Назад в ГСВГ

Часть первая. «Прапорщик Пупкин»


На пересылке в г. Калинине (ныне Тверь) нас, призывников, обобрали до нитки. На мне была ещё хорошо выглядевшая куртка «Аляска» и джинсы, носившиеся мной год от силы. И вот эти вещи приглянулись прапорщику Скотаренко (фамилия - то какая!), которого все на пересылке называли «прапорщик Пупкин». Дело в том, что, выступая перед новобранцами, он обычно говорил: «Когда старший по званию называет фамилию призывника, тот должен громко и чётко сказать: «Я!» А когда старший по званию спрашивает: «Кто сегодня дежурный?» - новобранец должен сказать: «Призывник Пупкин».

Но вернёмся к куртке и джинсам, в которых меня забрали в армию. Дюже приглянулись они «Пупкину», который, пуская слюни, петлял вокруг меня весь день, пока нас не повели переодеваться во всё военное. Периодически «Пупкин» подсылал ко мне соблазнителей, предлагавших обмен на новую телогрейку, на шинель по размеру, на хромовые сапоги, наконец, на бутылку водки. Я же твёрдо отбояривался: мол, отошлю всё домой.

И вот, в огромной палатке нас всех раздели и велели двигать дальше, оставив «гражданскую» одежду, так сказать, на месте «стриптиза». Я тут же смекнул, в чём дело, и в следующий отсек, где раздавали форму, пошёл, прихватив и куртку и джинсы. И вдруг я почувствовал, как мою голую спину чем-то ожгли. Поворачиваюсь: стоит лейтенант, глаза красные, под ними мешки, в руке ремень: «Ты чё, - сипит, - не понял, чё шмотки здесь оставлять?». «Вы знаете, - вежливо ответил я, - вещи свои я решил отправить домой, насколько я знаю, это не возбраняется?» «Летёха» замялся, а я, пользуясь паузой, проследовал дальше.

А там сидел - кто бы, вы думали? - «Пупкин». Смотрит на меня нагло и говорит: «Ты, солдат, не выёбывайся. Всё равно штаны и куртка мои будут». «На! - показал я «Пупкину» средний палец. – Fuck You!» И прямо на глазах у очумелого прапорщика разорвал вожделенные шмотки в клочья. «Пупкин», хватая ртом воздух, исходил злостью: «Да ты... Да я тебя... Скотина... Быдло...Сгною... Да ты кровью харкать будешь... Одеть его во всё старое, и не по размеру. Пусть ходит как чёрт загудроненный!» Haпялил я на себя «новый прикид», огляделся в зеркале с ног до головы: ни дать, ни взять - пугало огородное. Но тут подошёл ко мне один служивый и говорит: «Ты, парень, расстраиваться брось. Дальше ещё не то будет!... А вообще, ты молоток. Я бы так не смог: факнуть, да на «ты». Тебе среди солдат легко будет. А вот с офицерьём намаешься». Он подобрал мне форму по росту и по размеру: практически все два года проносил я её, а всё была как новая. Может, оттого, что редко потом надевать её приходилось. Но об этом позже!

Через неделю загрузили нас в самолёт и отправили неизвестно куда. И только когда приземлились, стюардесса «раскололась»: «Мы совершили посадку в городе Альштедте, Германская Демократическая Республика». Всё, прощай пересылка, прощай «Пупкин!»


Часть вторая. Два друга


Попал я служить в старинный немецкий городок Наумбург. Часть называлась: батарея управления и артиллерийской разведки. Честно вам скажу, это - для отвода глаз. На самом деле батарейцы состояли при штабе дивизии и фактически обслуживали его и на «зимних квартирах», и в поле. Батарея считалась элитарной. Туда почти не брали нацменов. Костяк подразделения составляли русские, украинцы, белорусы. Правда, был один грузин, да и тот рыжий. Отношения в основном были товарищескими, и какой-то жёсткой «дедовщины» не отмечалось. От «дедов» доставалось лишь тем, кто «зарывался». Но это случалось не часто и, как правило, за дело, а не просто ради забавы. Хотя нет, одна беспредельная мразота всё же была - сержант Вовченко, из-под Липецка, кажется. Сильно от неё страдал паренёк по фамилии Черномашенцев...

Благодаря «особому положению», в столовой на завтрак мы ели только белый хлеб с маслом и пили чай с сахаром. Баландой и «кашкой-парашкой» брезговали. По утрам обычно готовили бигус. Все нормальные люди знают, что это такое. А вот как готовили его в нашей солдатской столовой. Брали прокисшую квашеную капусту и пережаривали её (представляете какой «духан» шёл по всему военному городку?!). Затем брали картошку, высыпали её из мешка (вместе с землёй иногда попадались гвозди, опилки, рассыпанный табак), и всю эту «гремучку» засыпали в картофелечистку. Затем получившуюся серую массу перемешивали с поджарившейся квашеной капустой, доводили до кипения, бросали сверху дребезжащий волосатый кусок сала... и бигус готов. Понятно, почему наша батарея управления не ела его на завтрак.

