудомойкой.

– Может, я что-то делаю не так? – предположила она.
– Иногда с языком получается лучше, – с сомнением ответил он. Они уставились друг на друга. Блу прищурилась:
– А ты точно пробовал раньше?
– Эй! – запротестовал он. – Для меня это странно, потому что это же ты.
– Ну, так и мне странно, потому что это ты.
– Можем прекратить.
– Может, нам и следовало бы.

Ноа приподнялся на локте повыше и посмотрел в потолок затуманившимся взглядом. Наконец, он снова посмотрел на нее:
– Ну, ты же смотрела кино. Где целуются. Смотрела же? Твои губы должны… ну, должны хотеть, чтобы их поцеловали.

Блу потрогала свои губы:
– А мои что делают?
– Ну, типа, такие, наизготовку.

Она поджала и расслабила губы. Да, это казалось логичным.

– Ну так представь какой-нибудь из фильмов, – предложил Ноа.

Она вздохнула и принялась рыться в памяти, пока не нашла подходящий момент. Однако это был не поцелуй из фильма. Это был поцелуй, который ей показало дерево сновидений в Кэйбсуотере. Ее первый и единственный поцелуй с Гэнси как раз перед тем, как он умер. Она подумала о том, как красиво выглядел его рот, когда он улыбался. О его милых, приятных глазах, когда он смеялся.

Она закрыла глаза.

Нависнув над ней и упираясь локтем в подушку рядом с ее головой, Ноа склонился и поцеловал ее еще раз. На этот раз это было скорей мыслью, а не ощущением, мягкой волной жара, возникшей у нее на губах и прокатившейся по всему телу. Его холодная рука скользнула ей под шею, и он поцеловал ее снова, с разжатыми губами. Это было не просто прикосновение, не просто действие. Это было упрощением их обоих. Они уже не были Ноа Черни и Блу Сарджент. Теперь они стали лишь _им_ и _ею_. И даже меньше. Они стали лишь временем, застрявшим между ними.

«О, – подумала Блу. – Так вот чего я не могу получить».

Невозможность поцеловать того, в кого она влюбилась, не так уж и отличалась от невозможности купить себе мобильник, хотя у всех детей в школе они были. Это было практически то же самое, что и осознание того, что она не поедет изучать экологию за границу, да и вообще не поедет за границу. Практически то же самое, как знать, что Кэйбсуотер останется единственным неординарным событием в ее жизни.

По сути, это было невыносимо, но ей все равно придется с этим смириться.

Целоваться с Ноа Черни было вовсе не отвратительно, разве что он был очень холодный. Она позволила ему целовать ее, и целовала его в ответ, пока он не отстранился от нее и неловко стер с ее щек скатившиеся из глаз слезы. Пятно на его щеке сильно потемнело, и теперь от него веяло таким холодом, что Блу задрожала.

Девочка улыбнулась ему сквозь слезы:
– Это было очень здорово.

Он пожал плечами, грустно глядя на нее, снова ссутулившись. Он уже исчезал. Нет, он не становился до того прозрачным, что она могла видеть сквозь него. Просто ей становилось трудно помнить, как он выглядел, хоть она все еще смотрела на него. Когда он повернул голову в сторону, она увидела, как он сглотнул.

– Я предложил бы тебе встречаться, если бы был жив, – пробормотал он.

Нет справедливости в этой жизни.

– Я бы согласилась, – ответила она.

Она успела лишь заметить его слабую улыбку. А затем он пропал.

Она перекатилась на спину, лежа по центру внезапно опустевшей кровати. Стропила у нее над головой мерцали в свете летнего солнца. Блу потрогала свои губы. На ощупь такие же, как и всегда. И никаких иных ощущений, словно она и не испытала только что свой первый и последний в жизни поцелуй.



-32-

– Садись, – велел Ронан.
– Куда мы едем? – поинтересовался Мэтью. Впрочем, он уже забирался в машину, закидывая свой рюкзак на заднее сиденье. Он закрыл дверь. В салоне немедленно запахло как в парфюмерном магазине.

Ронан погнал «БМВ» вперед. Здания Эгленби быстро уменьшались в зеркале заднего вида.

– Домой.
– Домой! – вскрикнул Мэтью. Вцепившись в дверную ручку, он уставился куда-то назад через плечо, словно случайные свидетели могли угадать пункт их назначения. – Ронан, но нам же _нельзя_. Деклан сказал…

Ронан ударил по тормозам. Шины послушно пискнули, и машина резко встала у тротуара. Следовавший за ними автомобиль протестующе загудел и объехал их.

– Можешь вылезти здесь и пойти назад пешком, если хочешь. Но я еду. Так ты хочешь со мной или нет?

И без того круглые глаза младшего братишки округлились еще больше.

– Деклан…
– Не произноси его имя.

На подбородке Мэтью появились крохотные ямочки; когда ему было три или четыре года, такие ямочки обычно означали, что он собирается разреветься. Но реветь он не стал. Ронан на полсекунды даже пожалел, что ненавидит Деклана и не может помириться с ним ради Мэтью.

– Окей, – сказал Мэтью. – А ты уверен, что мы не влипнем?
– Нет, – ответил Ронан, поскольку всегда говорил правду. Мэтью пристегнулся. Ронан покопался в своем MP3-плеере, пока не обнаружил плейлист с музыкой, исполняемой на бузуки (греческий струнный музыкальный инструмент, разновидность лютни – прим. пер.). Мэтью ни разу не играл на бузуки со дня смерти Ниалла Линча, но раньше был весьма хорош. Можно слегка побаловать себя. Ронан тщательно нормировал музыку из их старой жизни, словно с каждым прослушиванием сгорала частичка его воспоминаний об отце. Впрочем, в данном случае она была более чем уместной. Под тренькающие из динамиков аккорды его младший брат шумно выдохнул, полностью освобождая легкие. И Ронан поехал домой во второй раз.

На этот раз ощущения были другие. В присутствии Мэтью возвращение в Барнс должно было вызвать более знакомые ощущения, чем раньше, но вместо этого лишь снова напомнило Ронану о том, насколько запретной была эта поездка. А солнце только усилило тревогу, словно в ярком свете они были более заметными на подъездной дороге к ферме.

Ронан приближался медленно, пока не убедился, что машины сиделки у дома нет, а затем объехал дом и остановился на заднем дворе, где стоял разросшийся светло-зеленый сарай для инструментов.

– Открой ту дверь, – приказал он Мэтью. – Да поживее.

Мэтью выбрался наружу, отмахнулся от стеблей вьюна и какое-то время сражался с железной дверью, пытаясь поднять ее. Затем оттащил с дороги ржавую газонокосилку, и Ронан задом загнал машину в сарай. Выключил двигатель, опустил дверь сарая и огляделся, чтобы убедиться, что шины не оставили во дворе слишком уж заметных следов.

– Джеймс Бонд, – таинственно заметил Мэтью. Он излучал невероятную радость. – Что это у тебя?

Ронан сунул коробку-загадку подмышку:
– Обувная коробка.

Мэтью склонил голову набок, пытаясь разобраться. Оценил факты: идеально квадратная коробка явно сделана из дерева, покрыта странными письменами и по длине была короче ступней старшего брата на несколько дюймов.

Мэтью моргнул. Затем сказал:
– Ну ладно!

Рысью подбежав к задней двери, он нашел ключ, спрятанный возле денщика .

– Погоди, – остановил его Ронан. – Не забывай прислушиваться. Если кто-то подъедет к дому, прячься в подвале. И выключи телефон, ради Бога.
– Да, точно! Очень умно!

Он радостно поскакал в дом впереди Ронана, который глянул через плечо, прежде чем запереть за собой заднюю дверь. Он слышал, как Мэтью зашлепал в сторону гостиной, помедлил, а затем принялся рывками взбираться по лестнице в свою комнату. Привязанность Мэтью была слегка небрежной и демонстративной, и он, похоже, не знал, как теперь относиться к их неподвижной матери.

Ронан пересек холл гораздо медленнее, направляясь в гостиную и прислушиваясь, не едет ли машина, прежде чем сделать следующий шаг. В гостиной было темнее и тише, чем в холле – здесь не было окон, сквозь которые могло бы проникнуть жаркое полуденное солнце или чириканье птиц. Дверь в подвал находилась в дальней стене, так что он успеет перехватить Мэтью, если вдруг кто-то заявится.

Ронан прошел прямиком к письменному столу у стены, не глядя на мать. Отец называл этот стол своим «кабинетом», словно его работа требовала оформления неких юридических документов. Интересно, подумал Ронан, знала ли мать, чем Ниалл Линч зарабатывает на жизнь.

Наверняка знала. Должна была знать, что она – сновиденное существо.

Внезапно, на краткий миг, его охватил приступ паники, пробившийся сквозь барьеры.

«Может, и я сновиденное существо? Как бы я это понял?»

Разум тут же прибил эту мысль на корню. У всех братьев были альбомы с детскими фотографиями и медицинскими карточками. У него была определенная группа крови. Он был рожден, не сотворен. Он был реален.

А что такое реальность?

Становится ли предмет реальностью, едва его извлекают из сна? И если да, то был ли он реальностью в момент, когда Ронан впервые задумывал его?

Он бросил через плечо взгляд на мать. Сейчас в ней определенно было мало смысла, когда она вот так сидела неподвижно и совершенно не волновалась о них уже многие месяцы. Но до смерти отца он никогда не сомневался в ней, даже когда ей доводилось в одиночку исполнять родительские обязанности много месяцев подряд.

«Она – ничто без отца».

Деклан ошибался. Она существовала отдельно от Ниалла Линча, невзирая на то, что он был ее единственным создателем.

Ронан снова повернулся к столу. Поставив на него коробку-загадку, он открыл верхний ящик. Поверх всякого барахла лежала копия завещания отца, там же, где, как он помнил, ее и оставили. Не удосуживаясь прочесть первые пункты документа – они только злили его – он перелистал документ сразу на последнюю страницу. Вот оно, как раз над подписью отца.

-----------
На момент составления и оформления данного Завещания Ниалл Линч пребывал в здравом уме, твердой памяти, при полном понимании условий оформляемого документа, не был подвержен каким-либо ограничениям, а также имел все необходимые полномочия для оформления данного Завещания.
Данное Завещание является действительным, если не будет составлен обновленный документ.
Подписано сегодня: T’Libre vero-e ber nivo libre n’acrea.

------------

Ронан прищурился, глядя на последнюю фразу. Взяв в руки коробку-загадку, он покрутил ее, пока не нашел стенку с неизвестным языком. Чтобы ввести в нее каждое слово, пришлось изрядно попотеть. Хоть он и не понимал, как работал этот ящичек, механизм, похоже, сохранял ранее введенные в него слова, чтобы переводить еще и грамматику. В конце концов, так это работало во сне.

Если сработало во сне, сработает и в жизни. Он нахмурился, вчитываясь в перевод.

«Данное Завещание является действительным, если не будет составлен обновленный документ».

Ткнув пальцем в страницу, чтобы не потерять нужное место, он сравнил написанное. Вне сомнений, переведенная фраза была идентична последнему предложению на английском языке. С чего вдруг отцу вздумалось писать одно и то же предложение на двух разных языках?

Надежда – он понял, что это была именно она, когда это чувство покинуло его – медленно испарялась. Он был прав насчет языка, но ошибся в том, что в документе могло содержаться тайное послание. Или же, если оно здесь и было, он был недостаточно сообразителен, чтобы расшифровать его.

Ронан грубо задвинул ящик обратно и, свернув завещание, сунул его в задний карман джинсов, чтобы забрать с собой. Но едва он повернулся, держа коробку-загадку в руках, в дверях возник Мэтью. Он прибыл с такой скоростью, что со всей дури врезался плечом в дверной косяк.

– Прелестно, – кратко бросил Ронан. Мэтью махнул рукой и едва слышно выдохнул:
– Мне кажется, здесь кто-то есть.

Оба одновременно обернулись, чтобы посмотреть на дверь, ведшую в подвал.
– Что за машина? – спросил Ронан. Мэтью бешено затряс головой:
– В доме.

Это было невозможно, но у Ронана шерсть на загривке встала дыбом.

А затем он услышал, где-то вдалеке, из какого-то дальнего угла дома:
Тк-тк-тк-тк-тк.

Ночной ужас. Ронан уже ни о чем не думал. Он ринулся через комнату и затащил Мэтью внутрь.

Со стороны кухни послышался протяжный скребущий звук.

– Подвал? – судорожно сглотнул шокированный Мэтью. Ронан не ответил. Он толкнул дверь гостиной, закрывая ее, и дикими глазами огляделся по сторонам.
– Тащи стул! – прошипел он младшему брату. – Скорее!

Мэтью заметался по комнате, прежде чем подтащить хрупкий стул без подлокотников. Ронан попытался забаррикадировать дверь, но старомодный крюк на дверях вместо ручки сопротивлялся его усилиям. Даже если бы у двери была обычная ручка, спинка стула была недостаточно высокой, чтобы создать хотя бы намек на запор.

Тк-тк-тк-тк-тк.

– Ронан? – прошептал Мэтью.

Ронан перескочил три старых горшка для муки, к кедровому сундуку, придвинутому вплотную к стене. Он проверил его вес, а затем принялся толкать.

– Иди сюда, помоги мне, – прокряхтел он. Мэтью подскочил к нему и уперся в сундук плечом.

По деревянному полу холла зацокали когти. Что-то зашаркало.

Кедровый сундук со скрежетом остановился перед дверью. Ронан не знал, насколько сильны ночные ужасы. Ему раньше никогда не доводилось испытывать их таким образом. Мэтью озадаченно глядел, как Ронан взбирается на крышку сундука. Тот вытянул руку и на мгновение обнял и прижал к себе кудрявую голову младшего братишки. Затем оттолкнул его.

– Сядь рядом с мамой, – прошипел он. – Ты ему не нужен. Оно пришло за мной.
– Ро…
– Если оно проскочит мимо меня, не жди. Сражайся с ним.

Мэтью отступил к сидевшей посреди комнаты Авроре Линч, безмятежной и неподвижной. Ронан увидел, как брат скрючился на полу подле нее, ухватившись за руку матери.
Ему вообще не следовало брать его с собой.

Дверь дрогнула.

Мэтью дернулся от неожиданности. Аврора не пошевелилась.

Ронан вцепился в дверную ручку, крутившуюся под его пальцами. Послышался медлительный звук, напоминавший капанье воды из незакрытого крана.

Дверь снова содрогнулась.

И снова Мэтью дернулся. Но кедровый сундук не поддавался. Он был достаточно тяжел по сравнению с ночным ужасом. Вся его сила заключалась в когтях и клюве.
Дверь еще трижды дергалась на щеколдах, после чего возникла долгая-долгая пауза.

Вполне возможно, что чудище сдалось и отступило.
Но Ронан не знал, что оно предпримет после этого.

Они не могли рисковать и открыть дверь, пока ночной ужас находится по ту сторону. Возможно, ему следовало выйти туда одному – эти хищные твари, похожие на помесь человека и птицы, никогда не гонялись ни за кем другим, кроме него. Они ненавидели только Ронана. Внутри него все отчаянно протестовало против того, чтоб оставить брата и мать здесь, но они явно будут в большей безопасности, если его здесь не будет.

В наступившей тишине потянулись долгие, томительные минуты. И вдруг где-то в доме захлопнулась дверь.

Мэтью и Ронан уставились друг на друга. В этом звуке было что-то очень неспешное и человеческое – совсем не то, чего Ронан мог ожидать от ночного ужаса.

В самом деле, в холле затрещали доски под чьими-то совершенно обыденными шагами. В голове Ронана развернулись десятки различных вариантов, и ни один из них ничего хорошего не сулил.

Времени передвигать сундук, не привлекая внимания, уже не было. И предупреждать новоприбывшего о ночном ужасе тоже смысла не было – присутствие Ронана только усиливало риск.

– Прячься, – велел Ронан брату. Мэтью застыл на месте от ужаса, поэтому Ронану пришлось ухватить его за рукав и оттащить от матери. За свернутыми коврами в углу комнаты едва хватило места для них обоих. Тщательного осмотра их укрытие не выдержит, но в полумраке их вряд ли кто-то обнаружит.

Много минут спустя, после длительного потрескивания полов по всему дому, кто-то осторожно толкнул дверь, проверяя ее. На этот раз это явно был кто-то, а не что-то. Из-за двери послышался вполне человеческий вздох, а шарканье по полу определенно было шарканьем обуви.

Ронан прижал палец к губам.

Дверь толкнули снова, и она открылась буквально на пару сантиметров. Кто-то кряхтел, снова и снова толкая дверь, пока она не открылась настолько, чтобы в щель мог пролезть человек.

Ронан не был уверен, кого он ожидал увидеть. Скорей всего, сиделку. Может, даже Деклана, незаконно явившегося домой. Но в двери стоял привлекательный, жилистый мужчина, одетый во все серое; Ронан никогда раньше его не видел. Его взгляд, которым он обвел комнату, был до того проницательным, что Ронан испугался, как бы незнакомец не заметил их, спрятавшихся за коврами. Но внимание мужчины сразу же переключилось на Аврору Линч, сидевшую на стуле посреди комнаты.

Ронан напрягся.

Чтобы заставить его выпрыгнуть из убежища, многого не требовалось. Если этот парень тронет ее хоть пальцем…

Но Серый не тронул Аврору. Он лишь наклонился, заглядывая ей в лицо. Эта любознательная, пронизывающая проверка длилась всего несколько секунд. Он слегка потрогал ногой трубки и кабели, тянувшиеся от медицинского оборудования в никуда. Озадаченно потер подбородок. Наконец, спросил.
– Почему вы тут забаррикадировались?

Аврора Линч не ответила.

Серый повернулся, чтобы уйти, но вдруг задержался. Его взгляд упал на коробку-загадку, стоявшую на столе. Взяв ее в руки, он повертел ее так и сяк, покрутил одно из крохотных колесиков, наблюдая за реакцией на других стенках.

А затем он забрал ее с собой.

Ронан прижал ко лбу кулак. Ему хотелось пойти следом и забрать ящичек, но он не мог рисковать и выдавать себя. Где же ему достать еще одну такую коробку? Он понятия не имел, приснится ли она ему снова когда-нибудь. Ронан напрягся, собираясь показаться из укрытия, собираясь спрятаться, снова собираясь показаться. Мэтью опустил ладонь на его руку.

Ждали они долго. Наконец, у парадного входа зафырчал двигатель, и звук стал удаляться прочь.

Они выбрались из укрытия. Мэтью прижался к боку Ронана, напомнив ему Чейнсо – она тоже так делала, когда пугалась. Обычно Ронан протестовал бы, но в этот раз позволил брату эту вольность.

– Что это было? – прошептал Мэтью.
– В мире полно нехороших вещей, – ответил Ронан. – Давай убираться отсюда.

Мэтью поцеловал мать в щеку. Ронан проверил, не выпало ли завещание из заднего кармана джинсов. Потеря коробки-загадки все еще мучила его, но у него хотя бы остался отцовский ребус. Две строки, два языка.

«Что ты пытаешься мне сказать, папа?»

– Пока, мам, – сказал он Авроре. Сунул руку в карман, ища ключи. Там лежали два комплекта: от «БМВ» и фальшивые ключи от «камаро».
– Еще увидимся.




-33-

В тот самый момент времени Ричард Кэмпбелл Гэнси-третий находился в ста сорока восьми километрах от своей возлюбленной машины. Он стоял на пронизанной солнцем подъездной дорожке фамильного особняка Гэнси в Вашингтоне, в неистово-алом галстуке и изящно скроенном костюме в тонкую полоску с легким налетом королевского бахвальства. Рядом с ним стоял Адам – его чужеродное, прекрасное лицо белым пятном светилось над ладной, стильной темнотой его собственного костюма. Этот костюм, сшитый тем же толковым итальянским портным, который шил рубашки Гэнси, служил Адаму шелковистым доспехом на грядущий вечер. Это была самая дорогая вещь, которой он когда-либо владел – месячный заработок, переведенный в тончайшую шерсть. В воздухе витали пары терияки, каберне совиньон и высококачественного топлива. Где-то с ехидным торжеством пела скрипка. Царила невозможная жара.

Они были в ста пятидесяти шести километрах и нескольких миллионах долларов от дома, в котором вырос Адам.

Широкая дуга подъездной дорожки была плотно заставлена автомобилями, плотно подогнанными друг к другу будто кусочки пазла: черные, словно одетые в смокинг, седаны, внедорожники цвета лакированной виолончели, серебристые двухместные тачки, запросто помещавшиеся на ладони, и запотевшие белоснежные двухдверные купе с правительственными номерами. Два парковщика, исчерпав все возможности для парковки машин, курили, выдыхая дымовые завитки над крыльями «мерседеса», выброшенного на край тротуара, будто судно на мель. Рядом на кустах гнили почерневшие и сладко пахнущие розовые бутоны.

Гэнси просочился между машинами:
– Как удачно, что нам не пришлось думать о парковке.

Полет на вертолете до сих пор отдавался неприятной тяжестью в желудке Адама. Он терпеть не мог летать и уж точно не хотел, чтоб его увидели прибывающим на вертолете. Перед отъездом он провел полчаса, пытаясь отчистить пальцы от машинного масла. Может, сейчас он видит сон? Или же вся его жизнь в Генриетте была сном?

– Да, удачно, – эхом отозвался он.

Двое мужчин и одна женщина вышли из парадной двери особняка. Жесты, рассекающие воздух; обрывки беседы, врезавшиеся в водосточные желоба над головой. «Уже приняли… законодательство… чертов идиот… а еще у него жена корова». Бормотание гостей вылетало сквозь открытую дверь у них за спиной, словно эта троица вытаскивала звук наружу следом за собой. Картина, открывавшаяся в дверном проеме, напоминала коллаж из брючных костюмов и жемчужных ожерелий, брендовой расцветки от Вюиттона и старинных жаккардовых тканей. Сколько же их. Их было так много-много-много.

– Господи Боже, – трагически выдохнул Гэнси, глядя на собравшихся. – Ну что ж, – он стряхнул с плеча Адама невидимую пылинку и сунул себе в рот листик мяты. – Твое лицо должно им примелькаться.

_Им_. Где-то там, в доме, была мать Гэнси, протягивая руки изголодавшейся вашингтонской толпе в брендовых костюмах, предлагая им бесценные сокровища небес в обмен на их голоса. И Гэнси был частью этого предложения; трудно найти что-либо более подходящее для Конгресса, чем вся семья Гэнси, собравшаяся под одной крышей. Потому что все эти каскады драгоценностей и красные галстуки составляли завороженную свиту, намеревающуюся профинансировать предвыборную кампанию миссис Гэнси. Все эти до блеска начищенные туфли и замшевые лодочки принадлежали к благородным кругам, которые могут стать покровителями Адама.

_Твое лицо должно им примелькаться._

Воздух пронзил чей-то смех, высокий и уверенный. Шум беседы вспучился и поглотил его.

«Кто все эти люди, – подумал Адам, – и кто дал им право думать, будто они что-то знают обо всем остальном мире?»

Он не должен позволить этой мысли проявиться в его глазах. Если он мог напомнить себе, что они нужны ему, эти люди, если он мог напомнить себе, что это всего лишь средство для достижения цели, то все это становилось чуть более терпимым.
Кроме того, Адам давно наловчился скрывать все, что нужно.

Гэнси приветствовал гостей, стоявших у двери. Невзирая на свою недавнюю жалобу, он казался абсолютно на своем месте – этакий лев в заповеднике.

– Ну все, мы заходим, – величественно произнес он. И буквально по мановению руки тот Гэнси, с которым подружился Адам – тот Гэнси, ради которого он бы сделал что угодно – испарился, а на его месте возник богатый наследник, родившийся с шелковой пуповиной вокруг благородной шеи.

Особняк Гэнси развернулся перед ними. Вот и Хелен, демонстративно расслабленная и определенно недосягаемая в черном платье-футляре; ее ноги запросто соперничали по длине с подъездной дорожкой у дома. «За что будем пить? За меня, разумеется. О, да, и за мою мать тоже». Вот стоит бывший конгрессмен Балок, а вот начальник комитета Ванна-Шолинга, а вот и мистер и миссис Джон Бендерхем, крупнейшие спонсоры, в одиночку профинансировавшие последнюю кампанию республиканцев в восьмом округе. Повсюду были лица, которые Адам видел в газетах и на экране телевизора.

Все вокруг пахло слоеным тестом и амбициями.

Семнадцать лет назад Адам родился в трейлере. Они видели это в нем. Он знал это.

– Ну, симпатичные вы чертяки, как у вас дела?

Гэнси рассмеялся: ха. ха. ха. Адам обернулся, но произнесший эти слова уже исчез. Кто-то ухватил Гэнси за руку: «Дик! Рад тебя видеть!» Стонала невидимая скрипка. Акустика в доме создавала впечатление, будто инструмент был заперт в большом кожаном диване, стоявшем у двери. Мужчина в белой рубашке сунул фужеры им в ладони. В фужерах был имбирный эль, сладкий и ароматный.

Чья-то рука хлопнула Адама сзади по шее; он судорожно дернулся.
В памяти всплыло, как он упал с лестницы в родительском доме, царапая пальцами землю.

Он никогда не сумеет забыть о Генриетте. Он чувствовал, что где-то в голове, прямо за глазными яблоками, парит какой-то образ, невидимый фантом, но он затолкал его подальше. Не здесь, не сейчас.

– Нам всегда нужна молодая кровь! – прогремел мужчина. Адам потел, переключаясь между воспоминанием о жгучих звездах над головой и нынешним внезапным нападением. Гэнси снял руку мужчины с шеи Адама и пожал ее сам. Адам знал, что его спасают, но комната была слишком громкой и тесной, чтобы он мог испытать благодарность.
– Моложе нас уже некуда, – сказал Гэнси.
– Вы даже слишком молоды, черт побери, – ответил мужчина.
– Это Адам Пэрриш, – продолжал Гэнси. – Пожмите ему руку. Он куда умнее меня. Однажды мы все соберемся на подобное мероприятие в его честь.

Каким-то образом в руку Адаму сунули визитку; кто-то другой предложил ему еще одну порцию имбирного эля. Нет, в этом бокале было таки шампанское. Адам не пил спиртное. Гэнси аккуратно вынул бокал из его руки и поставил его на антикварный столик, инкрустированный слоновой костью. Пальцем вытер одинокую каплю красного вина, упавшую на поверхность. Голоса боролись друг с другом; самый низкий из них победил. «Восемь месяцев назад мы проводили кампанию в похожем месте, – говорил мужчина с огромной булавкой в галстуке другому мужчине с огромным блестящим лбом. – Порой приходится просто забрасывать бабки и надеяться, что они пойдут на пользу». Гэнси пожимал гостям руки и похлопывал их по плечам. Он уговаривал женщин назвать ему свои имена, а затем заставлял их поверить, будто он знал их с самого начала. Он называл Адама исключительно «Адам Пэрриш». Все вокруг называли его исключительно «Дик». Адам собрал целый веер визиток. Врезался бедром в какую-то мебель на ножках в форме львиных лап; зазвенел ирландский хрусталь на абажуре лампы, стоявшей сверху.

Его локтя коснулся невидимый дух. _Не здесь, не сейчас_.

– Ну как, веселишься? – спросил Гэнси. Судя по его тону, непохоже, чтоб он сам веселился, но его улыбка была абсолютно бронебойной. Его взгляд скользил по комнате, пока он поглощал имбирный эль или шампанское. Он принял еще один бокал от безликого официанта.

Они подошли к следующему гостю, и к следующему. Десять, пятнадцать, двадцать человек спустя Гэнси обратился в вышитый гобелен, изображавший молодого человека, представителя нового обнадеживающего поколения Америки, образованного наследного принца миссис Ричард Гэнси-второй. Все в этой комнате обожали его.

Интересно, подумал Адам, есть ли в этом стаде богатых и благополучных животных хоть одна искренняя улыбка.

– Дик, ну наконец-то! У тебя есть ключи от «фиата»? – к ним подошла Хелен; будучи почти одного роста с Гэнси, она без труда заглядывала ему в глаза. На ней были черные туфли-лодочки, смотревшиеся вполне благопристойно на любой другой женщине в этой комнате и выглядевшие до неблагоразумного сексуально на ней. По мнению Адама, она была как раз из тех женщин, которых всегда старался заполучить Деклан, совершенно не осознавая при этом, что Хелен не принадлежала к доступной породе. Можно любить холеную, действенную красоту новехонького скоростного поезда, но лишь идиот может вообразить, что этот поезд будет любить тебя в ответ.

– С чего бы им быть у меня? – удивился Гэнси.
– Ну, не знаю. Все остальные машины запаркованы, кроме этой. Идиоты парковщики, – она запрокинула голову и посмотрела на разрисованный деревьями потолок; Адаму казалось, что переплетенные ветви шевелятся. – Мама хочет, чтоб я смоталась за выпивкой. Если поедешь со мной, я смогу воспользоваться выделенной полосой для машин с пассажирами и не тратить на покупку вина всю оставшуюся жизнь. – Тут она заметила Адама. – А, Пэрриш. Ты отлично отмылся.

Она не имела в виду ничего такого, совершенно ничего, но Адам ощутил, как в сердце ему вонзился ледяной осколок.

– Хелен, – сказал Гэнси, – заткнись.
– Это комплимент, – ответила она. Официант забрал у них пустые бокалы и заменил на полные.

«Помни, зачем ты здесь. Зайди, возьми то, что тебе нужно, выйди. Ты – не один из них».

– Все нормально, – ровным голосом ответил Адам, сглаживая свой акцент.
– Я имела в виду, что вы оба всегда в школьной форме. А вовсе не…
– Заткнись, Хелен, – повторил Гэнси.
– Вот не надо изливать свой ПМС на меня, – фыркнула Хелен, – только потому, что тебе хотелось бы сейчас быть со своей возлюбленной Генриеттой.

На лице Гэнси мелькнула легкая тень; сестра попала в точку. Пребывание здесь было для него сродни погибели.

– Напомни мне, почему ты не притащил с собой того, второго? – уточнила Хелен. Но прежде чем Гэнси ответил, она увидела кого-то еще и позволила себе удалиться так же стремительно, как и появилась.
– Какая ужасная идея, – внезапно протянул Гэнси. – Ронан среди этой публики.

На краткий миг Адам даже сумел это вообразить: парчовые занавеси в уже угасающем пламени, напомаженные консорты, визжавшие под клавесином, и Ронан, стоящий посреди этого всего и говорящий «да в жопу Вашингтон».

– Готов к следующему раунду? – спросил Гэнси.

Этот вечер никогда не закончится. Но Адам продолжал наблюдать.

Он проглотил свой имбирный эль. Вообще-то, он не был до конца уверен, что это было не шампанское. Празднество превратилось в дьявольский пир: в медной отделке светильников отражались блуждающие огни, невозможно яркие мясные блюда на тарелках, украшенных филигранью в виде переплетенных ветвей плюща, мужчины в черном, женщины в зеленых и красных драгоценностях. Нарисованные на потолке деревья низко склонялись над головой. Адам был одновременно и бодр, и измучен, пребывал одновременно здесь и где-то еще. Все здесь было ненастоящим, кроме него и Гэнси.

Перед ними стояла женщина, которая только что разговаривала с матерью Гэнси. Все, кто перехватывал Гэнси, либо только что разговаривал с его матерью, либо пожимал ей руку, либо только что видел ее среди одетых в черное гостей. Это была тщательно продуманная политическая игра, в которой его мать изображала всеми востребованное, но чрезвычайно редкое призрачное видение; хотя все помнили, что только что видели ее, никто не мог сказать, где именно она находилась в данный момент.

– Ты так вырос с тех пор, как я тебя видела в последний раз, – говорила женщина, обращаясь к Гэнси. – Тебе, наверное, лет… – она запнулась, пытаясь угадать его возраст. Адам знал, что она уже ощутила эту инаковость в его друге: это ощущение, что Гэнси был одновременно и молод, и стар, что он только что появился, или же был здесь всегда.

Ее спас взгляд в сторону Адама. Быстро оценив его возраст, она закончила фразу:
– Семнадцать? Восемнадцать?
– Семнадцать, мэм, – тепло ответил Гэнси. И немедленно стал семнадцатилетним, стоило ему произнести это. Разумеется, ему было семнадцать и только семнадцать.

На лице женщины отразилось нечто похожее на облегчение.

Адам ощутил давление рисованных ветвей над головой; он краем глаза уловил размытую тень самого себя в зеркале в золотой раме, висевшем справа от него, и вздрогнул. На мгновение ему почудилось, что его отражение какое-то не такое.

Это происходило.
_Нет, нет, ничего не происходит. Не здесь, не сейчас_.

При более пристальном взгляде картинка стала четче. Ничего странного. Пока.

– Кажется, я что-то читала в газетах, что ты все еще ищешь какие-то королевские сокровища? – осведомилась женщина, обращаясь к Гэнси.
– О, вообще-то, я ищу самого короля, – ответил Гэнси, повышая голос, чтобы перекричать скрипку (на самом деле, в комнате играли сразу три; кто-то из последних подошедших поздороваться гостей сообщил ему, что скрипачи были учениками музыкальной школы Пибоди). Звуки струнных колыхались и подрагивали, словно пробиваясь сквозь водную толщу. – Я ищу валлийского короля, жившего в пятнадцатом веке.

Женщина издала восторженный смех. Она не расслышала слов Гэнси и решила, что он пошутил. Гэнси тоже посмеялся, словно и впрямь только что пошутил, и любая неловкость, которая могла возникнуть в данной ситуации, была быстро предупреждена.

Адам сделал себе мысленную пометку об этом приеме.

И вот, наконец, краем глаза он увидел миссис Гэнси, возникшую рядом, будто воплотившийся в реальность сон. Как и сам Гэнси, она была красива от природы – такая красота бывает лишь у тех, у кого всегда были деньги. Казалось вполне логичным, что в ее честь устроили целый праздник. Она была достойной королевой этого вечера.

– Глория, – обратилась миссис Гэнси к женщине, – какое у вас прелестное ожерелье. Вы, конечно же, помните моего сына Дика?
– Разумеется, – ответила Глория. – Он такой высокий. Ты, видимо, скоро отправишься в колледж?

Обе женщины повернулись к нему в ожидании ответа. Скрипки пронзительно взвизгнули в восходящей гамме.

– Ну, я…

И тут Гэнси внезапно запнулся. Это была не совсем пауза. Всего лишь неудачная попытка ровного перехода от одного момента к следующему Мгновение длилось недолго, как раз столько, чтобы Адам успел заметить этот разрыв, а затем Гэнси продолжил:
– Простите, кажется, я увидел кое-кого знакомого.

Адам перехватил его взгляд. В его глазах читался молчаливый вопрос.

Встречный взгляд Гэнси был далеко не так однозначен; нет, с ним не все в порядке, но нет, Адам ничего не может сделать, чтобы помочь ему. На какую-то долю секунды Адам даже ощутил яростный восторг от того, что эти люди могли достать и Гэнси. Как же он ненавидел их.

– О, я и правда вижу кое-кого. Я должен вас покинуть, – произнес Гэнси, проявляя безупречную вежливость. – Прошу меня простить. Но я оставлю с вами… Миссис Элджин, это мой друг Адам Пэрриш. У него есть любопытные мысли насчет прав путешествующих. Вы ведь размышляли о правах путешествующих в последнее время?

Адам попытался вспомнить, когда они с Гэнси вообще говорили о правах путешествующих. Он был уверен, что они обсуждали что-то подобное над почти остывшей пиццей, и разговор касался смотровых сканнеров, которые поджаривали мозговые клетки часто летавших самолетами людей. Но теперь, увидев Гэнси в деле, он уже знал, что Гэнси мог запросто развернуть этот вопрос в целую политическую эпидемию, которуо могла бы разрешить его мать, если ее изберут.

– Нет, как-то не задумывалась, – ответила Глория Элджин, ослепленная великолепием, присущим лишь Гэнси. – В последнее время мы обычно летаем на «сессне» Бена. Но я бы хотела послушать об этом.

Стоило ей повернуться к Адаму, Гэнси исчез в толпе.

Адам какое-то мгновение молчал. Он не был Гэнси, он не обладал способностями так ослеплять людей, он – всего лишь притворщик с бокалом ненастоящего шампанского в изящной руке, созданной из пыли. Он посмотрел на миссис Элджин. Она смотрела на него сквозь ресницы.

Внезапно он осознал, что наводит на нее некий страх. Стоя в этой комнате в своем непроницаемом костюме и красном галстуке, молодой, с расправленными плечами, начищенный до блеска, он каким-то образом сумел перехватить эстафету некой странной алхимии, ранее преподнесенной силами Гэнси. Возможно, впервые в его жизни кто-то смотрел на него и видел власть и силу.

Он попытался сотворить ту же магию, которую уже наблюдал у Гэнси этим вечером. Его разум тускнел от шума этой сверкающей толпы, мерцания на дне его бокала с шампанским и осознания того, что это и есть будущее, если ему удастся загарпунить его.

_он стоял посреди леса, окруженный шепотом ветвей_
_Не здесь_

– Могу ли я для начала наполнить ваш бокал? – спросил он.
Лицо миссис Элджин расплылось в довольной улыбке, когда она протянула ему свой пустой бокал.

«Неужели ты не видишь? – подумал Адам. Он чуял как минимум запах дизельного топлива на своих руках. – Неужели ты не видишь, что я такое?»

Впрочем, эта стая павлинов была слишком занята тем, что пыталась одурачить друг друга, не замечая, что сама оставалась при этом в дураках.

Адам никак не мог вспомнить, зачем он здесь. Он растворялся в галлюцинации призрачных гостей, перемешавшихся с настоящими.

«Потому что это Эгленби, – подумал он, отчаянно пытаясь заземлиться. Вот что происходит с Эгленби в реальном мире. Вот как нужно воспользоваться этим образованием, ради которого ты так пахал. Вот как ты сможешь выбраться».
Внезапно комната потонула в гудении электрической статики. Огни мигнули и затрещали. Звон бокалов умолк, когда лампы засветились ярче и опять мигнули.
А затем погасли совсем.

Неужели это происходит на самом деле?
_Не сейчас_

Солнце уже село, и гости внутри дома очутились в окружении стен и темноты. Окна казались расплывчатыми прямоугольниками серого света, проникавшего с улицы. До странного обострились все запахи: сирень и чистящее средство для ковров, корица и плесень. Комнату заполонили звуки бессловесного шарканья, напоминавшие скотный двор.

И в этой краткой паузе, возникшей в разговоре, в этой шокированной тишине, не нарушаемой гулом голосов и электроники, темноту прорезала мелодия на высоких нотах. Правильно построенная архаичная мелодия, исполняемая хором женских голосов. Чистая и тихая, перераставшая из тонкого ручейка в мощный речной поток. Адаму потребовалось всего ничего, чтобы понять, что текст не английский:

_Rex Corvus, parate Regis Corvi_

Адам ощутил, как его заполняет энергия, от ступней до кончиков пальцев рук.
Где-то в этой темноте Гэнси тоже это слышал.

Адам буквально _чувствовал_, как он слышит это. Эти голоса были настолько настоящими и реальными, как ничто другое в этот день. Адам сразу же вспомнил, каково это – чувствовать, быть настоящим, быть Адамом, вместо «вот мой друг Адам Пэрриш, дайте ему свою визитку». Он никак не мог поверить в то, насколько огромна была разница между этими двумя состояниями.

Снова загорелся свет. И беседа вернулась туда, где ей и положено было быть.
Какая-то часть Адама все еще оставалась там, в темноте.

– Что это было, испанский? – спросила Глория Элджин, прижав руку к своей шее. Адам видел на ее подбородке границу, где заканчивался макияж.

– Латынь, – сказал он, пытаясь отыскать лицо Гэнси в толпе. Сердце все еще учащенно колотилось в груди. – Это была латынь.

_Король-ворон, дорогу Королю-ворону._

– Как это забавно, – отметила Глория Элджин.

Оуэн Глендауэр был Королем-вороном. Существовало множество историй о том, что Глендауэр владел языком птиц. Множество историй о том, как вОроны нашептывали ему секреты.

– Скорей всего, в сети упало напряжение, – ответил Адам. Визитки у него в кармане показались ему совершенно неактуальными. Он все еще искал в толпе единственную пару глаз, которая имела значение. Куда же подевался Гэнси? – Наверное, все включили кондиционеры одновременно.
– Да, вероятно, так и есть, – с облегчением произнесла Глория Элджин.

Вокруг продолжали бормотать. «У этих детишек из Пибоди такое забавное чувство юмора! Пожалуй, я съем еще одну порцию этих закусок с креветками. Что вы только что сказали? Что вы делали, когда в мраморе появились трещины?»

А вот и Гэнси в другом конце комнаты. Их взгляды скрестились, и Гэнси удержал его взгляд. И хотя освещение уже вернулось, а странные голоса давно растворились, Адам все еще ощущал мощь только что пробудившейся и перегруженной силовой линии у себя под ногами, текущей обратно в Генриетту.

Этот сверкающий носитель уже ушел дальше, но только не Адам. Не Гэнси. В этой комнате они были единственными живыми существами. Они были порождениями этого напряжения.

«Видишь? – захотелось крикнуть Адаму. – Вот почему я пожертвовал собой».
Именно так он найдет Глендауэра.



