Дядя Гоша Ронинсон

Ронинсон не любил давать автографы. Я думаю, что это, скорее всего, происходило не от ложной скромности, а от того, что у него было своё отношение к жизни, своя тема с которой он приходил к друзьям, единомышленникам - зрителям. "Знаете, - говорил он, - что в отношении зрителей для артиста самое главное? Совсем не комплименты, нет. По-настоящему важно, когда зритель почувствует твою тему и на неё откликнется. Интересна мне роль или нет - зависит от того, как она соотносится с этой темой. Здесь нерв творчества, а если его нет - выходишь на сцену пустым, играть нечего".

Не давая автографов Готлиб Михайлович тем не менее всегда отвечал на письма зрителей. Он отвечал обязательно и так сердечно, что между корреспондентами тут же устанавливались доверительные отношения. В каждом городе у него были друзья, люди, искренне его любящие и ему благодарные. Он был бесконечно предан зрителям и искусству и вместе с тем так же бесконечно одинок.

Его называли рыцарем нелепых образов. Во многих фильмах он появлялся в крошечных эпизодах. Но персонажи, которых он играл, надолго оставались в памяти у зрителей. Его герои были неуклюжими, невезучими и странными, но всех их объединяла одна важная черта характера, присущая их исполнителю: доброта. Оттого-то и получал актёр зрительскую любовь, выраженную в их письмах...

Готлиб Михайлович Ронинсон родился 12 февраля 1916 года в литовском городе Вильно. В начале 1920-х годов семья переехала в Москву, где маленького Гошу мама отдала в детский хор при Большом театре. Там будущий комик проходил свои первые сценические университеты. Актёром же, Ронинсон хотел быть с того возраста, как себя помнил. "Однажды, - вспоминал Готлиб Михайлович, - невысокий человек с бородкой зашёл посмотреть - видно, интересовало?! - как живёт ребятня в детском саду. Осмотрел помещение, заглянул в каждый угол. Всё увидел. Какого-то мальчишку посадил на колени и, лукаво улыбаясь одними лишь глазами, а на вид серьёзно, чем-то поинтересовался. Потом поговорил с другим о чём-то, столь же важном... А вот обратился он к маленькому Гоше Ронинсону: "Ну а ты кем хочешь стать?" - "Агтистом", - великолепно картавя, ответил тот. Взрослый гость расхохотался, поднял ребёнка на руки и сказал: "Значит будешь агтистом". Нет, он не передразнивал ребёнка, просто так говорил. Это ведь Ленин зашёл в детский сад, где воспитывался сын известного революционера Ронинсона. Впрочем, - заключал актёр, - я не помню Владимира Ильича. И эпизода этого не помню. Только мама с неизменным восторгом пересказывала его. Да, говорят, в книге "Час Ленина в школе" его описал Петерсон".

А первыми аплодисментами Ронинсон был "обязан" пролетарскому писателю Горькому. Вот, что сообщала газета "Правда" тех лет: "...Узнавая товарища Горького среди стоящих на балконе, проходящие колонны бросают ему вверх свои приветствия. Алексей Максимович беспрерывно взволнованно машет рукой. Из москворецкой колонны отделяется пионер Ронинсон, поднимается на балкон и жмёт Горькому руку. Толпа, заливающая всю площадь, устраивает любимому писателю овацию. Взволнованный, он подходит к решётке балкона, обнимая Ронинсона за плечи. И обращаясь к площади, говорит: "Ему, ему мы должны аплодировать!"

Может быть, вот так, призвав аплодировать юному Гоше Ронинсону, Горький и напророчил ему актёрскую судьбу? Но, если говорить серьёзно, то по настоящему на сцену благословил его Михаил Афанасьевич Булгаков.

После почти пятилетнего пения в детском хоре Большого театра Ронинсона перевели в группу миманса. Не бог весть какое весёлое было время. Но зато, как хороши, как остроумны, почти свободны и независимы были праздничные капустники. Заразительный энтузиазм и явная страсть к профессии молодого человека понравились Булгакову, который писал тогда новый текст к опере "Иван Сусанин". Опальный писатель подарил восторженному юноше свой портрет с автографом. А как-то раз обратился с неожиданным предложением к Рубену Николаевичу Симонову, ставившему в ГАБТе оперу "Абессалом и Этери": "Возьми Гошу в училище!" - Недоумение: "Как же я его возьму - он же картавит!" - Уверенность: "Он исправится. Гоша, ты же исправишься?"