Обед, кстати, мало чем отличался от завтрака. Суп, как правило, гороховый, варился... без гороха, без картошки и других продуктов. Это была сильно наперчённая вода и почему-то, всегда сверху плавал огромный кусок сала. На второе подавалась каша (или перловка, или ячневая, по праздникам гречневая), а к ней - обязательно вызывающий сильную изжогу подлив, и непременно сверху - волосатый мосол. На третье - или «компот» из воды и сахара (причём в ничтожных количествах), или кисель, по виду напоминающий мыльную пену.

Ужин считался самым калорийным и питательным. Кроме хлеба с маслом и чая (иногда с сахаром и заваркой), предлагалось серое картофельное пюре, и к нему кусок жареной рыбы. О ней расскажу подробнее. Везли рыбу в Германию с Дальнего Востока. Пока она доходила до солдатских складов, то приобретала весьма специфический запах и откровенно не товарный вид. Её тут же промывали, солили, а потом на кухне ужаривали на сале до такой степени, что никто точно не мог определить, что же это за продукт.


На фоне этой кормёжки есть хотелось жутко. Можно было, конечно, съедать весь этот экзотический набор, набивать желудок чисто механически, но тогда мы рисковали потерять авторитет у окружающих, которые сочли бы нас за бандерлогов. Вот и приходилось жертвовать желудком во имя авторитета.

Служили у нас в батарее два друга - Попов и Коломиец. Один - из под Омска, другой - из-под Киева. Первый - толстый, второй худющий как глист. Мы всё шутили: «Ты что, Коломиец, такой худющий, у вас же в Украине столько продовольствия, и хозяйство небось есть?!» «А у меня, - отвечал Коломиец, - всё в корень уходит». Короче говоря, и Попов, и Коломиец были разные, но было кое-что такое, что их объединяло. Это - любовь к еде. Ну, уж очень хотелось им жрать.

И вот в один прекрасный день кто-то из наших сержантов заметил, что два друга Попов и Коломиец уплетают за завтраком вышеописанный «бигус». Причём так, что пятилитровый бачёк опустел в момент. Совет «дедов» решил проучить обжор, запятнавших честь батареи.

Я был дневальным по батарее и стоял «на тумбочке», когда дежурный, сержант Ржевский (не путайте с поручиком!), послал меня в столовую: «Приведи Попова и Коломийца, мы решили отправить их на работу в свинарник, там им самое место, да и свинари просили помочь почистить чушек». Я поразился: «Что это они делают в столовой, ведь завтрак закончился около часа назад?» - «А мы им со всех наших столов бачки с бигусом поставили, пусть жрут, раз такие голодные, не всё же чушкам сбагривать, и «таксисту» работы меньше («таксистом» в армии называют солдата - дежурного, который на большой тележке вывозит помои в свинарник – прим. автора).

Прихожу в столовую. Попов и Коломиец, ловко орудуя ложками, заканчивали третий пятилитровый бачёк. Оставался последний - четвёртый. Хлеб почти весь умяли и чуть не подрались из-за последнего куска. «Давайте на свинарник, приказ сержанта Ржевского», - сказал я. Коломиец что-то буркнул и уже хотел встать, но, взглянув на Попова, не поведшего и ухом на мои слова, снова принялся уплетать «бигус». Я решил вытащить их из-за стола за шивороты, но друзья упирались руками и ногами, на ходу пытались подцепить ложкой варево из четвёртого бачка. Кое-как я всё же отконвоировал бравых обжор куда следовало, сдав с рук на руки свинарям. Те тут же загрузили нечаянную подмогу работой. А я вернулся на батарею.

Перед обедом Ржевский командировал меня с напутствием: «Сходи, позови наших «тружеников» на обед, а то они от голода и свиней живьём съедят, и свинарей в придачу». Прихожу туда - что-то хлопчиков не видать... Брожу, шукаю - нет нигде. И вдруг в самом дальнем отсеке вижу: в окружении свинок сидят прямо на земле Попов и Коломиец, перед ними - чан с помоями, и они оттуда культурно так вилочками вылавливают недоеденный за завтраком бигус.

... Попова вскоре перевели в другую часть. Коломиец же дослужился до ефрейтора и самым первым из своего призыва покинул пределы Германии, увозя с собой в чемодане пачку леденцов и значок «Отличник Советской Армии».


Часть третья. Подполковник Онищук и К°



В канун ноябрьских праздников вызывает меня к себе начальник политотдела дивизии полковник Бусловский: «Слышал, что вы артист». - «В некотором роде». - «Вот в некотором роде я и прошу вас, в приказном порядке, выступить в честь 69-летнего юбилея Великого Октября!»