-34-

Внутренности старого «камаро» источали ароматы асфальта и страсти, бензина и сновидений. Ронан сидел за рулем, глядя на полуночную улицу. Дорогу обрамляли фонари, вспарывая ядерно-оранжевый капот полосами отраженного света. По обе стороны дороги растянулись унылые парковки автомагазинов, зловещие и молчаливые.

Он, как и эта ночь, испытывал голод.

Приборная панель мигнула зеленым-желтым-красным, когда над машиной переключился светофор. Отражавшийся в треснутом боковом зеркале со стороны пассажирского сиденья Ноа выглядел встревоженным. Он оглянулся через плечо, проверяя, нет ли копов. Ронан изучил в зеркале свои зубы.

– Рад тебя видеть, Ноа, – сказал он, ощущая каждый удар собственного сердца, каждый импульс, катившийся по венам. – Давненько ты не появлялся.

«Я сделал это, – подумал Ронан. Ключи позвякивали в замке зажигания. – Я сделал это реальным».

Кавински опаздывал, как всегда. По его словам, время – деньги, и хотя у него было навалом и того, и другого, он все равно получал удовольствие от воровства.

– Я пытался, – заявил Ноа. И добавил: – Я не хочу видеть, как ты умираешь.

Не удостоив его ответом, Ронан провел подушечкой большого пальца по затертым цифрам на рычаге коробки передач. Толчки работающего двигателя вибрировали в подошвах его обуви, проникая сквозь педали. Если в «камаро» и было что-то для удобства, оно давным-давно испарилось за сорок лет службы. Поясница у Ронана уже взмокла и липла к потрескавшейся виниловой обивке сиденья.

Тахометр, в отличие от часов, таки работал. Сквозь отверстия вентиляционной системы едва просачивался слабенький поток воздуха подобно несмелому вздоху, но грохот, издаваемый поршнями, был далеко не тихим. Этот двигатель был самым громким концертом в мире, медленно разбивая сам себя на части под капотом. Спидометр был промаркирован аж до 220 км. Настоящее безумие. По ощущениям эта машина была опасна и невероятно быстра.

– Я позову Гэнси, – пригрозил Ноа.
– Вряд ли у тебя получится.
– Сколько еще времени до приезда Кавински?
– Ноа, – мягко сказал ему Ронан, опуская ладонь на ледяную руку Ноа, уже семь лет как мертвую, – ты начинаешь меня бесить.

По зеркалу заднего вида полоснули фары. Через семнадцать минут после назначенного срока наконец-то прибыл Кавински.

Ронан наблюдал в зеркале, как белый «мицубиси» замедляет ход, подъезжая к нему. Черный зев решетки и рваное лезвие ножа на боку автомобиля были точно такими же, как и у предыдущей машины Кавински.

«Мицубиси» остановился бок о бок с «камаро». Стекло со стороны пассажирского сиденья опустилось. Кавински был в своих солнечных очках в белой оправе.

– Линч, ты, ублюдок, – сказал он вместо приветствия. Присутствие Ноа он никак не отметил; вероятно, он его и не видел. Ронан крутанул запястьем, выбрасывая в сторону Кавински средний палец. Мышечная память.

Кавински окинул Чушку оценивающим взглядом:
– Я под впечатлением.

«Я сновидел это». Ронану хотелось кричать об этом. Но вместо этого он лишь дернул подбородком в сторону «мицубиси». Невозможно было поверить в то, что эта машина настоящая. Он же совсем недавно наблюдал, как последняя такая сгорела, когда пламя поглотило ее изнутри. Кавински, видимо, купил новую на следующее же утро. А графика? Может, он сделал ее сам, хотя было трудно вообразить, чтобы Кавински действительно потратил время на что-нибудь, что не подавалось в виде порошка.

– Ну, хоть кто-то впечатлен, – сказал Ронан.
– О, но эта крошка гораздо круче. Тебе не нравится?

Рука Ронана, лежавшая на рычаге коробки передач, слегка подрагивала. В зеркалах вспыхнули еще фары – явилась стая псов Кавински. Их лица были неразличимы за затемненными стеклами, но Ронан знал их машины: «супра» Джианга, RX-7 Скова, одинаковые «гольфы» Свана и Прокопенко. Раньше он их всех уже уделывал.

– Притащил всю семейку, – отметил Ронан. Через несколько минут они рассеются по соседним улицам, чтобы высматривать копов. Едва где-то мелькнет радар, Кавински сразу получит предупреждение и смоется еще до того, как остынет асфальт.
– Ты же знаешь меня, – тепло ответил Кавински. – Ненавижу быть один. Итак, ты собираешься трахать эту старушку, в которой сидишь, или будешь только держать ее за руку?

Ронан задрал бровь.

– Ронан, не делай этого, – произнес Ноа. – Гэнси тебя убьет. Ронан…

Ронан ровным голосом спросил сквозь открытое окно:
– А ты что, будешь гонять с этими очками на носу, ты, болгарско-джерсийская мафиозная говнистая белая шваль?

Кавински медленно кивал, слушая это, словно соглашался со всем, и почесывал запястье, лежавшее на рулевом колесе. Вид у него был очень усталый либо очень скучающий, когда он ответил:
– Вот чего я никак не соображу… – светофор вверху переключился на красный, подсветив темные стекла очков алым, – …так это кто у вас верхний – ты или Гэнси.

Внутри Ронана вскипела некая черная субстанция, медлительная и уродливая. Его голос сочился цианидовой кислотой и керосином, когда он произнес:
– Вот что сейчас произойдет: сначала я обгоню _эту_ тачку, а потом я выйду из _этой_ тачки, после чего выбью из тебя все дерьмо.

– Триста двадцать лошадиных сил утверждают, что ты ошибаешься, чувак, – Кавински почесал шею. На нем была белая майка, и торчавшее из нее плечо обладало всей хрупкостью и красотой трупа. – Но мечтать не вредно.

Окно в его машине закрылось. Едва различимый сквозь темное стекло цвета асфальта, Кавински бросил свои очки на пассажирское сиденье.

Теперь весь мир сжался до размеров светофора, висевшего над двумя машинами.

– Ронан, – протянул Ноа, – у меня ну очень плохое предчувствие.
– Это называется быть мертвяком, – ответил Ронан.
– Такая шутка забавна, только если ты жив.
– Хорошо, что я таки жив.
– Это только _пока_.

_Дождись зеленого_. Ронан смотрел не на светофор над головой, а на тот, что висел на перекрестной улице. Когда на нем зажжется желтый, у него будет две секунды, чтобы стартануть.

Ронан ослабил давление на педаль сцепления, нажал на газ, беря машину под полный контроль. Стрелка тахометра подрагивала чуть ниже красной отметки. Двигатель жил, рычал и дребезжал. Этот звук заменил Ронану пульс. Из-под днища машины в открытые окна уже просачивался дым от задних шин. «Мицубиси» Кавински было едва слышно за оглушительным ревом Чушки.

Всего на секунду Ронан позволил себе подумать о своем отце, и Барнсе, и своих снах, раскинувшихся перед ним и заполненных совершенно невозможными вещами. Он позволил себе подумать о той своей части, которая являлась бомбой с быстро сгорающим фитилем, готовым к разрушению и уже почти истлевшим.

Светофор на перекрестной улице все еще горел зеленым. Светофор над головой пылал красным, словно предупреждение.

Яростное желание пожирало его заживо.

Светофор на перекрестной улице загорелся желтым. Одна секунда. Он еще больше ослабил сцепление. Одна секунда. Рукоятка рычага коробки передач взмокла под его ладонью.

Зеленый.

Машины сорвались с отметки. Вокруг все рычало, рычало, рычало, и сквозь этот звук внезапно прорезался другой: первобытный хохот Кавински.

Переключение.

«Мицубиси» мгновенно оказался впереди на целый корпус. По обеим сторонам улицы мигали и вспыхивали фонари, отмеряя жизнь эпилептическими взрывами света:

вспышка
трещины на асфальте
вспышка
наклейка Эгленби на приборной панели
вспышка
широко распахнутые глаза Ноа

Они оба – словно порождения электричества.

Как и ожидал Ронан, «камаро» догнал «мицубиси», миновав середину разгона на новой передаче. Двигатель неистовствовал на пределе второй передачи, и вот он, момент истины. Притаившись где-то между второй и третьей передачей, где-то между четырьмя и пятью тысячами оборотов двигателя, его ждал чистый восторг. Где-то там, под капотом, визжа под аккомпанемент тысячи микровзрывов, находилось место, в котором Ронан не ощущал ничего, кроме незамутненного счастья – омертвевший и совершенно пустой уголок в его сердце, где ему ничего другого и не требовалось.

Рядом с ним «мицубиси» начал сдавать. Кавински переключился с третьей на четвертую. Как делал всегда.

Ронан переключаться не стал.

Переключение.

Двигатель взревел с новой силой. Эта машина была для Гэнси сродни религии, и Ронан счел ее вполне достойным божеством. Ее изящный капот выдвинулся вперед, обходя «мицубиси». Вот уже разрыв на целую длину корпуса. И еще наполовину. Теперь ее уже не остановить.

Внутри Ронана была пустота. Восхитительная пустота, за пределами которой скрывалось еще больше пустого пространства.

Но…
Что-то пошло не так.

Стекло в машине Кавински опустилось. Он вытянул шею, чтобы перехватить взгляд Ронана в зеркале заднего вида, и что-то прокричал. Слова потонули в шуме, но их значение вполне можно было разглядеть. Оскаленные в «ты…» зубы и затем губы, сложившиеся в отчетливое «…опе». Будто сплюнул веселое ругательство.

«Мицубиси» рванул вперед, отрываясь от «камаро». Свет фонарей змеился по черным стеклам, подмигивая через все расширявшийся разрыв между машинами.

Это невозможно.

Ронан переключился на следующую передачу – последнюю, которая у него еще оставалась. Педаль газа вдавлена в пол. Внутренности автомобиля буквально рассыпались на ходу, до того его трясло.

«Мицубиси» все еще удалялся. В окно вытянулась рука Кавински, покачивая средним пальцем.

– Невозможно! – выкрикнул Ноа.

Ронан знал все цифры. Он ездил на этом «камаро». Он знал машину Кавински. Он не раз ее обгонял. В его тело подобно крови, приливавшей к затекшей конечности, возвращались все ощущения и кромсали его рваными, точечными ударами.

«Мицубиси», вспарывая темноту словно белый клык, уносился прочь у них перед носом. Его скорость была сродни той, какая совершенно не присуща автомобилям. Движение столь быстрое, что это уже было понятием не скорости, а расстояния. Как самолет, который только что был здесь – и вот он уже далеко, всего за одно мгновение. Или как комета, которая мелькнула в одной части неба, а через мгновение уже в другой. «Мицубиси» был рядом с «камаро», а в следующее мгновение – его уже здесь не было.

Он так далеко умчался в свою победу, что звук двигателя «камаро» стал единственным на этой дороге. С фонарей дождем сыпались искры, будто огненные слезы, растекавшиеся по асфальту.

Всего лишь месяц назад Ронан обставил «мицубиси» в гораздо более слабой машине, чем «камаро». В этой вселенной не было ни единой реальности, в которой тачка Кавински могла бы развить такую скорость.

Фонари над головой мигнули и погасли. Внутри «камаро» пахло как в печке. Ключи болтались в замке зажигания, слегка позвякивая металлом о металл. До сознания Ронана медленно доходил тот факт, что его только что сделали как последнего лоха.
Все должно было закончиться совсем не так. Он же сновидел ключи, он добыл «камаро», он дошел до последней передачи, а Кавински не воспользовался своими.

«Мне же это снилось».

– Ну теперь-то с тебя хватит, да? – не унимался Ноа. – Теперь ты прекратишь?

Но сон уже стирался из памяти. Как и все они, подумал он. Его радость растворялась, будто пластмасса в кислоте.

– Прекрати, – повторил Ноа.

Ничего другого и не оставалось, только прекратить.

Но именно в эту секунду на крышу «камаро» приземлился один из ночных ужасов.

Первой мыслью Ронана была краска – Чушка была куском дерьма, но ее корпус был безупречно покрашен. А затем коготь чудовища с поразительной точностью пробил лобовое стекло.

Неважно, был ли это сон или реальность. Ночной ужас всегда жаждал лишь одного: убить Ронана.



-35-

– Ронан! – взвыл Ноа.

Дорога тянулась впереди них, черная и опустевшая. Ронан вдавил педаль газа в пол. «Камаро» отреагировал ревом – грубо и с энтузиазмом.

Ноа вытянул шею:
– Не сработало!

На лобовом стекле вокруг когтя ночного ужаса уже образовывалась длинная трещина. Ронан лихорадочно крутанул руль. «Камаро» резко швырнуло в сторону, туша чудища моталась туда-сюда по крыше.

– ****ь, – пробормотал Ронан, сражаясь с управлением. Никакого сравнения с «БМВ». Рулевая тяга в этой машине – скорей плод воображения.

– Оно еще здесь! – сообщил Ноа.

«Камаро» содрогнулся, багажник резко качнулся из стороны в сторону.
Взгляд Ронана метнулся к зеркалу заднего вида. На багажнике восседала вторая птицеподобная тварь.

Это уже никуда не годилось.

– Мог бы и помочь! – рявкнул Ронан. Ноа замахал руками, прижал их сначала к ручке стеклоподъемника, затем к спинке сиденья и, наконец, к приборной панели. Он определенно не хотел делать то, что пришло ему на ум.

Раздался громкий скрежет. Трудно сказать, что это было – коготь, царапавший металл, или вопль твари. Волосы на руках Ронана встали дыбом.

– Ноа, чувак, ну же!

Ноа исчез.
Ронан вытянул шею, высматривая его.

Нижний правый угол лобового стекла с оглушительным треском выдавило на приборную панель. В образовавшуюся дыру тут же проник коготь.

– Тормози! – завопил Ноа.

Ронан ударил по тормозам. Скорость была слишком большой, тормозил он слишком резко, а управления при этом почти ноль. Машину занесло, снова качнуло из стороны в сторону и с силой швырнуло вперед, к остановке. Руль не реагировал.

Ноа и темная расплывчатая тень свалились с капота влево, внезапно открыв обзор сквозь лобовое стекло. Чушку подбросило вверх, когда одна из шин наехала на кого-то из упавших. Времени проверять, куда они подевались, не было, поскольку толчок окончательно лишил машину управления – «Ноа уже мертв, с ним ничего не случится», – лихорадочно подумал Ронан – и теперь «камаро» на всех парах летел прочь с трассы.

Салон заполнился вонью паленой резины и тормозной жидкости. Это уже была авария без столкновения. Дорога ушла влево, но машина продолжала нестись вперед.

Нет.

Ронан внезапно во всех подробностях разглядел телефонный столб, что только усилило его агонию, и в тот же миг машина ударилась об него дверцей со стороны пассажирского сиденья.

Звук удара был отнюдь не тихим. Его ничто не смягчило. И ничего общего с теми звуками, с которыми машины сталкивались друг с другом на празднике химии у Кавински. Это был оглушительный скрежет раздираемого металла. Пронзительный визг бьющегося стекла. Удар пятью железными пальцами Ронану в бок.

А затем все закончилось.

Машина внезапно и сразу умолкла. Ронан не знал, то ли двигатель просто заглох, то ли это он сам уничтожил его. Дверца со стороны пассажирского сиденья вмялась внутрь салона, наполовину перекрыв его. Дверца бардачка полностью отвалилась, и его содержимое, включая инъектор с эпинефрином, шрапнелью разлетелось по всему сиденью.

Медленно наступало осознание того, что он вляпался в дерьмо по самые уши.

Тк-тк-тк-тк.

Второй ночной ужас глядел на Ронана сквозь лобовое стекло, сидя на крыше и свесив голову вниз. Он был достаточно близко, чтобы Ронан мог рассмотреть каждую чешуйку вокруг зловещего алого глаза твари. Чудище зацокало когтями по стеклу, пробуя его на прочность. Стекло, зашатавшись в раме, издало жалобный стон. Если надавить сильнее, оно рассыпется окончательно.

– Сделай что-нибудь.

От Ноа остался только голос, вся его энергия ушла на сражение с чудовищем.

Но столкновение обратило Ронана в камень. В ушах у него звенело.

Тварь зашипела.
Ронан знал. Он знал это всегда: чудище желало ему смерти.
В его снах это не имело значения.
Но сейчас-то он не спал.

Голова ночного ужаса дернулась вверх, когда мимо «камаро» боком скользнула машина. Исполнял это сексуальное, разнузданное, стильное скольжение белый «мицубиси». Автомобиль крутанулся вокруг своей оси так, чтобы дверца со стороны водителя оказалась в свете фар Чушки. Ночной ужас полез вниз по лобовому стеклу и, съежившись на капоте, зашипел на новоприбывшего.

Стекло «мицубиси» у водительского сиденья опустилось. За ним оказался Кавински. Определить выражение его лица было невозможно, ибо на нем все еще были темные очки в белой оправе. Он наклонился в салон, чтобы что-то достать из-под сиденья, а затем нацелил этот предмет на чудовище. Ронан не сразу понял, что это было. Это оказался маленький, выглядящий как предмет буйного воображения пистолет, сияющий хромированным покрытием.

Ронан нырнул под приборную панель, сворачиваясь в клубок и стараясь стать как можно меньше.

Снаружи Кавински выстрелил. Первый выстрел мгновенно оборвал шипение твари. От второго туша ночного ужаса рухнула на капот. После этого чудище уже не шевелилось, но Кавински выстрелил еще четыре раза, пока кровь твари не брызнула на верхний край лобового стекла «камаро».

Озорной рык двигателя «мицубиси» теперь остался единственным звуком в пространстве. Ронан медленно сел.

Кавински все еще высовывался из окна, небрежно свесив руку с пистолетом. Похоже, ему было весело; по крайней мере, он выглядел беззаботным.

Ронану пришлось снова и снова напоминать себе, что он не спит. И не потому, что он не чувствовал себя бодрствующим, но потому, что все, что только что произошло, слишком напоминало сновидение. Он открыл дверцу – оставаться внутри было бессмысленно, поскольку «камаро» уже явно никуда не поедет – и вышел из машины.
Стоя на дороге, он уставился на мертвый ночной ужас, распластавшийся по передней части разбитого «камаро», а затем перевел взгляд на Кавински.

– Не отставай, Линч, – бросил Кавински. Он спрятался обратно в машину, и Ронан на долю секунды испугался, что он сейчас уедет. Кавински не был ему ни другом, ни союзником, но он был человеком, и он был живым, и он только что спас Ронану жизнь, а это кое-что да значило. Но Кавински просто возвращал пистолет туда, откуда достал его изначально – где бы ни было это место – одновременно загоняя «мицубиси» дальше на обочину. Затем он присоединился к Ронану, стоявшему рядом с «камаро»; под ногами у него похрустывали мелкие стеклышки.

– Ну, этой тачке полная жопа, – одобрительно заявил он.

И так оно и было. Ровная поверхность, которую Ронан оглаживал всего лишь несколько часов назад, была искорежена, металл обвился вокруг телефонного столба. Одно колесо отскочило и лежало в канаве в нескольких метрах от них. Катастрофой пахло и в воздухе: их окружал запах пролитых химикатов и расплавленных материалов.

Ронан потер затылок ладонью. Ему казалось, что сердце в груди рушится, будто карточный домик. Каждая его стенка падала внутрь поверх предыдущей, раздавливая ее.

– Он убьет меня. Проклятье… Он точно убьет меня.

Кавински указал на ночной ужас:
– Нет, чувак, убить тебя собиралась вот _эта хрень_. А Гэнси тебя простит, гадом буду. Он не захочет спать один.

И тут внезапно Ронан почувствовал, что с него довольно. Он схватил Кавински за майку и оттолкнул его:
– Ну все, с меня хватит! Это тебе не вонючий «мицубиси»! Я не могу просто пойти и купить другую такую же тачку завтра утром!

Кавински, одарив его понимающим взглядом, отцепил его пальцы от своей майки. Он наблюдал, как Ронан, сорвавшись с места, мерил шагами обочину, заложив руки за голову, нервно поглядывая на дорогу, чтобы проверить, не едет ли кто. Но исправить ситуацию не было никаких шансов, с какой стороны ни посмотри.

– Слушай, Линч, – произнес Кавински, – все просто. Давай-ка пошевели своими крохотными кельтскими мозгами и попробуй вникнуть в эту концепцию, окей? Как выкручивалась твоя мамашка, когда у тебя дохла золотая рыбка?

Ронан прекратил метаться по обочине:
– Я же тебе сказал! Это тебе не какая-нибудь японская рисомолка, которую можно купить на каждом углу! Я могу купить ему другую тачку, но она не будет такой же. Он не хочет другую. Он хочет именно эту машину.
– Ладно, я тебе, сука, объясню популярно, на пальцах, – продолжал Кавински, – поскольку ты долбанулся башкой, когда врезался в столб. Ты не слушаешь, что я тебе говорю.

Ронан махнул рукой в сторону Чушки:
– Это тебе не золотая рыбка.
– Господи, люди, какие ж вы все истерички. Сейчас я открою багажник, и ты соскребешь это дерьмо с крыши и сунешь его внутрь. А потом мы поедем на экскурсию туда, где рождаются концепции.

Ронан недоверчиво уставился на него.

– Слышь, ты, я тебе предлагаю реальный экспириенс, который изменит всю твою жизнь. Садись в машину, а то мне скоро захочется нюхнуть.

Ронану некуда было идти. Поэтому он сел в машину.





-36-

Через несколько часов с начала праздника Гэнси и Адам оказались в коридоре северного крыла, соединявшем заднюю лестницу, ведшую на кухню, и старую комнату Гэнси. Сквозь пол долетало бормотание гостей. Адам не знал, как у Гэнси сейчас дела, но осознавал, что сам он пьян. Во всяком случае, во рту у него остался привкус шампанского, а его восприятие окружающего мира притупилось и помрачнело. Раньше он ни разу не бывал пьян. Его отец умел напиваться за них обоих.
Они стояли бок о бок на роскошной багряной персидской ковровой дорожке рядом со скромным приставным столиком в стиле королевы Анны, заставленным различными финтифлюшками на охотничью тему. В настенном зеркале, покрытом сетью мельчайших трещинок, отражались тусклые золоченые копии Адама и Гэнси. В зеркале обычно уверенная линия рта Гэнси была искривлена, будто выражая обеспокоенность. Он рванул узел галстука в сторону, что придало ему разгульный вид.

– Можешь себе представить, – спросил он трагическим тоном, – что я вырос в подобном месте?

Адам не сказал другу, что обычно он никогда не мог об этом забыть.

– Если б мы могли завтра вернуться домой, – продолжал Гэнси. – Как бы мне хотелось, чтоб мы сейчас поехали обратно и проверили, не вернулся ли Кэйбсуотер.

Когда он произнес слово «Кэйбсуотер», шею Адама спазмировало, будто чей-то коварный палец дернул в ней тугую, беспокойную связку. Из глубин сознания попытался вырваться еще один образ – моргнув, Адам краем глаза увидел мужчину, стоящего у него за плечом и смотревшего на него в зеркало. «Почему бы и нет, – злобно подумал Адам. – Почему бы и нет, черт возьми?»

– Rex Corvus. Никогда больше не буду пить.
– Ты не пьян, – сказал Гэнси. – Это был имбирный эль. В основном. Посмотри на наши лица в этом зеркале. Мы старше, чем были.
– Чем были когда?
– Да всего минуту назад. Мы все время стареем. Адам… Адам, ты действительно этого хочешь? Именно этого? – он элегантно, небрежно махнул рукой в сторону нижнего этажа, словно отталкивая его от себя подальше.
– Я хочу вырваться из Генриетты, – ответил Адам. Он знал, что говорить так было жестоко, даже если это правда. Потому что Гэнси, разумеется, скажет…
– Я не хочу.
– Знаю, что не хочешь. Слушай, я вовсе не пытаюсь…

Он собирался сказать «бросить тебя», но это было уже чересчур, даже с учетом плескавшегося в нем шампанского. Гэнси издал ужасающий смех:
– Я – рыба, забывшая, как дышать под водой.

Но Адам размышлял об утаенной правде: они оба двигались перпендикулярными тропами, а не параллельными, и когда-нибудь им придется разойтись в разные стороны. Возможно, в колледже. А если не там, то после него. В нем нарастало напряжение, подобное тому, которое он порой испытывал поздними ночами, когда ему хотелось спасти Гэнси или стать им.

Гэнси повернулся к нему; в его дыхании смешались запахи мяты и шампанского, его и их. Он спросил:
– Почему ты отправился в Кэйбсуотер без меня, Адам?

Все, приехали.

Правда была отнюдь не такой простой и прямолинейной. Адам пожал плечами.

– Нет, – сказал Гэнси, – не так.
– Я не знаю, что тебе сказать.
– Как насчет правды?
– Я не знаю, какая она.
– Я не верю в это, – продолжал Гэнси. Он снова начинал пользоваться _голосом_. Голосом Ричарда Гэнси-третьего. – Ты ничего не делаешь просто так, не зная, почему.
– Такой прием, возможно, сработал бы на Ронане, – ответил Адам. – Но на мне не работает.

Гэнси, отразившийся в зеркале, невесело рассмеялся:
– Ронан никогда не крал мою машину. Он не врал мне.
– Ой, да ладно. Я не врал. Нужно было что-то предпринять, иначе Уэлк получил бы контроль над силовой линией, – Адам вытянул руку по направлению к лестнице, туда, где шумели гости, туда, где пели по-латыни. – И теперь именно он слышал бы это. Я все сделал правильно.
– Вопрос был не об этом. Я спросил: той ночью. Тебе надо было _пройти мимо меня_, чтобы уехать. Как будто ты буквально стремишься к тому, чтобы быть Адамом Пэрришем. Единственный воин в твоей армии.

Он и _был_ Адамом Пэрришем, одним-единственным воином в этой армии. Гэнси, воспитанный этими обожателями и прихлебателями, никогда бы не сумел понять это.
В голосе Адама начинал прорезаться гнев:
– Что ты хочешь от меня услышать, Гэнси?
– Просто объясни, почему. Я все эти недели защищал тебя перед Блу и Ронаном.

Сама мысль о том, что его поведение стало темой для разговоров, вывела Адама из себя.

– Если у кого-то со мной проблемы, то пусть обсуждают это со мной.
– Проклятье, Адам! Дело и не в этом тоже! Дело вот в чем… Просто скажи мне, что этого больше не произойдет.
– Чего «этого»? Что кто-то сделает что-то, чего ты не просил? Если тебе был нужен кто-то, кем ты мог управлять, то ты выбрал не того человека.

Воцарилась пауза, заполненная отдаленным звоном столовых приборов и бокалов. Кто-то расхохотался на высоких, восторженных нотах.

Гэнси лишь вздохнул.

И этот вздох стал последней соломинкой. Потому что он не шептал о жалости. Он буквально тонул в ней.

– Даже не начинай, – огрызнулся Адам. – Не смей.

В этот раз не было никакого щелчка. Никакого переключения из обычного режима в режим злости. Потому что он уже был зол. Внутри уже было темно, а теперь стало черней черного.

– Взгляни на себя, Адам, – Гэнси поднял руку, будто собирался демонстрировать некую презентацию. Приложение А, Адам Пэрриш, самозванец. – Просто _взгляни_.

Адам ощутил, что сыт по горло и гостями на этой вечеринке, и их лживыми манерами, и сияющими огнями, и вообще всей этой фальшью. Он силился подобрать нужные слова.

– Да, точно. «Смотрите, вон идет Адам, ну и катастрофа. Как думаешь, что он пытался сказать, когда самостоятельно пробудил силовую линию? Понятия не имею, Ронан. Но давай не будем спрашивать его самого». Как насчет этого, Гэнси? _Дело было вовсе не в тебе_. Я делал то, что нужно было сделать.
– Ой, вот только не ври мне. Были и другие способы.
– Но ты ими не воспользовался. Либо ты хочешь найти эту штуку, либо нет.

Сказав это вслух – все, что было у него на уме – он внезапно ощутил некое грубое, варварское облегчение. Он выкрикнул:
– И тебе он вовсе не нужен! А мне – еще как! И я не собираюсь просто сидеть на месте и позволить кому-то другому взять то, что мне причитается.

Взгляд Гэнси метнулся в другой конец коридора и снова вернулся к Адаму. «Да, Гэнси, не вздумай разбудить ребенка».

– Глендауэр не принадлежал тебе, Адам, – сказал он едва слышно. – Он был моим с самого начала.
– Ты сам попросил нас. Либо ты говорил это всерьез, либо нет. Но ты сам это сделал.

Гэнси легонько ткнул пальцем в грудь Адама:
– Это? Не думаю.

Адам схватил Гэнси за запястье. И сделал это отнюдь не деликатно. Костюм под его пальцами был скользким, будто мокрый от крови.

– Я не собираюсь быть твоей шестеркой, Гэнси. Разве не этого ты хотел? Если хочешь, чтоб я помог тебе найти его, дай мне сделать это _по-моему_.

Гэнси вырвал руку из пальцев Адама. И снова бросил быстрый взгляд в конец коридора.

– Тебе следовало бы посмотреть на себя в зеркало.

Адам не стал это делать.

– Если мы это сделаем, то только на равных, – сказал он. Гэнси бросил еще один вороватый взгляд через плечо. Его губы сложились в «ш-ш-ш», но звука не последовало.

– Ой, ну что еще? – требовательно спросил Адам. – Боишься, что кто-то услышит? Что все поймут, что в мире Дика Гэнси не все так идеально? Небольшая доза реальности этим людям пошла бы только на пользу!

Одним резким движением он смахнул все фигурки со столика в стиле королевы Анны. Лисы в бриджах и терьеры в прыжке. Все они посыпались на пол с удовлетворительным и болезненным стуком. Адам повысил голос:
– У нас тут конец света, ребята!
– Адам…
– Мне не нужны твои нравоучения, Гэнси, – ответил он. – Мне не нужно, чтоб ты меня нянчил. Я поступил в Эгленби без тебя. Я заполучил Блу без тебя. Я пробудил силовую линию без тебя. _Я не стану терпеть твою жалость_.

Вот теперь Гэнси, наконец, умолк. В его глазах, или в поджатых губах, или в том, как он поднял подбородок, читалась некая отчужденность. Он больше не сказал ни слова. Он лишь слегка отряхнул рукав, который только что хватал Адам, расправляя смятую ткань. Его брови сдвинулись к переносице, словно это действие потребовало почти всего его внимания. А затем он оставил Адама стоять в коридоре в одиночестве.

Рядом с Адамом зеркало отразило и его, и мерцающий силуэт призрака, который был виден только ему одному. Призрак женщины отчаянно – и абсолютно беззвучно – кричал.



-37-

Ему точно это снится: он сидит на пассажирском сиденье «мицубиси» Джозефа Кавински, его одежда пропиталась запахами недавней аварии, белые огни на приборной панели вырезают на лице Кавински изможденное и вместе с тем дикое выражение, колонки аудиосистемы выплевывают оскорбительно-сексуальный текст. Их разделяют испещренные жилками костяшки пальцев Кавински на рукоятке рычага коробки передач. В машине пахло чем-то сладким и незнакомым, одновременно ядовитым и приятным – раньше, до поступления в Эгленби, Ронану казалось, что так должна была пахнуть марихуана. Даже ощущения от низких кресел, своей посадкой говоривших о гоночной тачке, были незнакомыми; они удерживали Ронана за плечи и засасывали его ноги в самую глубину машины, будто капкан. Каждая неровность дороги тут же передавалась костям Ронана, нанося резкий, секундный удар. Легкое прикосновение к рулевому колесу – и автомобиль метался то в одну сторону, то в другую. Как будто его построили специально, чтобы одновременно и вызывать, и поглощать тревогу.

Ронан так и не понял, какие чувства он испытывает к этой машине – любовь или ненависть.

Они не разговаривали. Ронан все равно понятия не имел, что сказать. По его ощущениям, могло произойти все что угодно. Внезапно все его секреты оказались в опасной близости к тому, чтобы быть раскрытыми.

Кавински вывел машину прочь из Генриетты, мимо Диринга, в никуда. Дорога сузилась с четырех полос до двух, деревья над головой казались выдавленными на мрачном черном небе. Ладони Ронана были влажными от пота. Он наблюдал, как Кавински переключает передачи, змеей проскальзывая по проселочным дорогам. Каждый раз, переключаясь на четвертую передачу, он словно обламывал этой тачке кайф. Неужели не чувствовал агонию машины, жаждавшую удовлетворения?

– Мои глаза здесь, сверху, дорогуша, – сказал Кавински.

Ронан, пренебрежительно хмыкнув, откинулся затылком на спинку сиденья и уставился в ночь за окном. Теперь он узнал местность; они приближались к заброшенному пустырю, где недавно устраивали праздник химии. Сегодня гигантские прожектора не горели; единственное подтверждение того, что это именно тот пустырь, всего на мгновение мелькнуло в свете фар – бесцветные призраки праздничных флажков, а затем все исчезло, остался лишь низкий кустарник, когда Кавински въехал на поросшую травой и усыпанную гравием дорожку перед пустырем. Через несколько метров машина остановилась. Кавински взглянул на Ронана:
– Я знаю, что ты такое.

Его состояние напоминало то, что он испытал сразу после столкновения. Он будто проснулся после сновидения. Ронан застыл в море, уставившись на сидевшего рядом парня.

«Мицубиси» рванул вперед, и дорога исчезла под наплывом безграничного поля. В свете фар Ронан заметил еще одну белую машину, припаркованную впереди. Когда они подъехали ближе, луч света выхватил гигантский спойлер на багажнике, а затем и часть изображения ножа на боку автомобиля. Еще один «мицубиси». На мгновение Ронан решил, что это, возможно, старая тачка, что все ее повреждения просто чудесным образом прячутся в плохом освещении. Но затем фары метнулись к еще одной машине, припаркованной рядом. Вторая машина тоже была белой, с огромным спойлером. Еще один «мицубиси». Картинка с ножом на боку словно выглядывала из-за угла, лишь частично видимая в тени.

Кавински проехал еще несколько метров. В свете фар всплыла третья машина. Белый «мицубиси». Они все ползли и ползли вперед, под низко посаженным бампером шелестела полевая трава. Еще один «мицубиси». И еще один. И еще.

– Золотые рыбки, – сказал Кавински.

_Она не будет такой же._

Но они были одинаковыми. Точно такими. Десятки и десятки абсолютно идентичных машин – теперь Ронан заметил, что все автомобили были припаркованы как минимум в два ряда. Но только они были не совсем одинаковыми. Чем дольше Ронан разглядывал их, тем больше отличий замечал. На одной крыло чуть крупнее. На другой наляпистое изображение дракона. У некоторых были странные фары, занимавшие всю переднюю часть машины. У других вообще не было фар, лишь пустая металлическая планка, к которой они крепились. Некоторые были чуть выше, некоторые – чуть длиннее. У некоторых были только две дверцы. А у некоторых – вообще ни одной.

Кавински добрался до конца первого неровного ряда и повернул к следующему. Их здесь, должно быть, больше сотни.

Это невозможно.
Ронан сжал руки в кулаки.

– Похоже, не мне одному снятся повторяющиеся сны.

Потому что, разумеется, эти машины взялись из головы Кавински. Как и фальшивые водительские права, как и те кожаные шнурки, которые он подарил Ронану, как и те невероятные наркотики, ради которых его друзья проезжали сотни километров, как и все невозможные фейерверки, которые он запускал каждый год на Четвертое июля. Как и все прочие подделки, которыми он славился здесь, в Генриетте.

Он – Грейуорен.

Кавински поднял рычаг ручного тормоза. Они были белым «мицубиси» в мире белых «мицубиси». Каждая мысль в голове Ронана превратилась во вспышку света, стремительно угасая до того, как он успевал зафиксировать ее.

– Я ж тебе сказал, чувак, – произнес Кавински. – Простое решение.

Голос Ронана едва звучал.

– Машины. Целая _машина_.

Он даже представить себе не мог, что это возможно. Он никогда не думал о том, чтобы попытаться извлечь нечто большее, чем ключи от «камаро». Он никогда не думал, что кроме него и его отца были и другие.

– Не машина – мир, – ответил Кавински. – Целый _мир_.




Когда вечеринка пошла на убыль, Гэнси потихоньку пробрался вниз по задней лестнице, стараясь избежать встречи с семьей. Он понятия не имел, где сейчас Адам – он должен был ночевать в старой комнате Гэнси, поскольку гости его матери заняли все остальные свободные спальни – и он и не пошел искать его. Гэнси предстояло ночевать на диване, но сегодня он вряд ли сможет заснуть. Поэтому он бесшумно вышел в сад на заднем дворе. Тяжело вздохнув, он присел на краешек бетонного ограждения фонтана. Английский сад обладал множеством милых деталей и чудес, но большая их часть пропадала с наступлением темноты. В воздухе витал плотный, густой аромат самшита, гардений и китайской еды. Единственные видимые ему цветы были белыми и тяжело клонились в сон.

В его душе не осталось ни единого живого места.

Что ему требовалось, так это немного поспать, чтобы этот день, наконец, закончился, и он смог бы начать новый. Что ему требовалось, так это как-то суметь выключить воспоминания и перестать проигрывать ссору с Адамом в своей голове.

_Он ненавидит меня._

Что ему требовалось, так это оказаться дома, и дом этот был не здесь.

Он был слишком изнурен и на пределе, чтобы раздумывать над разумностью своих решений. Он позвонил Блу.

– Алло?
Он зажмурился. Один только звук ее голоса с убаюкивающими нотками генриеттского акцента разом лишил его последнего спокойствия и самообладания.

– Алло? – эхом произнесла она.
– Я тебя разбудил?
– А, Гэнси! Нет, не разбудил. Я сегодня работала у Нино. У вас там уже все закончилось?

Гэнси улегся на ограждение, прижавшись щекой к нагретому за день бетону, и окинул взглядом полуночный сад, раскинувшийся в раю натриевых паров, коим был Вашингтон, округ Ди-Си. Он прижал телефон к другому уху. Тоска по дому поглотила его без остатка.

– В данный момент – да.
– Прости, тут шумно, – извинилась Блу. – У нас тут зоопарк, как всегда. Погоди, я только возьму себе… уф-ф… йогурт, и потом я… Ну вот. Так что тебе нужно?

Он сделал глубокий вдох.
_Что же мне нужно?_

Он снова увидел перед собой лицо Адама. Снова проиграл в уме свои ответы. Он не понимал, где ответил неправильно.

– Как думаешь, – начал он, – может, ты могла бы рассказать, что происходит у тебя дома прямо сейчас?
– Что? Типа, чем занята моя мама?

Над ухом у него прожужжало какое-то крупное насекомое, словно заходивший на посадку реактивный самолет. Оно полетело дальше, хотя курс его проходил так близко, что он ощутил легкую щекотку от касания его тельца на своей шее.

– Или Персефона. Или Калла. Или кто-нибудь еще. Просто опиши, чем они заняты.
– О, – протянула она. Ее голос слегка изменился. Он услышал, как где-то на другом конце линии пододвинули стул. – Ну, хорошо.

И она рассказала. Иногда она говорила с полным ртом, а иногда делала паузу, чтобы ответить кому-то еще, но подошла к своему рассказу обстоятельно, детально описывая каждую женщину, жившую в доме. Гэнси медленно моргнул. Запахи ужина на вынос исчезли, и теперь в воздухе витал только тяжелый, приятный аромат цветов. Только это и голос Блу в телефоне.

– То, что нужно? – наконец, спросила она.
– Да, – ответил Гэнси. – Спасибо.




С Серым творилась какая-то странная, непонятная химия. Однажды его ударили отверткой – марки «Филипс», с ярко-синей рукояткой – и его влюбленность в Мору Сарджент обладала теми же ощущениями. Он не ощутил ровным счетом ничего, когда отвертка пронзила ему бок. Боль была вполне терпимой, пока он зашивал рану, параллельно смотря фильм «Последний рыцарь» в телевизоре, стоявшем у кровати (отель Arbor Palace Inn, цветной телик в номере!). Нет, все стало ужасно только тогда, когда рана начала заживать. Когда там, где ему отхватили кусок кожи, начала расти новая.

Сейчас рваная дыра в его сердце зарастала, образуя очередной шрам, и он ощущал это место постоянно.

Он ощущал его, когда устанавливал новый комплект измерительных приборов в Игристой Уродине. Приборы ухмылялись, подмигивали ему и чирикали. Он ощущал его, когда вскрывал подошвы запасной пары обуви и доставал оттуда заначку налички. Купюры приятно шелестели под пальцами. Он ощущал его, когда надавливал на дверную ручку в особняке Кавински. Парадная дверь распахнулась безо всякого сопротивления. Он обнаружил дом, полный чудес, но ни одно из них не было Грейуореном. Миссис Кавински медленно оторвала щеку от сидушки унитаза, ее ресницы слегка подрагивали, из носа непрерывно текло.

– Я всего лишь плод вашего воображения, – сказал он ей. Она кивнула.

Он ощущал его, наклоняясь над «БМВ» Ронана Линча, стоявшим на парковке фабрики Монмут, чтобы проверить номер кузова. Обычно такие номера состояли из семнадцати цифр и указывали на модель и место сборки.

