Большой стационар

"Медицина делает человека жестоким, - говорит Наташа. - Вот я раньше над каждой бабуськой плакала. Жалела. А теперь не плачу, слёз не хватит. Да и не успеешь ничего..."

С этими словами она наполняет шприц, ловко вскидывает его иглой вверх, приказывает строгим голосом: "Больной опустите брюки!"

Больной, мрачного вида амбал с крестом на груди, не хочет снимать брюки, канючит: "А что, в руку нельзя, ё-мать? Давай сюда!" Он закатывает рукав, обнажая тяжёлый бицепс, там у него татуировка - две рыбки занимаются любовью, над ними что-то написано. Не могу разобрать, что. "Мне нужна ваша ягодица", - настаивает Наташа. Парень, кряхтя, подчиняется... Он пострадал на Каширском шоссе. Авария. Его из машины спасатели вырезали гидравлическими ножницами. Заклинило. А так ничего, руки-ноги целы. "Жить будете". - говорит Наташа.

Парня уводят в коридор. Некоторое время он сидит там, у стены, ругается на чём свет стоит, харкает под ноги. Наташе неудобно. "Он не в себе, - объясняет она. - Ещё не отошёл от пережитого. Может и ударить. Бывало..."

Я выхожу в коридор. Там на носилках лежит окровавленный мужчина с закрытыми глазами. Его привёз на своей машине сосед. Стоит рядом, рассказывает тихим голосом:

У кинотеатра "Варшава" его. Часов в десять вчера вечером. Сняли часы, взяли деньги. Ногами били без разбора. Беспощадный народ. Мальчишки подошли. Придрались. Он им выговаривать начал: мол, нельзя так, пацаны. Зря он. Неуправляемые...

Возле носилок стоят студенты. На лицах испуг. Знакомятся с жизнью.

- Сотрясение мозга. А может, и похлеще что, - говорит дежурный врач.

Там же, в коридоре, куда почти не проникает дневной свет, пасмурно, под стать настроению, на нетвёрдых ногах качается женщина с синим заплывшим лицом. Вместо глаз - две глубокие щели.

- Свечкарёва, - говорит ей сестра, - стойте спокойно. Я вас сейчас перевяжу, Свечкарёва.

- Ей бы сейчас пива стакан, - говорит нейрохирург Константин Владимирович Сорокин. - Это её дружок отделал бутылкой по голове. С правой бил. Она вагоны дальнего следования на Казанском вокзале убирает. Сели. Выпили в пустом купе.

- А за что бил?

- Спросите что-нибудь полегче. За что? За то, что жизнь не сложилась, за то, что денег на водку не хватает, я знаю, за что... Её не первый раз бьют. Доля женская! Она сама нарывается. И бутылку ему купила...

Свечкарёва сидит на холодном полу в одних чулках. Туфли она где-то потеряла, стоит маленькая, толстая, мнёт в руках газовую косыночку чёрного цвета. Медсёстры потом её выстирают, она окажется розовой, безмятежной.

- Ложитесь, Свечкарёва, - говорит Сорокин и накладывает шов на её разбитый лоб. Там у неё рваная рана, кровь густо стекает по лицу. Свечкарёва терпит. - Как называется шов? - студенты молчат. - А-да-птирующий...

Слышно, как в коридоре переговариваются медсёстры. У них проблемы с бельём.

- Я сама под него не постелюсь, а простыней нет, и матрасов нет, - говорит та, которая старше.

- Я в ванной видела две штуки.

- Мужчина-то приличный? Где мне бельё для него взять? Зассыхи нас совсем задолбали. Ладно, если алконавт какой-нибудь - убью!

У стены на железной каталке, накрытая тонким солдатским одеялком, безнадёжно так лежит сухонькая, невесомая старушка. На лице полное равнодушие к судьбе. 93 года. Ждут родственников. Разговор в коридоре:

- Таких больных без родственников - не выходить. Уход нужен. Утром звонили: "Да, да". И час назад звонили, опять "да, да", но не едут и не едут.

- Мой дед как раз этого больше всего боялся. Боялся, что бросят, - говорит Наташа.

Становится невыносимо горько. Я подхожу к старушке. Смотрю на её безучастное лицо, и слёзы наворачиваются, и не хочется думать о нищей старости, о том, что никто не придёт...

А больные всё прибывают и прибывают, начинается большой рабочий день, один за другим подкатывают реанимобили, по железным полозьям скатывают носилки с обожжёнными, изувеченными, раздавленными людьми. Слышатся стоны, ругань. Во дворе хлюпает под ногами грязь. Дождик, что ли, прошёл. Тяжёлые шаги по коридору. Прерывистое дыхание. И опять ругань...