Деваться некуда, отказаться конечно, я не мог. Более того, как в таких ситуациях говорят, это был мой счастливый случай. Дело в том, что после концерта, где я прочитал пародии на артистов кино, меня пригласили в духовой оркестр (?!) Пока я раздумывал, намерения начальника изменились, и меня решили перевести в ансамбль песни и пляски гарнизона Нора, где находился штаб армии.


Как всегда началась возня с документами. И тут подсуетился подполковник Онищук, начальник Дома офицеров гарнизона Наумбург. Он, воспользовавшись бумажной волокитой, взял меня к себе. И стал я ведущим программ ансамбля «Лира», а позже и вторым его солистом.

Жизнь в ГДО в корне отличалась от службы в подразделении. Здесь нас, солдат, было двое. Димка Головатый играл в ансамбле на бac-гитаре. До призыва окончил Криворожское музыкальное училище и успел жениться. Однако, сей факт не помешал ему завести пикантную дружбу с пожилым немцем-геем Берндтом Брёнингом, который, в свою очередь, расплачивался с Димкой за оказанные «услуги» сигаретами и шнапсом. Берндт так любил Димку, что порой закатывал сцены ревности, хлестал его маленькой ручонкой по щекам, как обиженная сучка. Димка терпел и молчал... А под дембель нас эта любовь даже спасла от реальной тюряги. Напоил нас Берндт шнапсом и мы «под парами» поехали кататься на его стареньком «Трабанде». Димка был за рулём и не вписался в поворот. Расхеракали мы этот «Трабанд» в хлам; как сами-то живы остались, удивляюсь... Короче, простил Димку Бендт Брёнинг. Нет, что ни говорите, а любовь творит чудеса!

Мы жили в маленькой комнате на мансарде, ходили в спортивных костюмах и тапочках. Зимой помогали кочегарам, а летом бесконечно ремонтировали здание Дома офицеров. Вечером, когда все уходили, мы запирали входную дверь, проверяли все запоры и, убедившись в том, что они надёжны, шли к себе в халабуду: слушали музыку, писали письма или тупо бухали с приходившими к нам приятелями, в том числе и с Берндтом Брёнингом; куда же без него!

Проверку на неприступность ГДО стали устраивать после того, как однажды забрался туда пьяный прапорщик и устроил дебош. Потом, вырыгав всю закуску, уснул на сцене и утром чуть до смерти не напугал техничку.

Подполковник Онищук был туп до неприличия. За пять лет, проведённых в Германии, он выучил только две фразы по-немецки: «Гутен таг» и «Ви гейтс?», что означало «Добрый день» и «Как дела?» Когда мы приезжали к немцам с концертами, Онищук, всегда нас сопровождавший, старался показать свои глубокие познания в языке и говорил: «Гутен таг». Ему отвечали: «Гутен таг». Он говорил «Ви гейтс?» Ему отвечали: «Зер гут» («Очень хорошо»). Онищук потирал руки и резюмировал: «Ну, вот и прекрасно!». Был такой случай: поглумился как-то над Онищуком «сверчок» (сверхсрочник) Кошкин. Нужно было отпечатать программы концерта и там указать полные имена и отчества участников. Так вот, на вопрос Онищука: «Как зовут сверхсрочника Богданова?» - Кошкин не моргнув ответил: «Дигитл Рубероидович». Онищук так и записал...

В музыке Онищук не понимал ничего, то есть абсолютно. Но, с присущей ему энергией всегда вносил корректировки в наши концертные программы. Однажды нам предстояло отыграть школьный выпускной бал. Дело-то оно привычное, но в тот момент художественный руководитель нашего ансамбля Сергей Тимошенко был в отпуске. Причём он увёз с собой и синтезатор, и ритм-компьютер, без которых мы работать не могли. Что делать? Решили применить фонограмму. Был у нас один «сверчок», Андрей Крапивченко (о нём, кстати, я ещё расскажу), он имел привычку записывать наши концерты, ради хохмы, на магнитофон.

Взяли мы у Андрея катушку, извлекли со склада старинную «Вермону», две гитары и усилитель. А сами думаем: Онищук догадается или нет? Я встал за стойку диджея, под руку подставил магнитофон с «фанерой». Ребята взяли инструменты. Димка предупредил: «У нас, Григорий Петрович, нет ударной установки, но на концерте она будет».

«Отработали» мы по «фанере», на которой чётко прослушивался ритм-компьютер, и стоим в ожидании комментариев шефа. Онищук нахмурился и произнёс: «Ну что же, неплохо, неплохо. Но вот если будет барабан, будет лучше».