Действительно, Ронинсон сильно картавил и чуть-чуть заикался. Это произошло после того, как над ним совершил насилие артист балета Большого театра. Одноклассники, не знавшие причин, его часто дразнили: "Г-риша, дай г-ривенник на т-рамвай..." Но он исправился! Поступил в Щукинское театральное училище, потом в Театр драмы и комедии на Таганке, сыграл в десятках спектаклей, снялся во многих фильмах, стал народным артистом РСФСР. Но это было много позже...

Когда началась война, Готлиба Ронинсона на фронт не взяли по состоянию здоровья. Поэтому он остался с матерью в Москве, но когда в октябре 1941 года враг подошёл вплотную к столице, Ронинсоны уехали в Верхне-Уральск. В эвакуации Готлиб устроился работать воспитателем в детском доме. Его личная жизнь как-то с самого начала не складывалась. Можно предположить, что это было связано с его мамой, которая в одиночку воспитывала сына (отец их бросил вскоре, после переезда из Вильно в Москву) и не хотела, чтобы её место заняла какая-то другая женщина. Поэтому тех немногочисленных девушек, которых Готлиб приводил в дом, его мама встречала холодно. (Ходила одна красивая легенда о том, что в период учёбы в театральном училище, Ронинсон был влюблён в актрису, а затем преподавателя училища Татьяну Кирилловну Коптеву, но любовь оказалась безответной и он больше никогда и ни в кого не влюблялся).

Готлиб Михайлович боготворил свою маму. Всегда бережно к ней относился и старался её не расстраивать. Может ещё и потому он не женился и всю жизнь прожил вместе с ней.

Вернувшись после эвакуации в Москву, Готлиб Ронинсон сумел наконец осуществить свою заветную мечту - стать актёром. Он поступил в театральное училище имени Б.В. Щукина и уже там, за ним закрепилось амплуа комедийного актёра.

"С нами занимались замечательные педагоги - В. Львова и Л. Шихматов, - вспоминал Ронинсон. Люди это прекрасные, они и преподали первые уроки отзывчивости. Была война, время голодное, мы, студенты, приходили к ним домой на очередной урок, а нас первым делом звали на кухню. Подкармливали, чем придётся. Прошли годы, никогда этого не забуду. С той поры я усвоил закон: людям надо помогать. И искусством - это его назначение. И просто так. Поэтому у меня много друзей - медиков: поистине самоотверженная профессия, где бескорыстие - первый закон".

В 1946 году Ронинсон был принят в труппу только что организованного филиала Малого театра на Таганке, под руководством Александра Плотникова. Основной репертуар старой Таганки состоял из пьес советских авторов и русской классики. У Готлиба Михайловича были не только комедийные роли, он играл и в драматических спектаклях. Но, прославился всё же в своём истинном амплуа комика в постановке "Факир на час". Это, пожалуй, была его единственная главная роль в театре, по большей части Ронинсону доставались лишь эпизоды, как, впоследствии и в кино.

Тем не менее, как актёр, Готлиб Михайлович, сочетал в себе два очень важных качества, которые теперь принято называть чуть ли не реликтовыми. Ну, во-первых, даже в эпизоде он был Мастером. Двумя, тремя репликами, жестами, выражением глаз он умел сказать о своём персонаже практически всё. Коротенькая реакция на случайное обстоятельство, а мы уже хорошо представляем, каким этот человек был прежде, как он прореагирует на дальнейшие события и даже, как повёл бы себя, сложись ситуация по-иному... В спектакле любимовской Таганки "Десять дней, которые потрясли мир", Ронинсон играл восемь ролей. И в каждой он был новым человеком, ничуть не похожим на предыдущего. "Есть актёры, что называется: "Я есмь!", - говорил Ронинсон. - Они в любой роли остаются сами собой. И это видно. А есть актёры с даром перевоплощения. Наверное, можно назвать разные способы постижения этого дара. Но мне близок тот, о котором говорил величайший мастер перевоплощения М.С. Щепкин. Когда его спрашивали, как это ему удаётся, он отвечал, что просто хорошо знает жизнь, от лакейской до императорской...