Номер кузова у этого «бимера» был восьмизначным и соответствовал дате рождения Ниалла Линча. Серого это привело в бессмысленный, абсурдный восторг.

Он ощущал его, когда позвонил рассерженный Гринмантл и взволнованно жаловался на затянувшиеся сроки поисков.

– Ты меня слушаешь? – требовательно спросил Гринмантл. – Или мне приехать туда самому?
– Генриетта и вправду очень милый маленький городок, – ответил Серый.

Он ощущал его, когда вломился в ректорскую прихода святой Агнес и расспросил священника, не говорили ли братья Линчи на исповеди что-нибудь примечательное. Священник издавал разнообразные звуки, выражавшие его потрясение, пока Серый швырял его о крохотную ламинированную рабочую поверхность на маленькой кухоньке, и о круглый обеденный стол, и об автоматическую кошачью кормушку, предназначенную для двух церковных кошек, Джоан и Димфны.

– Вы очень больны, – сказал священник Серому. – Я мог бы найти для вас помощь.
– А я думаю, – ответил Серый, опуская священника на стопку новых требников, – что мне уже помогли.

Он ощущал его, когда все приборы в Игристой Скверне загорелись будто рождественская елка, вспыхивая, и завывая, и зашкаливая во всю свою мощь. Когда это началось впервые, он поначалу подумал: «Да. Да, это именно то ощущение».

А затем он вспомнил, для чего он сюда приехал.

Огни ярко вспыхивали, счетчики зашкаливало, верещали сигналы оповещения.

Это была вовсе не проверка.

Медленно и неумолимо показатели приборов вывели его за город, вознаградив его еще более мощным результатом. Серый ощущал это даже сейчас, в свете неизбежности этой погони за сокровищем. Время от времени показатели падали, а сигнальные огни начинали слабо мигать. А затем, когда он уже начал подозревать, что аномалия исчезла навсегда, оставив его в полном штиле, приборы снова взрывались светом и звуком, еще сильнее, чем до этого.

Это уже не проверка.
Сегодня он найдет Грейуорен.
Он чувствовал это.





-40-

На следующее утро, в одиннадцать, Гэнси получил от Ронана целый ряд смс-ок. В первой была лишь фотография. На ней была крупным планом изображена некая часть тела Ронана, которую он раньше никогда не видел. К этой части тела был примотан ирландский флаг. Не самое гротескное проявление национализма, с которым сталкивался Гэнси, но довольно близко.

Гэнси получил это сообщение в самый разгар чаепития у матери. Осоловев от почти бессонной ночи, проведенной на диване, практически лишившись каких-либо чувств под влиянием общения с чопорной публикой вокруг и все еще переживая из-за ссоры с Адамом, он даже не сразу понял, к чему ему прислали такую фотографию. Понимание начало приходить лишь с получением второй смс-ки.

_пока тебе не сообщил кто-то другой – я разбил чушку_

Внезапно Гэнси проснулся во всех смыслах этого слова.

_но не переживай чувак у меня все под контролем передай привет своей мамаше_

В целом, сообщения пришли в удачное время. Поскольку Гэнси унаследовал от матери чрезвычайное неодобрение проявления негативных эмоций на людях («Лицо человека – это зеркало, Дик… поэтому постарайся сделать так, чтобы эти зеркала отражали улыбку»), эти новости, полученные им в окружении дорогого фарфора и смеющихся дам, разменявших пятый десяток, дали ему время подумать о том, как отреагировать.

– У вас все в порядке? – осведомилась женщина, сидевшая напротив него.

Гэнси моргнул, глядя на нее:
– О, да, благодарю вас.

Ни при каких обстоятельствах он не ответил бы иначе на такой вопрос. Возможно, если бы он узнал о смерти члена семьи. Возможно, если бы ему отрезали конечность.

Возможно.

Принимая из рук дамы справа поднос с огуречными сэндвичами, чтобы передать его даме слева, он гадал, не проснулся ли Адам. Он подозревал, что Адам не сойдет вниз, даже если проснулся.

В голове у него снова возникла картинка, как Адам смахивает на пол статуэтки.

– Эти сэндвичи просто великолепны, – обратилась женщина справа к женщине слева от него. Или, может, эти слова предназначались ему.
– Их делают у Клариссы, – на автопилоте ответил Гэнси. – Огурцы местные, их выращивают здесь.

_Ронан взял мою машину._

В этот момент воспоминание Гэнси о Ронане и его похабной улыбке очень и очень напоминало Джозефа Кавински и аналогичную мерзкую похабную ухмылку на его лице. Гэнси был вынужден напомнить себе, что у этих двух парней были очень важные различия. Ронана просто сломали, Ронана можно было исправить, у Ронана была душа.

– Мне очень нравится эта тенденция – выращивать продукты на местах, – сказала женщина справа от него, возможно, обращаясь к женщине слева. Или же к нему.

Ронан обладал очарованием. Оно просто было погребено глубоко внутри.
Очень глубоко.

– Еда по вкусу намного свежее, – сказала женщина слева.

Правда в том, что Гэнси и раньше знал, что происходило вечером по пятницам, когда «БМВ» Ронана возвращался на парковку, принося с собой запахи горящих тормозов и жестко изнасилованной трансмиссии. Он ведь забрал ключи от «камаро» с собой не без причины. Так что это неудивительно.

– В самом деле, это позволяет сэкономить на бензине и перевозке, – ответил Гэнси, – и все это выливается в преимущества для потребителя. И помогает защитить окружающую среду.

Но что значит «разбил»?

Мозг Гэнси переживал страшное напряжение. Он буквально чувствовал, как синапсы убивают друг друга.

– Впрочем, следовало бы подумать о том, сколько водителей грузовиков потеряют работу, – продолжала женщина справа от него. – Будьте добры, передайте мне сахар.

_Передай привет своей мамаше?_

– Мне кажется, местная инфраструктура, необходимая для переработки и продажи продукции, в итоге не потеряет ни одного рабочего места, – ответил Гэнси. – Самой большой проблемой будет то, как приучить людей к тому, что некоторая продукция, которую они привыкли покупать круглый год, станет сезонной.

_Разбил._

– Возможно, вы правы, – согласилась женщина слева. – Хоть я и обожаю есть персики зимой. Передайте-ка и мне сахар, пожалуйста.

Он передал вазочку с кусковым коричневым сахаром от женщины справа женщине слева от него. Напротив него, через стол, Хелен оживленно жестикулировала перед сливочником, по форме напоминавшим волшебную лампу. Она выглядела свежей, как диктор теленовостей.

Подняв глаза, она перехватила взгляд Гэнси, затем промокнула уголки рта салфеткой, что-то сказала своему собеседнику и поднялась на ноги. Ткнула пальцем в Гэнси и махнула рукой в сторону двери на кухню.

Гэнси извинился перед дамами и присоединился к ней на кухне. Это было единственное помещение в доме, не подвергшееся ремонту за последние лет двадцать, и здесь всегда было темно и слабо пахло луком. Гэнси остановился рядом с кофеваркой. Ему вдруг почему-то вспомнились некие далекие времена, когда его блистательная мать совала ему под язык термометр для капучинатора, чтобы измерить ему температуру. Время казалось несущественным.

Дверь за Хелен захлопнулась.

– Что такое? – спросил он негромко.
– Ты выглядел так, словно истратил свой последний вексель радости.
– И что это вообще значит? – прошипел он.
– Понятия не имею. Хотела испробовать эту фразу.
– Ну, она не работает. Это бессмыслица. В любом случае, у меня полным-полно векселей радости. Просто горы.
– А что тогда происходит у тебя в телефоне? – уточнила Хелен.
– Очень незначительное списание со счета, где хранится моя радость.

Лицо старшей сестры озарила сияющая улыбка:
– Вот видишь, очень даже работает. Итак, тебе действительно очень нужно было убраться из той комнаты или нет?

Гэнси слегка склонил голову в легкой признательности. Брат и сестра Гэнси хорошо знали друг друга.

– Всегда пожалуйста, – кивнула Хелен. – Дай мне знать, если вдруг захочешь, чтоб я выписала тебе чек на радость.
– Не думаю, что это работает.
– Ну почему же, мне кажется, звучит многообещающе, – возразила она. – А теперь я вынуждена тебя покинуть. Мне надо вернуться к мисс Капелли, мы обсуждаем синдром адаптации к космосу и эффект Кориолиса. Просто хотела, чтоб ты знал, сколько всего ты пропускаешь.
– Это слишком сильно сказано.
– Да. Да, так и есть.

Она толкнула створчатые двери и удалилась. Гэнси стоял в залитой тусклым светом и пахнущей корнеплодами кухне, пока створки дверей не перестали раскачиваться. А затем он набрал номер Ронана.

– Дик, – произнес Кавински, – Гэнси.

Оторвав телефон от головы, Гэнси удостоверился, что набрал верный номер. На экране было написано РОНАН ЛИНЧ. Он никак не мог понять, как телефон Ронана оказался в руках Кавински, но в их жизни происходили и более странные вещи. По крайней мере, теперь смс-ки обрели смысл.

– Дик-третий, – позвал Кавински. – Ты там?
– Джозеф, – беззлобно отреагировал Гэнси.
– Забавно, что ты позвонил. Я вчера видел твою тачку на выезде. Морду ей расквасило знатно, осталась лишь половина. Бедная скотинка.

Гэнси закрыл глаза и едва слышно выдохнул.

– Прости, не расслышал, – сказал Кавински. – Повтори-ка? Я знаю, знаю, виноват… это Линч говорит.

Гэнси сжал зубы покрепче. Его отец, Ричард Кэмпбелл Гэнси-второй, тоже учился в школе-пансионате, в Рочестер-холле, ныне закрытом. Будучи коллекционером разнообразных вещей, слов и денег, он рассказывал заманчивые истории. В них Гэнси на краткий миг видел утопическое сообщество своих сверстников, жаждавших учиться, заинтересованных в погоне за мудростью. Это была не просто школа, преподававшая историю – нет, она облачалась в эту историю и носила ее как удобный пиджак, любимый именно за все свои признаки изношенности. Гэнси-второй описывал учеников – на самом деле товарищей – и то, как они создают узы братства, которые останутся нерушимыми до конца их жизней. Совсем как К.С. Льюис и дискуссионный клуб «Инклинги», Йейтс и театр «Эбби», Толкиен и его группа Kolb;tar, Глендауэр и его поэт Йоло Гох, Артур и его рыцари. Это было сообщество филологов, едва вышедших из подросткового возраста, этакий комикс про героев «Марвел», где каждый герой представлял свою, особую ветвь гуманитарных наук.

Это была история не о деревьях, увешанных туалетной бумагой, не о предлагаемых шепотом взятках, не о мячиках для игры в сокс на лужайке перед корпусом, не о внутрифакультетных делах, не о дареной водке или краденых машинах.

Это была не академия Эгленби.

Иногда разница между той утопией и этой реальностью утомляла Гэнси до полусмерти.

– Так, ладно, – заявил Гэнси. – Все это, конечно, здорово. Ты вообще собираешься вернуть этот телефон Ронану где-нибудь в обозримом будущем?

В трубке воцарилась тишина. Этакая _проницательная_, ощутимая тишина, такая вынудила бы случайных прохожих повернуть головы и заметить ее – так же, как они заметили бы громкий смех.

Гэнси было, мягко говоря, наплевать на все это.

– Ему придется поработать куда как активнее, – сказал Кавински.
– Что, прости?
– Это тоже говорит Линч.

Гэнси слышал в голосе Кавински кривую усмешку.

– Тебе ни разу не казалось, что твой юмор слишком уж отдает сексуальной озабоченностью? – спросил он.
– Слышь, бро, вот не надо этой заумной академической херни. Тут такое дело: Ронан уже не тот. У него тут внезапно наступил момент взросления. Это… как его… прямо как в воспитательном романе, вот. Чтоб я сдох, а? Попробуй-ка придумай че-нить заумное на этот счет, Дик-дик-дик, хер моржовый.
– Кавински, – ровным тоном произнес Гэнси, – где Ронан?
– Да здесь он. ЭЙ, ***ЛО ЖОПОРУКОЕ, А НУ ВСТАВАЙ, ТВОЯ ГЕРЛА НА ПРОВОДЕ! – проорал Кавински. – Сорри, Дик. Он в жопу пьян. Передать ему что-нибудь?

Гэнси долго молчал, пытаясь успокоиться. И даже по ту сторону этой длинной паузы он обнаружил, что слишком зол, чтобы отвечать.

– Ричи, малыш, ты еще здесь?
– Я здесь. Чего ты хочешь?
– Того же, что и всегда, – заявил Кавински. – Развлекаться.

И связь отрубилась.

Все еще стоя на месте, Гэнси внезапно вспомнил одну из историй о Глендауэре, которая всегда напрягала его. По большей части, Глендауэр был легендой. Он поднял восстание против англичан, когда все прочие средневековые мужи его возраста гнусно подмигивали старению и смерти. Он объединил людей, преодолел немыслимые препятствия и прокатился по Уэльсу на слухах о своих магических способностях.
Адвокат, воин, отец. Таинственный гигант, оставивший после себя нерушимый след в истории.

Но этот эпизод… Некоторые валлийцы не верили, что опасную ситуацию, сложившуюся в Уэльсе, можно улучшить, задираясь к своим британским соседям. Особенно отличился один из кузенов Глендауэра, Хайвел, который считал, что Глендауэр выжил из своего по-адвокатски настроенного ума.

Следуя традициям большинства семей, он выразил свое несогласие с общим мнением, собрав небольшую армию. Это обескуражило бы большинство принцев, но только не Глендауэра. Он был адвокатом и, как и Гэнси, верил в силу слова. Он устроил встречу с Хайвелом наедине, в глубоком лесу, чтобы обсудить разногласия.
До этого момента история не тревожила Гэнси. Это был тот Глендауэр, за которым он бы последовал куда угодно.

Но тут двое мужчин заметили оленя. Хайвел поднял свой лук. И вместо того, чтоб пристрелить животное, он пустил стрелу в Глендауэра… который благоразумно надел кольчугу под свои одежды. Гэнси бы предпочел, чтоб история на этом и закончилась.
Увы. Не задетый стрелой и взбешенный предательством, Глендауэр погнался за Хайвелом, пронзил его мечом и засунул тело кузена в дупло старого дуба.

И удар мечом, и засовывание в дупло, и полная потеря контроля над собой казались довольно позорными действиями, недостойными благородной особы. Гэнси жалел, что нашел эту историю. Он не мог ее развидеть после того, как прочел. Но теперь, услышав протяжный смех Кавински в телефоне, представив Ронана вдрызг пьяным в его отсутствие в Генриетте и вообразив себе «камаро» в любом другом состоянии, отличном от того, в котором он оставил машину, когда уезжал, Гэнси подумал, что уж теперь-то он начал понимать.

Никогда раньше он не был одновременно и так близок к Глендауэру, и столь же далек от него.



-41-

Ронан проснулся в кресле кинотеатра.

Разумеется, это был не совсем кинотеатр; он был оборудован в подвале огромного хлипкого особняка в пригороде. Теперь, при свете дня, он разглядел, что здесь были собраны все тридцать три удовольствия. Настоящие кресла для кинотеатра, машина для поп-корна, потолочный кинопроектор, полка, забитая боевиками и порнухой с безыскусными названиями. Он слабо помнил, даже слабее, чем во сне, как вчера вечером смотрел бесконечное видео каких-то уличных гонок в Саудовской Аравии на гигантском вытяжном экране. Что он вообще делал? Он понятия не имел. Он не мог сосредоточиться ни на чем ином, кроме сотни белых «мицубиси», стоявших в поле.

– Ты не блеванул, – отметил Кавински со своего насеста в двух креслах от него. В руке у него был телефон Ронана. – Большинство обрыгивается в хлам после того, как вмажет столько.

Ронан решил не признаваться в том, что ему не в диковинку напиваться до полной несознанки. Он вообще ничего не сказал. Он просто пялился на Кавински, подсчитывая: сотня белых «мицубиси». Две дюжины фальшивых водительских прав. Пять кожаных браслетов. _И нас таких двое_.

– Скажи что-нибудь, человек дождя, – предложил Кавински.
– Есть и другие?

Кавински пожал плечами:
– Да чтоб я знал.
– Твой отец тоже такой?
– А твой?

Ронан поднялся на ноги. Кавински наблюдал, как он по очереди открывал все три хлипкие белые двери, пока не нашел ванную. Он закрыл за собой дверь, отлил, плеснул водой себе в лицо и долго пялился на себя в зеркало.

Сотня белых «мицубиси».

По ту сторону двери Кавински сообщил:
– Мне становится скучно, чувак. Хочешь нюхнуть?

Ронан не ответил. Он вытер дрожащие руки, собрался с мыслями и вышел из ванной. Затем он сел, упершись спиной в стену, и стал смотреть, как Кавински снюхивает дозу с поверхности машины для поп-корна. Снова покачал головой, когда Кавински поднял бровь, предлагая дозу и ему.

– Ты всегда такой разговорчивый, как выпьешь? – спросил Кавински.
– Что ты делал с моим телефоном?
– Звонил твоей мамаше.
– Еще одно слово о моей матери, – произнес Ронан с легкостью, – и я расквашу тебе рожу. Как это делается?

Он ждал, что сейчас Кавински отмочит еще одну похабную шутку о его матери, но тот лишь уставился на Ронана расширенными от кокаина зрачками.

– Как грубо. Тебя хоть на плакатики о жертвах ПТСР (пост-травматическое стрессорное расстройство. – прим. пер.) цепляй. Ты знаешь, как это делается, – ответил Кавински. – Я видел, как ты это делал.

Сердце Ронана конвульсивно дернулось. Похоже, оно никак не могло привыкнуть к тому, что его секрет уже не является секретом.

– Ты это о чем?

Кавински вскочил на ноги:
– Да твоя попытка самоубийства, типа. Я видел, как это произошло. Ворота прямо под окном у Проко. Я видел, как ты проснулся, и появилась кровь. Я сразу понял, что ты такое.

Это было много-много-много месяцев назад. Еще до того, как начались уличные гонки. Все это время. Кавински знал все это время.

– Ты нихера не знаешь обо мне, – заявил Ронан.

Кавински запрыгнул на одно из кресел. Оно запело, качнувшись под ним – всего лишь крохотный отрывок популярной песни, которую заездили на радио два года назад – и Ронан понял, что это, вероятно, тоже продукт сновидения.

– Да ладно тебе, чувак.
– Расскажи мне, как это делается, – потребовал Ронан. – Я не имею в виду только сновидение. Машины. Водительские права. И это, – он поднял руку, указывая на браслеты на запястье. Список можно было продолжать и продолжать. Пиротехника. Наркотики.

– Ты должен стремиться к тому, чего хочешь, – ответил Кавински. – Должен знать, чего именно хочешь.

Ронан не ответил. При таких параметрах для него это невозможно. Чего он хотел – так это узнать, чего же он хочет.

Рот Кавински растянулся в широченной улыбке:
– Я тебя научу.


-42-

Адам исчез.

В два часа дня Гэнси решил, что ждал достаточно. Собравшись с духом, он постучал в дверь спальни. Затем толкнул ее и обнаружил комнату пустой и девственно чистой. Полуденное солнце заливало силуэты незаконченных старых сборных моделей. Он потянулся в сторону ванной и позвал Адама по имени, но уже было очевидно, что в обоих помещениях никого нет.

Поначалу Гэнси не ощутил ничего, кроме легкого раздражения; он не винил Адама за то, что тот самоустранился от всего, что было связано с чаепитием, да и после вчерашней ссоры не было ничего удивительного в том, что Адам решил отсидеться где-нибудь в укромном месте. Но сейчас Адам был нужен ему. Если он сейчас не расскажет кому-нибудь о том, что Ронан разбил машину, то ему впору будет устроить самосожжение.

Но Адама здесь не было. Оказалось, что Адама вообще нигде не было.
Его не было ни на пропахшей луком кухне, ни в библиотеке, где пол был выложен кирпичом, ни в крохотной, затхлой прихожей. Он не валялся на жестких кушетках в формально обставленной гостиной, не было его и на мягких угловых диванах в жилом зале для семейных сборов. Не скрутился клубочком в полуподвальном баре и не бродил по сырости в саду снаружи.

Гэнси прокрутил в голове весь спор предыдущего вечера. В этот раз все казалось куда хуже.

– Я не могу найти Адама, – сказал он Хелен. Она дремала в кресле в кабинете наверху, но, увидев его лицо, мгновенно села безо всяких жалоб и нытья.
– У него есть мобильник? – спросила она.

Гэнси покачал головой и добавил чуть тише:
– Мы поругались.

Ему не хотелось объяснять детали.

Хелен кивнула. И он больше ничего не сказал.

Она помогла ему поискать в более укромных местах: в машинах, стоявших в гараже, на чердаке, где можно было передвигаться лишь ползком, на террасе, обустроенной на крыше восточного крыла дома. Адаму некуда было бы пойти. Окрестности не предназначались для пеших прогулок; ближайшая кофейня, или магазин, или место сборищ женщин, носивших штаны для занятий йогой, находились в пяти километрах отсюда, и доступ к ним был лишь через оживленные четырех- и шестиполосные трассы Северной Вирджинии.

До Генриетты же было два часа езды.

Он должен быть где-то здесь, но его здесь не было.

События этого дня казались плодом воображения: новости о «камаро» с утра, исчезновение Адама днем. Не может быть, чтоб все было наяву.

– Дик, – подала голос Хелен, – есть хоть какие-то идеи?
– Он не исчезает так просто, – ответил Гэнси.
– Прекрати паниковать.
– Я не паникую.

Хелен взглянула на брата:
– Еще как паникуешь.

Он позвонил Ронану (возьми трубку, возьми трубку, ну хотя бы раз ответь на звонок), а затем позвонил в дом номер 300 по Фокс-уэй (А Блу дома? Нет? А Адам… парень в футболке с кока-колой… не звонил?).

После этого поисками занимались не только Гэнси и Хелен. За дело взялись Гэнси и Хелен, мистер и миссис Гэнси, домработница Марго и Делано, сторож, отвечавший за охрану территории вокруг поместья. Был сделан тактичный, ненавязчивый звонок другу Ричарда Гэнси-второго, работавшему в полицейском участке. Вечерние планы были тихонько отодвинуты до лучших времен. Небольшой отряд личных автомобилей прочесывал близлежащие улицы, скрытые в тени, и людные районы, куда все ходили за покупками.

Его отец сидел за рулем «татры» 1959 года, чешской модели, которая, по слухам, когда-то принадлежала Фиделю Кастро, а Гэнси баюкал телефон на пассажирском сиденье. Несмотря на работающий кондиционер, ладони у него были мокрые от пота. Настоящий Гэнси спрятался поглубже в своем теле, чтобы сохранить бесстрастное лицо.

_Он ушел. Он ушел. Он ушел._

В семь вечера, когда небо над домом начали затягивать грозовые тучи, а Ричард Гэнси-второй в очередной раз объехал красивые, зеленые улочки Джорджтауна, телефон Гэнси вдруг зазвонил. На экране высветился незнакомый номер, зарегистрированный в Северной Вирджинии.

Он схватил телефон:
– Алло?
– Гэнси?

На него волной накатило облегчение, медленно истаивая внутри и обращая все суставы в жидкость.

– Господи, Адам…

Отец смотрел на него, поэтому Гэнси кратко кивнул. Гэнси-старший сразу же начал искать место для съезда на обочину.

– Я не мог вспомнить твой номер, – несчастным голосом сообщил Адам. Он так старался говорить обычным тоном, что это звучало просто ужасающе. Он не подавлял либо не мог подавить свой генриеттский акцент.

_Все будет хорошо._

– Где ты?
– Я не знаю. – Затем он обратился к кому-то чуть тише: – Где я?

Телефон передали кому-то другому; Гэнси услышал в трубке, как мимо проезжали машины. А затем в ней раздался женский голос:
– Алло? Вы друг этого парня?
– Да.

Женщина в телефоне объяснила, что они с мужем остановились у обочины шоссе.

– Нам показалось, что там лежит тело. Больше никто не останавливался. Вы где-то неподалеку? Можете забрать его? Мы у съезда №7 в южной части шоссе 395.

Мозг Гэнси резко переключился на предполагаемое местоположение Адама, сверяясь с картой. Они даже близко туда не ездили. Ему и в голову не приходило искать так далеко.

Ричард Гэнси-второй услышал.

– Это же к югу от Пентагона! Отсюда, наверное, километров двадцать пять.

Гэнси указал на дорогу, но отец уже выжидал, когда проедут машины, чтобы развернуться на встречную полосу. Когда они повернули, вечернее солнце внезапно ударило в лобовое стекло, на мгновение ослепив их обоих. Оба синхронно подняли руки, чтобы заслониться от света.

– Мы уже едем, – сказал Гэнси в телефон.

_Все будет в порядке._

– Ему, возможно, потребуется врач.
– Он ранен?

Женщина мгновение помолчала:
– Я не знаю.

Но ничего не было в порядке. Адам совсем ничего не сказал Гэнси. Ни пока лежал, скрючившись, на заднем сиденье машины. Ни пока сидел у кухонного стола, в то время как Марго принесла ему кофе. Он не сказал ни слова даже после того, как поговорил с врачом, одним из старых друзей семьи Гэнси, стоя у дивана и прижимая телефон к уху.

Ничего.

Он всегда казался способным бороться намного дольше, чем кто-либо другой.

Наконец, он с задранным подбородком и совершенно пустым взглядом предстал перед родителями Гэнси и сказал:
– Мне очень жаль, что я доставил вам столько хлопот.

А чуть позже уснул, сидя на краешке того самого дивана.

Не сговариваясь, семья Гэнси в полном составе перебралась в верхний кабинет, чтобы он не слышал их разговор. И хотя им пришлось отменить несколько встреч, а Хелен пропустила свой вечерний рейс в Колорадо, никто и не подумал жаловаться на какие-либо неудобства. И никогда бы не пожаловался. Так было принято в роду Гэнси.

– Как врач это назвал? – уточнила миссис Гэнси, сидя в кресле, в котором Хелен спала днем. В зеленоватых отблесках лампы под изумрудным абажуром она казалась похожей на Хелен, то есть, выглядела как Гэнси, а еще немного напоминала своего мужа. Все члены семьи Гэнси были в каком-то смысле похожи друг на друга, как собака, которая начинает походить на своего хозяина, или наоборот.

– Преходящая глобальная амнезия, – ответила Хелен. Она слушала телефонный разговор и последующую дискуссию с величайшим интересом. Ей очень нравилось спускаться со своего трона и рыться в жизнях других людей с ведром и лопатой и, возможно, в одном из старомодных полосатых купальных костюмов с рукавами и штанинами. – Может длиться от двух до шести часов, эпизодически. Человек не помнит ничего из того, что было минуту назад. Но потерпевшие… это слово использовал Фоз, не я… потерпевшие определенно знают, что теряют время, пока это происходит.
– Это звучит кошмарно, – заявила миссис Гэнси. – А со временем это может ухудшиться?

Хелен что-то малевала в блоке листков для записей, лежавшем на письменном столе.

– Вряд ли. У некоторых бывает один случай за всю жизнь. У других такое случается постоянно, как приступы мигрени.
– И это как-то связано со стрессом? – встрял Ричард Гэнси-второй. Хоть он и плохо знал Адама, он искренне и глубоко переживал за парня. Адам был другом его сына, следовательно, имел ценность. – Дик, ты не знаешь, были ли у него причины для стресса?

Было ясно, что все члены семьи Гэнси нацелились непременно решить эту проблему до того, как Гэнси с Адамом вернутся в Генриетту.

– Он только что съехал из родительского дома, – сказал Гэнси, чуть было не ляпнув «трейлера», но вовремя прикусил язык: ему не хотелось, чтобы родители начали воображать себе такое жилье. Подумав мгновение, он добавил: – Отец бил его.
– Господи Боже, – выдохнул отец. – И как только таким людям позволяют размножаться?
– Ричард, – упрекнула его миссис Гэнси.
– Где он сейчас живет? – спросил Гэнси-старший. – С тобой?

Он не знал и не мог знать, насколько болезненным был этот вопрос и почему. Гэнси покачал головой:
– Я пытался. Он живет в съемной комнатке в приходе святой Агнес… это местная церковь.
– Это законно? У него есть машина?
– Через несколько месяцев ему стукнет восемнадцать. И нет, машины нет.
– Было бы лучше, если бы он жил с тобой, – заметил Ричард Гэнси-второй.
– Он не пойдет. Он просто не согласится. Адам все должен сделать сам. Он не примет ничего, что будет напоминать подачку. Он сам оплачивает учебу в школе. Работает на трех работах.

На лицах остальных Гэнси отчетливо читалось одобрение. Семья, в целом обладавшая шармом и деловой хваткой, нашла идею Адама Пэрриша, человека, самостоятельно выбившегося в люди, очень привлекательной.

– Но ему просто необходима машина, – вновь заговорила миссис Гэнси. – Это бы точно помогло. Неужели мы не можем дать ему хоть немножко денег, чтобы помочь приобрести ее?
– Он ничего не возьмет.
– О, но я просто уверена, если мы скажем, что…
– Он не возьмет. Я знаю точно, не возьмет.

Какое-то время они обдумывали этот вопрос, а Хелен тем временем вырисовывала свое имя огромными буквами, а отец листал «Краткую энциклопедию всемирного гончарного производства», а мать тактично искала описание преходящей глобальной амнезии в своем телефоне. Гэнси же всерьез раздумывал над тем, чтобы просто закинуть все свои пожитки в «субурбан» и убраться отсюда как можно скорее. Тихий, очень эгоистичный голосок внутри него шептал: «Почему бы тебе не бросить его здесь, почему бы тебе не вынудить его самому искать способы добраться домой, почему бы ему хоть раз не перезвонить тебе и не извиниться?»

Наконец, Хелен произнесла:
– А что если я отдам ему свою старую машину, которой пользовалась в колледже? Ту развалюху, которую я собираюсь подарить благотворительной организации, если он не заберет ее. Он мог бы избавить меня от необходимости договариваться об эвакуаторе, чтоб отбуксировать ее туда!

Гэнси нахмурился:
– Что еще за развалюха?
– Разумеется, я _куплю_ что-нибудь такое, – ответила Хелен, рисуя длинную 58-футовую яхту на листе бумаги для записей. – И скажу, что это моя.

Старшие Гэнси были в восторге от этой идеи. Миссис Гэнси сразу принялась кому-то звонить. Коллективное настроение поднималось все больше по мере реализации плана. Гэнси чувствовал, что для снятия стресса Адаму потребуется куда больше, чем машина, но она и впрямь очень _нужна_ ему. И если Адам купится на историю Хелен, вреда не будет.

Гэнси все никак не мог избавиться от картинки в своей голове, как Адам бредет, бредет, бредет по обочине шоссе. Зная, что уже забывает, что делает, но не может остановиться. Не может вспомнить номер Гэнси, даже когда кто-то остановился, чтобы помочь ему.

_Мне не нужна твоя мудрость, Гэнси._

И он ничего не мог с этим поделать.



-43-

– Окей, принцесса, – заявил Кавински, доставая шесть банок пива и подсовывая их Ронану. – Покажи, что умеешь.

Они снова были на площадке рядом с заброшенной территорией ярмарки. Мерцающая летняя дымка обволакивала пространство, оглушая жарой. Подходящее место, чтобы продолжить вычисления сновидений. Сотня белых «мицубиси». Две дюжины фальшивых водительских прав. Двое таких, как они.

Один день.
Два? Три?

Время не имело значения. Дни ничего не значили. Они отмечали время лишь снами.

Первой стала обычная авторучка. Ронан проснулся на пассажирском сиденье под морозным потоком воздуха из кондиционера, его пальцы без движения застыли поверх изящной пластиковой ручки, лежавшей у него на груди. Как всегда, он будто парил над собственным телом, этакий парализованный неучастник собственной жизни. Из колонок грохотало нечто довольно беззлобное, непристойное и по-болгарски. Снаружи лобовое стекло было усеяно мелкой мошкарой, с надеждой липнувшей к поверхности. Кавински был в своих традиционных белых солнечных очках, поскольку он-то как раз не спал.

– Ух ты, чувак, да это же… ручка.

Забрав ручку из-под неподвижных и не оказывавших никакого сопротивления пальцев Ронана, Кавински опробовал ее прямо на приборной панели. В его полном пренебрежении к собственному имуществу было что-то ошеломляющее и ослепительное.

– Блин, что это за дерьмо? Похоже на Декларацию о независимости.

Как и в его сне, ручка писала изящным кружевным курсивом, и неважно, каким почерком писать и как держать ее. Кавински эта узконаправленная магия быстро надоела. Он постучал ручкой о зубы Ронана в такт болгарскому треку, лившемуся из колонок, пока Ронан вновь не обрел чувствительность в руках и не отмахнулся от него. Сам Ронан считал, что для сновиденного предмета, созданного по команде, это неплохой результат. Но Кавински разглядывал ручку с явным презрением.

– Зацени.

Он извлек откуда-то зеленую таблетку, закинул ее в рот и запил пивом. Сняв очки, он вдавил костяшки пальцев себе в глаз, скорчив гримасу. А затем мгновенно отрубился.

Ронан наблюдал, как он спит, откинув голову в сторону. На шее под кожей отчетливо билась пульсирующая жилка.

Пульс Кавински замер.

А затем, резко дернувшись, Кавински так же мгновенно проснулся, сжимая одну руку в кулак. Его лицо прорезала кривая улыбка, когда он заметил изумление Ронана. Театрально крутанув рукой, он показал сновиденный им предмет. Колпачок для ручки. Он нетерпеливо подергал пальцами, пока Ронан не протянул ему ручку.

Колпачок, разумеется, идеально сел. Правильный размер, правильный цвет, правильный блеск пластика. Да и с чего бы ему не соответствовать? Кавински был известен своими мастерскими подделками.

– Дилетант, – сообщил ему Кавински. – _Вот как надо_ сновидеть, чтоб вернуть Гэнси его яички.
– Значит, вот так все будет? – требовательно спросил Ронан. Он был зол, но не настолько сильно, каким бывал перед тем, как начать напиваться. Он положил пальцы на дверную ручку, готовясь выйти из машины. – То есть, для тебя все будет как анекдот, да? Знаешь, мне не так уж это и надо. Я могу и сам разобраться.

– Разумеется, можешь, – парировал Кавински, направляя на Ронана указательный палец, словно стрелял из пистолета. – Отдай ему ручку. Напиши ему записочку. Гребаным почерком Джорджа Вашингтона. «Дорогой Дик, вот тебе кое-что для покатушек, чмоки-чмоки-чмоки, Ронан Линч».

Ронан толком не понял, что именно его остановило – то, что Кавински назвал его по имени, или же свежая память об искореженной Чушке, но он отпустил дверную ручку:

– Не смей впутывать в это Гэнси.

Кавински издал беззвучное «ого!».

– С удовольствием, Линч. Давай так. Ты обычно добываешь все штучки из одного и того же места, верно?

_Лес._

– В основном.
– Отправляйся туда. Никуда не сворачивай. Да и зачем тебе куда-то еще? Ты хочешь туда, где хранится все твое дерьмо. Туда и только туда ты и пойдешь. Ты думаешь о том, что хочешь добыть, прежде чем уснуть, так? Ты знаешь, что оно там будет, в этом месте. И не дай этому месту понять, что ты там. Оно изменится, едва поймет, что ты пришел. Внутрь и наружу, Линч.
– Внутрь и наружу, – повторил Ронан. Ни в одном своем сне он ничего похожего не испытывал и не делал.
– Как сраный, мать твою, ворюга.

Кавински выудил еще две зеленые таблетки. Одну оставил себе. Другую предложил Ронану.

– Увидимся по ту сторону?

Уснуть. Да, ты засыпаешь. Ты бодр, затем закрываешь глаза, наваливаются мысли, тебя захватывает ясное сознание, но потом, в конце концов, ты балансируешь на самом краю дремы и полного провала в глубокий сон.

Ронан не просто провалился в сон. Он проглотил зеленую таблетку – и его швырнуло в сон. Яростно забросило, будто ураганным ветром. Шарахнуло, сломило, разбило и расплющило о сон. Он выкатился на этот берег раздавленной версией самого себя, с подгибающимися под весом тела ногами. Над ним склонились деревья. Воздух оскалился. Вор? Да ведь это _его_ обокрали.

_Внутрь_
_Наружу_

Там был предмет, который он планировал взять. Был ведь? Он не мог понять, что это было. Деревья обвились вокруг него ветвями. Сиротка все тянула и тянула их, пытаясь распутать.

_Внутрь_
_Наружу_

Голос Кавински, очень четкий:
– Смерть – довольно нудный побочный эффект.

Ронан ухватился за металл этого предмета. Где-то внутри него безостановочно пульсировали стенки желудочков. Кровь вливалась в пустые полости его сердца.

– УХОДИ! – вскрикнула Сиротка.

Его веки распахнулись.

– Добро пожаловать в мир живых, морячок, – Кавински склонился над ним. – Помни – либо ты принимаешь таблетку, либо она примет тебя. С концами.

Ронан не мог пошевелиться. Кавински ободряюще стукнул его кулаком по груди.
– Ты норм, – добавил он дружелюбно. Затем вылил немного пива из банки на неподвижные губы Ронана и допил остальное сам. За лобовым стеклом солнце выглядело странно, словно прошло много времени, или же машина сдвинулась с места. – Что это у тебя за херня?

Руки Ронана вновь обрели чувствительность. В пальцах он сжимал металлическую клетку с крохотным стеклянным «камаро» внутри. Этот предмет вообще никак не походил на бумбокс, который он собирался достать из сна. И лишь слегка напоминал реальный «камаро». Внутри стеклянной машинки сидел обезличенный водитель с легким выражением шока на лице.

– Дорогой Дик, – хмыкнул Кавински, – прокатись-ка на _этом_!

В этот раз Ронан рассмеялся. Кавински предъявил ему свою собственную добычу: серебряный пистолет, на дуле которого были выгравированы слова «УБИЙЦА СНОВ».

– Ты так и не прокрался туда, да? – укоризненно сказал он. – Прокрасться внутрь и так же тихо выйти. Хватай вещички и уходи. Пока это место тебя не заметило.
– Херова таблетка, – буркнул Ронан.
– Да это же просто чудо-аскорбинка. Моя мамаша их обожает до усрачки. Когда она начинает громить что-нибудь дома, я растираю одну такую в порошок. И подсыпаю в ее смузи. Давай, бро, можешь пошутить. Это легко. Ну? Я специально дал тебе простор для фантазии.
– Что у тебя за место?

Кавински выложил еще две зеленых таблетки на приборную панель; они легонько подпрыгивали и пританцовывали в ритм, рвавшийся из колонок. Песня лукаво сообщала Ронану: Аре махай се, аре махай се, аре махай се (убирайся прочь. – прим. пер.). Кавински протянул ему банку пива.

– Мое секретное местечко? Ты хочешь в мое секретное местечко? (Кавински имеет в виду свое «секретное местечко», буквально все его реплики связаны с сексом. – прим. пер.) – Кавински буквально взвыл от хохота. – Я так и знал.

– Ну и ладно. Можешь не говорить. Ты подсыпаешь таблетки в питье родной матери?
– Только когда она тырит мои вещи. В Джерси она не была такой сукой.

Ронан мало что знал о домашнем распорядке и жизни Кавински, кроме той легенды, которую знали все: его отец, богатый, могущественный выходец из Болгарии, жил в Джерси, где, возможно, занимал какой-то пост в мафиозном клане. Его мать, загорелая, подтянутая, собранная из эксклюзивных деталей, не входивших в базовый заводской комплект, жила в пригородном особняке вместе с Кавински. Именно эту историю Кавински всем рассказывал. Так гласила легенда. А вот сплетни говорили о другом: что у его матери давным-давно сгнил нос от беспрестанных приемов кокаина, а все отеческие чувства старшего Кавински умерли в тот момент, когда сын попытался убить его.

Впрочем, в случае Кавински всегда было трудно определить, что правда, а что нет. Сейчас, глядя, как он держит в руке по-шарлатански идеальный хромированный огнестрел, определить было еще труднее.

– Это правда, что ты пытался убить своего отца? – спросил Ронан. Он смотрел прямо на Кавински, когда произносил это. Его пристальный, твердый взгляд был его вторым лучшим оружием после молчания. Кавински даже не думал отводить глаза:
– Я никогда ничего не _пытаюсь_, чувак. Я делаю то, что задумал.
– Ходят слухи, что именно поэтому ты здесь, а не в Джерси.
– Он пытался убить _меня_, – ответил Кавински. Его глаза сверкали. У него не было зрачков. Только черная радужка и белки. Его рот, растянувшийся в улыбке, выглядел уродливым и распутным. – А он не всегда выполняет то, что задумал. В любом случае, меня не так просто убить. А ты-то грохнул своего старика?
– Нет, – ответил Ронан. – Его убило _это_.
– Яблочко от яблоньки, – заметил Кавински. – Ну че, готов к следующему заходу?

Ронан был готов.

Таблетку на язык. Запить пивом.