Но в целом Онищук нас вполне устраивал. Он даже предлагал нам с Димкой по окончании службы остаться в ГДО вольнонаёмными. И мы, кстати, согласились... Правда, один раз рассердился на нас Григорий Петрович. Мы с Димкой и с кочегаром Серёгой Ковчугой поехали в Лейпциг, переодевшись в гражданские костюмы, погулять в гаштете «У Гёте». А в Наумбург, как назло, прибыла какая-то комиссия по проверке штата. Нас хватились. Короче, случился скандал, и посадили нас на пять суток на «губу». Отсидели мы двое суток, правда, не в камере, а в спортзале гарнизона Вейсенфельс, где под руководством тупорылого молдаванина Васи Орбу, красили пол. На третий день, по случаю какой-то очередной веселухи, понадобились музыканты и нас спешным порядком возвратили в родные пенаты.

А теперь расскажу об Андрее Крапивченко. Вообще-то он сам себя называл Кошкин (это он, кстати, глумился над Онищуком). По словам Андрюхи, он работал клавишником у Александра Новикова, а когда того посадили, Кошкин, дабы не загреметь следом, ушёл в армию. Служил он в Доме офицеров гарнизона Нора, а после дембеля его взял к себе «сверчком» Онищук. Там мы и познакомились.

Из своего родного Екатеринбурга (тогда Свердловска) Кошкин привёз жену - Лену Кошкину и сына - трёхлетнего Андрейку, тоже Кошкина. Лену пристроили в библиотеку, Андрей сменил худрука ансамбля, а Андрейка оказался бесхозным. Он совался всюду! И в розетки, и в документацию библиотеки, и, что больше всего пугало, в кобуру Григория Петровича. Но самое печальное - то, что у Андрейки не было режима. Он всегда хотел есть. Спросишь, бывало: «Кушать (есть, жрать и т.д.) хочешь?» Он отвечал утвердительно.

Вот такие люди окружали меня в Доме офицеров гарнизона Наумбург. Но, должен сказать, что никакой симпатии и дружеского расположения у меня к ним не было. Так, вынужденные знакомцы, не более... По гражданке я, с тем же Димкой или Кошкиным, на одном гектаре срать бы не сел... У меня в армии был только один друг - киевлянин Олег Яценко, ещё со времён «карантина». Виделись, правда, мы редко, так как я постоянно был в разъездах, а Олег безвыездно и даже безвыходно, находился при своей части в мотострелковом полку. Тем не менее, когда я приезжал в Наумбург, то обязательно навещал своего друга и память об этой дружбе сохранил на всю жизнь.


Часть четвёртая. Необыкновенный концерт


Столицей Группы Советских войск в Германии был городишко Вюнсдорф (в переводе на русский - «вонючая деревня»). Однажды меня пригласили принять участие в заключительном концерте лауреатов II Всесоюзного фестиваля народного творчества под названием «Зори Октября». Ожидался приезд министра обороны Д.Т. Язова, а также ждали, по-моему, Хонеккера. Но ни того, ни другого в результате на концерте не было. Везде висели лозунги: «Наша цель - коммунизм», «Артиллерист, бей без промаха», «Встретим ударной стрельбой решения XXVII съезда партии», «Солдат - береги свою родину, твою мать!» В солдатской столовой красовалось пожелание: «Солдат, ешь морковку, капусту и хрен, будешь стройным, как Софи Лорен!», а при входе висел плакат: «Чище руки - твёрже кал».

Вызвали меня в Вюнсдорф, как исполнителя пародий, а пришлось быть чтецом в прологе. Репетиции шли мучительно тяжело. Вояки - люди далёкие от искусства - пытались слепить концертную программу, которая отразила бы силу и мощь «несокрушимой и легендарной».

В конечном итоге пригласили режиссёра из Москвы. Звали его Евгений Хорошевцев. Маленький, лысоватый, с тройным подбородком и жутко толстый, он страдал одышкой и передвигался с трудом, широко расставляя ноги. Именно ему и предстояло создать шедевр на сцене Вюнсдорфского Дома офицеров.

Итак, 14 сентября 1987 года.

Хорошевцев, загримированный под вождя пролетарской революции, бесновался за кулисами: как обычно это случается, кого-то не оказалось на месте, кто-то засиделся в буфете, у кого-то с****или ремень с новой бляхой.... А в зале - генерал Беликов, командующий ГСВГ, его родственники, друзья и подхалимы, в том числе и офицеры. Я вглядывался через щёлку в занавесе в лица зрителей и не нашёл ни одного простого, открытого. Все были сосредоточены: как бы чего не вышло!? И вот в зале медленно погас свет, «пошёл» занавес. В глубине сцены «нарисовался» макет легендарного крейсера, возвестившего начало переворота. Но лампочки были тусклые, и из зала виднелись только дымящиеся трубы, которые мне напомнили котельную наумбургского ГДО. Пока я предавался воспоминаниям, на сцену вышел прапорщик Дедяев. В лучах прожектора он скороговоркой (чтоб чего не забыть) выпалил: «Когда я итожу то, что прожил, и роюсь в днях, ярчайших где, я вспоминаю одно и то же: 25-е, первый день». Меня сзади кто-то сильно толкнул: «Давай на сцену, бегом, твой выход».