В одном спектакле, который ставила Серафима Бирман, мне надо было сыграть роль пьяного. Так, коротенький эпизодик. (А надо сказать, я убеждённый трезвенник и никогда не пил). Пробую играть. Чувствую - не получается. Качаюсь, спотыкаюсь, запинаюсь - не то. Вот уже и Бирман в раздражении: "Неужели вы не можете сделать такой ерунды?" Шатаюсь ещё сильнее, заикаюсь, шепелявлю - нет, всё не то. "Вы не актёр! Вы не умеете делать элементарного! Я сниму вас с роли!"

Поздно вечером я, понурый и разочарованный в себе, болтаюсь по Москве. Встречаю пьяного, присматриваюсь к нему, но не вижу ничего, достойного внимания: те же заплетающиеся ноги. Ну и что? И я так могу. И вот в забегаловке в Сокольниках я вижу Его. Он величественен, самоуглублён, он повис на стойке, уставился в пространство и разговаривает с собой. Вот это был монолог! Почему-то, глядя на него, я вспомнил учение Павлова, рисунки про собак и простейшие рефлексы..."

Когда "срисовав" типаж Ронинсон пришёл на репетицию, Бирман пришла в ярость: "Вы должны были играть, а не напиваться! Вон отсюда, пьяная морда!" Ронинсон ответил своим обычным, совершенно трезвым голосом: "Что, получилось?" Раздался общий гомерический хохот.

В этом эпизоде был весь Ронинсон, с его любовью к профессии, с его стремлением к тому, чтобы вокруг не было скучных или расстроенных лиц, чтобы людям с ним было весело. И в этом была вторая сторона его актёрского дарования. Он был комическим актёром. Не из тех, кто время от времени играл роли в этом жанре. И не из тех, кто желал, во что бы то ни стало насмешить, кривлялся и юродствовал, напирая на особенности произносимого текста. А по крупному счёту. Чувство комического у него было в крови. Он умел любую, даже самую серьёзную деталь или черту представить в комическом аспекте. Не осмеять, а просто предложить взглянуть по-другому. Таких актёров высокой пробы всегда можно было перечислить по пальцам. Кто? - Раневская, Мартинсон, Гарин, Ильинский, Жаров, Зелёная. Прохожие, случайно встречая их на улице, начинали невольно улыбаться.

Коллеги в театре, обширный круг друзей и даже соседские мальчишки называли Ронинсона "дядей Гошей". Но не на "ты". А почтительно - серьёзно: "Здравствуйте, дядя Гоша". Так давние ученики, уже сами ставшие профессорами, называют своего бывшего наставника. Или другое сравнение. Помните полотна французских художников, где они изображали себя в компании с соседями? В приветствиях и жестах образованных обывателей чувствовалось искреннее почтение к мастерам кисти: "Здравствуйте, господин Курбе", "Здравствуйте, господин Гоген".

В апреле 1963 года на таганских подмостках состоялась премьера пьесы Бертольда Брехта "Добрый человек из Сезуана". Началась новая эра Театра драмы и комедии под руководством Юрия Петровича Любимова.

"Когда театр остался без главного режиссёра, - вспоминал Ронинсон, - было несколько претендентов на это место. Однажды собрали совещание - решать вопрос. Только не спрашивайте, как это совещание называлось и какие начальники там были. Помню только, что очень важные. Пригласили и меня. И вот кто-то говорит, что есть предложение назначить режиссёром Любимова. Если, мол кто-то из присутствующих знает его - милости просим, высказывайте своё мнение. А я со своим любимым Любимовым учился почти одновременно в Щукинском. Я и говорю, что, мол, спасибо, во-первых, что пригласили на такое важное собрание, хотя я не начальник и беспартийный. А что касается кандидатуры, я считаю, что Юрий Петрович - великолепный актёр, отличный режиссёр, организатор и, безусловно, главным режиссёром будет отличным. Хотя про себя я хорошо понимал, что "Добрый человек из Сезуана" - это нечто совершенно иное, другая эстетическая система, в которую я могу и не вписаться. Я уже подыскал себе другое место, у Плучека в "Сатире", распрощался было со всеми. Но тут меня находит Любимов и говорит: "Гошенька, что же ты меня покидаешь, останься". И я остался. И потом ни разу, ни на минуту не пожалел об этом..."