На этот раз он увидел, как земля бросается ему навстречу. Словно ее выплюнули из воздуха ему в лицо. У него было время придержать мысль, задержать дыхание, сгруппироваться. Он выкатился в сон. Так быстро, будто его вышвырнули из машины на полном ходу.

Без единого звука он нырнул в пространство меж деревьев.

Они смотрели друг на друга. Где-то вскрикнула странная, незнакомая птица. Сиротки поблизости не было.

Ронан низко пригнулся. Он был тих, как дождевые капли, проникавшие под корни. Он подумал:
бомба

И она появилась. Коктейль Молотова, почти ничем не отличавшийся от того, который он швырнул в «мицубиси». Из влажной лесной земли выдвинулись три камня, видны были только самые верхушки, как сгнившие зубы в обрамлении мшистых десен. Бутылка с горючей смесью торчала среди них.

Ронан пополз вперед. Обхватил пальцами покрытое росой горлышко.

Te vidimus, Greywaren, – прошептало какое-то дерево.
(Мы видим тебя, Грейуорен.)

Он крепче ухватился за бомбу. Ощутил, как сон смещается, смещается, смещается…
И проснулся так резко, словно его выбросило наружу мощным взрывом.

Кавински уже вернулся, как раз снюхивал кокаиновую дорожку с приборной панели. Свет снаружи потускнел и помертвел, сумерки давно минули. В подсветке приборной панели шея и подбородок Кавински походили на слабо освещенный кусочек ночного сада. Он вытер нос. Его и без того напряженное лицо напряглось еще больше, когда он увидел сновиденный Ронаном предмет.

Ронан, как обычно, оставался парализован, но прекрасно видел, что создал: коктейль Молотова, точно такой же, какие были на празднике химии – свернутая футболка, засунутая в пивную бутылку, заполненную бензином. Она выглядела так же, как и во сне.

Только теперь она горела.

Прекрасное, прожорливое пламя уже прогрызло себе путь внутрь бутылки. Бензин прилил к одной из стенок, будто сам потянулся к разрушению.

С диким хохотом Кавински локтем ударил по кнопке, опускающей стекло, схватил бомбу и швырнул ее в сгущавшуюся темноту. Бутылка пролетела всего пару метров, прежде чем взорвалась, брызнув осколками стекла в бок «мицубиси» и в открытое окно. Запах был восхитителен – запах воздушной битвы, а от звука взрыва уши Ронана будто заткнули плотной вакуумной пробкой, начисто высосав способность слышать.

Свесив руку из окна, Кавински с совершенно невозмутимым видом стряхнул осколки стекла со своей кожи в траву. Еще две секунды – и ему не с чего было бы их стряхивать. А Ронан бы остался без лица.

– Эй, – сказал Ронан, – а ну не трожь мое барахло.

Кавински перевел взгляд из-под тяжелых век на Ронана. Поднял брови:
– Зацени-ка.

Он поднял свой продукт сновидения: диплом в рамочке. Джозеф Кавински, выпускник академии Эгленби, диплом с отличием.

Ронан ни разу не видел настоящий диплом Эгленби, чтобы определить, правильного ли кремового оттенка бумага и точна ли формулировка. Но он узнал размашистую подпись, которая попадалась ему в школьных рассылках и письмах. Артистичные каракули ректора Белла не спутать ни с чем.

Впечатляться увиденным было жесточайшим нарушением личного кодекса Ронана, не говоря уж о том, чтобы показать кому-то, что он впечатлен, но точность и внимание к деталям буквально потрясали.

– Ты слишком эмоционален, Линч, – сообщил ему Кавински. – Но это ничего. Я понимаю. Если б у тебя были яйца, все было бы иначе, – он постучал себя по виску. – Это гребаный супермаркет. Иди в отдел электроники, хватай парочку теликов и вали. Не надо шляться там между рядами. Вот это должно помочь, – он жестом указал на остатки белой пыли на приборной панели. Едва видимые. Лишь бледное воспоминание о порошке. Ронан покачал головой. Он прямо-таки чувствовал на себе взгляд Гэнси.

– Ну, как хочешь, – Кавински извлек еще один блок пивных банок с заднего сиденья. – Готов?

И они стали сновидеть. Они сновидели и сновидели, а звезды катились над головой и вдаль, и луна спряталась в древесных кронах, и солнце взошло и зашло над машиной. Автомобиль наполнялся невероятными устройствами и жалящимися растениями, поющими камнями и кружевными бюстгальтерами. Когда полуденный зной начал выкипать, они выбрались наружу, стащили насквозь промокшие футболки и сновидели на жаре. Предметы, слишком большие, чтобы поместиться в машине. И Ронан снова и снова вламывался в лес в своих тускнеющих, истиравшихся снах, проскальзывал сквозь чащу, что-то крал.

Он начинал понимать, что имел в виду Кавински. Сновидение было побочным продуктом во всем этом; сон как таковой вообще не имел значения. Деревья были лишь преградой, этакой системой сигнализации, которую можно было обойти. Стоит только найти этот обход, и можно тащить предметы из собственного разума, не беспокоясь о том, что сновидение может исказить или испортить их.

Свет растянулся в длинную тонкую нить, готовую вот-вот порваться, и следом наступила ночь, соблазнительно отражавшаяся в сотне белых машин. Ронан не знал, сколько они здесь сидят – несколько дней или же всего одну ночь. Сколько времени прошло с тех пор, как он разбил Чушку? Когда ему в последний раз снился кошмар?
А затем наступило утро. И он не знал, сколько раз оно уже наступало, или это было только первое. Трава была мокрой, и капоты белых «мицубиси» покрылись мелкими капельками испарины, но он не мог понять, то ли прошел дождь, то ли это была всего лишь роса.

Ронан сидел, опершись спиной о задний щиток одного из «мицубиси», гладкая поверхность холодила обнаженную спину. Он жадно загладывал жевательные конфеты Twizzlers. Ощущения были такими, будто они плавают в озере спиртного, разлившемся у него в желудке. Кавински изучал последнее произведение Ронана – бензопилу. Распилив на мелкие ошметки несколько шин на соседних машинах и вполне удовлетворившись этим, он присоединился к Ронану и взял одну конфету. Он был слишком поддатым, чтобы заинтересоваться едой как продуктом питания, в данный момент она была лишь концепцией.

– Ну как? – спросил Ронан.

На лице и голой груди Кавински налипли мелкие черные стружки резины.

– Вот теперь можешь сновидеть «камаро», – сказал он.



-44-

Вот теперь все казалось просто.
Таблетка. Пиво. Сновидение.

Среди деревьев сновиденного леса стоял «камаро»: вообразить его было не труднее, чем все прочие предметы, уже извлеченные Ронаном из снов. Просто машина куда крупнее.

_Внутрь_
_Наружу_

Он безмолвно опустил руку на дверную ручку. Над головой зашелестели листья; где-то вдалеке всхлипнула птица.

Сиротка наблюдала по ту сторону машины. Она затрясла головой. Он приложил палец к своим губам.

_Проснуться._

Он открыл глаза навстречу утреннему небу – и машина была здесь. «Камаро» яростно-оранжевого цвета. Не идеальная, но безупречно небезупречная, замызганная и изношенная, как и Чушка. На дверце даже была царапина, оставшаяся после того, как Гэнси, сдавая назад, въехал в заросли азалий.

Первым ощущением была не радость, а облегчение. Он ничего не испортил – он вернул Чушку, он мог вернуться на фабрику Монмут, не клянча и не умоляя. А затем внутри взорвался восторг. Это было куда хуже зеленых таблеток Кавински. Его буквально зашвырнуло в это чувство. Оно трамбовало и будоражило его. Он так гордился коробкой-загадкой, солнечными очками, ключами. Как же он был глуп тогда – как ребенок, влюбленный в свои каляки, выполненные цветными мелками.

Это была машина. Целая машина. Она возникла там, где раньше ее не было.

_Целый мир._

Теперь все будет в порядке. Все будет хорошо.

Судя по голосу, Кавински, стоявший перед машиной, не впечатлился.

Он поднял капот:
– Ты, ****ь, кажется, говорил, что хорошо знаешь эту машину.

Когда к конечностям Ронана вернулась чувствительность, он присоединился к Кавински, стоявшему у открытого капота. Дефект был очевиден сразу же. Внутри не было двигателя. Ронан видел останки примятой травы под колесами. Машина, скорей всего, рабочая. Если она работала во сне, то работает и в жизни. Но это слабо утешало.

– Я не подумал об этом, – сказал он. – О двигателе.

Восторг испарялся так же быстро, как и появился. С чего вдруг он понадеялся, что сможет удержать все причуды и закидоны Чушки в своей голове? Гэнси не захочет идеальную Чушку, Чушку, которая работает даже без двигателя. Он захочет _свою_ Чушку. Он любил «камаро» именно _за то_, что тот ломался, а не вопреки этому. В мыслях Ронана звенело отчаяние. Это было слишком сложно.

Кавински резко стукнул его по виску:
– «Подумал»? Дебил, думать тут неуместно! Мы не профессора. Убей нахрен свои мозги, – он снова окинул взглядом пустой блок для двигателя. – Думаю, Дик сможет использовать ее вместо цветочного горшка. Выращивать тут петунии и прочее дерьмо.

Раздраженный Ронан захлопнул капот. Взобрался поверх него – смысла беречь покраску от царапин не было – и пощелкал пальцами по колену, пытаясь заново собрать свой разобранный мозг воедино. _Думать тут неуместно_. Ронан не знал более надежного способа извлечь машину из своих снов. Он не понимал, как удержать концепцию внутри, когда он проваливался в сон. Он начинал уставать от своих снов. По ощущениям они напоминали такие же лохмотья, как и крылья ночного ужаса.

– Слышь, чувак, я уверен, эта ему понравится, – сказал Кавински. – А если нет – ну пошлешь его нахер. Или трахнешь. По ситуации.

Ронан в ответ лишь наградил его самым тяжелым взглядом. Кавински не был Гэнси, поэтому он, вероятно, не понимает, что это значит. Гэнси не пошлешь куда подальше и тем более не трахнешь. Ронан не собирался разбивать «камаро», когда изначально взял машину, но все-таки разбил. И он не собирался подливать масла в огонь, притащив эту самозванку вместо «правильной» Чушки. В этой машине нет ни грамма правды. Эта машина – очень миленькая ложь.

– Это очень и очень дерьмовая золотая рыбка, – сказал Ронан, прижимая ладони к теплому металлу.
– И кто в этом виноват?
– Ты виноват.

Кавински обещал, что научит его. Но его не научили.

– «Ты виноват». Чувак, да я знаешь сколько практиковался? – Кавински широким жестом обвел поле с белыми «мицубиси». – Видишь всех этих недоделков? У меня ушел не один месяц, прежде чем я добился нужного результата. Гляди какая сучка! – он ткнул пальцем в экземпляр с одной-единственной балкой, прямо посередине. Машина сонно ткнулась передним бампером в землю. – Не получилось – я пробую еще, жду, пока мое местечко для снов подзарядится, восстановит соки, так сказать, пробую снова, не получилось – еще и еще раз.
– Что значит «подзарядится»? – переспросил Ронан.
– В нем кончается заряд, – пояснил Кавински. – Фабрика не может клепать телики ночь напролет, понятно? Заряд как раз сейчас кончается. Неужели не чувствуешь?

Неужели он ощущал именно это? Легкую изношенность, потертость по краям? Прямо сейчас его одолевало лишь беспокойство, притупленное пивом до идиотизма.

– У меня нет времени практиковаться. Она нужна мне сейчас, а иначе я не смогу вернуться.
– Тебе необязательно возвращаться, – возразил Кавински.

Это было самое бессмысленное из всего, что он уже успел сказать с тех пор, как началась вся эта дребедень с приобретением нового опыта. Ронан даже внимания на это не обратил.

– Я собираюсь попробовать снова, – сказал он. – И на этот раз все сделаю как надо.
– Точно, мать твою, – Кавински достал еще выпивки – хотя, возможно, он сновидел и ее – и присоединился к Ронану на капоте неудавшегося «камаро». Несколько минут они молча пили. Кавински высыпал Ронану в ладонь пригоршню зеленых таблеток; Ронан сунул их в карман. Ему отчаянно хотелось съесть что-нибудь посерьезнее жевательных конфет. Он полностью разменял себя на эти сны.

Если бы Гэнси увидел его сейчас… Эта мысль свивалась внутри него чернеющим комком, скручиваясь как горящая бумага.

– Дополнительный раунд, – крякнул Кавински и добавил: – Открывай.

Он положил Ронану на язык невозможно красную таблетку. На краткий миг Ронан ощутил вкус пота, резины и бензина на кончиках его пальцев. А затем таблетка ухнула в желудок.

– А у этой какое действие? – спросил Ронан.
– Смерть – довольно нудный побочный эффект, – ответил Кавински.

Потребовалось всего одно мгновение.
Ронан успел подумать: «Нет, стой, я передумал».
Но назад уже ничего не вернуть.

Ронан стал чужим в собственном теле. Свет заката яростно врезался ему в глаза, настойчиво впиваясь сквозь почти прикрытые веки. Ощущая, как подрагивают мышцы, он улегся на живот и прижался щекой к капоту, нагретому пока не до такой степени, чтобы обжигать кожу до невыносимой боли. Он закрыл глаза. Эта таблетка действовала иначе, чем та, предыдущая, от которой он моментально вырубался, проваливаясь в сон. Эта была жидкой смертью. Он чувствовал, как его мозг отключается.

Мгновение спустя он услышал, как застонал капот, когда Кавински наклонился над ним. Затем он ощутил, как по его спине медленно скользит рифленая, грубая подушечка пальца. Тягуче прочерчивает дугу между лопаток, повторяя контуры татуировки. Движется вниз вдоль позвоночника, и под этим прикосновением напрягается каждый мускул.

Запал внутри него уже почти догорел до предела, и дальше не оставалось ничего.
Ронан не шевельнулся. Если он пошевелится, это касание на его позвоночнике пронзит его – оставит такую же рану, как эта таблетка. И возврата не будет.

Но когда он слегка приоткрыл глаза, борясь со сном, Кавински всего лишь снюхивал очередную дозу кокаина с крыши машины, растянувшись поверх лобового стекла.
Возможно, ему это пригрезилось. А что вообще было реальным?

И снова «камаро» стоял среди спавших и сновидевших деревьев. И снова Сиротка с печальными глазами съежилась с другой стороны машины. Листья мелко подрагивали и тускнели. Он ощутил, как сила этого места рассеивается.

Он подполз к машине.

_Внутрь_
_Наружу_

– Ронан, – прошептала Сиротка. – Quid furantur a nos?

(Почему ты обворовываешь нас?)

Она была такой же выцветшей, как Ноа, чумазой и серой, как мертвец.

– Всего одну, – прошептал Ронан. – Пожалуйста. – Она уставилась на него. – Unum. Amabo te. Это не для меня.

_Внутрь_
_Наружу_

Но в этот раз он не стал прятаться. Он ведь не вор. Вместо этого он поднялся из своего убежища и выпрямился. Сон, внезапно осознав его присутствие, содрогнулся вокруг него. Мигнул. Деревья отстранились.

Он не крал Чейнсо, самое реальное из всего, что он когда-либо извлекал из сна.
Он не станет воровать машину. Не в этот раз.

– Прошу вас, – повторил Ронан, – позвольте мне взять ее.

Он погладил элегантные линии крыши. Когда он поднял руку, ладонь была в зеленой пыльце. Его сердце оглушительно застучало, когда он потер покрытые пыльцой кончики пальцев друг о друга. Воздух внезапно стал горячим, на локтевых сгибах проступил липкий пот, в носу защипало от запаха бензина. Это было воспоминание, не сон.

Он открыл дверцу. Когда он сел в машину, сиденье обожгло обнаженную кожу. Он отчетливо воспринимал все, что было вокруг, вплоть до растрескавшейся виниловой поверхности под не до конца восстановленными ручками стеклоподъемников.

Он потерялся во времени. Спит ли он или бодрствует?

– Назови ее по имени, – произнесла Сиротка.
– «Камаро», – отозвался Ронан. – Чушка. Машина Гэнси. Кэйбсуотер, прошу тебя.

Он повернул ключ в замке зажигания. Двигатель скрежетал, скрежетал, скрежетал, капризничая, как и всегда. Все это было настоящим, таким же, как в реальности.
И когда двигатель, наконец, заработал, он проснулся.

Кавински ухмылялся ему сквозь лобовое стекло. Ронан сидел на водительском сиденье Чушки.

Из отверстий кондиционера с шипением вырывался поток воздуха, пропахший бензином и выхлопными газами. Ронану не нужно было заглядывать под капот, чтобы узнать, что этот грохот, который он ощущал в ступнях, производил реальный, всамделишный двигатель.

Да-да-да-да.

А еще он, кажется, понял, почему исчез Кэйбсуотер. А это означало, что он, возможно, знает, как его вернуть. А это, в свою очередь, означало, что он, возможно, сумеет вернуть и маму. А это значило, что он, возможно, подарит Мэтью причину улыбаться чуть дольше. И это значило, что ему было что принести Гэнси, помимо восстановленной машины.

Он опустил стекло:
– Я уезжаю.

На секунду лицо Кавински оставалось абсолютно пустым, а затем на нем мигнул и снова появился Кавински.

– Да ты гонишь, – выдохнул он.
– Я пришлю тебе цветы, – Ронан газанул. Позади «камаро» дико, мучительно взметнулись выхлопные газы и пыль. На 2800 оборотах машина закашлялась. Как настоящая Чушка. Все вернулось таким, каким и было.

– Бежишь обратно к своему хозяину?
– Это было весело, – бросил Ронан. – А теперь пришла пора для взрослых игр.
– Ты в его жизни лишь преходящий игрок, Линч.

«Разница между нами и Кавински, – шепнул голос Гэнси в голове Ронана, – в том, что _наша_ жизнь – не пустой звук».

– Да тебе он, ****ь, вообще не нужен, – продолжал Кавински.

Ронан снял машину с ручного тормоза.

Кавински выбросил руку вверх, словно хотел нанести удар по чему-нибудь, но вокруг был только воздух.

– Чувак, да ты _гонишь_.
– Я никогда не лгу, – ответил Ронан. Недоверчиво нахмурился. Этот момент был похож на очень странный сценарий фильма, куда более странный, чем все, что уже произошло до этого. – Погоди-ка… Ты что же, думал, что… Я никогда не присоединюсь к тебе. Ты правда думал, что так будет?

Черты лица Кавински исказились.
– Либо ты со мной, либо против меня. Других вариантов нет.

И это был полный бред. Ронан всегда был против Кавински, таковы расклады, и других не было. И вариантов, что он когда-нибудь будет _с ним_, тоже никогда не существовало.

– Я никогда не присоединюсь к тебе. Никогда и не собирался.
– Я спалю тебя дотла, – произнес Кавински.

Улыбка Ронана была острой, как кинжал. Его и так уже давно спалили без остатка.
– Мечтать не вредно.

Кавински выпрямил большой и указательный пальцы в имитации огнестрела и приложил его к виску Ронана.

– Ба-бах! – выдохнул он негромко, опуская воображаемый пистолет. – До встречи на улицах.



-45-

Итак, теперь у Адама была машина.

Автомобиль стал одним из трех вещей, обретенных Адамом в то утро. Каждый член семьи Гэнси, выходя за дверь, вручал ему подарок, как этакая эксцентричная фея-крестная. Ричард Гэнси-второй глянул в зеркало, висевшее в холле, проверяя узел галстука, и протянул Адаму клетчатый жилет.

– Я слегка поправился, – сказал он Адаму. – Я собирался отдать это Дику, но тебе он пойдет больше, как мне кажется. Вот, примерь-ка.

Это был даже не подарок; это был приказ.

Следующей была миссис Гэнси, выглядывавшая в окно в ожидании водителя с машиной.

– Дик, я купила тебе еще один кустик мяты. Не забудь забрать его. Адам, а тебе я захватила фикус. Вы, мальчики, никогда не думаете про фен-шуй.

Он знал: это все потому, что они так трогательно подобрали его на обочине шоссе, но чувствовал, что не может отказать им. Это было всего лишь комнатное растение. А он ведь испортил им субботние планы.

«Исчез», – подумал он. Он испортил им субботу, но сам при этом полностью ее потерял. То, что делало его Адамом, попросту испарилось, пока его тело продолжало тащиться по дороге. И если он позволит себе подумать об этом, этот ужас просто…

Это не повторится. Не может повториться.

Когда мальчики выходили за дверь, Гэнси с кустиком мяты и Адам, сражавшийся с огромным горшком, в котором сидел фикус, по лестнице спустилась Хелен, таща за собой маленький черный чемоданчик на колесиках.

– Дик, – позвала она, – парни с эвакуатором сказали, что не смогут приехать сегодня утром. Будь так добр, разберись с этим, пока не уехал? Я могу опоздать на рейс.

Гэнси, и без того выглядевший недовольным, увеличил степень раздражения, отразившуюся на лице, до официального выражения крайней задолбанности.

– Она на ходу? Может, мы просто отгоним ее туда сами?
– На ходу. Кажется. Но ее нужно отогнать в Херндон.
– Херндон!
– Я знаю, знаю. Поэтому я и вызвала эвакуатор. Ее доставка уже обходится мне дороже, чем я получу от того, что отдам ее на благотворительность. Слушай, может, ты найдешь ей какое-нибудь применение? Адам, не хочешь себе очень дерьмовую машину? Если заберешь ее, то сэкономишь мне оплату эвакуатора.

Предложение казалось немыслимым. Сознание словно прокручивали на киноэкране.
Три члена семьи Гэнси, три подарка, три часа на дорогу до Генриетты.

«Не дай мне потерять контроль по дороге домой, – мысленно взмолился Адам. – Просто доставь меня обратно, я больше ничего не прошу».

Его новая машина была неопределенной модели и года выпуска. Нечто двухдверное и пахнущее отработанными автомобильными жидкостями. Капот, дверца со стороны пассажирского сиденья и правая задняя решетка явно принадлежали раньше трем разным машинам. И ручная коробка передач. Как ни странно, Адам куда лучше знал, как пересобрать ручную трансмиссию, чем как ею пользоваться. Но если он попрактикуется, то улучшит свои навыки.

Это была мелочь, но принадлежала эта мелочь Адаму Пэрришу.

Этот день… это место… эта жизнь…

Ему показалось, что он всегда жил здесь, в Ди-Си, что он родился в этом городе, в этой чаше Петри, отлитой из пышущего жаром асфальта. Генриетта и Эгленби ему просто приснились. Ему потребовались все его силы, чтобы вспомнить, что там, за пределами этого мгновения, его ждало какое-то будущее.

«Просто доехать домой, – подумал он. – Доехать обратно и разузнать…»

– Слушай, просто мигни фарами, если что-то пойдет не так, – сказал Гэнси, стоя перед открытой дверцей своего черного «субурбана». Обычно он держал машину здесь, но никто особо не верил в способность новой машины Адама пересечь целый штат. Гэнси слегка покачал дверцу со стороны водителя. Адам видел, что ему ужасно хочется спросить «Ты в порядке?» или «Что тебе нужно, Адам?» Кустик мяты, стоявший на приборной панели, тревожно выглядывал из-за плеча Гэнси.

– Не вздумай, – предупредил Адам.

Сведенные к переносице брови, куда более сердитые, чем позавчера вечером.

– Ты же даже не знаешь, что я собирался сказать.
– Вполне возможно, что знаю.

Гэнси качнул дверцей еще раз. «Субурбан» черной громадой высился позади него. Туда можно было свободно запихнуть новую машину Адама вместе с Чушкой, и еще осталось бы место для парочки велосипедов. Адам вспомнил, как у него перехватило дыхание, когда он впервые узнал о существовании этого внедорожника. Достаточно богат, чтоб иметь целых две машины?

– И что же я, по-твоему, собирался сказать?

Над головой Адама вздрогнули линии электропередач. Что-то пело и подрагивало внутри него. Ему позарез нужно было вернуться домой. Скоро. Это все, что было ему известно.

– Не думаю, что нам стоит делать это сейчас, – сказал он.
– А разве мы что-то делаем? Мне казалось, что в данный момент это ты ведешь себя как… – Гэнси с видимым усилием одернул сам себя. – Ты вернешься в Монмут или…
Нет времени. На это нет времени. Ему нужно прекратить ожидать неизвестно чего и начать действовать. Он ничуть не лучше Гэнси, который только и ждал, чтобы кто-нибудь пришел и пробудил силовую линию. Пора двигаться.
– Я еду на Фокс-уэй, спросить совета, – ответил Адам.

Гэнси открыл рот. Он мог сказать сейчас сотню разных вещей, и девяносто девять из них только разозлили бы Адама. Гэнси, видимо, прочувствовал это чисто интуитивно, поскольку помолчал какое-то время и лишь потом сказал:
– Тогда я проведаю Ронана, узнаю, как у него дела.

Адам опустился на истертое и пыльное сиденье своей старо-новой машины. Из отверстий кондиционера просачивались шепчущиеся голоса. Прекрасно. Я еду, еду.
Гэнси все еще таращился на Адама, но какого ответа он мог от него ожидать? Адам прилагал все силы, всё, что у него было, чтобы помнить, кто он.

Наконец, Гэнси произнес:
– Просто мигни фарами, если что-то пойдет не так.



-46-

Когда Мора открыла дверь дома номер 300 по Фокс-уэй, она обнаружила Серого, с задумчивым видом стоявшего на пороге. Он принес ей две вещи: плетеный венок из ромашек, который он мрачно возложил ей на голову, и розовый выкидной нож-«финку», который он протянул ей. Обе эти вещи достались ему с некоторым трудом. Венок – потому что Серый забыл, как плести венки из ромашек, а «финка» – потому что такие ножи были запрещены в Вирджинии, даже невзирая на розовый цвет.

– Я тут искал кое-что, – сообщил ей Серый.
– Я знаю.
– Я думал, это ящик.
– Я знаю.
– Но это не ящик, верно?

Мора покачала головой и отступила назад, чтобы дать ему войти:
– Выпьешь?

Серый вошел в дом не сразу.
– Это человек, да?

Она выдержала его взгляд. Повторила:
– Выпьешь?

Он со вздохом последовал за ней. Она провела его по коридору на кухню, где (не слишком удачно) смешала для него выпивку, а затем повела его на задний двор. Калла и Персефона уже сидели в креслах, стоявших у самого края неопрятной лужайки, переходившей в свежие лужи и старую кирпичную кладку. Обе выглядели воздушными и очень довольными в долгом золотистом свете полуденного солнца, выглянувшего после грозы. Волосы Персефоны белым облачком обрамляли голову. Волосы Каллы были окрашены в три разных оттенка фиолетового.

– Мистер Грэй, – откровенным и несдержанно-грубоватым тоном поздоровалась Калла. Прихлопнула комара, присевшего ей на лодыжку, затем с подозрением уставилась на стакан в руке Моры. – Я уже чую, что это очень дерьмовое пойло.

Мора печально посмотрела на стакан:
– Откуда ты знаешь?
– Потому что делала его ты.

Поправив на голове ромашковый венок, Мора похлопала по оставшемуся свободному креслу и опустилась на выложенную кирпичами площадку рядом. Серый мешком плюхнулся в указанное кресло.

– О-хо-хо, – выдохнула Персефона, разглядывая это внезапное проявление мягкотелости со стороны Серого. – Так ты, значит, узнал?

Вместо ответа он осушил свой стакан. Приборы вывели его на поле, где стояла сотня белых «мицубиси эво» и валялись двое пьяных мальчишек, проявлявших свои сны в реальности. Он наблюдал за ними много часов. И каждая минута, каждое невозможное сновидение, каждый подслушанный обрывок их разговора опускались на него тяжелым грузом правды.

– И что теперь будет? – поинтересовалась Мора.
– Я убиваю людей, а не похищаю их.

Мора нахмурилась:
– Но ты считаешь, что твой работодатель как раз может и похитить.

Серый не был уверен наверняка, что он думал о Гринмантле и о том, кем тот мог оказаться в итоге. Он знал, что Гринмантл терпеть не может проигрывать, а еще он знал, что тот был буквально одержим Грейуореном как минимум последние пять лет. И он знал, что сам, вероятно, до смерти забил последнего известного ему Грейуорена монтировкой. И хотя Серый убил немало людей на своем веку, он ни разу не уничтожал артефакты, за которыми его посылали.

Все оказалось куда запутаннее и сложнее, чем он ожидал.

– Определенно, это те двое мальчишек.

Впрочем, это был не вопрос. Серый попытался вообразить, что будет, если он притащит одного из них Гринмантлу. Перевозить _живые_ объекты на какое-либо расстояние было для него в диковинку. Ему показалось, что это крайне муторное и тошнотворное занятие, совсем не то, что обычное старое доброе убийство.

– Двое? – эхом отозвалась Калла. Они с Персефоной переглянулись.
– Что ж, – тихо произнесла Персефона, спасая из своего напитка мошку при помощи коктейльного зонтика. – Теперь становится понятнее.
– Это не вещь, – снова встряла Мора. – И только это важно. Это не то, что можно потрогать или забрать… не больше, чем… ну, скажем, конъюнктивит.

Потирая глаз, Персефона пробормотала:
– Какая необыкновенно неприятная метафора, Мора.
– Это нечто такое, что ты не сможешь забрать и отвезти хозяину, – пояснила Мора. Затем с нажимом добавила: – И мы знаем минимум одного из мальчишек. Мы будем очень злы на тебя, если ты заберешь его. Уж я-то точно на тебя разозлюсь.
– Тот, кто меня послал, не очень добрый человек, – ответил Серый. До сих пор это совершенно не мешало их отношениям; доброта для Серого была пустым звуком.
– Значит, ты не можешь просто объяснить ему, какие это хорошие мальчики? – уточнила Персефона.
– Ничего они не хорошие, – прорычала Калла. – Ну, по крайней мере, один из них точно нехороший.
– Не думаю, что для него это будет так уж важно, – ответил Серый. Тяжело вздохнув, откинул голову назад и закрыл глаза, абсолютно беззащитный, каким он еще никогда не бывал. Полуденное солнце осветило его лицо, шею, прокачанные бицепсы, а заодно высветило и Мору, таращившуюся на все это.

Они все выпили, кроме Серого, который уже успел допить свой напиток. Ему не хотелось похищать мальчишку, ему не хотелось злить Мору, ему хотелось… Ему просто хотелось. В деревьях безумными голосами стрекотали цикады. Вокруг царило такое невозможное лето.

Ему хотелось остаться.

– Что ж, – заметила Калла, бросая взгляд на часы и поднимаясь на ноги, – я тебе не завидую. У меня занятие по боксу. Пора бежать. Пока-пока. Мора, смотри, как бы тебя не замочили.

Мора помахала в воздухе «финкой».

Персефона, тоже поднимаясь со своего кресла, добавила:
– Будь я на твоем месте, я бы отдала это Блу. Пойду поработаю над своей писаниной. Своим сочинением. Диссертацией. Ну, ты поняла.

Серый открыл глаза, когда Персефона остановилась над ним, сжимая обеими руками свой пустой стакан. Она выглядела очень маленькой и тоненькой, а рядом с ним и вовсе казалась дюймовочкой, едва-едва наметившейся в пространстве. Она оторвала одну руку от стакана и легонько похлопала его по колену:
– Я знаю, вы поступите правильно, мистер Грэй.

Они с Каллой удалились в дом, закрыв за собой дверь. Мора заерзала, пододвигаясь чуть ближе, и оперлась спиной о его ногу. Серый с удивлением отметил этот жест как проявление крайнего доверия – вот так усесться, прижавшись спиной к наемному убийце. Его сердце, до сего дня начисто лишенное жизни, с надеждой встрепенулось. Он аккуратно поправил венок в ее волосах, а затем вытащил свой телефон.

Гринмантл ответил сразу:
– Я жду хороших новостей.
– Его здесь нет, – сказал Серый.

Воцарилась длительная пауза.

– Прости, связь плохая. Повтори-ка еще разок?

Серый не любил повторять без надобности. Он сказал:
– Все показатели приборов выходят на линию тектонического разлома, которая тянется вдоль гор. Приборы указывают на место, а не предмет.

Еще одна пауза, куда более мерзкая по ощущениям, чем предыдущая. Затем Гринмантл поинтересовался:
– Итак, кто тебя перекупил? Один из Ломоньеров? Сколько он тебе пообещал? Знаешь что… А, к черту, ты выбрал неподходящий день, чтоб ссориться со мной. О-о-очень неподходящий день. И именно сегодня.
– Я не пытаюсь выбить себе больше денег, – возразил Серый.
– Значит, решил оставить его себе? Мне казалось, это должно меня утешить, но почему-то не утешает, – обычно Гринмантлу требовалось несколько минут, чтобы накрутить себя и разъяриться окончательно, но было очевидно, что звонок Серого застал его как раз в процессе. – Все эти годы я доверял тебе, ты, гнусный, поганый, больной ублюдок, и теперь…
– У меня его нет, – перебил его Серый. – Я тебя не обманываю.

Сидевшая рядом Мора склонила голову и слегка потрясла ею. Даже не зная Гринмантла, она уже догадалась о том, о чем Серый знал наверняка: это не сработает.

– Я тебе хоть раз врал? – настойчиво спросил Гринмантл. – Нет! Я никогда никому не врал, но, тем не менее, сегодя абсолютно все прямо-таки настаивают на… нет, знаешь, ты мог бы просто подождать четыре месяца и потом сказать мне, что не смог его найти. Почему ты просто не придумал вранье поубедительнее?

– Я предпочитаю правду, – ответил Серый. – Энергетические аномалии отмечаются вдоль всей линии разлома и в нескольких местах просачиваются наружу сквозь твердые породы. Я сфотографировал некоторую аномальную растительность, которая возникла благодаря утечкам энергии. Местный энергопоставщик уже довольно давно пытается решить проблему с резкими скачками напряжения в сети, вызванными этими утечками. А усилилось это все только из-за недавнего землетрясения. Все эти явления полностью задокументированы в новостных интернет-изданиях. Я могу предоставить полный отчет, когда буду возвращать электронику.

Он умолк. И стал ждать.

На краткий миг он даже подумал: Он мне поверит.

Гринмантл просто бросил трубку.

Серый и Мора молча сидели и смотрели на огромный, раскидистый бук, занимавший бОльшую часть заднего двора. Где-то среди его ветвей печально ворковала горлица – настойчиво и скорбно. Серый свесил руку с подлокотника, и Мора погладила ее.

– Это и есть десятка мечей, – догадался он. Мора поцеловала ему руку:
– Ты должен быть храбрым.
– Я всегда храбрый, – сказал Серый.
– Храбрее, чем всегда, – ответила она.





-47-

У Гэнси было всего несколько секунд, чтобы собраться, когда в него ткнулся «камаро».

Он стоял на светофоре возле фабрики Монмут, когда услышал знакомый, анемичный звук гудка Чушки. Возможно, ему это послышалось. Пока он, щурясь, выглядывал из окон и в зеркало заднего вида, «субурбан» слегка качнулся. Что-то толкнуло его сзади. Гудок Чушки крякнул снова. Опустив стекло, Гэнси вытянул шею, чтобы заглянуть, что творится позади «субурбана». Он услышал истерический смех Ронана еще до того, как рассмотрел Чушку. А затем двигатель газанул, и Ронан, сидевший в «камаро», снова пихнул «субурбан» в задний бампер.

После чудовищного уикенда никакого другого приветствия ему и не следовало ожидать.

– ЭЙ, СТАРИЧЕЛЛО!
– Ронан! – вскрикнул Гэнси. У него не было других слов. Разбил. Та часть передней панели, которую он видел из окна, выглядела нормально; ему не хотелось видеть остальное. Он хотел сохранить память о целостном, неподпорченном «камаро» еще на несколько минут.
– Давай на обочину! – проревел Ронан в ответ. В его голосе все еще слышался смех. – К меннонитам! Живо!
– Я не хочу это видеть! – крикнул Гэнси. Над головой у него зажегся зеленый. Он не сдвинулся с места.
– Ну уж нет, _это_ ты точно захочешь увидеть!

Он и правда не хотел, но все же сделал, как требовал Ронан, проехал светофор и повернул направо, на парковку перед генриеттским комплексом магазинов, где продавалось все для сада, огорода и дома, и где в основном работали меннониты. Это было отличное место, где можно было разом прикупить овощей, антиквариат, собачью будку, ковбойскую одежду, списанное армейское снаряжение, патроны времен гражданской войны, хот-доги с острым соусом чили и сделанные на заказ канделябры. Гэнси чувствовал на себе любопытные взгляды продавцов на овощных лотках, пока парковал «субурбан» как можно дальше от зданий. Когда он выбрался наружу, Чушка с грохотом припарковалась на соседнем месте.

И она была в полном порядке.

Гэнси прижал палец к виску, пытаясь сверить полученные ранее смс-ки с тем, что видел. Вполне возможно, что Кавински просто морочил ему голову. Но вот же Ронан выбирается с водительского сиденья, а это было невозможно. Ключи лежали у Гэнси в сумке.

Ронан выпрыгнул из машины.

И это тоже сбивало с панталыку. Потому что он улыбался от уха до уха. В состоянии полной эйфории. Нет, Гэнси доводилось видеть Ронана счастливым со дня смерти Ниалла Линча. Но в этих проявлениях счастья всегда было что-то жестокое и условное. А не вот такой Ронан.

Линч схватил Гэнси за руку:
– Посмотри, посмотри на нее, бро! _Посмотри_!

Гэнси смотрел. Он пялился сначала на «камаро», затем на Ронана. И снова на «камаро». Он все обнулял и обнулял свое восприятие, смотрел вновь – и понятнее не становилось. Он медленно обошел машину, ища выправленную вмятину или царапину.

– Что происходит? Я думал, она разбита…
– Была, – ответил Ронан. – Как и я. Полностью, – он выпустил руку Гэнси, но лишь затем, чтобы ткнуть в него кулаком. – Прости, бро. Я вел себя как полное дерьмо.

У Гэнси широко распахнулись глаза. Он и не думал, что доживет до того дня, когда услышит от Ронана извинения за что-либо. Он вдруг запоздало понял, что Ронан продолжал что-то говорить.

– Что? Что ты сказал?
– Я сказал, – продолжил Ронан, хватая Гэнси за оба плеча и демонстративно тряся его, – я _сказал_, что сновидел эту тачку. Это сделал я! Эта тачка – из моей головы. И она _точно такая же_, бро. Я сделал это. Я знаю, как мой отец добывал все, что хотел, и я знаю, как управлять своими снами, и я знаю, что случилось с Кэйбсуотером.

Гэнси закрыл глаза обеими руками. Ему казалось, что его мозг сейчас расплавится. Ронан, однако, был не в настроении для самокопаний – ни своих, ни чьих-то еще. Он отодрал руки Гэнси от лица:
– Сядь в нее! И скажи, есть ли разница!

Он затолкал Гэнси на водительское сиденье и уложил его безжизненные руки на рулевое колесо. Окинул взглядом эту картину, словно оценивая музейный экспонат. Затем потянулся внутрь и схватил с приборной панели валявшиеся там солнечные очки. Белая пластиковая оправа, стекла чернее ада. Очки Джозефа Кавински… или, возможно, копия. Кто же теперь поймет, где реальность, а где нет?

Ронан надвинул очки на нос Гэнси и снова окинул его оценивающим взглядом. На долю секунды его лицо помрачнело, а затем растаяло в совершенно чудесном и бесстрашном смехе. Смехе, принадлежавшем тому, старому Ронану Линчу. Нет, это даже лучше, чем старый Ронан, потому что в этом новом Ронане был лишь крохотный намек на тьму под этой улыбкой.

Этот Ронан знал, что в мире существует всякое дерьмо, но все равно смеялся.

Гэнси не мог не рассмеяться вместе с ним, хоть и едва мог дышать. Каким-то образом он из ужасного, отвратительного места попал в веселое и радостное. Он не был уверен, что это чувство было бы столь глубоким, если бы он перед этим каждой клеточкой тела не приготовился к ссоре с Ронаном.

– Ладно, – сказал он. – Ладно, расскажи, как все было.

Ронан рассказал.

– Кавински?

Ронан объяснил.

Гэнси прижался щекой к раскаленной поверхности руля. Это тоже успокаивало. Ему вообще не следовало уезжать без этой машины. Больше он никогда не выйдет из нее.

Джозеф Кавински. Невероятно.

– Так а что тогда с Кэйбсуотером?

Ронан заслонил глаза рукой:
– Проблема во мне. Ну, вообще-то, в Кавински. Мы забираем с силовой линии всю энергию, когда сновидим.
– Решение?
– Остановить Кавински.

Они недоверчиво уставились друг на друга.

– Вряд ли стоит допускать, – медленно произнес Гэнси, – что мы можем просто по-доброму попросить его прекратить.
– Да ладно, Черчилль и то пытался вести переговоры с Гитлером.

Гэнси нахмурился:
– Правда?
– Вероятно.

Шумно выдохнув, Гэнси закрыл глаза и теснее прижался лицом к горячей поверхности руля, обжигая кожу. Это был настоящий дом: Генриетта, Чушка, Ронан. Ну, почти. Его мысли метнулись к Адаму, к Блу, а затем, подобно трусливому кролику, ускакали прочь.