Нас было три придурка: Антон Мухарский (студент театрального института им. Карпенко-Карого в Киеве), Юра Кущ (пасынок в то время известного певца Александра Чепурного) и я. Антон «играл» рабочего, я - матроса, Юра - крестьянина. Мы посылали в зал тексты листовок, якобы имевших место в октябре 1917 года. Вещали об основных этапах октябрьского переворота.

После моих слов: «Открылся II съезд Советов» - в зале зажёгся свет, и из всех боковых дверей внутрь повалили «революционные массы» (переодетые солдатики). А по главному проходу, через весь зал, шаркающей походкой, тяжело дыша, красный от волнения, шёл Хорошевцев - Ленин. Взгромоздившись на сцену, он пожал нам руки и, повернувшись к залу, под всеобщее «ликование», произнёс коротенькую речь - минут на двадцать - о свершении революции, о необходимости которой всё время твердили большевики. Первый блок концерта завершился песней «Смело, товарищи, в ногу».

Далее на сцену выскочили «будёновцы», якобы на конях и с шашками. И кони, и шашки, естественно, из папье-маше. На фоне «красных конников» сводный хор пел песню о превратностях судьбы, когда дан приказ: «ему - на Запад», а «ей - в другую сторону». Добравшись до того места, где «ему», что-то «родная» отвечала, хор и дирижёр почему-то нервно заёрзали. Оказывается «родная», которая должна «отвечать», сидит в буфете и пьёт содовую. Пока Хорошевцев - Ильич разыскивал несчастную солистку, хор, а с ним и танцоры – «будёновцы» спели этот куплет раза четыре. Наконец, «родную» водворили на сцену, как раз в тот момент, когда дирижёр, взмахнул палочкой, что означало: поём в пятый раз.

Следующим номером шёл заслуженный артист Украины Василий Гаряга, он должен был исполнять «Землянку». Посреди сцены «горел костёр», вокруг сидели «бойцы» и над ними восседал тучный дядя Вася. Он очень долго сидел перед костром, за опущенным супером, пока «родная» отвечала, и немного закемарил. Когда зазвучали первые аккорды «Землянки» и супер подняли, дядя Вася мирно похрапывал. С восьмого такта его удалось растолкать, и он как ни в чём не бывало забасил: «Бьётся в тесной печурке огонь...».

После того, как зрители узнали о всех этапах «большого пути» нашего нерушимого СССР, ведущий объявил перерыв. Второе действие открывали «нацмены». Вначале думали их выпускать по одному, но потом решили, что будет сильно затянуто, так как рядовой Ермагамбетов мог петь про то, «что видит», пока не проголодается. Вот и выпустили тунгуса Донгака, казаха Ермагамбетова - с их народными песнями, а узбека Рахимова и таджика Кирбабоева - с их народными танцами - одновременно. Как только кто-то остановится - это и будет сигналом: мол, пора закругляться.

Однако Ермагамбетов всё поёт, не унимается, а на него глядя, толкает песняка и Донгак. Рахимов с Кирбабоевым уже все ноги поотбивали, вот-вот упадут, а те на них - ноль внимания, тянут свою волынку. Хорошевцев уже из-за кулисы что-то шептать начал им. И тут от напряга, очевидно, у него лопнула «лысина», то бишь парик, и на самой макушке выбился клок тёмных волос. Увидев такой конфуз, звонко рассмеялась «родная», стоявшая рядом. На её смех отреагировал полковник сидящий в первом ряду. Он кашлянул в кулак, и на него тут же зашикали сидящие рядом, вследствие чего, служаке пришлось вообще встать и выйти из зала.

Ермагамбетов проводил глазами полковника и вдруг увидел багровую физиономию Хорошевцева, который уже был не за кулисами, а караулил у дверей зрительного зала. Неутомимый акын понял, что его песенка спета. Последняя фраза его музыкального повествования, если бы её кто-нибудь перевёл на русский, звучала, наверное, так: «Вот режиссёра пришла, скоро будет нам хана».