Гоша Ронинсон благополучно вписался в эстетику новой Таганки. Он, начавший свою сценическую карьеру в мимансе Большого театра, достаточно легко принял стилистику любимовских постановок, где главным были пантомима, эксцентрика и музыка.

Уже в первом своём большом спектакле "Десять дней, которые потрясли мир" в апреле 1965 года Ронинсон с блеском играет сразу несколько ролей. Этот спектакль имел огромный успех у публики. Именно этот спектакль стал пропуском Ронинсону в Большой кинематограф. Кто-то из вторых режиссёров с "Мосфильма" обратил на него внимание и пригласил пройти пробы в картину Эльдара Рязанова "Берегись автомобиля". По другой версии Эльдар Александрович сам предложил Ронинсону роль в своём фильме, после просмотра спектакля "Факир на час". Вот, как об этом вспоминал сам Готлиб Михайлович: "Один крупный режиссёр сказал мне: вы не фотогеничны. С той поры я от всех предложений старательно отказывался. Потом "Факир на час" посмотрел Эльдар Рязанов, пришёл за кулисы, поинтересовался моими планами насчёт кино. Я ему сказал, что не фотогеничен. Рязанов дико расхохотался и предложил мне роль. Я согласился, но роль по производственным соображениям сыграл другой актёр. И я решил окончательно: не судьба. Но у судьбы оказалось на этот счёт своё мнение и я стал директором сберкассы в "Берегись автомобиля", а потом мужем-плаксой в "Зигзаге удачи". Помню, жутко хлопотал лицом. Рязанов учил: не хлопочите, не в театре. Так понемногу освоил азбуку игры в кино и алгебру, а там и до телевидения дело дошло. Довелось работать с настоящими мастерами: в кино с Э. Рязановым, Г. Данелия, Л. Гайдаем, в театре с С. Бирман, А. Плотниковым, Ю. Любимовым, А. Эфросом. Встреча с такими художниками для актёра - большое счастье..."

Эпизодическая роль в фильме Рязанова превратила Готлиба Ронинсона в одного из самых известных актёров-эпизодников советского экрана. Трусливый нэпман Кислярский в "Двенадцати стульях". Сладострастный грек в "Беге". Фотограф с обезьянкой в "Фантазиях Веснухина". Завмаг в "Лекарстве против страха". Это в кино. Вальяжный художник в спектакле о Робин Гуде, глупый вице-король в "Театре Клары Газуль", вечно серьёзный пан Станислав в "Кабачке "13 стульев" - на телевидении. Конферансье Бенгальский из Мастера и Маргариты", бухгалтер Давидович из "Часа пик", цыганка из "Товарищ, верь...", Фирс из "Вишнёвого сада" - в Театре на Таганке. Здесь он тоже всегда играл эпизоды, но театр этот без Ронинсона вообразить невозможно. Настолько памятными оказывались эти эпизоды. Настолько вбирали неиссякаемую страсть к творчеству гражданскому, ненависть к всякому застою и равнодушию.

На киноэкране Ронинсон обычно появлялся на считанные минуты. Но популярность его была удивительна. Рассказывали такой случай. Москва, ранняя зима, обычная слякоть. Пожилой гражданин в шапочке, которую почему-то называли "тирольской", с объёмистым портфелем стоит у запруженного перехода. Человек как человек. Так, ничего особо примечательного, не из тех, на кого оборачиваются на улице случайные встречные. Но что-то в нём есть? Иначе, почему стоящая рядом девушка вдруг внимательно посмотрела на него, почти незаметно толкнула локтем подружку и нечто коротко шепнула ей на ухо. Они изучили гражданина вдвоём. Посовещались. Потом достали из модных сумочек открытки и решительно направились к объекту своего наблюдения.

- Простите, вы не дали бы нам автограф?

Глаза гражданина сделались исключительно круглыми:

- Де-е-евушки, вы что?

- Но... Вы же - актёр Ронинсон?!

- Я? Нет, я старший бухгалтер.