Ближе к середине дня в приёмное отделение привозят автомобилиста с переломами черепа. Он спокойно себе ехал с дачи по шоссе, со своих шести соток. Сам - за рулём, рядом - жена, сзади - дочка. Возле Перхушково необдуманно обогнал новенький "Мерседес", в котором ехали ребята, упакованные в мягкую кожу. Тут же поток машин, возвращающихся в столицу, подхватил его, а тем ребятам стало обидно: какой-то "Жигулёнок" оскорбил. Они вырвались вперёд, встали поперёк движения, вышли вчетвером из своего сверкающего "Мерседеса", выволокли нашего автолюбителя на асфальт, начали избивать ногами на глазах жены и дочери. Затормозивший поток машин никак на это не реагировал. У всех свои трудности.

Никто не поспешил на помощь, никто не закричал. Полиции, как обычно, поблизости не оказалось. Граждане смотрели на происходящее из своих машин, как на спектакль. Его доставили в больницу на следующий день, он был в сознании. Только кружилась голова, и точно далёкий звон доносился, и какие-то голубые с белыми тени возникали перед глазами.

Я вошёл в операционную, когда хирург Артём Прохоров, молодой человек, только что закончивший институт и как отличник ездивший по обмену в Колумбийский университет, готовился начать операцию. Все были на местах - ассистент, анестезиолог, хирургические сёстры Надя, Вика, Лена. Серьёзные и таинственные в своих белых масках. Суеты не наблюдалось. Пострадавший, выбритый наголо, уже спал. Я обвёл взглядом операционную. Всю эту холодную кухню с кафельными стенами, стерильным бельём, инструментами, ёмкостями, наполненными и порожними до поры, увидел напряжённые лица, как в центральном посту подводной лодки, когда готовятся к погружению. И ещё увидел трещину в теменной кости, похожую на спутанный комочек красных шёлковых ниток. Живая кость - ослепительно белая, влажная и совсем не твёрдая, если дербалызнуть ногой в ботинке на хорошей подошве.

После операции доктор Прохоров рассказывал нам про Америку. Там медицинское образование поставлено - будь здоров! Сначала медицинская школа - 4 года отдай, потом резидентура от 4 до 7, это уже 11 лет, узкий специалист учится ещё дольше.

- Там медицина очень дорогая, но это все понимают: оборудование новейшее, врачи классные, других не держат, всё это - огромные деньги: приборы, квалификация... Хороший врач получает $ 2 000 в день! Вот и считайте, стоит учиться 11 лет или лучше выбрать другую профессию.

Мы считать не хотим. Мы сидим в прокуренной ординаторской, у нас кипятильничек переходит из стакана в стакан, только развернули принесённые из дома бутерброды, только успели сесть поудобней - звонок из операционной! Неожиданный. Тревожный. Привезли ещё одну черепно-мозговую травму! Человек свалился с балкона. С 6-го этажа. Значит, срочно на выход! Надо подниматься наверх, переодеваться во всё стерильное, мыться. А медсёстры уже на месте - Надя, Вика, Лена. Холодный воздух операционной в первый момент перехватывает дыхание. Часы на кафельной стенке бесстрастно отсчитывают время.

Наверное, в Америке другие операционные в смысле оснащённости, там на каждый случай - свой прибор, зато у нас - самые лучшие медсёстры в мире. Самые бескорыстные и самоотверженные. Они у нас - самые красивые и безотказные. И самые низкооплачиваемые.

Доктор Прохоров рассказывал мне, что в Нью-Йорке лечиться дорого, но там сложная система страхования, охватывающая почти всё население. В лапу доктору никто доллары не суёт, это наше наивное представление, сложившееся на фоне бесплатной совковой медицины. И ещё мы не знаем, что есть там больницы, где с больных денег не берут, это на уровне, как у нас. Разве что кормёжка получше, а в остальном тот же большой стационар, те же приглушённые звуки больничной жизни. Шарканье шагов в коридоре, скрип железной тележки, на которой развозят еду лежачим американцам, звякают кастрюли, чайники, в окнах близлежащих небоскрёбов зажигаются огни. Но всё-таки, если лечиться в больнице для бедных, то лучше лечиться у нас, чем у них. Хотя как-то всё не получается: к вечеру поток больных не ослабевает. А значит, работы становится больше.

Ночью больница наполняется тревожной тишиной. Привозят парня с ножевым ранением в грудь. Выясняли отношения во дворе за гаражами. Там его и нашли в луже крови. Собака наткнулась. Пока полицию, пока скорую вызывали...

Потом доставляют инженера Мельниченко с прободением язвы. Жена рассказывает, что ни с того, ни с сего. И потом, уже среди ночи, привозят бабушку Пахомову с распоротым животом. Они с мужем Степаном Игнатьевичем ужинали, выпивали, муж вспомнил, что не всё ладно было у них в жизни. А на кухонном столе лежал хлебный нож.

- Любовь... - с печальной улыбкой говорит медсестра Надя, из чего можно заключить, что она мечтает о любви. Надя пьёт чёрный кофе для бодрости, ей ещё работать всю ночь до утра вместе с медсестрой Леной, тоненькой, хрупкой девушкой, которая больше всего боится, что ночью, пока она на работе, случится плохо с кем-нибудь из её близких. Не дай Бог...


Рецензии