Продолжал концерт цирковой блок. В самом начале под мелодию песни В. Леонтьева «Цирк возвращается» на «арену» из боковых дверей должны были выйти артисты с огромными головами из папье-маше. Но они не появились. Дело в том, что Хорошевцев распинал Ермагамбетова и компанию и совсем позабыл о выходе циркачей. Фонограмма между тем закончилась, и звукорежиссёр решил её перемотать на начало, так как понял, что произошла нестыковка. Размышляя о том, что там так и что не так, он забыл выключить громкость, и вся процедура перемотки была озвучена на зал. Услышал её и Хорошевцев. Сообразив, в чём дело, он побежал за циркачами и чуть ли не пинками погнал их на выход. Артистов с «большими головами» оказалось гораздо больше, чем смогла уместить сцена, и они бились друг о друга, ничего не видя и не слыша, пока Хорошевцев ползком не повыдергивал их за кулисы.

В это время по центральному проходу катилась на одном колесе жена какого-то офицера. Она, по-моему, изображала эквилибристку на моноцикле. Её мощный круп скрывал седушку, и создавалось такое впечатление, что колесо торчит прямо «оттуда».

Держалась артистка не очень уверенно, и ей в помощники дали солдатика, переодетого клоуном. Он и поддерживал её на всём пути следования. Чтобы, пока эквилибристка катится до места, сцена не пустовала, Хорошевцев выпустил акробатов. Это были школьники, причём разных возрастных и весовых категорий. На середину сцены положили огромную камеру, очевидно, от «КамА3а» и внутрь посадили семилетнего пацана. Те, кто был постарше и потяжелее, отталкивались от камеры и совершали прыжки вперёд и назад. Параллельно в подвешенном под потолком обруче кувыркалась гимнастка в короткой красной юбке и синих шерстяных носках.

Зрители не успевали следить за происходящим. Они вертели головами, следя то за эквилибристкой и клоуном, то за гимнасткой, то за акробатами. Наконец, моноциклистка добралась до сцены, взгромоздилась на неё и... Клоун держал в руках искусственные цветы с острыми металлическими наконечниками. Эквилибристка вырвала их у него из рук и начала втыкать с силой в пол, лавируя между этими украшениями на своём колесе. И вот один цветок угодил прямо в камеру. Та с грохотом лопнула, находившегося внутри мальчонку подбросило кверху, и он уцепился за красную юбку гимнастки, всё ещё висящей в кольце под потолком. Юбка, как вы понимаете, не была рассчитана на такой груз, и как девушка не пыталась раздвинуть ноги и таким образом предотвратить конфуз, её одеяние неумолимо ползло вниз.

В это время Хорошевцев выпустил иллюзиониста Виктора Деревяженко. Два дюжих солдатика вынесли огромную доску с вбитыми в неё гвоздями и положили прямо под висящими гимнасткой и пацаном-акробатом, ещё яростнее вцепившимся в красную юбку. Иллюзионный аттракцион подходил к концу, когда гимнастка не выдержала и сжала ноги. Пацан с «добычей» в руках спикировал на гвозди. К счастью, он так испугался, что совсем не поранился. Юбку же, как ни старались, не могли вырвать из его пальцев, а потому и решили оный трофей ему подарить. Заслужил.

Номер Деревяженко должен был закончиться появлением из пустого «волшебного» сундука двух юных особ с флагами РСФСР и СССР. Как назло, и тут что-то не сработало. Одна девчонка застряла и порвала флаг СССР (к чему бы это в 1987 году?!). К ней подскочили дюжие солдатики и наконец-то всё же извлекли несчастную из сундука.

Концерт подходил к финалу. Занавес закрыли, для того чтобы выстроить на сцене 300 человек. Из людской массы, в которую входили солдаты, женщины и дети, сооружали герб СССР. А в это время перед занавесом прапорщик Дедяев читал какую-то очередную помпезную чушь. По иронии судьбы последние секунды декламации были омрачены. Дедяев упал - в прямом смысле слова. Он или сильно переволновался, или воротничок рубашки сдавил ему горло, или духота его подкосила. Только он произнёс: «На все вопросы отвечает Ленин» - и тут же с грохотом упал на пол. Одна баба в первом ряду ахнула, остальные же зрители решили, что так и задумано, а главком Беликов даже зааплодировал.

Дедяева унесли за кулисы. Занавес раскрылся, и глазам собравшихся предстал людской «герб СССР», венчал который хилый солдатик с увесистой пятиконечной звездой. Именно он и поставил последнюю точку в этом воистину необыкновенном концерте.

На последних аккордах песни «Родина моя» солдатик не удержался на тоненькой досточке и вместе со звездой рухнул внутрь живого символа страны. И в этот раз никто не пострадал. Правда, солдатику потом это падение вышло боком: его отправили в дисциплинарный батальон.

Когда закрылся занавес, в зале воцарилась гробовая тишина. Все взоры устремились на главкома. Беликов вначале истерично засмеялся, а потом встал и начал аплодировать. Глядя на него, вояки тоже отодрали свои зады от кресел и последовали примеру генерала. Через несколько секунд рукоплескания переросли в шквал оваций. После концерта нам, всем участникам его, вручили дипломы и медали лауреатов II Всесоюзного фестиваля народного творчества. А через два дня главком Беликов скончался.