– Как прошла вечеринка, бро? – поинтересовался Ронан, пиная Гэнси в колено через открытую дверцу. – Как Пэрриш, справился?

Гэнси открыл глаза:
– О, он произвел настоящий фурор.



-48-

Примерно в то время как Гэнси примерял белые солнечные очки, Блу ехала на велосипеде через два квартала, соседствовавшие с ее домом. С собой она везла колесо от «камаро», умбон от щита и маленькую розовую «финку».

Вот с «финкой» она чувствовала себя определенно некомфортно.

Хоть ей и очень нравилась сама идея – Блу Сарджент, сорвиголова; Блу Сарджент, супергерой, Блу Сарджент, крутышка – она подозревала, что единственное, что она порежет при первой же попытке выдвинуть лезвие – это саму себя. Но Мора настаивала.

– Но «финки» незаконны, – запротестовала было Блу.
– Преступность тоже, – парировала Мора.

Похоже, что преступность была единственной актуальной темой, которую обсуждали все газеты – да, газеты, во множественном числе, поскольку, вопреки здравому смыслу, в Генриетте их было целых две. Граждане с нараставшим испугом сообщали о проникновениях со взломом по всему городу. Впрочем, рассказы были довольно противоречивые – некоторые утверждали, что видели одного мужчину, другие – двоих, а кое-кто сообщал о бандах из пяти-шести человек.

– Это значит, что все они – выдумка, – едко сказала Блу. К мейнстримной журналистике она относилась скептически.
– Или все правдивые, – ответила Мора.
– Это тебе сказал твой парень-киллер?
– Он мне не парень, – возразила Мора.

Паркуя велосипед у длинного одноэтажного дома, где у Каллы проходили занятия по боксу, Блу чувствовала себя липкой от пота и непривлекательной. Скрытая в тени лужайка никак не улучшила это ощущение, пока девочка брела по ней к входной двери. Кнопку звонка она нажала локтем.

– Приветствую вас, леди, – поздоровался с ней Майк, здоровенный громила, учивший Каллу драться. В ширину он занимал в пространстве столько же места, сколько Блу – в высоту – что, по правде сказать, было не так уж много. – Это что, от «корвета»?
Блу перехватила колесо подмышкой поудобнее:
– «Камаро».
– Год выпуска?
– Э-э… 1973.
– У-у. Двигатель мощный? 350?
– Ну, вроде.
– Круто, леди! А где же остальное?
– Где-то оттягивается без меня. Калла еще здесь?

Майк открыл дверь пошире, чтобы пропустить Блу в дом:
– Она в подвале, остывает.

Блу обнаружила Каллу лежащей на потертом сером ковре в подвале – этакая объемная, запыхавшаяся ясновидящая громадина. По всему подвалу висело и лежало какое-то невероятное количество боксерских груш. Блу опустила колесо «камаро» на вздымавшийся и опадавший живот Каллы.

– Давай-ка поколдуй над этой штукой, – велела она.
– Как грубо!

Впрочем, Калла все же подняла руки и обвила их вокруг усеянного мелкими дырочками металла. Ее глаза были закрыты, так что она не могла знать, что это было, но, тем не менее, она сказала:
– Он не один, когда оставляет машину.

Что-то в этой формулировке леденило кровь. _Оставляет машину._

Возможно, это означало «паркует». Но когда Калла это произнесла, прозвучало это совсем не так. Звучало это как синоним к «бросит». И, похоже, должно было случиться что-то и впрямь судьбоносное, чтобы вынудить Гэнси бросить Чушку.

– Когда это произойдет?
– Уже произошло, – ответила Калла. Открыла глаза и уставилась на Блу. – И еще не произошло. Время циклично, цыпочка моя. Мы пользуемся одними и теми же отрезками снова и снова. Некоторые из нас делают это чаще остальных.
– Разве мы не должны помнить, что это уже было?
– Я сказала, что _время_ циклично, – ответила Калла. – Я не говорила то же самое про память.
– У меня от тебя мороз по коже, – фыркнула Блу. – Может, ты этого и добиваешься, но если вдруг ты это сделала случайно, я решила, что тебе стоит об этом знать.
– Это ты у нас постоянно занимаешься вещами, от которых мороз по коже. Гуляешь с людьми, которые используют время больше одного раза.

Блу подумала о том, как Гэнси обманул смерть на силовой линии, и как он одновременно казался и молодым, и старым.

– Гэнси?
– Глендауэр! Дай-ка мне ту, другую штуку.

Блу забрала колесо и положила вместо него умбон. Калла держала его очень долго. Затем села и потянулась к Блу, чтобы взять ее за руку. Даже начала что-то мурлыкать себе под нос, водя пальцами по контурам воронов, изображенных на умбоне. Мелодия была какой-то древней, пронзительной, и Блу непроизвольно обхватила себя свободной рукой.

– Они тащили его до этого места, – сказала Калла. – Лошади погибли. Люди очень ослабели. Дождь все не прекращался. Они собирались похоронить щит с ним, но он был слишком тяжелым. И они оставили его.

Оставили его.

Этот повтор казался намеренным. Гэнси не бросил бы «камаро», если бы не обстоятельства, вынудившие его это сделать; люди Глендауэра не бросили бы его щит, если бы не испытывали похожую нужду.

– Но это правда принадлежало Глендауэру? Он где-то поблизости? – Блу ощутила легкий толчок в груди, будто кто-то ткнул ее в сердце.
– «Близко» и «далеко» – все равно что «уже случилось» и «еще не случилось», – ответила Калла. Блу уже устала от этих загадочных речей ясновидящих и потому продолжала наседать:
– Но у них ведь не было лошадей. Значит, они не могли уйти далеко, если шли пешком.
– Люди могут идти очень и очень долго, если нужно, – парировала Калла. Она поднялась на ноги и вернула умбон Блу. Пахло от нее так, словно она долго занималась боксом. Она очень шумно вздохнула.

– Калла? – вдруг спросила Блу. – Ты тоже из тех, кто использует время повторно? Ты, и мама, и Персефона?

Вместо ответа Калла задала встречный вопрос:
– А тебе разве ни разу не казалось, словно в тебе что-то есть? Как будто ты – это _нечто большее_?

Сердце Блу дернулось снова.
– Да, казалось!

Калла вытащила из кармана ключи от их семейной машины:
– Отлично. Абсолютно всем следует испытывать подобное. Вот, возьми. Поведешь до дома. Тебе надо практиковаться.

Блу больше ничего не смогла из нее выжать. Они попрощались с Майком («Только не гоните это колесо слишком быстро, ага?»), сунули велосипед Блу в багажник и очень медленно поехали домой. Пока Блу пыталась припарковаться перед домом, не стукнув при этом маленькую трехцветную машинку, уже стоявшую у обочины, Калла цокнула языком.

– Однако, – заметила она. – Беда сегодня выглядит отменно.

А все потому, что на крыльце их ждал Адам Пэрриш.



-49-

Адам неуклюже присел на краешек кровати Блу. Ему казалось странным то, что он с такой легкостью получил доступ в девичью спальню. Если знаешь Блу хоть немного, комната удивления не вызывала – тканые силуэты деревьев, прилепленные к стенам, гирлянды листьев, свисавшие с потолочного вентилятора, птичка с комиксным облачком и надписью «ВСЕМ ЧЕРВЯЧКОВ!», нарисованная над полкой, заваленной пуговицами и девятью разными парами ножниц. У стены Блу смущенно приклеивала скотчем отвалившуюся ветку одного из деревьев.

Нет времени, нет времени.

Он на секунду зажмурился. Он ждал, когда она прекратит возиться со своими деревьями, чтобы они могли поговорить. А она все возилась и возилась. Он чувствовал, как закипает внутри него пульс.

Он поднялся на ноги. Сидеть больше не было сил.

Блу моментально бросила свое занятие. Уперлась руками в стену, пристально наблюдая за ним. Адам собирался начать разговор убедительным заявлением о том, почему консервативный подход Гэнси к их поиску Глендауэра был неправильным, но сказал вовсе не это. Вместо этого он брякнул:
– Я хочу знать, почему ты не хочешь целоваться со мной, и на этот раз я не хочу слышать ложь.

Воцарилась тишина. Поток воздуха от вентилятора, стоявшего в углу, прошел по ним обоим. Краешки ветвей затрепетали. Гирлянды листьев, свисавших с потолка, начали вращаться.

– Ты поэтому пришел сюда? – требовательно спросила Блу. Она дико злилась. Адам этому радовался. Было куда хуже, когда он злился один. Когда он не ответил, она продолжила еще более сердито:
– И это первое, что ты хочешь обсудить после возвращения из Ди-Си?
– Какая разница, откуда я вернулся?
– Если бы я была Ронаном или Ноа, мы бы говорили о… о том, как прошла вечеринка. Мы бы говорили о том, куда ты исчез и что ты собираешься с этим делать, ну, не знаю – о реальных серьезных вещах! А не о том, сможешь ты поцеловать меня или нет!

Адам решил, что это был самый бесполезный и неактуальный ответ из всего, что ему доводилось слышать, и она так и не ответила на его вопрос.

– Ни Ронан, ни Ноа мне не девушка.
– Девушка! – повторила Блу, и он ощутил некий отрешенный трепет, услышав, как она произносит это слово. – Может, все-таки просто подруга?
– Я думал, мы и были друзьями.
– Правда? Друзья разговаривают. Ты отправляешься в Пентагон пешком, а я узнаю об этом от Гэнси! Твой отец козел, а я узнаю об этом от Гэнси! Ноа все знает. Ронан все знает.
– Они не знают всего. Они знают только то, что видели сами. Гэнси знает, потому что он там был.
– Да, а почему тогда меня не было?
– С чего бы тебе там быть?
– Потому что ты мог бы пригласить меня, – выпалила Блу.

Мир накренился. Адам моргнул; мир выпрямился.

– Но тебе абсолютно незачем там быть.
– О, да, конечно. Потому что девушки не идут в политику! Мне это неинтересно, ага. Право голоса? Зачем? Извини, забыла надеть фартук. Мне, вообще-то, полагается быть на кухне. У меня там скалка…
– Я не знал, что ты…
– Вот именно! Ты вообще хоть раз об этом подумал?

Не подумал.

– Но без Гэнси ты бы, конечно, никуда не пошел, – огрызнулась Блу. – Вы двое – отличная парочка! Иди и целуйся с ним!

Адам устало вскинул голову.

– Знаешь, я не хочу быть лишь кем-то, кого можно целовать. Я хочу быть настоящим другом. А не только кем-то, с кем весело проводить время, потому что… потому что у меня есть сиськи!

Блу обычно не ругалась, но то, как она сказала «сиськи», по мнению Адама, в данный момент прозвучало очень близко к ругательству. Это слово вкупе с тем руслом, в которое направлялся нынешний разговор, раздражало его.

– Прекрасно, Блу. Гэнси был прав. Ты и правда можешь вести себя как бешеная феминистка.

Блу резко закрыла рот. Ее плечи слегка вздрагивали: не так, как человек дрожит от страха, но скорей как мелкая дрожь перед землетрясением.

– Ты все еще не ответила на мой вопрос, – бросил он. – Все то, что ты только что сказала, вообще никак не касается _нас двоих_.

Она искривила губы, скорчив кислую мину:
– Хочешь услышать правду?
– Это то, чего я хотел с самого начала, – ответил Адам, хоть уже и не знал наверняка, чего именно хочет от нее. Он хотел покончить с этой ссорой. Он жалел, что вообще пришел сюда. Он жалел, что не спросил ее о Глендауэре вместо этого. Он жалел, что не подумал пригласить ее на праздник. Да и как он мог это сделать? Его мозг был слишком полон, слишком пуст, слишком набекрень. Он зашел слишком далеко, давным-давно миновав твердую почву, где мог бы укорениться, но, похоже, поворачивать обратно не собирался.

– Ладно. Правду так правду, – она сжала руки в кулаки и скрестила их на груди. – Вот тебе правда. Всю мою жизнь ясновидящие говорили мне, что если я поцелую того, кого полюблю по-настоящему, я убью его. Вот тебе правда. Доволен? Я не сказала тебе сразу, потому что не хотела говорить «истинная любовь» и отпугнуть тебя.

За ее спиной качались деревья. Очередное видение рвалось наружу. Он попытался выпутаться из него, чтобы просеять свои воспоминания, сопоставить их почти свершившиеся поцелуи с ее признанием об этом убийственном проклятии. Все это казалось нереальным, но, в принципе, все остальное было таким же.

– А теперь что?
– Я _не знаю_ тебя, Адам.
«Это не твоя вина, – шепнул воздух. – Тебя никому не познать».
– А теперь что?
– Теперь? Теперь… – голос Блу, наконец, слегка дрогнул. – Я сказала сейчас только потому, что поняла, что это уже не имеет значения. Потому что это будешь не ты.

Он ощутил эти слова так же, как ощутил бы очередной удар, нанесенный отцом. Мгновение полного омертвения, а затем к точке удара прилила кровь. А затем пришла не грусть, а уже знакомый жар. Этот жар яростной волной растекся по его телу, будто взрыв, выбивший окна и пожравший все внутренности в одной мгновенной, кратковременной вспышке.

Он буквально видел, как размахивается его рука, будто в замедленном кино.

Нет.

Нет, раньше он уже делал это при ней, и повторять не собирался.

Он крутанулся на пятках, отворачиваясь от нее, прижав кулак ко лбу. Другой он лупанул в стену, но не сильно. Только чтобы заземлиться, сбросить напряжение. Он раздирал свой гнев на куски, отрывал конечности одну за другой. Сосредоточился на ужасном, опаляющем пламени в груди, пока оно не погасло.

_Это будешь не ты._

И в итоге осталось только это: Я хочу уйти.

Где-то должно быть какое-то другое место, где он еще не был, где это чувство не прорастет и не расцветет.

Когда он снова повернулся к ней, она стояла неподвижно, глядя на него. Когда она моргнула, на ее щеках как по волшебству появились две слезинки. Быстрые слезинки. Из тех, что появляются в глазах и оказываются на подбородке еще до того, как ты поймешь, что плачешь. Адаму они были хорошо известны.

– Это действительно правда? – спросил он. Спросил так тихо, что слова прошелестели как мелкий гравий, будто едва слышное звучание скрипки. В глазах у нее появились еще две слезы, но когда она моргнула, они остались на месте.
Сияющие маленькие озера.

_Не ты._

Не он со своей убогой ветхой злостью, своими длительными играми в молчанку, своей изломанностью.

_Не ты._

«Взгляни на себя, Адам, – произнес голос Гэнси. – Просто взгляни».

_Не ты._

– Докажи это, – прошептал он.
– Что?

Чуть громче:
– Докажи.

Она начала было качать головой.

– Если это не я, то мне ничего не будет, разве нет?

Она затрясла головой сильнее:
– Нет, Адам.

Еще чуть громче:
– Если это буду не я, Блу, то это не имеет значения, ведь так? Ты сама это сказала. Я никогда не стану тем, кого ты полюбишь.

Отчаявшись, она произнесла:
– Я не хочу причинять тебе боль, Адам.
– Либо это правда, либо нет.

Блу опустила руку ему на грудь и надавила:
– Я не хочу целовать тебя. Не будет никакого «ты и я».

_Не ты._

С того момента, когда отец ударил его в последний раз, левое ухо Адама оставалось мертвым и нечувствительным. Ни шипения, ни статического шума. Всего лишь полное отсутствие восприятия.

Теперь такое же ощущение разлилось по всему телу.

– Ладно, – сказал он бесцветным, лишенным эмоций голосом. Блу вытерла глаза тыльной стороной ладони:
– Прости. Мне правда очень жаль.
– Ладно.

Ощущения возвращались в его тело, но оставались неопределенными и тусклыми. Мерцающими и туманными. Не будет никакого «он и она». Не будет никакого «он и Гэнси». Больше не будет никакого «не здесь, не сейчас». Это _уже_ здесь. Это происходит _сейчас_. Отныне будут только он и Кэйбсуотер.

_Меня никому не познать._

Он спускался по лестнице, хоть и не помнил, как покинул комнату Блу. Сказал ли он что-нибудь? Он просто шел. Он не знал, куда. Вокруг него вспыхивали и гасли голоса и образы, наваливаясь вкривь и вкось.

Сквозь эту какофонию вдруг прорвался один из голосов. Самый тихий голосок в доме.

– Адам, – произнесла Персефона, ухватывая его за рукав, когда он открыл парадную дверь. – Пришло время нам с тобой поговорить.



-50-

Персефона угостила его пирогом. Он был с пеканом, она сама его испекла, и Адам должен был взять его, без вариантов, это не обсуждалось.

Мора нахмурилась, глядя на него:
– Ты уверена, что это верный способ, Пи? Впрочем, ты, наверное, знаешь лучше меня…
– Иногда, – признала Персефона. – Пойдем, Адам. Мы идем в гадальную комнату. Блу может пойти с тобой. Но это будет очень личный разговор.

Он не осознавал, что Блу тоже здесь. Он низко опустил голову, ни на кого не глядя. На руке была ссадина, оставшаяся от прогулки по шоссе, и он молча, тревожно разглядывал кожу по краям.

– Что происходит? – спросила Блу. Персефона отмахнулась, словно ей было слишком трудно объяснить происходящее. Вместо нее ответила Мора:
– Она сбалансирует то, что у него внутри, с тем, что его окружает. Примирит его с Кэйбсуотером, верно?

Персефона кивнула:
– Достаточно близко к истине.
– Я пойду с тобой, если хочешь, – предложила Блу.

Все лица обратились к нему.

Если он пойдет туда один, будет только это: Адам Пэрриш.

В каком-то смысле так было всегда. Порой ландшафт менялся. Порой улучшалась погода. Но в конечном итоге у него было только это: Адам Пэрриш.

Он облегчил себе принятие этого факта, сказав себе: это всего лишь гадальная комната.

Он знал, что это неправда. Но по форме напоминало правду.

– Я бы хотел сделать это сам, – негромко сказал он, не глядя на нее. Персефона встала:
– Возьми пирог с собой.

Адам взял пирог с собой.

В гадальной комнате было темнее, чем в остальных помещениях дома, ее освещали лишь свечи, собранные в центре гадального стола. Адам поставил тарелку на стол. Персефона закрыла за собой дверь:
– Съешь немного пирога.

Адам откусил кусочек.
Мир обрел фокус, незначительно.

При закрытой двери в комнате витал аромат роз как после наступления темноты, а еще запах только что потушенной спички. И при выключенном свете было удивительно сложно определить размеры комнаты. Хоть Адам и хорошо знал, что комната была небольшой, ощущения были такими, будто она была огромной, как подземная пещера. Стены казались далекими и неровными, пространство поглощало звуки их дыхания и перетасовки карт.

Адам подумал: Я мог бы остановиться сейчас.

Но это была всего лишь гадальная комната. Всего лишь комната, которой следовало бы стать столовой. Здесь ничего не изменится.

Адам знал, что все это неправда, но было куда легче притвориться, что это не так.
Персефона сняла со стены одну из фотографий в рамке. Адам едва успел разглядеть, что на снимке был изображен высокий камень, стоявший в заброшенном, невозделанном поле, а затем она положила ее на стол перед ним стеклом вверх. В темноте и при свете свечей изображение исчезло. Он видел лишь отражение от поверхности стекла; фотография внезапно обратилась в прямоугольный водоем или зеркало. Отраженные огоньки свечей кружились и вращались в стекле, не совсем так, как огоньки в реальности. Его желудок вдруг всколыхнулся.

– Ты должен прочувствовать это, – произнесла Персефона с другой стороны стола. Она не садилась. – Насколько ты разбалансирован.

Это было слишком очевидно и не требовало согласия. Он указал на стекло с искаженным отражением:
– А это для чего?
– Для ясновидения, вместо магического кристалла, – ответила она. – Это способ заглянуть в другие места. Места, слишком далекие, чтобы видеть их своими глазами, или же места, которые существуют лишь условно, или же места, которые не хотят, чтобы их видели.

Адаму показалось, что он увидел струйку дыма, спиралью поднимавшуюся под стеклом. Он моргнул. Видение исчезло. У него резко заболела рука.

– Куда мы заглядываем сейчас?
– Куда-то очень далеко, – ответила Персефона и улыбнулась ему. Эта улыбка была крошечным, таинственным созданием, как птичка, выглядывавшая из гущи ветвей. – Внутрь тебя.
– Это безопасно?
– Это полная противоположность безопасности, – произнесла Персефона. – Вообще-то, тебе лучше съесть еще немного пирога.

Адам откусил еще кусочек:
– Что произойдет, если я этого не сделаю?
– Твои ощущения будут только ухудшаться. Ты не сможешь сложить этот пазл, если начнешь с краев.
– Но если я это сделаю, – начал было Адам и умолк, поскольку правда куснула его, ввинтилась под кожу и аккуратно улеглась внутри него, словно была там с самого начала. – Я изменюсь навсегда?

Она сочувственно склонила голову:
– Ты уже изменил себя. Когда принес себя в жертву. Это лишь замыкание этого процесса.

Значит, смысла отказываться не было.

– Тогда объясни, как это сделать.

Персефона, все еще стоя на ногах, наклонилась вперед:
– Тебе нужно перестать раздавать самого себя. Ты не приносил в жертву свой разум. Начни делать осознанный выбор и оставлять свои мысли себе. И при этом помни о своей жертве. Ты должен хотеть этого по-настоящему.
– Я и хотел, – произнес Адам, ощущая, как в нем волной поднимается гнев, внезапный, и ликующий, и чистый. Неубиваемый, бессмертный враг.

Она лишь моргнула, глядя на него абсолютно черными глазами. Его ярость скукожилась внутри.

– Ты обещал стать руками и глазами Кэйбсуотера, но слушал ли ты, чего именно он от тебя хочет?
– Он ничего не говорил.

Лицо Персефоны обрело выражение осознанного, направленного знания. Разумеется, он говорил. И Адам внезапно осознал, что именно это вызывало все эти призраки и полувидения. Кэйбсуотер пытался привлечь его внимание, долго пытался, тем единственным способом, который был ему доступен. Весь этот шум, этот звук, этот хаос внутри него.

– Я не понимал.
– Этот процесс тоже разбалансирован, – пояснила она. – Но это совсем другой ритуал для решения совсем другой проблемы. А теперь загляни внутрь себя, но помни, что там есть вещи, которые причиняют боль. Ясновидение с помощью кристалла никогда не бывает безопасным. Никогда не знаешь, кого можешь повстречать.
– Ты поможешь мне, если что-то пойдет не так? – спросил он. Ее черные глаза смотрели в его собственные. Он понял. Он оставил единственное, что могло ему помочь, снаружи, на кухне.
– Остерегайся любого, кто сейчас пообещает тебе помощь, – предостерегла Персефона. – Внутри себя лишь ты сам сможешь помочь себе.

Они приступили.

Поначалу он замечал лишь свечи. Тонкий, высокий, мерцающий язычок пламени настоящих свечей и их искаженные, петляющие отражения в стекле. Затем ему показалось, что откуда-то из темноты у него над головой упала водяная капля. Она должна была расплескаться по стеклу, но вместо этого с легкостью пронзила поверхность. И приземлилась в высокий стакан с водой. Один из грубоватых, дешевых стаканов, когда-то стоявших в шкафчиках с посудой в доме его матери. Этот стакан был у Адама в руке. И когда он уже собирался выпить из него, краем глаза уловил мимолетное, быстрое движение. У него не было времени, чтобы сгруппироваться, прежде чем свет… звук…

Отец нанес ему удар.

– Постой! – воскликнул Адам в попытке объясниться, вечно пытаясь все объяснить. Он падал прямо на вытертую, потрепанную кухонную поверхность. Удар к этому моменту уже должен был закончиться, но он, казалось, застрял _внутри_ этого удара. Он был одновременно и мальчишкой, и этим ударом, и кухонной поверхностью, и вспышкой ярости, питавшей все это.

Все это жило в нем. Этот удар, самый первый из всех, нанесенных ему отцом, всегда повторялся и повторялся где-то у него в голове.

Кэйбсуотер, подумал Адам.

Его освободили от удара. Когда стакан со звоном упал на пол, слишком крепкий, чтобы разбиться, одна капля воды выскользнула из него и снова начала падать. На этот раз она упала на гладкую, зеркальную поверхность пруда, окруженного деревьями. Среди стволов ползла темнота, сочная, темная и живая.

Адам здесь уже бывал.

Кэйбсуотер.

Действительно ли он сейчас здесь, или ему это снится? А есть ли разница для Кэйбсуотера?

Это место… Он чуял запах влажной земли под упавшими ветвями, слышал звуки насекомых, копошившихся под гниющей корой, ощущал в своих волосах тот же ветерок, который обдувал листья у него над головой. В ночной воде у ног Адама кружились красные рыбки. Они обрамляли круги на воде, куда упала капля, пронзившая гладкую поверхность. Движение привлекло его внимание к сновидящему дереву на противоположном берегу. Оно выглядело так же, как и до этого: массивный старый дуб с выгнившим в стволе дуплом, достаточно большим, чтобы там мог поместиться человек. Много месяцев назад Адам уже стоял внутри этого дерева и переживал жуткое видение будущего. Гэнси, умирающий по его вине.

Адам услышал стон. Это была женщина, которую он уже видел в своей квартире, самый первый призрак. На ней было выцветшее, старомодное платье.

– Ты знаешь, чего хочет Кэйбсуотер? – спросил он.

Прислонившись к рельефной коре сновидящего дерева, женщина прижала тыльную сторону ладони к своему лбу в выражении тревоги.

– Auli! Greywaren furis al. Lovi ne…

Это была не латынь.

– Я не понимаю, – сказал Адам.

Внезапно рядом с ней возник мужчина в котелке – его Адам мельком видел в доме Гэнси. Мужчина умоляюще заговорил:
– E me! Greywaren furis al.
– Простите, – произнес Адам.

Появился еще один дух, протягивая к нему руку. И еще один. И еще. Все виденные им вспышки, дюжина силуэтов. Непостижимо.

Где-то на уровне его локтя тихий голосок произнес:
– Я тебе переведу.

Он обернулся и увидел маленькую девочку в черном платье. Она была очень похожа на Персефону в миниатюре: облака белых волос, вихрившиеся вокруг головы, будто сладкая вата, узкое, вытянутое личико, черные глаза. Она взяла его за руку. Ее рука была очень холодной и слегка влажной.

Он опасливо содрогнулся:
– Ты будешь переводить правдиво?

Ее крохотные пальчики крепко сжимали его пальцы. Раньше он ее никогда не видел, он был в этом уверен. Ее не было среди всех вспышек и видений, которые он пережил с момента самопожертвования. Она и впрямь очень походила на Персефону, но словно искаженную и изломанную.

– Нет, – протянул он. – Только я могу помочь самому себе.

Она запрокинула голову назад, сердясь.
– Ты здесь уже мертв.

И прежде чем он успел отнять руку, она вцепилась свободной рукой в его запястье, оставив три царапины, тут же налившиеся кровью. Он чувствовал вкус этой крови, словно она расцарапала ему язык, а не руку.

Все это было похоже на дурной сон.

Нет. Если это было похоже на сон, если Кэйбсуотер был похож на сон, это означало, что он может этим управлять, если захочет. Адам стряхнул с себя все, что его удерживало. Он не собирался отдавать свой разум.

– Кэйбсуотер, – громко произнес он, – скажи, что тебе нужно.

Он сунул руку в пруд. Вода оказалась холодной и невесомой – рука будто скользнула в простыни. Очень осторожно он выудил ту самую капельку воды, за которой последовал в это видение. Она каталась у него на ладони, вдоль линии жизни, как маленький шарик. Адам на мгновение заколебался. За пределами этого момента есть что-то, что навсегда отделит его от остальных, он знал это. Не знал лишь, насколько отделит. Но он побывает там, где остальные не были и не смогут побывать. Он станет чем-то, чем они не являются.

Но ведь он уже таким стал.

А затем он оказался в водяной капле. Кэйбсуотеру больше не нужно пытаться достучаться до него с помощью видений и призраков. Ему больше не нужны неуклюжие мерцания, которые он видит краем глаза. Никаких больше отчаянных призывов, требующих внимания.

Он был Кэйбсуотером, и он был сновидящим деревом, и он был каждым дубом в этом лесу, запускавшим корни глубоко сквозь камень в поисках энергии и надежды. Он ощутил, как силовая линия всасывает энергию и пульсирует у него внутри – какой же это грубый и прозаичный термин для нее, «силовая линия», он понял это, когда почувствовал ее. Теперь он помнил все названия, которые ей когда-либо давали, и все они казались куда более подходящими. Дороги фей. Стези духов. Линии песен (Songline (дословно – «строка/линия песен») – одно из названий силовых линий или лей-линий. В философии анимизма это означает тропы или маршруты, по которым посвященный человек может пройти, повторяя слова песни с описанием каких-либо естественных природных феноменов. Эти маршруты часто описываются в народных песнях, сказках, танцах. – прим. пер.). Древние тропы. Драконовы ручьи. Пути сновидений.

Дороги мертвых.

Энергия полыхнула и с шипением потекла сквозь него, не совсем так, как течет электричество, скорей как память о каком-то секрете. Она была мощной, всеобъемлющей, а затем стала затухать в ожидании. Порой он становился только этим потоком, а порой практически забывал о нем. И глубоко внизу, под всеми этими слоями, он ощутил древность Кэйбсуотера. Его инаковость. В самом его сердце жила некая нечеловеческая истина. Она была там много столетий до него и просуществует еще много столетий после. В относительной схеме мироздания Адам Пэрриш был ничтожеством. Он был до того мал и незначителен, всего лишь крохотная завитушка на отпечатке пальца гигантского существа…

_Я не давал согласие на то, чтоб отдать свои мысли._

Он будет руками и глазами Кэйбсуотера, но он не будет самим Кэйбсуотером.
Он будет Адамом Пэрришем.

Он откинулся на спинку стула.

Он сидел в гадальной комнате. Перед ним на стекле поверх фотографии в рамке расплывалась водяная капля. Сидевшая напротив Персефона промакивала чем-то три кровавые царапины у себя на запястье; ее рукав был порван насквозь. Обстановка комнаты теперь выглядела иначе в глазах Адама. Он просто не мог понять, чем именно она отличалась. Это было как… как будто он отрегулировал расширение экрана в телевизоре, из широкоэкранного режима в обычный. Он не понимал, с чего он раньше решил, что глаза Персефоны были черными. Черный состоял из смешения всех существующих цветов.

– Они не поймут, – произнесла Персефона, выкладывая свои карты таро на стол перед ним. – Они не поняли, когда я вернулась.
– Я теперь другой? – спросил он.
– Ты и раньше был другой, – ответила она. – Но теперь они не смогут перестать замечать это.

Адам коснулся карт. Ему показалось, что с момента, когда он увидел их на столе, прошло уже очень много времени.

– И что мне с ними делать?
– Постучи по ним, – шепнула она. – Три раза. Им это нравится. А затем перетасуй. А затем прижми к сердцу.

Он легонько постучал по колоде костяшками пальцев, перетасовал карты, а затем ухватился за эту пачку крупноватых картонок. Когда он прижал карты к груди, они потеплели, будто живое существо. Раньше он испытывал от них совсем _другие_ ощущения.

– А теперь задай им вопрос.

Адам закрыл глаза.

_И что дальше?_

– Выложи четыре карты из колоды, – подсказала Персефона. – Нет, три. Три. Прошлое, настоящее, будущее. Лицевой стороной вверх.

Адам осторожно выложил на стол три карты. Изображения в колоде Персефоны были мрачными, слегка смазанными, едва различимыми в этом тусклом свете. Казалось, что фигуры на картинках движутся. Он прочел то, что было написано в нижней части каждой карты:

Башня. Повешенный. Девятка мечей.

Персефона плотно сжала губы.

Взгляд Адама медленно блуждал от первой карты, на которой с пылающей башни падали люди, ко второй, где с дерева вниз головой свисал человек. А затем к последней, где человек плакал, закрыв лицо руками. Эта третья карта, это крайнее отчаяние. Он никак не мог отвести от нее глаз.

– Похоже, он только что проснулся после кошмара, – сказал Адам.

«Похоже, – подумал он, – что и я проснусь так же, если видение из того сновидящего дерева осуществится».

Когда он поднял глаза на Персефону, он был уверен, что она видела то же, что видел он. Он видел это в ее поджатых губах, в раскаянии, блестевшем в ее глазах. Комната вокруг них растягивалась куда-то вдаль, черная и бесконечная. Как пещера, или старый лес, или гладкая, зеркальная поверхность черного озера. Адама словно забрасывали и забрасывали в будущее вопреки его желаниям: погоня за сокровищами, жертва, мертвое лицо лучшего друга.

– Нет, – тихо произнес Адам.
– Нет? – эхом отозвалась Персефона.
– Нет, – он покачал головой. – Может, это и есть будущее. Но это не конец.
– Ты уверен? – уточнила Персефона. В ее голосе прозвучала новая, незнакомая нотка. Адам поразмыслил над этим. Он подумал о тепле, исходившем от колоды карт, и о том, как он задал вопрос «и что дальше», и они выдали ему этот ужасающий ответ. Он подумал о том, как все еще слышит голос Персефоны, эхом отдававшийся вокруг него, хотя ему давно следовало умолкнуть в тесных стенах этой комнатки. Он подумал о том, как он был Кэйбсуотером и ощущал дорогу мертвых, змеившуюся сквозь него.

– Уверен, – ответил он. – Я… Я беру другую карту.

Он помедлил, ожидая, что сейчас она скажет ему, что это не разрешается. Но она просто ждала. Адам разделил колоду, возложил руку на каждую из двух стопок. Затем взял карту, которая показалась ему теплее остальных.

Перевернув ее, он положил ее рядом с девяткой мечей.

На карте была изображена фигура в плаще, стоявшая рядом с монетой, кубком, мечом, волшебной палочкой – всеми обозначениями мастей таро. Над головой фигуры парил символ бесконечности; одна рука была поднята вверх в позе могущества. Да, подумал Адам. Понимание легко кольнуло его, а затем ускользнуло прочь.

Он прочел слово под картинкой.

_Чародей._

Персефона испустила долгий-долгий выдох и начала смеяться. Это был смех облегчения, звучавший так, словно она только что пробежала длинную дистанцию.

– Адам, – произнесла она, – доедай пирог.



-51-

Блу и в самом деле порезалась.

Когда Адам ушел в гадальную комнату, она решила выдвинуть лезвие «финки» в качестве эксперимента, и лезвие послушно и ожидаемо атаковало ее. Вообще-то, это была лишь небольшая царапина, даже не требовавшая пластыря, но Блу все равно заклеила ее, просто на всякий случай. Она совершенно не ощущала себя Блу Сарджент-супергероем, или Блу Сарджент-сорвиголовой, или Блу Сарджент-крутышкой.

Возможно, ей не следовало говорить правду.

Несмотря на то, что с момента ссоры минуло уже несколько часов, сердце все равно тревожно подрагивало. Словно внутри оно было ничем не закреплено и при каждом ударе бесконтрольно каталось туда-сюда в грудной клетке. Она все прокручивала и прокручивала их диалог в своей голове. Ей не следовало выходить из себя; ей изначально не следовало говорить с ним на эту тему; ей надо было…

Надо было сделать все что угодно, но не так, как она сделала.

«Ну почему я не могла влюбиться в него?»

Сейчас он спал, распластавшись по дивану. Его рот был слегка приоткрыт в неосознанном выражении полного истощения. Персефона уже сообщила Блу, что, по ее прикидкам, он должен был проспать шестнадцать-восемнадцать часов после проведения ритуала, и что он мог испытывать легкую тошноту или даже рвоту после пробуждения. Мора, Персефона и Калла сидели за кухонным столом, склонив головы друг к другу, дискутируя. Время от времени Блу улавливала обрывки их беседы: «надо было сделать это раньше» и «но ему просто необходимо было это принять!»

Она снова посмотрела на него. Он был хорош собой, и она нравилась ему, и если бы она не сказала ему правду, то могла бы встречаться с ним как обычная девчонка и даже целоваться с ним, не боясь убить его.

Блу остановилась у парадной двери, прислонив голову к стене.

Но ведь она хотела не этого. Она хотела _чего-то большего._

Может, больше ничего и нет!

Может, ей бы сейчас пойти прогуляться, одной, в компании розовой «финки». Они отлично подходили друг другу. Обе не в состоянии раскрыться, не порезав кого-нибудь. Впрочем, она не знала, куда пойти.

Она пробралась в гадальную комнату, тихо-тихо, чтобы не разбудить Адама и не выдать свое присутствие Орле. Подняв трубку, она прислушалась, чтобы убедиться, что никто не консультирует клиентов по параллельному аппарату. Длинный гудок.

Она позвонила Гэнси.

– Блу? – удивился тот.

Только звук его голоса. Ее сердце стабилизировалось и прикрепилось к стенкам. Не полностью, но достаточно, чтобы прекратить так дрожать. Она закрыла глаза.

– Отвези меня куда-нибудь?

Они взяли новоявленную Чушку, которая и впрямь казалась идентичной старой, вплоть до вони бензина и двигателя, закашливавшегося на старте. Пассажирское сиденье было обтянуто тем же старым, потрескавшимся винилом. И свет передних фар на дороге был таким же – два одинаковых луча бледно-золотистого цвета.

А вот Гэнси был другим. Хоть он и не изменил своим традиционным шортам-хаки и идиотским туфлям-топсайдерам, он дополнил их белой футболкой без воротничка и очками в тонкой оправе. Это был ее любимый Гэнси, Гэнси-академик, без единого намека на Эгленби в его облике. Впрочем, сейчас он вызывал у нее такие ощущения, что ей становилось страшно.

Когда она села в машину, он спросил:
– Что случилось, Джейн?
– Мы с Адамом поругались, – ответила она. – Я сказала ему. И я не хочу об этом говорить.

Он выжал сцепление:
– А вообще говорить хочешь?
– Только если не о нем.
– Ты знаешь, куда бы ты хотела поехать?
– Куда угодно, лишь бы не здесь.

Он вывел машину за город и рассказал ей о Ронане и Кавински. Покончив с этим, он продолжал вести Чушку в горы, на все больше сужающиеся трассы, и рассказал ей о вечеринке, и о книжном клубе, и о сэндвичах с органическими огурцами. Двигатель «камаро» ревел, эхом отдаваясь в крутом яру, тянувшемся вдоль дороги. Свет фар выхватывал лишь короткий участок трассы до следующего поворота. Блу подтянула колени к груди и обхватила их обеими руками. Улегшись на них щекой, она наблюдала, как Гэнси переключает передачи и бросает взгляд в зеркало заднего вида, а затем на нее.

Он рассказал ей о голубях, и он рассказал ей о Хелен. Он рассказал ей обо всем, кроме Адама. Все равно что описывать круг, не произнося само слово.

– Ладно, – сказала она, наконец, – теперь можешь говорить о нем.

В машине стало тихо – ну, на самом деле чуть тише. Двигатель по-прежнему ревел, а еле дышащий кондиционер спазматически выплевывал небольшие порции холодного воздуха на них обоих.

– Ох, Джейн, – внезапно выдохнул Гэнси. – Если бы ты была с нами, когда нам позвонили и сказали, что он бредет по шоссе, ты бы…

Его голос сорвался до того, как она узнала, что бы она сделала. А затем он внезапно собрался:
– Ха! Адам общается с деревьями, а Ноа постоянно изображает собственное убийство, а Ронан разбивает мою тачку и затем делает мне новую. А у тебя какие новости? Надеюсь, что-нибудь ужасное?
– Ну, ты же знаешь меня, – ответила Блу. – Всегда само благоразумие.
– Как и я, – великодушно согласился Гэнси, и она восторженно рассмеялась. – Я приверженец простых удовольствий.

Блу тронула ручку радиоприемника, но поворачивать ее не стала. Уронила руку обратно.

– Я чувствую себя отвратительно от того, что я сказала ему.

Гэнси вывел Чушку на еще более узкую трассу. Возможно, это была чья-то подъездная дорожка, ведшая к дому. В горах было трудно определить, особенно с наступлением темноты. Насекомые, населявшие тесно прижимавшиеся к дороге деревья, громко стрекотали, заглушая рев двигателя.

– Адам буквально наизнанку вывернулся ради Эгленби, – вдруг произнес Гэнси. – И чего ради? Образования?

Никто не ходил в Эгленби ради образования.

– Не только этого, – ответила она. – Престиж? Возможности?
– Но, возможно, у него никогда и не было шанса. Возможно, успех должен быть заложен в генах.

_Нечто большее._

– Мне не очень-то хочется сейчас говорить на эту тему.
– Что? А… но я не это имел в виду. Я хочу сказать, я богат…
– Звучит ничуть не лучше.
– Я богат _поддержкой_. Как и ты. Ты выросла в _любви_, разве нет?

Она кивнула, даже не задумавшись.

– Я тоже, – сказал Гэнси. – Я никогда в этом не сомневался. Мне и в голову не приходило сомневаться. Даже Ронан вырос в любви, когда это еще имело значение, когда он только становился тем, кто он есть. Сознательный возраст или как там это называется. Жаль, что ты не повстречала его тогда. Но когда растешь в обстановке, где тебе говорят, что ты можешь делать что угодно… Раньше, до того, как я встретил тебя, я думал, что все дело в деньгах. Ну, то есть, я думал, что семья Адама слишком бедна для любви.