Часть пятая. Командиры и комиссары



Ну вот и я добрался до финишной прямой. Последняя быль моя посвящена самым ненужным в армии людям - замполитам. Для тех, кто не знает: это представители КПСС в армии. Затрудняюсь сказать, существует ли подобная должность в настоящее время, а тогда, в бытность мою солдатом, замполиты были в авторитете, и я все два года вёл с ними непримиримую борьбу. Именно замполиты меня выслали из армии как неблагонадёжного. Случай, как вы сами понимаете, беспрецедентный.

В нашем подразделении замполиты вообще ничего не делали. Выпивали, можно сказать только по праздникам. Но поскольку они каждый день шли на работу, как на праздник, то.... В свободное от запоев время проводили так называемые политзанятия. Заставляли конспектировать «исторические решения» партийных съездов и пленумов, зубрить наизусть фамилии и должности членов и кандидатов в члены совкового политбюро, а также всего командного состава армии и флота.

«Ленинские» комнаты необходимо было содержать в чистоте. Замполитов мало интересовали бытовые условия солдат, но помещения, где промывались мозги, блестели так, что от выдраенного паркета было даже ночью светло, как днём. Я помню, замполит нашей батареи лейтенант Койцан снял наряд дежурных и оставил их на вторые сутки из-за того, что в Ленинской комнате он обнаружил бабочку моли.

Но вот, ввиду отсутствия в казармах туалетов ошалевшие от больших и малых нужд служивые ходили всю зиму испражняться на мансарду, превратив её к весне в зловонное отхожее место. Узнав об этом, Койцан сочувственно произнёс: «Где-то же надо защитнику Родины сбросить груз с души». Конечно, ему-то не приходилось дышать этим смрадом, он жил вдвоём с женой в трехкомнатной квартире комфортабельного пятиэтажного дома.

Мало того, что замполиты на работе делать ничего не хотели, они и в быту не особо перетруждались. Ремонт квартир офицеров производили силами служивых. Они перевозили мебель, штукатурили, вставляли замки, навешивали полки и забивали в стены гвозди. В полевых условиях замполиты заставляли рядовых, ефрейторов, сержантов топить им в палатках печки, да не углём, чтоб не было гари и копоти, а берёзовыми дровами. Я помню, полковник Ким, прослуживший в армии всю сознательную жизнь, со слезами на глазах жаловался командиру нашей батареи лейтенанту Кукарцеву: «Почему ваш солдат, выгребая золу из моей печки, сильно напылил? Работать невозможно».

Кстати, о Кукарцеве (не к ночи будет помянут!). Нажрался он как-то и подняв ночью всю батарею, выгнал на плац. Так вот там мы до одури маршировали и горланили песню «А ну-ка, шашки подвысь!» Кукарцев, залив «шары», был недоволен: «Вы что, похоронить меня решили?» Сие означало: тихо поём. И мы до пяти часов утра вайдосили про эти шашки, которые «подвысь». Потом, какая-то офицерская мочалка не выдержала и, высунувшись из ДОСа, что-то матерное крикнула Кукарцеву. После чего, начавший трезветь комбат, отправил нас на боковую. А в 6 часов подъём! Эти песнопения Кукарцев ещё долго нам вспоминал: «Будете плохо маршировать, я повторю вам варфоломеевскую ночь», - стращал урод...

А как офицерьё разворовывало имущество. Это же во сне не приснится. Продавали немцам бензин, обмундирование (телогрейки, ватные брюки, сапоги, шапки-ушанки, ремни и т.п.). Пытались даже загонять кальсоны, но сей вид одежды, почему-то не пользовался у немцев спросом.

На складах, в основном, работали прапорщики, они считались самыми зажиточными (им, наверное, завидовали и генералы). Эти «куски» («сундуки» и т.д.) имели и мясо, и сахар, и чай, и сигареты, и другой дефицит, который благодаря их стараниям практически не доходил до солдатских ртов.

Банщики-прапорщики и те старались извлечь выгоду из своего «мокрого дела». В сравнительно небольшое помещение загоняли человек по 200 вонючих, голых «нижних чинов» и на три минуты включали воду. Незадачливые вояки намыливались и потом десятками минут, не открывая глаз, ожидали, когда из крана хоть капнет. А прапорщики развлекались. Сначала они давали крутой кипяток, затем - резко ледяную воду, причём минут на пять, а после, высунувшись из маленького окошечка, орали: «Ну чё, ёб вашу мать, ****уйе отсюда, ещё 800 человек пришло на помойку!» Немудрено, что 80% солдат страдали кожными заболеваниями. А поскольку в месте службы царил сырой климат, то почти половина из них покрывались струпьями, чирьями и самым натуральным образом, как говорится, гнили на корню.