– А, но раз уж мы нищие, но счастливые, – начала было Блу сердито, – этакая радостная деревенщина…
– Джейн, пожалуйста, не надо, – перебил он. – Ты знаешь, что я хочу сказать. Я говорю, что я был идиотом в этом вопросе. Я думал, что все дело в том, что ты изо всех сил пытаешься выжить, и у тебя просто нет времени, чтобы быть хорошим родителем. Но, определенно, дело не в этом. Потому что и ты, и я… мы оба… богаты любовью.
– Наверное, – протянула Блу. – Но это вряд ли поможет мне поступить в общественный колледж.
– Общественный колледж! – повторил Гэнси. То, с каким потрясением он выделил слово «общественный», оскорбило Блу куда больше, чем она могла высказать вслух. Она сидела на пассажирском сиденье, молчаливая и несчастная, пока он не посмотрел на нее:
– Но ты наверняка можешь получить стипендию.
– Ее не хватит на учебники.
– Это всего-то несколько сотен баксов в семестр. Разве нет?
– Гэнси, как ты думаешь, сколько я зарабатываю за смену у Нино?
– Но, может быть, есть какие-то гранты, субсидии?

В ней волной поднималась досада. Все, что произошло за день, казалось, вот-вот взорвется и выплеснется наружу.

– Гэнси, определись уже – либо я идиотка, либо нет! Либо я достаточно умная, чтобы уже все разведать и податься на стипендию, либо я слишком тупа, чтобы просчитать все варианты, и все равно не могу получить стипендию!
– Пожалуйста, не злись.

Она склонила голову на дверцу:
– Извини.
– Боже, – выдохнул Гэнси. – И когда уже эта неделя закончится…

Несколько минут они ехали молча: вверх, вверх, вверх.

– Ты встречался с его родителями? – спросила Блу.

Он ответил низким, чужим голосом:
– Я их ненавижу. – И добавил. – Эти синяки, с которыми он приходил в школу. Да был ли у него хоть кто-то, кто любил его? Хоть когда-нибудь?

В голове у нее всплыла картинка, в которой Адам прижимал кулак к стене в ее спальне. Так аккуратно. Хотя все мускулы были напряжены и жаждали разнести эту стену в клочья.

– Посмотри туда, – сказала она.

Гэнси проследил за ее взглядом. Деревья с одной стороны дороги расступились, и внезапно ребята заметили, что узкая, усыпанная гравием дорога, по которой они ехали, плотно прилегала к крутому склону горы, закручиваясь серпантином. Внизу расстилалась вся долина. Невзирая на сотни звезд, уже высыпавшие над головой, небо оставалось темно-синего цвета, будто капризный мазок идейного художника. Однако, горы по ту сторону долины были черными, как ночь, вобрав все краски, не доставшиеся небу. Темные, прохладные и безмолвные. А между ними, у самого подножия, раскинулась Генриетта, испещренная желтыми и белыми огоньками.
Гэнси позволил Чушке катиться по инерции, пока она не остановилась сама. Поставил машину на ручной тормоз. Затем они оба выглянули в окно со стороны водителя. Пейзаж истекал той жестокой, тихой красотой, которая никогда не позволила бы любоваться собой. Это была та красота, которая непрестанно вызывала боль.

Гэнси издал краткий, едва слышный, прерывистый вздох, прозвучавший так, словно изначально он не собирался выдыхать. Она перевела взгляд от пейзажа в окне на его висок, наблюдая за ним, пока он смотрел в окно. Он прижал подушечку большого пальца к нижней губе – этот жест был до того его – а затем сглотнул. Ей подумалось, что все это очень похоже на то, что чувствовала она сама, когда смотрела на звезды или бродила по Кэйбсуотеру.

– О чем ты думаешь? – спросила его Блу.

Он ответил не сразу. А когда ответил, не стал отводить взгляд от пейзажа.

– Я ездил по всему миру. За каждый год своей жизни побывал в нескольких странах. Европа, и Южная Америка, и… Самые высокие горы, и самые широкие реки, и красивейшие деревушки. Я говорю это не ради хвастовства. Я говорю это, потому что пытаюсь понять, как так вышло, что я побывал в стольких разнообразных местах, но это оказалось единственным местом, где я чувствую себя как дома. Это единственное место, где я свой. И я пытаюсь понять, раз я здесь свой, то как так вышло, что это…
– …так больно, – закончила за него Блу. Гэнси повернулся к ней, его глаза сияли. Но лишь кивнул.

«Ну почему, – в мучительной агонии подумала она, – почему я не полюбила Адама?»

– Если поймешь, почему – расскажешь мне? – попросила она.

«Он умрет, Блу, не надо…»

– Я не уверен, что нам положено это понять, – произнес он.
– О, нет, мы поймем, – настойчиво повторила Блу чуть более напористо, стараясь задавить так внезапно поднимавшиеся в ней чувства. – И если ты не сможешь, то я сделаю это сама.
– Ну, если тебе удастся первой, расскажешь мне? – попросил он.
– Еще бы.
– Джейн, в этом освещении, – начал было он, – ты… Боже. Боже. Мне надо успокоиться.

Он внезапно распахнул дверцу и выбрался из машины, ухватившись одной рукой за крышу, чтобы поскорее вытолкнуть свое тело наружу. Захлопнув дверцу за собой, он обошел машину сзади, одной рукой ероша свои волосы.

В машине стало очень тихо. Блу слышала гудение ночных насекомых и лягушачьи переливы, а еще тягучее щебетание птиц, которым следовало бы быть умнее и умолкнуть. Время от времени остывавший двигатель издавал краткий, едва слышный вздох. Гэнси все не возвращался.

Повозившись в темноте, она открыла дверцу со своей стороны и обнаружила его, опершегося о багажник Чушки, со сложенными на груди руками.

– Извини, – произнес Гэнси, не глядя на нее, когда она прислонилась к багажнику рядом с ним. – Это было очень невежливо с моей стороны.

Блу придумала несколько ответов, но так и не сумела выдать вслух ни один из них. Она чувствовала себя так, словно одна из ночных птичек проникла в ее тело. И при каждом вздохе эта птичка трепыхалась и возилась внутри.

«Он умрет, это будет больно…»

Но она все равно дотронулась до его шеи, у самой кромки выстриженных будто под линейку волос над воротничком его футболки. Он замер. Его кожа была горячей, и Блу чувствовала под своим пальцем еле-еле заметное биение его пульса. С Адамом она ничего подобного не испытывала. Здесь ей не нужно было гадать, куда девать руки. Они знали сами. Именно так все должно было быть с Адамом. Меньше актерской игры и больше предрешенного результата.

Он закрыл глаза и чуть наклонился к ней, чтобы она могла прижать ладонь к его шее, раскрыв пальцы веером от его уха до плеча.

Все внутренности Блу словно наэлектризовало. «Скажи что-нибудь. Скажи что-нибудь».

Гэнси осторожно снял ее руку со своей кожи, держа ее в своей руке так чопорно, словно приглашал на танец. А затем прижал ее к своим губам.

Блу застыла. Без единого движения. Ее сердце перестало биться. Она даже не моргала. Она не могла сказать «не целуй меня». Она даже не могла вымолвить это «не».

Он на миг прижался щекой и уголком губ к костяшкам ее пальцев, а затем опустил ее руку обратно ей на колени.

– Я знаю, – сказал он. – Я не сделал бы этого.

Память о прикосновении его губ клеймом прожигала кожу. Ее сердце, пойманной птичкой метавшееся в груди, все трепетало и трепетало.

– Спасибо, что помнишь.

Он снова перевел взгляд на долину:
– Ох, Джейн…
– Что «ох, Джейн»?
– А знаешь, он ведь не хотел, чтоб я это делал. Он сказал, чтоб я даже не пытался зазывать тебя за наш столик в тот вечер у Нино. Это я его уговаривал. А потом выставил себя идиотом… – он снова повернулся к ней. – О чем ты думаешь?

Она просто смотрела на него.

«Что я встречалась не с тем мальчиком. Что я уничтожила Адама сегодня безо всяких причин. Что я совсем не благоразумная…»

– Я думала, что ты козел.
– Слава Богу, хоть в прошедшем времени, – галантно отозвался он. И добавил: – Я не могу… Мы не можем так поступить с ним.

Эти слова впились в ее внутренности острой занозой.

– Я не вещь. Не то, чем можно обладать.
– Господи, нет. Конечно, нет. Но ты знаешь, что я хочу сказать.

Она знала. И он был прав. Они не могли так поступить с Адамом. Да и ей, в любом случае, не стоило поступать так по отношению к самой себе. Но какой же ураган это вызывало у нее в груди, и на губах, и в голове.

– Жаль, что тебя нельзя целовать, Джейн, – вздохнул он. – Я бы вымолил у тебя поцелуй. Всего один. Под всем этим, – он махнул рукой на звезды. – И после этого мы больше никогда не говорили бы об этом.

И тут все могло и закончиться.

_Я хочу чего-то большего._

– Мы можем притвориться, – произнесла она. – Всего один раз. И после этого мы больше никогда не станем говорить об этом.

Какой же он странный, изменчивый человек. Того Гэнси, который повернулся к ней сейчас, и того надменного мальчишку, которого она тогда встретила, разделял целый мир. Не колеблясь ни секунды, она обвила руками его шею. Кто была эта Блу? Она чувствовала, что стала гораздо больше, чем ее тело. Выше звезд. Он склонился к ней – ее сердце снова затрепетало – и прижался щекой к ее щеке. Его губы не коснулись ее кожи, но она чувствовала на своем лице его дыхание, горячее и порывистое. Его пальцы вжимались в ее спину по обе стороны от позвоночника. Ее губы почти касались его подбородка, так близко, что она ощущала на них его едва пробившуюся щетину. Сплошь запах мяты, и воспоминания, и прошлое, и будущее, и ей казалось, что она уже когда-то это делала, и уже хотела сделать это снова.

«О, спасите, кто-нибудь, – подумала она. – На помощь, на помощь, на помощь!»

Он отстранился. И сказал:
– И больше мы не станем говорить об этом.




-52-

В ту ночь, когда Гэнси уехал на встречу с Блу, Ронан достал одну из зеленых таблеток Кавински из так и не постиранных джинсов и вернулся в постель. Устроившись в углу, он протянул руку к Чейнсо, но она не обратила на него никакого внимания. Она украла сырный крекер и деловито забрасывала его различными предметами, чтобы спрятать его и не дать Ронану отобрать его. Хоть она и оглядывалась на его протянутую руку, но делала вид, что не видит, стаскивая в кучу над крекером крышечку от бутылки, конверт и хозяйский носок.

– Чейнсо, – позвал он. Не резко, но так, чтобы она поняла, что он говорит серьезно. Признав этот тон, она порхнула на кровать. Ей не очень нравилось, когда ее гладили, но она все равно поворачивала головку то вправо, то влево, пока Ронан легонько гладил крохотные перышки вокруг ее клюва. Сколько же энергии ушло из силовой линии, чтобы создать ее, подумал он. Может, чтобы создать человека, ушло больше? А чтобы создать машину?

Зажужжал телефон Ронана. Он наклонил его экраном к себе, чтобы прочитать входящую смс-ку:

_твоя мамаша звонит мне после того, как мы провели вместе весь день_

Ронан уронил телефон обратно на покрывало. Обычно, видя имя Кавински на экране своего телефона, он ощущал некий странный, безотлагательный позыв, но не сегодня. Не после того, как провел с ним столько часов. Не после того, как сновидел «камаро». Сначала ему требовалось все это переварить.

_спроси меня, что мне снилось в первом сне_

Чейнсо раздраженно клюнула жужжавший телефон. Она многому научилась у Ронана. Он перекатывал в руке зеленую таблетку. Сегодня он ничего не возьмет из снов. Не зная, что эти сны сотворят с силовой линией. Но это не означало, что он не может выбрать, что именно будет ему сниться.

_моя любимая фальшивка – Прокопенко_

Ронан сунул таблетку обратно в карман. Ему было тепло, он хотел спать и чувствовал себя просто… отлично. В кои-то веки он чувствовал себя отлично. Сон уже не воспринимался как оружие, спрятанное где-то в его мозге. Он знал, что может осознанно выбрать Барнс и увидеть его во сне, если попытается, но ему не хотелось сновидеть нечто, что существовало в этом мире.

_чувак я сожру тебя живьем_

Ронан закрыл глаза. И подумал: мой отец. Мой отец. Мой отец. И когда снова открыл глаза, вокруг него тянулись к небу старые деревья. Небо у него над головой было черным и усыпанным звездами. Повсюду пахло паленым цикорием и самшитом, злаками и лимонным моющим средством.

А вот и его отец, сидящий в угольно-черном БМВ, который сам же и сновидел много лет назад. С виду он был вылитый Ронан, и еще немного Деклан, и еще немного Мэтью. Привлекательный чертяка, один глаз – цвета обещания, а другой окрашен в оттенки тайны.

Увидев Ронана, он опустил стекло.

– Ронан, – произнес он.

Это прозвучало так, словно он хотел сказать – «Наконец-то!»

– Папа, – отозвался Ронан.

Он хотел сказать «я соскучился». Но он скучал по Ниаллу Линчу столько, сколько знал его.

Лицо отца расплылось в широкой улыбке. У него была самая широкая улыбка в мире, и он передал ее своему младшему сыну.

– Ты уже догадался, – сказал он и прижал палец к своим губам. – Помнишь?

Из открытого окна «БМВ», ранее принадлежавшего Ниаллу Линчу, но теперь ставшего собственностью Ронана, доносилась музыка. Воздушная, парящая мелодия ирландской волынки, растворявшаяся среди деревьев.

– Я знаю, – ответил Ронан. – Объясни мне, что ты хотел сказать в завещании.
– T’Libre vero-e ber nivo libre n’acrea, – произнес отец. «Данное завещание является действительным, если не будет составлен обновленный документ».

– Это лазейка, – ответил отец. – Лазейка для воров.
– Значит, это ложь? – уточнил Ронан. Ибо Ниалл Линч был величайшим лгуном из всех, и все это он передал своему старшему сыну, заполнив его этой ложью до отказа. Разница между ложью и тайной была не так уж и велика.
– Я никогда не лгу тебе.

Отец завел «БМВ» и одарил Ронана тягучей улыбкой. Какая же дивная у него была улыбка, и сколько свирепости в глазах, и каким же дивным творением он был. Он сновидел для себя целую жизнь и даже смерть.

– Я хочу вернуться, – произнес Ронан.
– Ну так возьми то, что тебе нужно, – ответил отец. – Ты знаешь, как. Теперь знаешь.

И Ронан так и сделал. Потому что Ниалл Линч был лесным пожаром, морским приливом, автокатастрофой, падающим занавесом, стремительной, жаркой симфонией, катализатором, заключавшим в себе целые планеты.

И все это он передал своему среднему сыну.

Ниалл Линч вытянул руку из окна. Схватил руку Ронана и сжал. Двигатель ревел на холостом ходу, но Ниалл уже опустил ногу на педаль газа, невзирая на то, что все еще удерживал Ронана за руку. Он уже был на пути к следующей остановке.

– Ронан, – произнес он.

И это прозвучало так, словно он хотел сказать…
_Проснись_



Когда дом погрузился в тишину, Блу забралась в постель и натянула одеяло на голову. Сон не шел. Голову переполняли безрадостное лицо Адама, выдуманный Ронаном «камаро» и дыхание Гэнси на ее щеке. Ее мозг ухватился за воспоминание о запахе мяты и развернул его в другую картинку, ту, которую Гэнси еще не прожил: ее первая встреча с ним. Не у Нино, когда он пригласил ее на свидание от имени Адама, а в ту ночь на церковном дворе, когда мимо брели духи еще не умерших людей. Один год – максимум столько отведено всем этим духам. Все они будут мертвы до следующего вечера накануне дня святого Марка.

Тогда она увидела своего первого духа: мальчишку в свитере Эгленби, с промокшими и потемневшими от дождя плечами.

– Как тебя зовут?
– Гэнси.

Она ничего не могла сделать, чтобы это не стало правдой.

Где-то внизу внезапно вздулся гневом голос Каллы:
– Я нахрен разобью эту штуку, если увижу, что ты опять ею пользуешься!
– Деспот! – огрызнулась Мора в ответ.

Голос Персефоны пробормотал что-то дружелюбное, но слишком тихо, чтобы расслышать.

Блу закрыла глаза, зажмурившись покрепче. Увидела дух Гэнси. Одна рука упирается в землю, пальцы вонзаются в грязь. Она ощутила его дыхание. Его руки вжимались ей в спину.

Сон не шел.

Через несколько бесконечно длинных минут Мора постучала по открытой двери в комнату Блу кончиками пальцев:
– Ты спишь?
– Всегда, – ответила Блу.

Мать взобралась на узкую кровать Блу. Подергала край подушки, пока Блу не уступила ей кусочек. Затем улеглась у Блу за спиной – мать и дочь, как две ложечки в ящике стола. Блу снова закрыла глаза, вдыхая ненавязчивый аромат гвоздики, исходивший от матери, и уже выветривавшийся запах мяты, оставшийся от Гэнси.

Выждав мгновение, Мора спросила:
– Ты плачешь?
– Всего чуть-чуть.
– Почему?
– Просто грустно.
– Тебе грустно? Случилось что-то плохое?
– Еще нет.
– Эх, Блу, – мать обвила ее обеими руками и выдохнула ей в волосы у основания шеи. Блу подумала о том, что говорил Гэнси – о том, что они богаты в любви. А затем подумала об Адаме, все еще распростертом на диване на первом этаже. Раз у него не было никого, кто мог бы вот так обнять его, когда ему было грустно, может, ему можно простить то, что он позволяет своему гневу вести его по жизни?

– Ты тоже плачешь, что ли? – спросила Блу.
– Всего чуть-чуть, – ответила мать, некрасиво шмыгнув носом.
– Почему?
– Просто грустно.
– Тебе грустно? Случилось что-то плохое?
– Еще нет. Очень давно.
– Но это два противоречивых утверждения, – возразила Блу. Мора снова шмыгнула носом:
– Да не совсем.

Блу вытерла глаза краешком наволочки:
– Мы состоим не из слез.

Ее мать вытерла глаза о футболку на плече Блу:
– Ты права. Из чего же мы состоим?
– Из действий.

Мора негромко хохотнула себе под нос.

«Как это, должно быть, ужасно, – подумала Блу, все еще размышляя об Адаме, – когда у тебя нет матери, которая любила бы тебя».

– Да, – согласилась Мора. – Ты так мудра, Блу.



В другом конце Генриетты Серый ответил на телефонный звонок. Звонил Гринмантл. Который без каких-либо вступлений сказал:
– Дин Аллен.

Серый, держа в одной руке телефон, а в другой – книгу, ответил не сразу. Сначала он опустил свою потрепанную копию англосаксонских загадок лицом вниз на столик у кровати. Где-то на фоне бормотал телевизор; один шпион встретил другого на каком-то мосту. Они обменивались заложниками. Им говорили приходить в одиночку. Но они пришли не одни.

Почему-то Серому пришлось потратить немало времени, чтобы понять, что имеет в виду Гринмантл. А затем, когда до него дошло, то еще больше времени он потратил, пытаясь понять, почему Гринмантл это сказал.

– Да-да, – продолжал Гринмантл. – Вся секретность испарилась. Было не так уж трудно вычислить, кто ты. Оказывается, англосаксонская поэзия – довольно тесный мирок. Даже на уровне выпускного курса. А ты же наверняка в курсе, что у меня хорошие отношения с выпускниками.

Серый давно уже не был Дином Алленом. Отринуть личность было труднее, чем многие считали, но Серый был более терпелив и посвятил этому больше времени и усилий, чем большинство. Обычно человек меняет одну личность на какую-то другую, но Серый просто хотел быть никем. И нигде.

Он коснулся истертого корешка книги загадок.
ic eom wr;tlic wiht on gewin sceapen

– Итак, мне нужна эта штука, – продолжал Гринмантл.

(Я прекрасное творение, приспособленное для битвы)

– У меня его нет.
– Конечно, Дин, конечно.
– Не называй меня так.

nelle ic unbunden ;nigum hyran
nym;e searos;led

– Почему бы и нет? Это же твое имя, не так ли?

(Ненатянутым я не подчиняюсь никому; лишь когда я искусно натянут…)

Серый не ответил.

– Значит, ты не собираешься менять свою историю, да, Дин? – полюбопытствовал Гринмантл. – И все же будешь и дальше отвечать на мои звонки. А это значит, что ты знаешь, где оно, но еще не заполучил его.

Он похоронил это имя много лет назад. Дин Аллен вообще не должен был существовать. Была конкретная причина, почему он отказался от этого имени.

– А давай так, – предложил Гринмантл. – Я скажу тебе, как будет. Ты возьмешь Грейуорен и перезвонишь мне до четвертого июля, и сообщишь мне номер рейса, которым летишь сюда. Иначе я сообщу твоему брату, где ты.

_Не дергайся, Дин._

Логика ускользнула от Серого.

– Я сказал тебе о нем по секрету, – очень тихо ответил он.
– И я по секрету тебе заплатил. Оказывается, он очень и очень хочет знать, где ты сейчас, – парировал Гринмантл. – Мы мило поболтали, Дин. Он сказал, что внезапно потерял с тобой связь прямо посреди разговора, который ему не терпится закончить.

Серый выключил телевизор, но голоса продолжали гудеть фоном.

– Дин, – позвал Гринмантл. – Ты там?

Нет. Не совсем. Стены стремительно теряли цвет.

– Так мы договорились?

Нет. Не совсем. Оружие не заключает договоренностей с рукой, держащей его.

– Двух дней вполне достаточно, Дин, – сказал Гринмантл. – Увидимся по ту сторону.



Адам Пэрриш и Серый проспали двадцать один час. И пока они спали безо всяких сновидений, Генриетта готовилась к Четвертому июля. По столбам возле автосалонов карабкались к небу флаги. Плакаты предупреждали тех, кто собирался парковаться параллельно, не принимать неразумных решений. В пригородах люди покупали – и сновидели – пиротехнику. Кто-то запирал двери, а кто-то чуть позже выбивал их. В доме номер 300 по Фокс-уэй Адаму без лишнего шума стукнуло восемнадцать. Каллу позвали на работу, чтобы она проверила, не украли ли чего-нибудь важного, когда вломились в офис. На стоянке у фабрики Монмут ночью возник белый «мицубиси» с болтающимися в замке зажигания ключами и изображением ножа на белом боку. Сверху лежала записка, в которой говорилось:

«Это тебе. Все как ты любишь: быстро и без имен» (В оригинале fast – не только быстрая в плане скорости машина, но еще и аморальная, безотказная женщина. Ну, или мужчина. Кавински, как всегда, не может не намекать на секс. – прим. пер.)

Гэнси нахмурился, глядя на скачущий почерк:
– Мне кажется, ему пора уже смириться со своей сексуальной ориентацией.

Ронан, пожевывавший кожаные браслеты на запястье, выплюнул их и фыркнул:
– Хрен ты смиришься, когда у тебя три яйца.

Обычно он отпускал такие шуточки в адрес Ноа. Но Ноа здесь не было.


В доме ясновидящих проснулся Адам. По словам Моры, он одним движением убрал ноги с дивана, пошел на кухню, где выпил четыре стакана гранатового сока и три чашки одной из наиболее мерзких лечебных чайных смесей, поблагодарил Мору за то, что она разрешила воспользоваться их диваном, затем сел в свою трехцветную машинку и уехал. И все это меньше чем за десять минут.

Пятнадцать минут спустя, как сообщала Мора, Персефона спустилась вниз, неся с собой сумочку в форме бабочки; на ногах у нее была продуманная пара сапог на семисантиметровых каблуках и с кружевными голенищами до самых бедер. К дому подъехало такси, и она забралась в него. Такси уехало в том же направлении, что и трехцветная машина.

Еще через двенадцать минут Кавински прислал Ронану смс-ку: _мудила_. Ронан ответил: _говноед_. Кавински: _придешь на 4-е июля?_ Ронан: _ты бы прекратил, если бы знал, что это вызывает конец света?_ Кавински: _блин это было бы охуенно._

– Как продвигается? – поинтересовался Гэнси.
– Я не стал бы рассчитывать на переговоры, – ответил Ронан.

Еще через семь минут Мора, Калла и Блу забрались в усталый «форд», заехали за Ронаном и Гэнси и отправились в закипающий жаркий день. Гэнси выглядел королем, даже сидя на потертом заднем сиденье общей машины дома на Фокс-уэй. Возможно, даже особенно сидя на заднем сиденье видавшей виды машины.

– А как вообще называется то, что мы сейчас делаем? – спросил он. И Мора ответила:
– Действуем.


– Мы зачем сюда приперлись, чувак? – Ронан следил взглядом за Чейнсо, взволнованно скакавшую по прилавку. Он довольно часто брал ее с собой в самые различные места, и поэтому новое место обескураживало ее совсем ненадолго, но по-настоящему счастливой она становилась только тогда, когда могла провести хотя бы поверхностную разведку. Она на мгновение задержалась у миленькой жестяной банки с печеньем, на которой были нарисованы птицы. – Да здесь больше чертовых петухов, чем в фильме Хичкока.

– Ты имеешь в виду «Птиц»? – уточнил Гэнси. – Что-то я не припомню, чтоб в нем были петухи. Впрочем, я смотрел его довольно давно.

Они стояли в уютной подвальной кухоньке пансиона Pleasant Valley. Калла обыскала все шкафчики и ящики; вероятно, это была ее собственная версия разведки, которую устраивала Чейнсо. Она уже обнаружила вафельницу и пистолет и положила оба предмета на круглый столик для завтраков. Блу стояла у дальней двери, высматривая, куда ушла ее мать. Ронан предположил, что она и Гэнси поругались; она старалась держаться как можно дальше от него. Стоявший рядом с Ронаном Гэнси вытянул руку вверх и прошелся кончиками пальцев по одной из темных, открытых потолочных балок. Он определенно пребывал в замешательстве от того, что Мора рассказала ему об Адаме по дороге сюда. Все гэнси этого мира были рабами привычек, и поэтому он хотел, чтобы Адам был здесь, и он хотел, чтобы Ноа был здесь, и он хотел нравиться всем, а еще хотел быть главным.

Ронан понятия не имел, чего он хочет. Он проверил телефон. Подумал, а вдруг у Кавински и правда три яйца. Подумал, а вдруг Кавински гей. Гадал, не стоит ли ему поехать на вечеринку четвертого июля. Гадал, куда мог поехать Адам.

– Линч, – обратился к нему Гэнси. – Ты вообще слушаешь?

Ронан поднял глаза:
– Нет.

Чейнсо на прилавке увлеченно драла рулон бумажных полотенец. Ронан щелкнул пальцами в ее сторону, и она с нахальным клекотом перепорхнула с прилавка на стол, довольно громко клацнув когтями по поверхности при приземлении. Ронан неожиданно ощутил, что полностью доволен ею как сновиденным творением. Он ведь даже не просил о ней. Его подсознание в кои-то веки просто прислало ему что-то приятное вместо обычных смертоносных тварей.

– И правда, для чего мы здесь? – спросил Гэнси у Каллы. Калла повторила:
– Да, Мора, для чего мы здесь?

Мора только что появилась из соседней комнаты; за ее спиной Ронан разглядел угол кровати и серый чемодан. Оттуда доносилось дребезжание труб и шум воды из крана. Мора отряхнула руки и присоединилась к остальным на кухне:
– Когда мистер Грей выйдет сюда, я хочу, чтоб ты лично посмотрел ему в глаза и убедил его не похищать тебя.

Гэнси пихнул Ронана локтем. Ронан резко поднял голову:
– Кого, меня?
– Да, тебя, – ответила Мора. – Мистера Грэя прислали сюда, чтобы он нашел некий предмет, который позволяет владельцу извлекать предметы из снов. Грейуорен. И тебе прекрасно известно, что это ты.

Он ощутил легкий трепет при слове «Грейуорен».
"Да, это я".

Калла добавила:
– И, что уж совсем невероятно, именно тебе выпало применить свою харизму и убедить его пощадить тебя.

Он гадко улыбнулся ей. Она так же гадко улыбнулась в ответ. Обе улыбки говорили: я тебя раскусил(-а).

Даже в глубине души Ронан не удивился этим новостям. Лишь какая-то часть его, как он внезапно понял, удивилась, что это произошло с таким опозданием. Он чувствовал, что, видимо, сам это спровоцировал. Ему было велено не возвращаться в Барнс, а он вернулся. Отец велел ему никому не говорить о снах, а он рассказал. Он нарушал каждое правило, установленное в его жизни, одно за другим.

Естественно, кто-то искал его. Естественно, они его нашли.

– Он не единственный, кто ищет, – вдруг сказала Блу. – Ведь так? Вот почему в городе так много взломов.

Тут она, дабы подчеркнуть свое заявление, извлекла розовую «финку», что казалось и вовсе невероятным. Этот маленький ножик в данный момент был самым шокирующим элементом их разговора.

– Боюсь, что это правда, – подтвердила Мора.

Грабители, вдруг вспомнил Ронан.

Гэнси открыл было рот:
– А есть…

Ронан перебил его:
– Это он так отделал моего брата? Если да, я бы купил ему открытку.
– Это важно? – удивилась Мора, а Калла в один голос с ней спросила: – Думаешь, твой брат что-то кому-то рассказал?
– Я уверен в этом, – мрачно буркнул Ронан. – Но можете не переживать – в его рассказах не было ни слова правды.

Тут Гэнси перехватил управление на себя. Ронан услышал в его голосе облегчение от того, что он достаточно владел ситуацией, чтобы это сделать. Он уточнил, действительно ли мистер Грэй хочет похитить Ронана, и знает ли его работодатель наверняка, что Грейуорен находится в Генриетте, и знают ли об этом те, кто шатается по окрестностям. Наконец, он спросил:
– Что будет с мистером Грэем, если он не вернется с добычей?

Мора поджала губы:
– Я бы сказала, что слово «смерть» будет самым коротким из того, что с ним случится.

Калла добавила:
– Но чисто ради принятия правильного решения можно предположить, что все будет куда хуже смерти.
– Пусть заберет Джозефа Кавински, – пробурчала Блу.
– Даже если они заберут другого мальчишку, – возразила Калла, – то все равно потом вернутся и за змеей.

Это было сказано с кивком в сторону Ронана. Затем ее взгляд переметнулся к Море.
В дверях за спиной Моры стоял Серый, в одной руке держа серый чемодан, а на другую повесив серую куртку. Он опустил оба этих предмета на пол и выпрямился.

Воцарилась та гнетущая тишина, которая иногда возникает, когда в помещение входит наемный убийца.

По природе своей Ронан никогда не проявлял чрезмерный интерес к чему бы то ни было, но тут он никак не мог оторвать взгляд от Серого. Это был тот самый человек, приходивший в Барнс, человек, забравший коробку-загадку. Ронану бы и в голову не пришло прилепить к нему ярлык киллера. В его понимании киллеры должны были выглядеть как-то по-другому. Амбалы. Бодибилдеры. Супергерои из комиксов. Этот настороженный хищник не соответствовал ни одной из категорий. Его телосложение было довольно непритязательным, сплошь коварная кинетика и динамика, но его глаза…

Ронан внезапно испугался его. Он испугался его так же, как боялся ночных ужасов. Потому что они уже убивали его раньше, и убьют снова, и он до мельчайших нюансов помнил болезненность каждой из этих смертей. Он ощущал страх в груди, и на лице, и в затылке. Резкий и жгучий, как удар монтировкой.

Чейнсо вскарабкалась Ронану на плечо и пригнулась, не сводя глаз с Серого. Пронзительно каркнула, но лишь один раз.

Серый со своей стороны тоже пристально и настороженно смотрел на Ронана. Чем дольше он смотрел на него и Чейнсо, тем больше хмурился. И чем дольше он смотрел, тем ближе Гэнси пододвигался к Ронану, практически незаметно для глаза. В какой-то момент Серый смотрел уже не на Ронана, а в пространство между обоими мальчишками.

Наконец, Серый произнес:
– Если я не вернусь с Грейуореном к Четвертому июля, они расскажут моему брату, где я, и он убьет меня. И убивать будет очень медленно.

Ронан поверил ему так, как не верил в большинство вещей. Это было настолько реально, словно это уже было: этого странного незнакомца зверски замучают в ванной в одном из мотелей Генриетты, а затем выбросят тело в канаву, и никто никогда не станет его искать.

Серому не требовалось объяснять им, насколько проще ему будет отвезти Ронана к своему боссу. Ему также не требовалось объяснять, насколько легко это сделать против воли Ронана. И хотя Калла стояла рядом с пистолетом, который она чуть ранее извлекла из шкафчика… теперь Ронан понимал, для чего… Но сам Ронан не верил в такой расклад. Если дойдет до драки с мистером Грэем, он не сомневался, что мистер Грэй победит.

Он словно слышал звуки приближающихся ночных ужасов в своих снах. Неотвратимость такого исхода.

Гэнси очень тихо произнес:
– Я прошу вас.

Мора вздохнула.

– Братья, – молвил Серый. Он не имел в виду Деклана или Мэтью. И силы внезапно покинули его. – Птицы мне не интересны. – А затем, мгновение спустя: – Я не похищаю людей.

Мора бросила на Каллу очень многозначительный взгляд, а та притворилась, что не заметила.

– Вы уверены, что брат сумеет вас найти? – спросил Гэнси.
– Я уверен, что не смогу вернуться домой, – ответил Серый. – У меня там мало что осталось, но мои книги… Мне придется довольно долго жить на чемоданах. У меня ушло много лет, чтобы сбить его со своего следа. Но даже если я уеду, других это не остановит. Они отслеживают энергетические аномалии, коих в Генриетте более чем достаточно, и прямо сейчас все они указывают на него, – он взглянул на Ронана.

Гэнси, которого совершенно шокировала мысль о том, что Серому придется бросить свои книги, нахмурился еще больше.

– Может, ты мог бы сновидеть Грейуорен? – обратилась Блу к Ронану.
– Я не стану наделять этим кого-то еще, – рыкнул Ронан. Он знал, что ему следовало бы быть повежливее, ведь они пытались помочь ему. – Это убивает силовую линию. Ты же хочешь снова увидеть Ноа? Лично я прекращаю.

Но Кавински не прекратит. Все равно что стоять рядом с гигантской мишенью.

– Ты мог бы солгать, – предложила Калла. – Дать им что-нибудь и сказать, что это и есть Грейуорен, и пусть думают, что они слишком тупые, чтобы понять, как оно работает.
– Мой босс не относится к понимающему типу людей, – пояснил Серый. – Если он обнаружит или заподозрит какой-то подвох, нам всем очень и очень не поздоровится.
– Что они со мной сделают? – спросил Ронан. Или с Кавински? – Если бы вы отвезли меня им?
– Нет, – быстро выпалил Гэнси, словно отвечая на какой-то совершенно иной вопрос.
– Нет, – согласился Серый .
– Не надо отнекиваться, – настаивал Ронан. – Просто скажите мне, мать вашу. Я не говорил, что сделаю это. Я просто хочу знать.

Серый отнес свой чемодан к столу, открыл его и положил пистолет поверх аккуратно сложенных брюк. Затем закрыл чемодан:
– Люди ему не интересны. Ему интересны вещи. Артефакты. Он найдет то, благодаря чему ты делаешь то, что делаешь, а затем заберет это у тебя. Он положит это в стеклянный ящик с биркой, а когда его гости выпьют достаточно, он отведет их туда, где ты будешь находиться, и покажет им то, что было у тебя внутри. А затем они станут любоваться другими вещами в соседних стеклянных витринах.

Поскольку у Ронана не дрогнул ни единый мускул – Серый не мог знать, что Ронан сделает что угодно, но только не начнет трястись – Серый продолжил:
– Возможно, для тебя он сделает исключение. Но лишь в том, что в стеклянном ящике окажешься ты весь, целиком. Он – куратор. Он сделает все необходимое для своей коллекции.

У Ронана по-прежнему ничего не дрогнуло.

Серый добавил:
– Он велел мне убить твоего отца как можно более кроваво и бросить тело там, где твой старший брат мог его найти. Чтобы заставить его признаться, где он прячет Грейуорен.

На мгновение Ронан замер. Именно столько ему потребовалось, чтобы понять, что Серый признался в убийстве Ниалла Линча. Разум Ронана совершенно опустел. А затем он сделал то, что должен был сделать: он бросился на Серого. Чейнсо рванулась в воздух с его плеча, как ракета.

– Ронан! – взвыли три голоса одновременно.

Серый издал негромкое «уф!», когда мальчишка с яростью врезался в него всем телом. Ему перепало три или четыре удара – то ли благодаря мастерству Ронана, то ли потому, что Серый позволил ему это, трудно сказать. А затем Серый аккуратно бросил Ронана через столик. По линолеуму по ту сторону столика разлетелись подростки и чемоданы.

– Мистер… Грэй!  – вскрикнула Мора, в горячке момента забывшая его выдуманное имя.

Чейнсо пулей ринулась Серому в лицо. Он нырнул, защищая глаза, а Ронан тем временем нанес ему мощный удар в живот. Каким-то образом он ухитрился подключить к удару еще и парочку матюков. Серый, ища точку опоры, ударился затылком о дверной косяк.

– Да вы издеваетесь! – возмутилась Калла. – Эй, ты! Красавчик!

В горячке момента она забыла имя Гэнси.

– Останови его!
– Думаю, это вполне справедливо, – ответил Гэнси.

Серый с безразличным видом держал шею Ронана в крепком захвате.

– Я все понимаю, – сказал он Ронану, – но в этом не было ничего личного.
– Для. Меня. Это. Личное.

Ронан врезал одним кулаком по колену Серого, а другим – заехал четко в пах. Серый выронил его. Навстречу Ронану внезапно ринулся пол, о который он ударился виском.
Воцарилась пауза, заполненная лишь звуками судорожного дыхания двух человек.
Все еще прижимаясь щекой к выложенному плиткой полу, Ронан приглушенно выдавил:
– Мне пофиг, сколько и чего ты сделаешь для меня. Я никогда тебя не прощу.

Серый, согнувшись, оперся о дверной косяк и выдохнул:
– Как и все прочие.

Ронан тяжело поднялся с пола. Блу протянула ему Чейнсо. Серый выпрямился. Мора протянула ему куртку. Серый вытер ладонь о свои штаны. Окинул Чейнсо подозрительным взглядом и сказал:
– Если мне в голову не придет ничего лучшего, Четвертого июля я позвоню своему боссу и скажу, что Грейуорен у меня.

Все посмотрели на него.

– А затем, – продолжил Серый, – я скажу ему, что оставлю его себе, и он его не получит.

Снова воцарилась долгая-долгая пауза.

– А потом что? – спросила Мора. Серый взглянул на нее:
–Я подамся в бега.



-55-

Адам подвел свой трехцветный автомобильчик как можно ближе к полю, где когда-то располагался Кэйбсуотер, а когда вести машину дальше стало невозможно, он припарковал ее на траве и пошел пешком. Раньше, когда он бывал здесь с остальными, они пользовались GPS и детектором электромагнитных частот, чтобы найти Кэйбсуотер. Теперь все это было излишним. Он сам стал детектором. Стоило ему сосредоточиться, и он ощутил силовую линию, пролегавшую глубоко под ним. От недостатка энергии она неровно искрила и мерцала. Вытянув руки перед собой ладонями вниз, Адам медленно брел сквозь высокую траву, следуя за трепещущим потоком энергии. Из-под ног выпрыгивали кузнечики, убираясь с его пути. Он глядел под ноги, высматривая, нет ли змей. Тлеющее небо на западном горизонте затянулось грозовыми тучами. Дождь его не пугал, а вот молнии… молнии…

Вообще-то, молнии могли бы помочь делу. Он сделал себе мысленную пометку, чтобы позже вспомнить об этом.

Подняв голову, он посмотрел на линию деревьев справа от него. Листья на них еще не начали поворачиваться перед дождем. До грозы еще оставалось несколько часов. Он пробежался пальцами сквозь стебли. Прошло так много времени с тех пор, как он ощущал подобное в последний раз – ощущал, что может посвятить свои мысли чему-то другому, помимо размышлений над тем, когда у него выпадет возможность поспать. Словно его разум стал огромным, ворчащим и оголодавшим. Словно могло произойти все что угодно, если только он отважится и бросится в это с головой.

Так он чувствовал себя до того, как решил пойти учиться в Эгленби.

_Мир, я иду._

Он пожалел, что не подумал прихватить колоду карт таро из дома номер 300 по Фокс-уэй. Кэйбсуотер мог бы использовать их, чтобы облегчить общение с ним. Возможно, чуть позже он вернется за ними. А сейчас… Ему казалось более актуальным вернуться в это место, где силовая линия ощущалась наиболее мощно.

Я буду твоими руками. Я буду твоими глазами.

Такую сделку он заключил. И в ответ ощущал Кэйбсуотер в себе. Кэйбсуотер не мог предложить ему ни свои глаза, ни руки. Но давал ему нечто иное. Что-то, что он хотел назвать жизнью, или душой, или знанием.

Это была древняя мощь.

Адам все шел и шел под разраставшимися сизыми тучами. Внутри него снова и снова раздавались вздохи – «аххх», и снова «аххх», и снова «аххх», будто с облегчением, что он снова был собой, собой и чем-то бОльшим, что он был один, и ему не нужно было беспокоиться о том, что он причинит кому-то боль или захочет присутствия кого-то еще.

Он добрел до тоненького ручейка, который раньше вел в Кэйбсуотер, а теперь выходил на очередное поле. Опустившись на колени, он протянул руки над струйкой воды. Здесь никто не мог его видеть, но он все равно улыбнулся, все шире и шире. Потому что в их первый приход сюда, к этому ручью, Гэнси держал над водой детектор электромагнитных частот и наблюдал за мигающими красными огоньками. Эти огоньки так воодушевили его – они что-то нашли, прибор сообщил им, что они что-то обнаружили!

И сейчас Адам ощущал это в своих руках. Он ощущал это в позвоночнике. Он видел, как это отпечаталось в его голове будто карта. Силовая линия плескалась под ним энергетическими волнами, но здесь отклонялась от своего пути, цепляясь за водный поток и проходя через него, поднимаясь вверх, ближе к поверхности. Это был всего лишь ручеек, крохотная трещина в камне, поэтому и утечка энергии была минимальной.

Над головой прогрохотал гром, напоминая Адаму, что время не стоит на месте. Он выпрямился и двинулся вверх по течению ручья через поднимавшееся поле. Сигнал силовой линии окреп внутри него, на мгновение застопорив сердце, но он все равно продолжал идти. Сейчас Кэйбсуотера здесь не было, но его память о том, как он шел сквозь него в первый раз, была почти такой же отчетливой, как повторная прогулка в реальном мире. Именно здесь им пришлось пробираться между двумя валунами, чтобы не отклоняться от ручья. Здесь стволы деревьев становились толще, а из-под земли пробивались крупные корни, напоминавшие гигантские костяшки пальцев. Здесь стволы были покрыты пушистым мхом.

И здесь был пруд и сновидящее дерево. Первое место, где Кэйбсуотер изменился для Гэнси, и первое место, где волшебство реально проявилось для всех них.

Он поколебался мгновение. В память врезалось видение, явившееся ему в сновидящем дереве. Умирающий Гэнси на земле. Ронан, охваченный яростью и горем, выплевывавший в сторону Адама гневное «Теперь ты доволен, Адам? Ведь ты этого хотел, не так ли?»

Теперь этого не произойдет. Он уже изменил свое будущее. Он избрал иной путь.
Вдали растекались раскаты грома. Сделав глубокий вдох, чтобы собраться, Адам побрел сквозь траву туда, где стояло – будет стоять – все еще стоит? – сновидящее дерево. К нему не приходили никакие видения, но он ощущал всплески силовой линии у себя под ногами.

Да, ему нужно именно это место. Согнувшись, он развел траву руками и прижал ладони к земле. От нее исходил жар, будто от живого существа. Он закрыл глаза. Ощутил течение силовой линии, протянувшейся по обе стороны от него. Сотни и сотни километров в одну сторону, сотни и сотни – в другую. Там, где линия пересекала другие линии, вспыхивали звезды, и на мгновение эти вспышки ослепили его. Ослепили возможностью нескончаемых чудес. Даже одного Глендауэра как чуда было достаточно, но если на каждой линии, которую он ощущал, было хотя бы по одному чуду, то этих чудес хватило бы на целую жизнь, если только у тебя хватит терпения их искать.

«О, Гэнси», – внезапно подумал он. Потому что у Гэнси точно хватало терпения на поиски. А еще потому, что все эти вещи хотели, чтобы Гэнси их нашел. Ему следовало бы быть сейчас здесь.

«Нет. Это не сработало бы, если бы он был здесь. Искать нужно в одиночку».

Адам отвлек свои мысли от Гэнси и от этих перекрещивающихся линий, сосредоточившись только на силовой линии у него под ногами. Он мчался вдоль нее, следуя за энергетическими всплесками и провалами. Вот она брызнула сквозь поверхность подземной реки. Протекла сквозь щель, образовавшуюся в породе после землетрясения. Взметнулась вверх по колодцу. Взорвалась в трансформаторе.
Неудивительно, что ее так истощили сновидения. Этот кабель поизносился, и энергия утекала из него в сотне различных мест.

– Я чувствую это, – прошептал он.

Ветер шелестел в траве вокруг него. Адам открыл глаза. Если он сможет починить эти разрывы, наложить «изоляцию», как делает электрик с поврежденными проводами, он, возможно, сумеет усилить линию настолько, чтобы вернуть Кэйбсуотер.

Адам поднялся на ноги. Он был доволен, что сумел определить, в чем проблема. Это всегда было самое трудное: с двигателями, со школой, и вообще по жизни. Решения просты, как только понимаешь, что именно тебе мешает.

Кэйбсуотер тревожно забормотал, предлагая поторопиться. Голоса щекотали его изнутри и мелко вспыхивали в уголках глаз. «Постой, – подумал он. Жаль, что он не прихватил с собой карты. Что-нибудь, чтобы мысленно сфокусироваться на том, что пытался сказать Кэйбсуотер. – Я не смогу тебя понять. Подожди, пока у меня не появится возможность понять».

Поглядев с холма вниз, он увидел приближавшуюся женщину. Адам прикрыл глаза рукой. Поначалу ему показалось, что это очередной призрак, проявленный Кэйбсуотером. Она и впрямь выглядела причудливой и нереальной с этого расстояния – массивное дождевое облако волос, серое платье, сапоги, полностью закрывавшие ноги по всей длине. А затем он увидел, что у нее есть тень, и форма, и масса, и что она слегка запыхалась.

Персефона взобралась на холм ему навстречу и выпрямилась, уперевшись руками в бедра. Она медленно поворачивалась вокруг своей оси, рассматривая пейзаж, шумно выдыхая.

– Ты зачем здесь? – спросил он. Она что, пришла, чтобы отвезти его обратно? Сказать, что он неправ в своих абсолютных убеждениях? Она широко улыбнулась ему этакой странной, шаловливой, детской улыбкой. Он подумал о том, до чего жестокой карикатурой была та ее копия из зазеркалья, та жуткая женщина-дитя из его предыдущего ритуала. Совсем непохожая на эту воздушную, напоминавшую тихий шепоток особу, стоявшую перед ним сейчас. Расстегнув свою сумочку в форме бабочки, она извлекла черный шелковый мешочек. Из такой ткани, которую хочется все время трогать – гладкой, и мерцающей, и струящейся под пальцами. Похоже, помимо этого мешочка в сумочке больше ничего не было.

– Ты ушел, Адам, прежде чем я успела отдать тебе это, – сказала она, протягивая ему мешочек. Адам принял его и ощутил его вес. Содержимое мешочка излучало слабое тепло, словно оно, как и этот холм, было живым.

– Что это?

Уже задав этот вопрос, он вдруг подумал о том, с каким вниманием она только что произнесла его имя. Возможно, это все пустяки. Но он чувствовал, что она словно напоминала ему о том, чем было это имя.

_Адам. Адам Пэрриш._

Он выдвинул содержимое мешочка себе на ладонь. Ему в глаза резко бросилось одно слово.

_Чародей._

– Мои карты таро, – произнесла Персефона.




-56-

_эй Линч я тебе тачку оставил не для того чтоб она торчала на парковке пока ты отсасываешь у Третьего_





-57-

Серый съехал из пансиона Pleasant Valley и поставил свой чемодан сразу за дверью в комнату Моры. Он не стал распаковывать его. До Четвертого июля оставалось не так много времени. Разбирать вещи смысла не было.

– Прочти мне пару строф, и я принесу тебе выпить, – сказала ему Калла.

Серый продекламировал:
– «Наши сердца должны стать непоколебимы, наша отвага – еще отчаяннее, наш дух – возвеличиться, хоть наша сила ослабеет».

А затем он повторил эти же строки на древнеанглийском.
Калла принесла ему выпить.

Затем Мора приготовила что-то со сливочным маслом, а Калла – что-то с беконом, а Блу отварила брокколи на пару в качестве самозащиты. В прочей части дома Джими готовилась уходить на ночную смену, а Орла отвечала на неумолкавшие звонки по горячей линии. Серый путался под ногами, пытаясь быть полезным. Он понял, что это был совершенно обыденный вечер в доме номер 300 по Фокс-уэй, весь этот шум, и суета, и беспорядок. Это было похоже на бессмысленный танец, искусный и запутанный. Мора в паре с Блу двигалась по одной орбите; а Мора в паре с Каллой – по другой. Он наблюдал, как босые ноги Моры кругами вытанцовывают по кухонному полу.

Это было прямой противоположностью всему тому, что он взращивал в себе за последние пять лет.

И как же ему хотелось остаться.

«Это не жизнь для такого, как ты», – сказал он себе.

Но только на сегодняшний вечер он притворится, что она как раз для него.

За ужином Калла, евшая только блюдо с беконом, поинтересовалась:
– Итак, что дальше?

Блу, евшая исключительно брокколи, ответила:
– Похоже, нам придется найти способ заставить Джозефа Кавински прекратить сновидения.
– Ну, – протянула Мора, – а чего он хочет?

Блу пожала плечами, прячась за горкой брокколи:
– А чего хочет любой наркоман? Ничего.

Мора нахмурилась над своей тарелкой со сливочным маслом:
– Иногда они хотят всего на свете.
– В любом случае, – продолжала Блу, – мы вряд ли сможем предложить ему это.

Серый вежливо встрял в разговор:
– Я мог бы поговорить с ним сегодня вечером от вашего имени.

Блу пронзила вилкой кусочек брокколи:
– Звучит здорово.

Мора наградила ее многозначительным взглядом:
– Она хочет сказать «нет, спасибо».
– Ничего подобного, – ответила Блу, насупившись. – Я хочу сказать «не могли бы вы заставить его почувствовать себя ничтожеством в процессе разговора?»
– Блу Сарджент! – Мора выглядела шокированной. – Я не растила тебя такой жестокой!

Калла так хохотала, что вдохнула пару кусочков бекона и цеплялась пальцами за край стола, пока не перестала давиться.

– Не растила, – угрожающим тоном подтвердила Блу. – Но порой с хорошими детьми случаются плохие вещи.

Серого это позабавило.
– Мое предложение в силе, пока я не уехал.

Зазвонил телефон. Наверху послышался шум, когда Орла ринулась за трубкой. Мора с милой улыбкой схватила аппарат, стоявший внизу, и какое-то время слушала.

– Отличная идея. Ее и впрямь будет сложнее отследить, – сказала она в трубку. А в сторону стола добавила: – У Гэнси есть «мицубиси», который мистер Грэй может взять вместо прокатной тачки. О, а еще он говорит, что вообще-то это идея Ронана.

От этого жеста Серый значительно оттаял. В реальности организовать его побег было куда сложнее, чем он им рассказывал. Нужно было подумать о машине, о деньгах на еду, о деньгах на бензин. Дома в Массачусетсе он оставил в раковине грязную кастрюлю и теперь был обречен думать об этом вечно. Если бы ему не пришлось красть Игристое Разочарование, это помогло бы делу. Он был весьма одарен в искусстве кражи автомобилей, но стремился к более простым решениям.

Мора сказала в трубку:
– Нет… Нет, Адама здесь нет. Думаю, он с Персефоной. Я уверена, с ним все в порядке. Хочешь поговорить с Блу? Нет?..

Блу низко склонилась над тарелкой и яростно пронзила еще один кусочек брокколи.
Мора положила трубку. Пристально посмотрела на Блу:
– Вы двое что, опять поссорились?
– Ага. Определенно, – буркнула Блу.
– Я могу побеседовать и с ним тоже, – предложил Серый.
– Я в порядке, – ответила она. – Но спасибо. Моя мама не растила меня жестокой.
– Моя тоже не растила, – отметил Серый. Он съел и брокколи, и масло, и бекон; Мора съела свое блюдо, а Калла свое. Затем настал черед нового исступленного танца, чтобы убрать кухню после ужина, и побороться за душ и телевизор, и поспорить, кто в каком кресле будет сидеть. Мора бережно взяла Серого за руку и вывела на задний двор. И там, под черными раскидистыми ветвями старого бука они целовались до тех пор, пока комары совсем не озверели, и не начался дождь.

Чуть позже, когда они лежали в ее постели, зажужжал его телефон, оповещая о входящем звонке, но в этот раз звонок переключился на голосовую почту. Серый всегда знал, буквально нутром чуял, что закончится все именно так.

– Привет, Дин, – произнес его брат. Он говорил медленно, легко, терпеливо. Братья Аллены были в этом очень похожи. – Генриетта – такое чудное местечко, не правда ли?



-58-

– Поторопись.

Персефона и Адам почти не разговаривали в ту ночь, и даже на следующее утро, когда взошло воинствующее, непримиримое солнце, а если и говорили, то чаще всего одно слово: поторопись. Они уже посетили с десяток прочих мест, чтобы починить силовую линию. До некоторых разрывов приходилось добираться порядка двух часов, и теперь они постепенно продвигались обратно, в сторону Генриетты.

Сейчас Адам стоял на коленях рядом с больной розой на очередном заднем дворе. Уже испачканными руками он раскапывал землю вокруг, ища камень, который, как он знал, прятался где-то под цветком. Персефона, стоя на страже, бросила взгляд на одноэтажный дом, расположенный на другом конце двора.

– Поторопись, – снова повторила она. Четвертое июля уже окутывало их немилосердной жарой. За гребнями гор медленно плыло скопление облаков, и Адам уже знал, каким будет этот день: жара будет все нарастать и нарастать, пока не разразится очередной разноголосицей летней грозы.

_Молния._

Пальцы Адама наткнулись на камень. У каждого разрыва на силовой линии было примерно одно и то же: камень или водный источник, искажавший и распылявший течение силовой линии. Порой Адаму было достаточно лишь перевернуть камень, чтобы ощутить, как силовая линия немедленно возвращается на место с легким щелчком, четко, как по нажатию выключателя. А в некоторых местах ему приходилось экспериментировать – добавлять новые камни, или полностью убирать уже имевшийся камень, или выкапывать канавку, чтобы перенаправить ручей по другому руслу. А иногда ни он, ни Персефона не могли понять, что именно нужно сделать, и тогда они вытаскивали одну-две карты из колоды таро. Персефона помогала ему расшифровать значение карт. Тройка жезлов: выложить над ручьем мостик из этих трех камушков. Семерка мечей: просто выкопать самый крупный камень и отнести в трехцветный автомобиль.

Толкование карт напоминало ему то время, когда он только начал учить латынь. Он танцевал вокруг каждой фразы, постепенно приближаясь к тому моменту, когда он начнет понимать предложения без необходимости переводить каждое слово.

Он был измучен и при этом оставался бдительным, испытывал эйфорию и одновременно тревогу.

_Поторопись._

Что же делало эти камушки такими особенными? Он не знал. Пока не знал. Каким-то образом они были похожи на камни Стоунхенджа и Каслрига. Что-то в этих камнях служило проводником для силовой линии и оттягивало с нее энергию.

– Адам, – снова произнесла Персефона. Вокруг не было ни единой машины, но она все равно нахмурилась, глядя на дорогу. Ее пальцы были такими же грязными, как и у него; ее тонкое серое платье покрылось пятнами. Она походила на куклу, выкопанную из мусорной кучи. – Поторопись.

Этот камень оказался крупнее, чем он ожидал. Тридцать сантиметров в ширину и невесть сколько в глубину. Вытащить его из земли, не выкапывая при этом розу, было невозможно. Он поспешно схватился за лопату, лежавшую рядом, вонзил ее в землю, выдернул деформированный цветок и отбросил прочь. Ладони у него вспотели.

– Прости, – подсказала Персефона.
– Что такое?
– Тебе следовало бы извиняться, когда убиваешь что-то, – пробормотала она.

Ему потребовалось какое-то мгновение, чтобы понять, что она имела в виду розу.

– Она все равно уже умирала.
– «Умирающая» и «мертвая» – два разных слова.

Пристыженный Адам пробормотал извинения, прежде чем поддеть камень краем лопаты. Камень легко вылез из земли. Персефона обратила к нему вопросительный взгляд.

– Этот берем с собой, – сразу же ответил он. Она кивнула. Камень отправился на заднее сиденье машины, где присоединился к другим камням.

Они едва успели выехать обратно на дорогу, как на подъездную дорожку, которую они только что покинули, заехала другая машина.

Чуть не попались.

Теперь в трехцветном автомобильчике валялось множество камней, но последний извлеченный из земли камень давил на сознание Адама чуть сильнее, чем остальные. Это пригодится, когда ударит молния, подумал он. Для… чего-нибудь. Чтобы сфокусировать силовую линию и направить ее в Кэйбсуотер.

Чтобы… создать портал.

_Поторопись._

– Почему сейчас? – спросил он Персефону. – Почему эти места так износились?

Не поднимая головы, она продолжала раскладывать карты таро на приборной панели. Смазанные чернильные изображения больше напоминали мысли, а не образы.

– Они износились не сейчас. Просто сейчас это стало более заметно, когда сквозь нее хлынула более мощная энергия. Как кабель. Раньше о линии заботились жрицы. Поддерживали ее, обслуживали. Так, как мы делаем сейчас.
– Как Стоунхендж, – протянул он.
– Очень масштабный и избитый пример, да, – негромко ответила она, поднимая взгляд к небу. Облака на горизонте подползли чуть ближе по сравнению с тем, где он видел их в последний раз; они еще оставались белыми, но уже начали нагромождаться друг на друга.
– Интересно, – произнес он, скорей самому себе, чем обращаясь к ней, – что было бы, если бы починили все силовые линии.
– Думаю, был бы совсем другой мир с совершенно иными приоритетами, – ответила она.
– Плохой? – поинтересовался он. – Плохой мир?

Она посмотрела на него.

– Другой ведь не значит «плохой», верно? – уточнил Адам.

Персефона вернулась к своим картам. С легким шлепком перевернула вторую карту. «Надо позвонить на работу, – подумал Адам. Он должен был сегодня выйти на смену. Раньше ему не доводилось брать отгул или больничный. – Надо позвонить Гэнси». Но времени не было. Впереди еще столько мест, которые им надо посетить, прежде чем… прежде чем…

_Поторопись._

Когда они выезжали на шоссе, внимание Адама на мгновение перехватил белый «мицубиси», с ревом летевший в противоположную сторону по соседней полосе. Кавински. Но действительно ли это был Кавински за рулем? Адам вытянул шею, чтобы заглянуть в зеркало, но машина уже превратилась в маленькую и продолжавшую уменьшаться точку на горизонте.

Персефона перевернула очередную карту. _Дьявол._

И внезапно Адам осознал, почему они так торопятся. Он еще прошлой ночью понял, что ему нужно сфокусировать энергию силовой линии, чтобы Кэйбсуотер снова мог проявиться. Очень важное задание, тут не поспоришь, но не вопрос жизни и смерти. Но теперь он мгновенно понял, для чего нужно так торопиться. Они восстанавливали силовую линию для Кэйбсуотера. Они восстанавливали ее именно сейчас, потому что Ронану она понадобится. Сегодня ночью.

_Поторопись._



-59-

Первое, что заметил Ронан в церкви в День Независимости – фингал под глазом у священника. Второе, что он заметил – Мэтью в церкви не было. Третье – на скамейке рядом с Декланом было место для двух человек. В приходе святой Агнес все знали, что братья Линч не ходили в храм в одиночку.

Эта картина почему-то вызывала замешательство. Первые несколько недель после смерти Ниалла ребята всегда оставляли на скамейке место для своей матери, словно она вдруг волшебным образом появится прямо посреди мессы. «Я над этим работаю», – подумал Ронан, а затем вытолкнул эту мысль из головы. Он довольно сильно опоздал на эту особую мессу; это было почти дерзостью с его стороны. Когда он проскользнул на скамейку рядом с Декланом, низенькая морщинистая женщина уже начала первое чтение Святого Писания. В детстве Ронан очень любил этот отрывок – «вот этим я горжусь». На самом деле Ронан опоздал, потому что ездил с Гэнси забирать Серого из конторы аренды автомобилей. Мальчики отдали ему «мицубиси», и в благодарность Ронан получил обратно коробку-загадку. Это казалось выгодным обменом. Сновиденный предмет за другой сновиденный предмет.

Деклан бросил на Ронана пристальный взгляд.

– Где Мэтью? – прошипел он.
– Это ты мне скажи.

Прихожане на скамьях позади них укоризненно зашикали.

– Тебя не было в воскресенье, – в голосе Деклана слышались тяжелые, обвиняющие нотки. – И Мэтью говорит, что ты никак не объяснил свое отсутствие.

Ронан был вынужден виновато признаться самому себе, что это правда. Он лежал на капоте сновиденного «камаро» и даже не осознал, какой тогда был день. Затем он вдруг понял, на что именно намекает Деклан – что Мэтью, возможно, мстил Ронану, аналогичным образом, испарившись без предупреждения. Несомненно, завлечь Ронана в церковь и заставить его сидеть с Декланом один на один – превосходное наказание, но на самом деле это было совершенно непохоже на Мэтью.

– Ой, да ладно, – процедил Ронан. – Он не настолько умный.

На лице Деклана возникло шокированное, ядовитое выражение. Правда всегда так изумляла его.

– Ты звонил ему? – спросил Ронан.
– Не берет трубку, – Деклан прищурился, словно подобное поведение было заразной болезнью, которую его младший брат подцепил от Ронана.
– Ты видел его сегодня утром?
– Угу.

Ронан пожал плечами.

– Он никогда не прогуливает.

В воздухе повисло недосказанное «в отличие от тебя».

– Это все ты виноват, – глухо пробурчал Деклан. Его взгляд метнулся в сторону пустого места рядом с Ронаном, затем обратно к священнику. – Я велел тебе держать рот на замке. Я велел тебе не высовываться. Почему ты хотя бы раз в жизни не можешь просто сделать то, что тебе говорят?

Кто-то пнул их скамейку сзади. Ронану подобное действие показалось чрезвычайно нехристианским. Он обернулся через плечо, грациозный и опасный, и задрал бровь, глядя на мужчину средних лет, сидевшего за его спиной. Затем выждал. Мужчина опустил глаза.

Деклан слегка шлепнул Ронана по руке:
– Ронан.
– Прекрати делать вид, будто ты все на свете знаешь.
– О, я знаю достаточно. Я совершенно точно знаю, что ты такое.

Были времена, когда это заявление потекло бы сквозь тело Ронана ядовитой субстанцией. Но сейчас у него на это не было времени. В относительной системе ценностей мнение старшего брата для него стояло где-то на самом дне списка. Вообще-то, Ронан пришел сюда только ради Мэтью, а раз Мэтью здесь не было, то не было и причин оставаться. Он соскользнул со скамейки в проход.

– Ронан, – яростно процедил Деклан, – куда ты собрался?

Ронан приложил палец к губам. По обе стороны пальца показалась змеящаяся улыбка.

Деклан лишь покачал головой, отмахнувшись, словно он попросту покончил с Ронаном. И это, разумеется, была очередная ложь, потому что он никогда не заканчивал с Ронаном. Но в данный момент совершеннолетие и свобода Ронана казались куда ближе, чем раньше, так что это не имело значения.

Толкнув массивные тяжелые двери на выходе из церкви – те же двери, сквозь которые он прошел со свежесновиденной Чейнсо, – Ронан вытащил свой телефон и набрал номер Мэтью.

Звонок отправился на голосовую почту.

Ронан не мог в это поверить. Он уселся в «БМВ», намереваясь вернуться на фабрику Монмут, и набрал номер снова.

Голосовая почта.

Он никак не мог отпустить эту ситуацию. Он и сам не знал, почему. Не то чтобы Мэтью никогда не бросал где-нибудь свой телефон. И не то чтобы Мэтью никогда не пропускал мессу, особенно дополнительную праздничную мессу.

В памяти всплыло лицо Серого и фингал у священника – и мир неожиданно перевернулся.

Ронан завел двигатель и погнал машину прочь из плавящегося на солнце центрального района. Руль он придерживал коленом. Снова набрал номер брата. Голосовая почта.
Это казалось неправильным.

Когда он заехал на стоянку у фабрики, с номера Мэтью с жужжанием пришла смс-ка.
Наконец-то.

Ронан потянул ручной тормоз, выключил двигатель и взглянул на экран.

_как дела педрила_

Не совсем то послание, которое он обычно ожидал от младшего брата. Но прежде чем он успел придумать ответ на это сообщение, пришла смс-ка с номера Кавински.

_как дела педрила_

Внутри Ронана заворочалось что-то нездоровое.

Через мгновение от Кавински пришла еще одна смс-ка.

_принеси на праздник что-нибудь веселое а иначе проверим какая из таблеточек лучше всего сработает на твоем брате_

Без малейшей передышки Ронан схватил свой телефон и позвонил Кавински.
Тот сразу же ответил на звонок:
– Линч, рад тебя слышать.
– Где он? – требовательно спросил Ронан.
– Знаешь, а ведь первые пару раз я просил по-хорошему. Приедешь на Четвертое? Приедешь? Приедешь? Вот тебе сраная тачка, держи. Так ты приедешь? Ты сам все испортил. Принеси сегодня что-нибудь впечатляющее.
– Я не играю в эти игры, – заявил Ронан.

Тысяча ночных кошмаров о смерти Мэтью. Кровь в его кудряшках, кровь на зубах, мухи в глазах, мухи на вывороченных внутренностях.

– Оу, – в голосе Кавински слышался такой знакомый, медлительный, гаденький смешок. – А я думаю, что играешь. А иначе я буду испытывать на нем все подряд. Он даже может стать моим грандиозным финалом сегодня. Бум! Если хочешь видеть, как что-то взрывается…

Ронан повернул ключ в замке зажигания, яростным толчком бросил рукоять ручного тормоза вниз. Дверь на фабрику Монмут открылась, на пороге показался Гэнси, подняв руку, задавая ему безмолвный вопрос.

– Тебе это с рук не сойдет.
– А с моим дорогим старикашкой сошло на раз-два, – отметил Кавински. – И Прокопенко тоже. Знаешь, не в обиду твоему братцу, но с ними было куда сложнее.
– Просто игра была не та. Я тебя в порошок сотру.
– Не разочаруй меня, Линч.



-60-

Гэнси ворвался в дом номер 300 по Фокс-уэй задолго до грозы. Он не стучал в дверь. Он просто внезапно ворвался внутрь как раз тогда, когда Блу расшнуровывала свои кеды после выгула соседских собак.

– Джейн? – выкрикнул он. У нее мгновенно скрутило желудок. – Блу!

Именно так Блу поняла, что случилась какая-то большая беда.

Ронан вломился следом за ним, и даже если бы она не угадала серьезность ситуации по Гэнси, то уж по Ронану догадалась бы наверняка. У него были бешеные, широко распахнутые глаза, как у загнанного в угол животного. Остановившись, он опустил руку на дверной косяк, пальцы сразу же поползли по нему вверх.

– Что случилось? – спросила она.

Они рассказали ей.

Она немедленно последовала за ними на парад в честь Дня Независимости, где они безуспешно пытались разыскать Мору или Каллу. Они заехали к Кавински домой, но там никого не было. Затем, когда день уже начал клониться к закату, Блу показала им, где находится генриеттская гоночная трасса-дробилка (Дробилка – гоночная трасса, на которой, помимо обычных гонок, проводятся проверки «на храбрость»: две машины едут друг на друга в лоб, кто первый свернет, тот проиграл. Если никто не сворачивает, машины, как правило, разбиваются – прим. пер.)., место ежегодных сборищ Кавински на День Независимости. Удивительно, что ни Гэнси, ни Ронан раньше никогда здесь не бывали. Удивительно, что Блу, ученица обычной государственной школы Маунтин Вью Хай, знала о Кавински что-то, чего не знали они. Впрочем, возможно, эта часть Джозефа Кавински как раз не принадлежала к чертам, характерным для Эгленби.

Ежегодное празднование Дня Независимости, организованное Кавински, имело дурную репутацию. Два года назад он вроде бы притащил настоящий танк для своего грандиозного финального фейерверка. Самый настоящий полноразмерный танк оливкового цвета с русскими буквами на боку. Разумеется, это были только слухи, которые остались слухами, поскольку конец истории гласил, что он взорвал этот танк. Блу была знакома с каким-то старшеклассником, который якобы владел куском металла, оставшимся от танка.

За три года до этого ученик старшей школы за три округа от них передознулся чем-то, чего в больнице никогда раньше не видели. Впрочем, людей впечатлил вовсе не сам передоз. Их потрясло то, что пятнадцатилетний Кавински был способен привлекать детишек издалека, из соседних округов, до которых добираться минимум сорок пять минут. По статистике, на вечеринке у Кавински вряд ли можно было умереть.

Каждый год здесь появлялись десятки машин, ожидавшие своей очереди погонять по трассе и там же быть разбитыми в хлам. Никто не знал, откуда они брались и куда девались потом. Если у тебя есть водительские права, это не важно. Все, что тебе нужно – знать, где педаль газа.

В прошлом году Кавински якобы запустил одну из ракет так высоко, что к нему домой пришли с допросом агенты ЦРУ. Блу сочла эту историю весьма подозрительной. Скорей всего, это было Министерство национальной безопасности.

В этом году в километре от трассы припарковались две «скорые» и четыре полицейских автомобиля. Достаточно близко, чтобы успеть вовремя. Но недостаточно близко, чтобы наблюдать.

Кавински был неприкасаемым.

Гоночная трасса-дробилка – длинная, пыльная грунтовка, прорезавшая окружавшие ее холмы – уже была набита под завязку, когда они туда приехали. Откуда-то ревела музыка, благожелательная и оптимистичная. Решетки барбекю источали ароматы горящих углей и забытых жареных сосисок. И никаких признаков алкоголя. Мерзких автомобилей, якобы гонявших по трассе в разгар праздника, тоже не было видно. Пока что по грунтовке неслись в лобовую атаку старый «мустанг» и «понтиак», разбрасывая из-под колес ошметки резины и тучи пыли под радостные вопли наблюдателей, но столкновения пока что выглядели чрезвычайно игриво и невинно. Здесь были и взрослые, и совсем маленькие дети. Ронан с совершенно потрясенным видом уставился на девочку с воздушным шариком в руке.

Не совсем то, чего они все ожидали.

Стоявший в пыли Гэнси неуверенно оглядывался по сторонам:
– Ты уверена, что это место Кавински?
– Еще рано, – возразила Блу, тоже оглядываясь. Ее разрывали противоречивые желания – чтобы ее узнал кто-нибудь из школы и чтобы никто не увидел, что она тусит с ребятами из Эгленби.
– Не может быть, чтоб он был здесь, – заметил Ронан. – Ты, должно быть, ошиблась.
– Я не знаю, приехал ли он уже, – огрызнулась Блу, – но это именно то место. Они всегда здесь собираются.

Ронан зыркнул на одну из колонок. Из нее доносилось нечто, на языке Блу именуемое «яхт-роком». Он уже основательно завелся от всего этого. Люди поспешно оттаскивали своих детей подальше от него.

– Джейн утверждает, что это то самое место, – настойчиво повторил Гэнси. – Значит, так и есть. Давайте осмотримся.

И они пошли осматриваться. Пока послеполуденные тени постепенно становились все длиннее, ребята проталкивались сквозь толпу и расспрашивали о Кавински, и искали позади построек, стоявших вдоль трассы. Они не обнаружили его, но по мере того, как вечер постепенно перетекал в ночь, характер вечеринки начал неуловимо меняться. Первыми исчезли дети. Затем начали уходить и взрослые, а на смену им появились старшеклассники и студенты колледжей. Откуда-то взялись красные пластиковые стаканчики. Яхт-рок стал мрачнее, тяжелее и похабнее.

«Мустанг» и «понтиак» тоже испарились. Какая-то девчонка предложила Блу таблетку.

– У меня есть еще, – сказала она Блу.

По всему телу Блу внезапно вспыхнули нервные окончания, будто их опалило огнем. Она покачала головой:
– Нет, спасибо.

Когда девчонка обратилась к Гэнси, он лишь уставился на нее и смотрел чуть дольше, чем требовалось, не осознавая, что это грубо с его стороны, пока не оказалось слишком поздно. Вся эта обстановка была настолько далекой от обычного окружения Ричарда Гэнси, что он потерял дар речи.

А затем Ронан выбил таблетку из руки девчонки на землю. Она плюнула ему в лицо и зашагала прочь. Ронан медленно поворачивался вокруг своей оси:
– Где же ты, ублюдок?

И тут вспыхнули прожектора.

Толпа радостно завопила.

Колонки над головой плюнули текстом на испанском. Басы грохотали у Блу под ногами, проникая сквозь подошвы сапог. В небе зарокотал настоящий гром.
Где-то на высоких нотах взвыли двигатели, и толпа отхлынула, пропуская машины. В воздух взметнулись десятки рук, люди прыгали, танцевали, праздновали. Кто-то заорал:
– Боже, благослови АМЕРИКУ!

На трассу вырулили десять белых «мицубиси». Они были абсолютно идентичны: черные распахнутые пасти передних решеток, вырезанные на боках рваные клинки, гигантские спойлеры. Но тут один белый автомобиль вырвался вперед и погнал по трассе, а затем вильнул в сторону и с эффектным разворотом остановился в огромных клубах пыли. Облако полностью скрыло его, и ничего не было видно, кроме вспоровших грунтовку полос света от фар.

Толпа словно взбесилась.

– Это он, – сказал Ронан, уже проталкиваясь сквозь ряды подростков.
– Линч, – позвал Гэнси. – Ронан! Постой!

Но Ронан был уже в нескольких метрах от него, направляясь прямиком к одинокой тачке. Пыль осела, и теперь стало видно, что Кавински стоит на крыше машины.

– Давайте что-нибудь спалим! – взвыл Кавински и щелкнул пальцами, указывая на что-то. Раздался треск, затем визг, и первая ракета этого вечера спиралью взмыла в беспорядочную синеву, выше прожекторов. Кавински расхохотался – громко и дико:
– Нахер вас всех!

Он добавил что-то еще, но реплика потонула в нараставшей музыке. Басы заглушали все остальное.

– Не нравится мне это! – прокричал Гэнси на ухо Блу.

Но других вариантов не было.

Они догнали Ронана как раз в тот миг, когда он добрался до Кавински, стоявшего теперь у открытой дверцы машины. Каким бы ни был первый залп, он явно был неприятным.

– О, здарова! – оскалился Кавински. Его взгляд упал на Блу и Гэнси. – И даже папуля явился. Дик, какой нетипично гетеросексуальный у тебя сегодня партнер. Что, Линч плохо тебя обслужил?

Ронан схватил Кавински за горло, и Блу в кои-то веки порадовалась этому. В черном небе над головой взвизгнула еще одна ракета. Мимо нее сверкающей дугой полыхнула молния.

– Где он? – прорычал Ронан. В этом рыке едва можно было различить слова. Кавински, похоже, все это совершенно не волновало. Он махнул в сторону стоявшей у него за спиной машины, затем в сторону какой-то другой, а затем и третьей тачки. И слегка задушенным голосом произнес:
– В той машине. Или в той. Или той. Или вон той. Ну, ты знаешь, как это бывает. Они все так похожи.

Он ударил Ронана коленом в живот. Ронан схватил ртом воздух и выпустил его.

– Тут такое дело, Линч, – продолжал Кавински. – Когда я сказал «со мной или против меня», я как-то не думал, что ты выберешь второе.

Блу прыгнула вперед, когда один из «мицубиси» промчался позади нее с завывающим на высоких нотах двигателем и курившимися следом дымовыми выхлопами. Она уже обдумывала, каким образом они будут обыскивать все эти машины. Как отслеживать те, которые они уже остановили и обыскали. Все «мицубиси» были одинаковыми, с абсолютно идентичными номерными знаками штата Вирджиния, на которых было написано одно слово: ВОР.

– Но, знаешь, – добавил Кавински, – в каком-то смысле так даже лучше. Ты же знаешь, как я люблю взрывать всякие штуки.
– Мне нужен мой брат, – произнес Ронан.
– Для начала, – Кавински раскрыл ладонь, показывая лежавшую на ней зеленую таблетку, – спаси собственную шкуру. Я сейчас вернусь, дорогуша.

Он закинул таблетку себе на язык.

И через секунду рухнул на колени и привалился к своей машине. Блу и Гэнси непонимающе уставились на распростершееся перед ними тело. Вены на его руках набухли, магистралями протянувшись под кожей, под нижней челюстью в такт басам пульсировала жилка.

– Вот дерьмо! – выругался Ронан, ныряя в машину, распахивая бардачок на центральной панели и роясь в его содержимом. Он нашел то, что искал – еще одну зеленую таблетку. – ****ь… *****, *****.
– Что происходит? – требовательно спросила Блу.
– Он сновидит, – выдохнул Ронан. – И кто знает, что он оттуда вытащит. Ничего хорошего. ****ь, Кавински!
– Мы можем его остановить? – уточнил Гэнси.
– Разве что если убить, – ответил Ронан, засовывая таблетку себе в рот. – Найдите Мэтью. И нахрен валите отсюда.



-61-

Ронан стремительно провалился в сон. Когда он приземлился, до крови ободрав локти о землю, Кавински уже был там; согнувшись, он сидел на корточках в колючих зарослях, прикрывая лицо. Деревья, так хорошо знакомые Ронану, нападали на него, полосуя его ветвями будто когтями. На фоне окружавшего его леса Кавински имел не совсем правильную окраску. Словно сновидение выкрасило его в оттенок захватчика.

– Похоже, секретное местечко у нас одно и то же, – ухмыльнулся Кавински. Его лицо было расчерчено царапинами от колючек.
– Что-то неважнецкий из тебя вор сегодня, – отозвался Ронан.
– Бывают ночи, – протянул Кавински, демонстрируя полный рот зубов, – когда приходится просто брать. Смысл согласия очень переоценен.

Ветви у них над головами яростно затряслись. Сокрушительно загрохотал гром, так близко и так реально, так реально, так реально.

– Тебе необязательно это делать, – сказал Ронан.
– Чувак, а больше-то мне делать и нечего.
– Есть реальный мир.
– Реальный мир! – Кавински хохотнул, выдыхая эти слова. – Реальный мир – это то, что другие люди намечтали для тебя.
– Реальный мир – это как раз то место, где есть другие люди, – ответил Ронан и развел руки в стороны. – Кей, что ты в этом нашел? Здесь ничего нет! Никого!
– Только мы.

В этом заявлении прозвучала вся тяжесть осознания, усиленная сном. «Я знаю, что ты такое», – сказал Кавински раньше.

– Этого недостаточно, – возразил Ронан.
– Только не надо про Дика Гэнси, чувак. Не смей говорить о нем. Он никогда не будет с тобой. И не говори мне, что ты не по этим делам, бро. Я давно уже в твоей голове.
– У меня с Гэнси совсем не такие отношения, – парировал Ронан.
– Ты не сказал, что ты не по этим делам.

Ронан молчал. Под ногами у него пророкотал гром.

– Не сказал.

– И сделал этим только хуже. Да ты просто его марионетка, Линч.

Это заявление совершенно не покоробило Ронана, никак, ни на йоту. Когда Ронан думал о Гэнси, он думал о том, как переехал на фабрику Монмут, о ночах, когда оба страдали бессонницей в компании друг друга, о летних деньках, которые они проводили в поисках короля, о том, как Гэнси просил Серого пощадить его.

Братья.

– Жизнь заключается не только в сексе, наркотиках и тачках, – произнес Ронан.

Кавински поднялся на ноги. Колючие ветви полосовали его по ногам, впиваясь в его брюки карго. Он, не мигая, уставился на Ронана из-под тяжелых век, и Ронан вспомнил все те моменты, когда он выглядывал из окна своего «БМВ» и видел, что Кавински смотрит на него в ответ. Этот недозволенный восторг. Уверенность, что Кавински никому не позволит рассказывать, кто он.

– Моя как раз в этом и заключается, – ответил Кавински. Устремил взгляд в глубину леса. Вытянув руку, щелкнул пальцами, словно давая сигнал для запуска очередной ракеты.

Лес пронзительно вскрикнул. Или же вскрикнуло что-то, проявленное Кавински. Этот звук продирал Ронана до позвоночника. Затем послышались странные хлопки, будто кто-то хлопает рукой тебе по уху. Заколебался воздух. Что бы это ни было, оно было огромным.

Деревья замерцали и всплакнули, осели, вспыхнули и померкли. И без того истощенная силовая линия угасла и почернела. Ничего не осталось. Кавински забирал все, чтобы создать своего сновиденного монстра.

– Тебе необязательно это делать, – повторил Ронан.

Это был огненный шар. Взрыв на лету. Это был дракон, и костер, и инферно, и множество зубов. Гибель «мицубиси», обращенная в живое существо. Снижаясь, оно широко распахнуло пасть на Ронана и издало жуткий крик. Ронану никогда раньше не доводилось слышать подобный звук. Ревущий треск огня, заливаемого водой. На плечи ему дождем посыпались искры.

Он ощущал, как люто эта тварь ненавидит его. И как она ненавидит Кавински.

И как она ненавидит весь мир.

Она была так голодна.

Кавински мертвыми глазами посмотрел на Ронана:
– Не отставай, Линч.

И исчез вместе с драконом.