Предметом наживы нередко являлся солдатский труд. Конечно, не официально. Работа на немецких предприятиях была запрещена. Однако в глубинках ГСВГ начальство на это плевало.

Не лучшим образом вели себя работники почты. Прапорщики и сверхсрочники вскрывали письма из Союза и вынимали материнские рубли, которые потом легко обменивали в немецких банках на марки.

Бывало, служивые нацепят полный комплект ОЗК (резиновый плащ, сапоги, перчатки и противогаз, защищающие от воздействия химического оружия) и бегают до потери сознания по 10-12 километров, или делают марш-броски в полном боевом снаряжении с утра до позднего вечера. А командиры разного ранга, в том числе и «духовные отцы» - замполиты полкают на велосипеде или машине.

Моё глубочайшее убеждение: «дедовщина» в армии - это дело рук полуграмотных и оскотинившихся офицеров, воспитанных «пролетарской» идеологией и культурой. Судите сами: замполит Койцан отдает распоряжение - начистить ваксой булыжники на плацу, причём старослужащему солдату. И сделать это надо в короткое время. «Старик» собирает несколько человек из молодых и засылает их со щётками на плац. А куда деваться?

Помню, был случай в гарнизоне Нора. Ждали приезда какого-то генерала. Замполит комендантской роты дал указание старослужащим - собрать на территории всего гарнизона опавшую листву (дело было осенью). Кто, вы думаете, собирал? Молодые, разумеется. Но, самое смешное: когда генерал не приехал, командующий армией (штаб находился в Норе) сказал: «Листья - это дары природы, а вы их все собрали и увезли на свалку. Вернуть и разбросать снова». Так и сделали.

Знаете, как «перестройка» по-английски? «Строить» - «билдинг», «перестроить» - «ди билдинг». То бишь, по - нашему дебилизм.

Я не рассказал здесь об офицерском рукоприкладстве. А если старослужащие издевались над молодыми солдатами, так чаще всего отцы-командиры поощряли это: «Пусть вкусят армейской жизни». Помню, при мне сержант Ржевский заставлял Попова есть сигареты. Тот кривился, но ел, боялся, что убьёт его Ржевский. Тут зашёл командир батареи, посмотрел на экзекуцию и говорит: «Ну что, Попов, вкусно?» Засмеялся и вышел.

А какую бесхозяйственность породили офицеры. «Земляничным» розовым мылом солдаты «ублажали»... пол. Строгали его прямо в ведро с водой по 5-6 кусков за раз. Крупы, которые входили в офицерский паёк, просто высыпали, и ночью, бывало, нет-нет, да какой-нибудь солдатик с котелком побывает у крупяной кучи, а потом варит себе кашу где-нибудь в лесу.

Медсанбаты были переполнены. Но, как ни странно лежали там только старослужащие. И то - не потому, что болели, а просто кадрили офицерских жён, работавших санитарками (в чём и я, каюсь, грешен).

Был у нас лейтенант - Василенко. Так вот, у него жена так загуляла, что из солдатской казармы её нередко пьяную в дым выводили. Он мне рассказывает и плачет: «Ненавижу эту армию продажную». И главное, уйти со службы тогда нельзя было. Многие честные люди пытались вырваться, но замполиты зорко следили за «благонравием» своих подчинённых.

Я много ездил по ГСВГ и своими глазами наблюдал и тяжёлую солдатскую жизнь, и разгульную офицерскую (порядочных среди них было крайне мало). Как правило, мне приходилось выступать перед высшим комсоставом, меня знали и генералы, и полковники. Поэтому мелкое офицерьё меня не трогало. Может, побаивались, чтобы я не сказал ничего лишнего, может, просто не хотели связываться.

Но я, всё-таки не удержался, и написал в газету «Советская Армия» статью «Наболевшие вопросы» - бичующую беззаконие офицеров на местах. Одновременно эту статью и подробное письмо я послал генерал-полковнику Моисееву, члену Военного Совета. И что вы думаете? Никакой реакции, никакого ответа. А меня просто взяли и первым же рейсом отправили в Союз. Только приказ об увольнении в запас вышел, как за мной пришли: «Собирайтесь!» - «Куда?» - «Домой!».

На пересыльном пункте ко мне подошёл знакомый майор.

- Старик, испортил ты себе всю карьеру. Ведь мог бы здесь вольнонаёмным остаться, «бабки» бы имел, уважение начальства, ты же талант.

А я ему ответил: «Зато совесть у меня осталась чистой, а «бабки»... Голова есть на плечах, руки не из жопы растут… Заработаю!».

В самолёте я задремал. А когда проснулся, бодрый голос стюардессы оповестил: «Мы совершили посадку в столице нашей Родины - городе-герое Москве». «Дома!» - подумал я.


Рецензии