Он проснулся и забрал его с собой.


_Поторопись._

Если бы Адам и Персефона не добрались до места последнего разрыва вовремя, то вообще не нашли бы его. Пока они стояли в темноте, глядя на огромное, гладкое искусственное озеро, силовая линия внутри Адама потухла.

Кавински, сразу же понял Адам. Он знал это так же, как и падающее тело знает о том, что оно падает. Он понимал это умом и ощущал всем телом. Так же, как ранее с уверенностью осознал, что торопиться ему следует именно ради Ронана.

Вот и настал тот миг.

Ронану нужна силовая линия. Нужна сейчас. Времени не осталось.

Но силовая линия была мертва, и Кэйбсуотер лишился своего голоса, звучавшего у Адама внутри. У него осталось лишь это гигантское черное зеркальное озеро и машина, набитая камнями, а еще колода карт, которые больше ничего ему не объясняли.

– Что нам делать? – спросил он у Персефоны. Где-то вдалеке угрожающе, будто бомбы, завывали фейерверки.
– Ну, мне-то откуда знать?

Он махнул рукой в сторону карт:
– Ты же ясновидящая! Неужели не можешь посмотреть по картам? Без силовой линии мне их значение не прочесть!

Над головой прогремел гром; от облака к облаку метнулась молния. Силовая линия даже не дрогнула у Адама под ногами. Кавински только что сновидел какую-то громадину, и Ронану не осталось ничего, чем он мог бы воспользоваться.

– Ты Чародей или нет? – спросила Персефона.
– Никакой я не чародей! – мгновенно отозвался Адам. Внутри было пусто. Силовая линия мертва, и _все остальное_ умерло вместе с ней. – Это Кэйбсуотер делает меня чародеем.

В глазах Персефоны отражалась спящая вода, разлившаяся рядом с ними.

– Твоя сила, Адам, не зависит от других людей. Она не зависит от других вещей.

Адам никогда в жизни не имел никакой силы.

– Быть Чародеем не значит быть могущественным, когда у тебя есть какие-то вещи, и бессильным, когда их нет, – продолжала Персефона. – Чародей видит все, что есть вокруг, и находит связи. Чародей может сделать волшебным что угодно.

Он горячо желал, чтобы линия хоть на миг ожила у него под ногами. Если бы он мог ухватиться за что-нибудь, за крохотный намек на искру – он, возможно, сумел бы собрать подсказки, как исправить последний разрыв. Но в силовой линии не осталось энергии. Ноль.

– Итак, – произнесла Персефона очень тихо и мягко, – ты Чародей? Или нет?

Адам закрыл глаза.
Связи.

Его мысли метнулись к камням, к озеру, к раскатам грома в небесах.
Молния.

В голову с чего-то вдруг пришла мысль о «камаро». О том, как машине требовался аккумулятор, просто чтобы дотянуть до дома.

Indiget homo battery.
Да.

Он открыл глаза.

– Мне нужен тот камень из машины, – сказал он. – Который мы выкопали в саду.

_Поторопись._



– Адам? – удивился Ронан. – Это в самом деле ты?

Потому что ландшафт внезапно изменился. Подрагивавшие деревья отступили и сместились в сторону, и теперь перед ним расстилалось то уродливое озеро, которое они обнаружили с Гэнси. Адам, скрючившись, выкладывал на берегу какие-то сложные узоры из камешков. Был ли это настоящий Адам? Или сновиденный?

Этот Адам резко поднял на него глаза. Он был одновременно и самим собой, и чем-то еще.

– Линч. Что там только что сновидел Кавински?
– Огненную хреномуть, – ответил Ронан. Ему надо проснуться. У него ни малейших шансов выжить, если он останется лежать на земле там, на вечеринке. Адам оглянулся и на кого-то замахал руками:
– Что ты собираешься сновидеть, чтобы завалить его?

Ронан осторожно опробовал сон. Сновидение казалось растянутым до предела, хрупким и тонким, как карамельная нить. Он ничего не сможет извлечь отсюда.

– Ничего. Здесь ничего не осталось.

Персефона подбежала к Адаму с большим плоским камнем в руках.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Ронан.
– Исправляю ее, – ответил Адам. – Начинай творить. Я постараюсь все наладить к тому моменту, как ты закончишь.

Ронан услышал далекий-далекий крик. Он звучал где-то за пределами его сновидения. Сон вокруг него уже начал обваливаться.

– Поторопись, – посоветовала Персефона.

Адам снова поднял взгляд на Ронана:
– Я знаю, что это был ты. Я догадался. Арендная плата.

Он удерживал взгляд Ронана еще мгновение, пока внутри Ронана не раскрутилась тугая пружина, и он едва не сказал что-то в ответ. А затем Адам вскочил на ноги, выхватил у Персефоны камень и помчался на противоположный берег озера.

– Давай, – произнесла Персефона.

Ронан повернулся к гаснущим деревьям:
– Кэйбсуотер, мне нужна твоя помощь. А тебе нужна моя.

Raptor, прошипели деревья.

_Грабитель._

На это не было времени.

– Я пришел не для того, чтобы красть! Ты хочешь спастись?

Ноль.
Проклятый Кавински.

– Я – не он, ясно? – выкрикнул Ронан. – Я не такой, как он! Проклятье, ты же знаешь меня. Ты же всегда знал меня, разве не так? Разве ты не знал моего отца? Мы оба Грейуорены.

Наконец, появилась Сиротка. Она выглядывала из-за дерева. Если она поможет ему, он сумеет вытащить отсюда что-нибудь, да что угодно. Он протянул ей руку, но она затрясла головой:
– Vos estis unum tantum.

(Ты – единственный.)

И добавила уже по-английски:
– Много воров. Один Грейуорен.

Его затопило знание, так, как это бывает только во сне. Знание о том, сколь многие могли воплощать свои сны в реальность, и сколь немногие могли говорить со сновидением. Знание о том, что ему было предначертано быть правой рукой Кэйбсуотера. Разве он не знал этого? – спрашивал его Кэйбсуотер, но не словами. Разве он не знал с самого начала?

– Послушай, мне очень жаль, – произнес Ронан. – Я не знал. Я ничего не знал. Мне пришлось до всего додумываться самостоятельно, и это отняло дохрена как много времени, ясно? Пожалуйста, прошу тебя. Я не могу это сделать без тебя.

Внезапно в его руках возникла коробка-загадка. По ощущениям она никак не напоминала сон. Она была тяжелая и прохладная, и очень настоящая. Он покрутил колесики, пока на стороне английского языка не сформировались слова «прошу тебя». Затем перевернул коробку на сторону с таинственным языком. Теперь он знал, что этот язык не был человеческим. Это был язык деревьев. Он прочел:
– T’implora?

Подействовало мгновенно. Он услышал, как зашелестели листья на ветру, которого он не ощущал, и только теперь осознал, как много деревьев до сих пор молчали. Теперь, бормоча, и шепчась, и шикая на трех разных языках, они все согласились: они помогут ему.

Он с облегчением закрыл глаза.

Все будет хорошо. Они дадут ему оружие, он проснется и уничтожит этого дракона Кавински, пока не случилась еще какая-нибудь беда.

В черноте под закрытыми веками он услышал: тк-тк-тк-тк.

«Нет, – подумал Ронан. – Только не ночные ужасы».

Но он уже слышал клацанье их когтей. Щелканье их клювов.

Из сна – в кошмар, вот так просто.

Настоящего страха не было – один лишь ужас. Предчувствие. Ожидание. Во сне они всегда убивали его очень и очень долго.

– Это не поможет, – сказал он деревьям. Опустился на колени, вонзившись пальцами в мягкую землю. Хоть и зная, что не спасется, он все равно никогда не мог уговорить себя прекратить бороться. – Это никого не спасет.

Деревья прошептали:
Quemadmodum gladius neminem occidit; occidentis telum est.
(Меч не может быть убийцей; он – лишь орудие в руке убийцы.)

Но ночные ужасы не принадлежали к числу тех орудий, которыми мог бы овладеть Ронан.

– Я не могу управлять ими! – прокричал он. – Они хотят лишь навредить мне!

Перед ним возник ночной ужас. Он взмыл над деревьями, заслонив небо. Ничего подобного Ронан раньше не сновидел. Он был втрое крупнее всех прочих тварей и источал мерзкий запах аммиака. Глянцево-белый. Желтоватые прозрачные когти, постепенно затемнявшиеся по всей длине до окрашенных алым кончиков. На изодранных в лохмотья крыльях проступали розовые вены. Крохотные красные глазки на сморщенной голове альбиноса полыхали злобой. И вместо одного свирепого клюва у него было целых два, расположенных бок о бок и синхронно распахнутых в крике.

По ту сторону озера Адам поднял руки и простер их к небу. Он был неземной версией самого себя. Сновиденной версией самого себя. В камень, лежавший рядом с ним, ударила молния.

Силовая линия спазматически дрогнула и ожила, будто реанимированное сердце.
Кэйбсуотер был жив.

– Давай! – прокричал Адам. – Ронан, давай!

Ночной ужас издал шипящий вопль.

– Все дело в одном тебе, – прошептала Сиротка. Она держала его за руку, скрючившись на земле у его ног. – Почему ты ненавидишь себя?

Ронан поразмыслил над этим.

Ночной ужас-альбинос ринулся на него, расправляя когти.

Ронан выпрямился и вытянул руку так, как вытягивал ее, подзывая Чейнсо.

– Я не испытываю ненависти к себе, – сказал он.

И проснулся.




-62-

План Серого вывести остальных из Генриетты отлично работал, если не считать того, что это полностью разрушило его жизнь. Похоже, Гринмантл не слишком доверял ему и раньше, поскольку сразу же принял на веру признание Серого в краже. Он матерился и угрожал, но на самом деле уже сделал самое худшее из доступного ему, поэтому его словам недоставало силы и внушительности.

А новости определенно распространялись быстро. Фары, видневшиеся позади его машины, принадлежали автомобилю с двумя парнями, которые, как он уже знал, вломились в его комнату в пансионе Pleasant Valley. А следующий за ними автомобиль, расчетливым, неумолимым светом фар пронзавший темноту – его брат.

_За мной, за мной._

Целых два километра, три километра, пять километров, двадцать километров Серый играл с этими двумя машинами в игру, делая вид, что пытается стряхнуть их со своего хвоста. Машина, в которой ехали другие искатели сокровищ, пыталась вести себя осмотрительно, но вот следующий за ней автомобиль – совсем наоборот. Именно так он понял, что это был его брат. Его брат всегда хотел, чтобы Дин знал, что это он. Это часть игры.

_Мой брат. Мой брат. Мой брат._

Поначалу осознание того, что брат был так близко, буквально парализовывало его. Единственный способ сосредоточиться на ведении машины – подумать о том, кем он стал как Серый, по сравнению с тем, кем он был как Дин Аллен. Потому что Дин Аллен то и дело твердил, что надо съехать на обочину и покончить со всем этим. «Все будет только хуже, – шептал Дин Аллен едва слышно, – если ты вынудишь его гоняться за тобой».

Серый же, с другой стороны, говорил: «Он – тридцатидевятилетний менеджер по инвестициям, и чисто из соображений эффективности следует дважды выстрелить ему в голову и вернуть его обратно в офис с двусмысленной запиской».

Была и третья часть, не Серый и не Дин Аллен, которая вообще не думала о брате. Эта часть – возможно, ее звали Мистер Грэй – непрестанно размышляла обо всем том, что он оставлял здесь. Выцветшие, прекрасные трещинки маленького городка, беззастенчивая широкая улыбка Моры, и этот новый громобойный стук его внезапно ожившего сердца. Эта часть него тосковала даже по Игристой Кайфоломке.

Глаза Серого скользнули по записке, все еще прилепленной к рулевому колесу:

«Это тебе. Все как ты любишь: быстро и без имен».

Такой гениальный план, хитрый и простой. Всего-то и нужно было, что отказаться от всего. И это так хорошо срабатывало сейчас.

А затем что-то произошло.

Вокруг не было ничего, кроме деревьев, шоссе и темноты, но внезапно светодиоды на дремлющих приборах, лежавших на пассажирском сиденье, словно взорвались.

Ни единого проблеска. Ни намека.

Оглушительный вопль в ночь. Фары у него за спиной мигнули, когда водитель ударил по тормозам; их приборы, несомненно, взвыли точно так же.

«Только не это», – подумал Серый. Один из этих малолетних идиотов опять сновидел что-то в Генриетте и все испортил.

Но нет, дело не в этом.

Показатели оставались стабильными и зашкаливали. Обычно выброс энергии достигал мгновенного пика в момент создания сновиденного объекта, а затем показатели падали. Сейчас все счетчики продолжали зашкаливать. И показатели не менялись, невзирая на то, что Серый удалялся от Генриетты со скоростью сто десять километров в час.

Позади Серого первая машина притормозила. Возможно, они засомневались в истории Серого. Предположили, как и Серый, что кто-то еще пользовался Грейуореном.
Но чем дольше мигали лампочки и выла сигнализация приборов, тем очевиднее становилось, что причина не в Грейуорене. Показатели не просто замерли на постоянной отметке – сигналы шли буквально отовсюду. Видимо, это и есть та силовая линия, о которой говорила Мора. С ней что-то произошло, и теперь она ожила, и именно поэтому все показатели энергодатчиков сейчас взлетели до небес.

Преследовавшая его машина все еще ехала следом, но медленно. У них были те же показатели, что и у Серого, и показатели эти явно сбили их с толку.

Постепенно до Серого дошло: пока силовая линия генерирует такие показатели, Грейуорен для них невидим. В такой мешанине точечный всплеск энергии никто не заметит.

А это означало, что Генриетте не придется беспокоиться о каких-либо новых охотниках, которые придут за Грейуореном. Теперь из этих показателей не вычленить ничего определенного, кроме местоположения силовой линии. И это означало, что если Серый как-нибудь избавится от этой машины с искателями сокровищ, останется одна-единственная причина, по которой ему следовало бы бежать из Генриетты.

Его брат.




Ронан создал этот ночной ужас для драки с драконом Кавински, и они действительно принялись сражаться.

Обе твари взлетали все выше в черное небо, рыча и сплетаясь в клубок. Мимо них в небо палили ракеты, освещая их чешуйчатые шкуры. Толпа, опьяневшая, поддатая, легковерная и жаждавшая чудес, визжала, болея за чудовищ.

А на земле Ронан и Кавински, запрокинув головы, наблюдали за своими творениями.
Твари были прекрасными и устрашающими. Вокруг них каскадами рассыпались искры при контакте когтей с огнем. Ночной ужас испустил раскатистый вопль, похожий на взрыв ракеты.

Вверх, вверх, вверх, в черноту. Взгляд Ронана метался по толпе. Гэнси и Блу разбежались в разные стороны, и он видел, как они рывками распахивают дверцы белых «мицубиси», ища Мэтью. Все машины стояли на месте, поскольку люди наблюдали за драконами. Машин было не так уж много. Гэнси и Блу отыщут его. Все будет хорошо.

Но затем огненный дракон Кавински оторвался от ночного ужаса. Он сложил свои газообразные передние конечности и нырнул. С оглушительным шипением он врезался в один из прожекторов. Сила удара никак не подействовала на дракона, но опрокинула прожектор. Воздух пронзили потрясенные крики, когда прожектор рухнул на землю как подрубленное дерево.

Лицо Кавински осветилось изнутри. Он вскочил на ноги, когда дракон бросился на следующий прожектор. Вспыхнуло и рассеялось пламя. Взорвалась лампочка.
Ночной ужас Ронана камнем упал с небес и вцепился в дракона когтями. На мгновение оба чудовища рухнули вниз и покатились по земле, но затем снова загорелись и поднялись в воздух.

Никто на самом деле не испугался. Почему никто не испугался?

Это была магия, но никто не верил, что она настоящая.

По-прежнему оглушительно орала музыка. Машины все еще катались туда-сюда. Над ними сражались драконы, и это была всего лишь очередная гулянка.

Дракон снова издал крик, столь же ужасающий, как и предыдущие. И, набирая скорость, понесся туда, где возле машины стояли Кавински и Ронан.

– Останови его, – произнес Ронан.

Кавински по-прежнему не спускал с дракона глаз:
– Его уже не остановить, Линч.

Его разъяренный дракон развернулся, расправив крылья. Промчавшись вдоль гоночной трассы, он оставил за собой полосу огня, затем оттолкнулся от крыши одного из белых «мицубиси», стоявшего в конце трассы. Когда его когти с визгом пропороли металл, машина вспыхнула ярким пламенем. Дракон пулей рванул в небо. Сила толчка опрокинула автомобиль так легко, будто он был игрушечным.

Мэтью?

На другой стороне трассы Гэнси замахал руками в воздухе, тряся головой, перехватив взгляд Ронана. Не в той машине.

– Скажи мне, в которой машине мой брат, – настаивал Ронан.
– В белой.

Дракон съежился, определенно собираясь снова рухнуть вниз. Любопытно, насколько четко можно было разглядеть его глаза на такой высоте. У него были жуткие глаза. Нет, они были отнюдь не пусты; но если проникнуть взглядом сквозь пламя и дым, и снова пламя, можно было увидеть, что где-то на самой глубине этих глаз было еще больше дыма и огня.

Толпа притихла.

И в этой тишине отчетливо раздался смех Кавински.

В толпе кто-то взвизгнул. Этакий пробный звук, словно кто-то пытался понять, не пришло ли уже время правильно отреагировать и испугаться, наконец.

Пока ночной ужас Ронана, хлопая крыльями, приближался к дракону, монстр Кавински поджал под брюхо дымившиеся лапы. Из его пасти вырывались клубы серы. Он был смертоносен, как раковая опухоль. Как радиоактивное излучение. У него были зубы, но сейчас они не играли никакой роли.

Кавински щелкнул пальцами. В небо выстрелила еще одна ракета, оставив сияющий след между чудовищами, и взорвалась над ними, словно распустился ядовитый цветок.
Ночной ужас врезался в дракона. Обе твари рухнули на землю и покатились прямо в толпу. Люди кричали, отпрыгивая в стороны. Твари перекатились через очередной «мицубиси», помогая себе когтями. И снова вверх. И опять на землю.

– Ронан! – донесся до них высокий, пронзительный голос Блу. Она только что заглянула в еще один «мицубиси» – и до сих пор не нашла Мэтью. Толпа разбегалась в разные стороны, где-то взвыла сирена. Вокруг полыхал огонь, словно дракон Кавински медленно переделывал мир по собственному образу и подобию. Большинство прожекторов погасли, но трасса была освещена куда ярче, чем раньше. Каждый автомобиль обратился в факел.

Дракон сорвался вниз, к Гэнси и Блу.

Ронану не требовалось кричать своему ночному ужасу и отдавать ему команду. Тварь знала, чего хочет Ронан. Она хотела в точности того же, что и Ронан.

_Спаси их._

Ночной ужас запутался в драконьих крыльях, и оба монстра чудом миновали Гэнси и Блу.

– Сделай что-нибудь! – прокричал Гэнси.

Ронан мог убить Кавински. Если он остановит Кавински, остановится и дракон. Но одно дело – знать, что такое решение возможно. И совсем другое – посмотреть на Кавински, поднявшего руки над головой, с пламенем в глазах, и подумать: Я мог бы убить его.

И что самое важное, это было не так.
Ронан не мог его убить.

– Ладно, – прорычал он, хватая Кавински за руку. – С меня довольно. Где мой брат? Хватит уже! Где он?

Кавински выбросил свободную руку в сторону «мицубиси», стоявшего рядом с ними:
– Он весь твой! Чувак, ты так ничего и не понял! Я хотел только этого…

Он указал на падавшего с небес дракона, сцепившегося с ночным ужасом.

Отпустив его, Ронан пробрался к машине. Открыл дверцу на заднее сиденье. Там было пусто.

– Его здесь нет!
– Бум! – заорал Кавински. Очередная тачка взлетела на воздух. Восхитительное пламя пузырилось из машины, вспухая как грозовая туча. Когда Ронан захлопнул дверцу, Кавински взобрался на крышу машины. Его трясло от исступленного восторга. Прижав одну руку к своей впалой груди, другой рукой он извлек из заднего кармана свои белые солнечные очки. В стеклах отражался разгоревшийся вокруг пожар.

На противоположном конце трассы дракон снова испустил ужасающий вопль и оторвался от ночного ужаса.

И повернулся прямо к ним.

И Ронан внезапно увидел. Он увидел, что сгорели все машины, кроме этой. Что дракон уничтожил каждый из сновиденных Кавински предметов на этой трассе. И что теперь он направлялся к ним, безумная, неистовая погибель. Ночной ужас помчался следом, но менее грациозно, будто сгусток пепла, влекомый потоком ядерного ветра.
И среди всего этого хаоса он расслышал глухой стук.

Мэтью был в багажнике.

Ронан оббежал машину – нет-нет, неправильно, нужно открыть багажник изнутри, из салона. Он метнул взгляд в сторону дракона. Тварь неслась прямо на них, целеустремленная и злобная.

Повозившись с дверцей со стороны водителя, он нашел защелку и открыл багажник. Пока бежал вокруг машины, успел заметить, как Мэтью ногой распахнул крышку. Выкатившись наружу, его младший брат, шатаясь будто пьяный, поднялся на ноги, ухватившись за корпус машины, чтобы удержаться.

Ронан чуял дракона, источавшего угольно-серный смрад.

Он нырнул за братом, оттащил его от машины и заорал Кавински:
– Давай вниз!

Но Кавински не отрывал глаз от чудовищ:
– Этот мир – ночной кошмар.

Все внутренности Ронана заполонил ужас, когтями прорывавший себе путь наружу. Это было то же чувство, которое он испытал, когда понял, что Кавински собирается взорвать «мицубиси» на празднике химии.

Крылья дракона подняли целые тучи пыли.

– Слезай, ублюдок! – завопил Ронан яростно. Кавински не ответил.

Раздалось громкое «вуф!», которое он уже слышал во сне, когда в воздухе хлопнули гигантские крылья. Как взрыв, высасывавший из комнаты весь кислород.

Ронан обхватил Мэтью обеими руками и пригнул голову.

Мгновением позже дракон врезался в Кавински и взорвался. Он пронзил его насквозь, охватил и поглотил в пламени целиком. Кавински упал. Но не так, как если бы его ударили. Он рухнул как подкошенный, словно только что принял зеленую таблетку. Упал на колени, а затем неуклюже сполз с машины.

Дракон скатился на землю безвольной тушей в нескольких шагах от него.
Non mortem, somni fratrem.

На трассе один из все еще тлеющих белых «мицубиси» с оглушительным грохотом врезался в одну из построек. Ронану не нужно было видеть водителя, чтобы понять, что это был Прокопенко. Мгновенно уснувший.

А это означало, что Кавински мертв.

Но ведь он медленно умирал с тех пор, как Ронан его встретил. Они оба умирали.

Смерть – довольно нудный побочный эффект.

Белые очки лежали в пыли у ног Ронана. Он не стал их подбирать. Он просто крепко обнял Мэтью, не желая отпускать его. В голове у него все прокручивалась картинка, как Мэтью выбирается из багажника, как в машину попадает огненный шар, как падает Кавински…

Ему столько раз снились кошмары о том, что с ним что-нибудь случится.

Над головой хлопнул крыльями ночной ужас-альбинос. И Мэтью, и Ронан подняли головы, глядя на него.

Тк-тк-тк-тк.

Тварь клацнула обоими клювами. Ужасное создание, этот ночной ужас, невозможное и непостижимое, но Ронан уже устал бояться. Страха не осталось.

Мэтью, вздрогнув, уткнулся лицом в плечо старшего брата, доверчиво, как маленький ребенок. И шепнул невнятно:
– Что это такое?

Ночной ужас замер лишь на миг, рассматривая своего создателя. Затем, хлопая крыльями, взмыл вверх, два-три раза обернувшись вокруг своей оси, и направился в ночь – куда именно, неизвестно.

– Все в порядке, – произнес Ронан.

Мэтью поверил ему; да и с чего бы не верить? Ронан никогда раньше не лгал. Он поднял глаза, глядя поверх головы Мэтью, как Гэнси и Блу направляются к ним. Где-то поблизости завывали сирены; синие и красные огни мигали сквозь клубы пыли как стробоскопы на дискотеке. Ронан внезапно невыносимо обрадовался, увидев рядом Гэнси и Блу. По какой-то причине, хоть он и приехал сюда вместе с ними, он почувствовал себя так, будто очень долго был одинок, но теперь уже нет.

– Эта штука. Это один из папиных секретов? – шепотом спросил Мэтью.
– Скоро увидишь, – ответил Ронан. – Потому что я собираюсь рассказать тебе все до единого.




-63-

Серый никак не мог придумать, как избавиться от других охотников за сокровищами, не столкнувшись при этом с братом.

Но это было немыслимо.

Серый подумал о карте, которую Мора вытащила для него из колоды. Десятка мечей. Самое худшее, что могло с ним случиться. Раньше он думал, что это означало его отъезд из Генриетты, но теперь знал, что, хоть это и было ужасно, но на самом деле не самое страшное из того, что могло с ним произойти.

Самое худшее – это его брат, и так было всегда.

Тебе придется быть храбрым, говорила ему Мора.
Я всегда храбрый.
Храбрее, чем всегда.

Брат так долго преследовал его. Глумился и издевался над ним за сотни километров от него, даже тогда, когда Серый учился и по праву становился все опаснее. Он позволил брату отнять у него все.

По правде говоря, а что мешало ему встретиться с братом лицом к лицу? Страх? Неужели он более смертоносен, чем сам Серый? Мог ли он отнять у него что-то еще?

Серый снова подумал об улыбке Моры. О суете и шуме дома номер 300 по Фокс-уэй, об остроумных колкостях Блу, о сэндвиче с тунцом в местной закусочной, о призрачных синих горах, зазывавших его домой.

Он хотел остаться.

Персефона тогда похлопала его по коленке: «Я знаю, что вы поступите правильно, мистер Грэй».

Ведя машину, Серый дотянулся до заднего сиденья и вытащил свой серый чемодан, уложив его поверх приборов Гринмантла. Крутя руль одной рукой, поглядывая то на мокрую после дождя дорогу, то на чемодан, он для начала нашел там свой любимый альбом Kinks.

Он вставил диск в проигрыватель.

Затем извлек пистолет, который прятал в кухонном шкафчике, когда жил в пансионе Pleasant Valley. Проверил его, чтобы убедиться, что Калла предусмотрительно не вытащила из магазина все пули. Не вытащила.

Он съехал с шоссе.

Он намеревался остаться здесь. Или умереть в попытке.

В зеркале заднего вида он видел, как обе машины съехали вслед за ним. Впереди замаячили две сонные, осоловелые стоянки для грузовиков – ничто так не сигнализирует об усталости, как зоркие, бдительные огни таких отстойников. Он выбрал стоянку побольше.

Он уже мог разглядеть силуэт своего брата за рулем дальнего автомобиля. Возраст не изменил линию его подбородка и форму ушей. Возраст, догадался Серый, вообще мало что изменил в его брате. Живот подвело от страха.

В колонках Kinks признались, что больше не желают бродить по свету.

Серый подвел машину к бензоколонке.

Серому было кое-что известно о заправках после наступления темноты: они были лучшим и в то же время худшим местом на земле для убийства. Потому что здесь, между бензоколонок, в этом световом шоу бессонницы, Серый был практически неуязвим. Даже если здесь больше никто не заправлялся, на него все равно были нацелены целых две камеры. А кассиру, следившему за мониторами, куда выводилась картинка с этих камер, достаточно лишь запаниковать, чтобы нажать тревожную кнопку. Только самые беспечные убийцы отважились бы нанести удар среди этих бензоколонок. Убив кого-нибудь здесь, стопроцентно попадешься.

Брат Серого вряд ли попадется. Он был опасен не потому, что безрассуден, а потому, что был полной противоположностью безрассудства.

А уж охотники за сокровищами, скорей всего, вообще не были убийцами. Всего лишь головорезы с навыками проникновения со взломом, достаточно здравомыслящие, чтобы не разбить что-то ценное, сразу как заполучили это в руки.

И точно: брат Серого даже не стал подъезжать к колонкам. Вместо этого он притормозил в темноте у мусорного бака и стал ждать.

Обитатели другой машины помедлили, но Серый опустил стекло и призывно помахал им. Выдержав паузу, они подъехали с другой стороны, так, чтобы окна водителей были обращены друг к другу.

Они оказались всего лишь парочкой молодых неотесанных парней, выглядевших уставшими и разочарованными. Тот, что сидел на пассажирском сиденье, держал на коленях целую охапку приборов. Серый углядел на заднем сиденье море конфетных оберток и бутылки из-под газировки, а еще скомканное одеяло. Значит, они жили в этой машине минимум несколько дней. Серый не особенно злился на них за то, что они разгромили его жилище в пансионе. Вероятно, он и сам сделал бы так же, прежде чем научиться чему-то. Хотя, наверное, нет. И все же, они были не настолько ужасны, как те двое, которых он оставил в лесу.

«Вот поэтому ты лучший», – говорил Гринмантл.
Это правда. Серый действительно был лучшим.

Было очевидно, что они не ожидали, что Серый остановится, а если и так, то явно не ожидали, что он так легко высунется из окна машины, в которой надрывались Kinks: Silly boy, you self-destroyer!

– Добрый вечер, – приветливо поздоровался Серый. На заправке пахло лежалым жареным фастфудом.
– Здарова, чувак, – отозвался водитель с тревожной ноткой в голосе.
– Я вижу, вы за мной следите, – прибавил Серый.
– Эй, чувак, – запротестовал было водитель. Серый мягко поднял руку:
– Давайте не будем тратить время. У меня нет того, что вы ищете. Я солгал своему боссу. Притворился, что приборы показывают что-то необычное, чтобы он продолжал платить за мое проживание и питание, пока я буду это искать. А потом я сказал ему, что забрал это себе, чтоб вытянуть из него еще денег. Но это не сработало, сами видите.

Они уставились на него, слишком потрясенные, чтобы сразу сообразить ответ.

– Эй, чувак, – снова повторил водитель, уже в третий раз. Пассажир рядом с ним всей пятерней потер лицо, после чего задумчиво потрогал большим пальцем горящие светодиоды на приборах. – А откуда нам знать, что ты не врешь нам?
– А с чего мне лгать? – удивился Серый и обвел рукой свой «мицубиси». – Давайте по-честному, я мог бы легко от вас оторваться в этой тачке.

Во всяком случае, он так думал. Вероятно. Машина выглядела быстрой.

Похоже, эти двое тоже так подумали, потому что оба нахмурились.

– Слушайте, я остановился чисто из профессиональной вежливости, – продолжал Серый. – Я вижу, что вы, парни, в этом бизнесе не так давно, как я, но я надеюсь, что на моем месте вы бы поступили так же с кем-то другим.

Он хотел было сказать им, что они могут обыскать его машину, но это выглядело бы как подозрительное и чрезмерное усердие с его стороны. Будто он в чем-то виноват. Они могли бы подумать, что он где-то выбросил свою добычу.

Они нахмурились еще больше. Парень на пассажирском сиденье спросил:
– Но как же показатели на приборах?
– Я же вам сказал. Я солгал о них, потому что знал, что какое-то время мне это будет сходить с рук. Приборы указывают на выбросы энергии из тектонического разлома. Можете сами поехать в горы и посмотреть. Их очень просто отследить вдоль всего разлома.

Они отчаянно хотели верить ему. Он видел это в их покрасневших от усталости глазах, в их расслабившихся губах. Их отправили на поиски призрака, а помимо Серого немногие обладали для этого достаточным терпением. Они хотели покончить с этим и отправиться за чем-то более конкретным.

– Но что мы скажем своему боссу?
– Да блин, откуда мне знать? – изумился Серый. – Я как раз в бегах, потому что мой мне не поверил.
– И правда, – вставил парень с пассажирского сиденья. Помолчал, а затем добавил: – Мне надо отлить.

Серый выиграл.

– Вот мой номер, вбейте в свои телефоны, – сказал он им. – Можем оставаться на связи.

Они обменялись номерами телефонов. Парень с пассажирского сиденья пошел на заправку отлить. Водитель произнес:
– Ну и к черту все. У тебя есть закурить?

Серый мрачно покачал головой:
– Бросил год назад.

Он никогда не курил.

Водитель дернул головой в сторону тени, где дожидался брат Серого. В свете фар его автомобиля виднелись штрихи дождевых струй.

– А с ним как быть?
– С этим ловкачом? Не знаю. Наверное, мне придется потолковать с ним подальше от камер наблюдения.

Водитель резко поднял голову, отслеживая, куда показывает Серый.

– Вот блин. Я про них даже не подумал.

Серый похлопал пальцем по кончику носа:
– Это вам подсказка. Ладно, до связи.
– Ага, – ответил водитель. – Ой, стой…

Серый перестал закрывать окно и попытался не задерживать дыхание:
– Да?

Водитель широко улыбнулся:
– Мне нравятся твои номера.

У Серого ушла пара секунд, чтобы вспомнить, что написано на его номерных знаках.

– Спасибо, – ответил он. – Люблю говорить правду, когда есть возможность.

Он поднял стекло и двинулся вперед. Его брат повторил движение. Его плавно скользящий маленький двухдверный автомобиль, вероятно, выглядел очень элегантно, когда катался по улицам Бостона. Когда он потянулся вслед за Серым, корпус автомобиля расчертили полосы света от фонарей.

Стоянка грузовиков была и лучшим, и худшим местом для убийства. Сразу за пределами досягаемости камер на заправках часто располагались стоянки для уставших водил, которые пытались хоть немного поспать в дороге. Иногда на таких стоянках хватало места для десяти-пятнадцати фур. Иногда – для двадцати или сорока. Они редко бывали освещены, и на них никогда не ставили камеры. Только прицепы и заторможенные, изнуренные водители.

У этой стоянки была обширная территория, и Серый заманил машину брата на самый дальний ее край. Он затормозил за самой грязной из припаркованных там фур.

Вот он, момент истины.
Это и впрямь решающий миг.

Серый ощутил каждый из десяти клинков, пронзавших его.

Каждый серый день хотел поглотить его. И самым легким вариантом было просто сдаться.

Kinks пели: Night is as dark as you feel it ought to be (Ночь темна ровно настолько, насколько ты в этом убежден).

Маленький автомобиль остановился рядом с белым «мицубиси», так, чтобы окна водителей смотрели друг на друга. А вот и он, непритязательный и кроткий с виду. Он отрастил аккуратную бородку, которая каким-то образом подчеркивала благожелательный изгиб его густых бровей. Людям всегда казалось, что у него дружелюбное лицо. Было много разговоров о том, что у социопатов страшные глаза, но только не у брата Серого. Когда ему нужно было вписаться в новое окружение, он вел себя так тепло и доверительно, насколько можно было ожидать. Даже сейчас, сидя в этом автомобильчике и улыбаясь этой кривоватой улыбкой, он выглядел как герой.

_Дин, мы лишь попробуем с тобой кое-что._

– Ну, братишка, – произнес брат Серого. Из своего обширного опыта он знал, что один лишь звук его голоса парализует Серого. Как у змей, благодаря этому у него было достаточно времени, чтобы переварить свою жертву. – Похоже, мы снова вдвоем, ты и я.

И голос возымел тот же эффект, что и всегда: смертоносный яд воспоминаний. В голове Серого вспыхнули десять лет из его жизни.

клинок
порезать
рассечь
обжечь
уколоть
размазать
закричать

Серый достал с пассажирского сиденья пистолет и выстрелил в брата. Дважды.

– Вообще-то, – бросил он, – остался только я.

Он надел перчатку, которую извлек из своего чемодана, и переклеил записку со своего руля на приборный щиток в машине брата.

Затем он сделал музыку погромче, поднял стекло и выехал обратно на шоссе.

Он направлялся домой.



-ЭПИЛОГ-

Странная вещь – секреты.

Они бывают трех видов. Первый вид знаком каждому, для него требуются хотя бы двое. Один – хранитель секрета. Другой – тот, кто никогда его не узнает. Второй вид – куда тяжелее; это секрет, который тебе приходится хранить от себя самого. Ежедневно тысячи признаний так и остаются тайной для тех, кто мог бы их огласить, и ни один из этих несчастных не осознает, что те секреты, в которых они не признаются сами себе, на самом деле сводятся к двум простым словам: мне страшно.
Но есть и третий вид секретов, затаенный больше других. Это те секреты, о которых никто не знает. Возможно, когда-то кто-то владел ими, но унес с собой в могилу. Или же они были бесполезной тайной, загадочной и одинокой, нераскрытой лишь потому, что никто никогда и не пытался ее отыскать и раскрыть.

И лишь порой, очень-очень редко, секрет остается нераскрытым только потому, что он слишком необъятен, чтобы земной разум мог вместить его. Он слишком странный, пространный и необозримый, и слишком ужасающий, чтобы попытаться хотя бы поразмыслить о нем.

У каждого из нас есть секреты. Мы храним их; их хранят от нас; мы игроки либо игрушки. Секреты да тараканы – вот и все, что останется, когда миру придет конец.

У Ронана Линча были секреты всех трех видов.

Его первым секретом был он сам. Он был братом лжеца и братом ангела, сыном сновидения и сыном сновидца. Он был непримиримой звездой, полной бесконечных возможностей, но в конечном итоге, когда он сновидел на заднем сиденье по дороге в Барнс в ту ночь, то создал лишь это:

-------------
Статья 7
Дополнительное условие
После моей смерти настоящим предоставляю своим детям свободный доступ к поместью «Барнс»; но снова поселиться там им разрешается не раньше, чем каждый из них достигнет совершеннолетия.

-----------

А затем, когда он проснулся, все они помогли загрузить Аврору Линч в машину. И в полном молчании отвезли ее по координатам GPS, отмеченным в дневнике Гэнси.

Там их ждал полностью восстановившийся Кэйбсуотер. Широко раскинувшийся и таинственный, знакомый и зловещий, сновидец и сновиденный. Каждое дерево, подумал Ронан, было голосом, который он, возможно, уже слышал раньше. И там был Ноа, ссутулившийся, с поднятой в извиняющемся жесте рукой. По одну сторону от него стоял Адам, сунувший руки в карманы, а по другую – Персефона, переплевшая пальцы.

Когда они перенесли Аврору через границу леса, она проснулась, как распускающаяся роза. А когда она улыбнулась Ронану, он подумал: «Мэтью и впрямь немного похож на нее».

Она обняла его и произнесла: «Цветы и вОроны», потому что хотела, чтобы он знал, что она помнила.

Затем она обняла Мэтью и произнесла: «Любовь моя», потому что он был ее любимчиком.

Она ничего не сказала Деклану, потому что его там не было.

Вторым секретом Ронана был Адам Пэрриш. Адам изменился с того момента, как заключил сделку с Кэйбсуотером. Стал сильнее, неизведанней, отдаленнее. Было трудно удержаться и не рассматривать дивные, изящные черты его лица. Он стоял в стороне, когда братья Линчи оживляли свою мать, а затем сообщил им всем:
– Я хочу кое-что показать вам.

Пока кора деревьев розовела с наступавшим рассветом, они последовали за ним вглубь Кэйбсуотера.

– Пруд исчез, – сказал он. – Тот, где рыбки меняли цвет для Гэнси. Но теперь…

Рядом со сновидящим деревом вместо пруда возникла покосившаяся скала, будто состоявшая из множества слоев, наплывавших друг на друга. Ее поверхность покрывали глубокие борозды и трещины, а самая глубокая из них пропорола камень насквозь и уходила в землю. Темнота расселины заманчиво веяла прохладой.

– Пещера? – переспросил Гэнси. – Насколько глубокая?
– Я внутрь не заходил, – ответил Адам. – Не думаю, что это безопасно.
– В таком случае, что будем делать дальше? – с подозрением осведомился Гэнси. Сложно понять, к чему относилась его подозрительность – к Адаму или к пещере.
– Сделаем ее безопаснее, – ответил Адам. Зыркнул на Ронана, сдвинув брови, ощущая взгляд Ронана на себе.

Ронан отвел глаза.

Третьим секретом была сама пещера. Когда они, наконец, вернулись в дом номер 300 по Фокс-уэй, солнце уже поднялось высоко. На обочине, вызвав у Ронана шок, стоял белый «мицубиси». На мгновение он подумал было… но затем увидел Серого, ожидавшего на крыльце вместе с Каллой. Его присутствие здесь, а не за сотни километров отсюда, было невероятным, но не невозможным.

Пока Персефона поднималась по ступенькам, Калла бросила обвиняющим тоном:
– Это твоя вина. Ты знала, что это случится?

Черные глаза Персефоны моргнули.

– Мистер Грэй? – удивилась Блу. – Но как…
– Нет, – перебила Калла. – Потом. Пойдемте со мной.

Она повела их наверх, в спальню Моры. Распахнув дверь, она позволила им заглянуть внутрь.

На ковре стояла оплывшая свеча. Рядом, в квадрате яркого дневного света, валялась опрокинутая гадальная чаша.

– Кто это сделал? Где мама? – требовательно спросила Блу.

Калла безмолвно протянула ей записку. Они все прочли ее через плечо Блу.
На ней торопливым, расплывшимся от пролитой воды почерком было накарябано: «Глендауэр под землей. Как и я».


КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ


Рецензии