И этот ответ прозвучал так весомо, как только мог быть произнесён человеком, всю жизнь занимавшимся важными бумагами какого-нибудь "горстройпромтреста", имеющим кругозор, ограниченный квартальным отчётом, и о всяких пустяках понятия не имеющим. И девушки отошли. И сами уже недоумевали, как это им померещился Ронинсон в этом нескладном крючкотворе, обнимающем портфель размером с небольшой чемодан.

У меня в сентябре 1983 года был подобный случай. К прогуливающемуся в скверике около театра Готлибу Михайловичу, я подошёл на предмет автографа. Фотографий актёра у меня в архиве не было и я протянул ему на подпись два буклета "Олег Басилашвили" и "Леонид Куравлёв", в которых были кадры из кинофильмов "Раба любви" и "Не может быть!" с изображением Ронинсона. Дядя Гоша сначала сделал круглые глаза, потом пытался меня уверить, что он вахтёр из соседнего учреждения, но когда увидел свои фото в буклетах, почему-то как-то плаксиво вдруг сказал: "Ну и подарили бы мне на память". Я вначале оторопел, а потом, придя в себя, с удовольствием выполнил просьбу любимого артиста. Достав из кармана блокнот, я уже был более настойчив: "Так вы напишете мне автограф?" Со словами: "Какой вы вымогатель!" Готлиб Михайлович написал: "С уваж. Ронинсон".

Много позже от Леонида Алексеевича Филатова я узнал, что дядя Гоша кропотливо собирал "историю своей жизни". В его домашнем архиве хранились письма, телеграммы, записки от зрителей, старые документы, вырезки из газет, журналов, фотографии...

На вопросы для чего, Ронинсон всегда отвечал: "О многом забываешь, что к чему... А потом, глядь, а в дальнем ящике стола уже вся твоя жизнь. Складывается из всего этого, как из мозаики, образ человека".

Мне думается, что хранение писем от зрителей, прежде всего характеризует Готлиба Михайловича Ронинсона, как человека неравнодушного к окружающим. В одном интервью актёр так говорил об этом: "Ни от чего человек так не страдает, как от равнодушия, ничто не приносит нам больше ран... Равнодушие явление многоликое. Я видел его в жизни. Видел врача, который говорил старушке: ну что ты всё ходишь, тебе не лечиться, а умирать пора. Это не врач! Его нельзя подпускать к людям, он равнодушен и потому жесток. Я видел человека, скрючившегося от боли на тротуаре - прохожие проходили мимо, словно не замечали. Видел людей одиноких, страдающих от того, что их забыли. Эти недуги может лечить искусство, и лечит. Но как страшно бывает, если видишь бесстрастные глаза актёров, которым всё равно что играть!

Это всё разные грани равнодушия. У него свои "фирменные" черты, я их запоминаю, а потом из них получаются роли. И у Кислярского, и у Бенгальского, и даже у Цыганки есть свои прототипы. А если играю откровенного мерзавца - не боюсь и гротеска. Надо, чтобы зрители хорошенько рассмотрели его и возненавидели, как ненавижу его я сам.

А есть люди страдающие от равнодушия. Это другая грань той же темы..." И далее: "Говоря по правде, если начинать снова, я избрал бы не искусство, а медицину. Испытываю к медицине величайшее почтение. В Театре на Таганке меня так и зовут: "Наш министр здравоохранения". Нет, я не давал клятву Гиппократа, но всегда верен ей. Если замечу, что кто-то из наших актёров или актрис недомогает, немедленно отправляю к врачам. Володя Высоцкий называя меня "сберкассой чужих исповедей и драм" даже стихи написал:

Если болен морально ты
Или болен физически,
Заболел эпохально ты
Или периодически,
Не ходи ты по лекарям,
Не плати ты им грошики:
Иди к Гоше, несчастненький,
Тебя вылечит Гошенька.

Интересуюсь психотерапией, руководствуюсь девизом "День без смеха - потерянный день..."

Конечно, если бы Ронинсон был семейным человеком, большая часть его заботы досталась бы супруге. Но он был убеждённым холостяком и единственная женщина, которая всю жизнь была рядом с ним - это его мать. О ней он заботился ещё сильнее, чем о своих сослуживцах. Она, вероятно, благодаря этому, дожила до преклонных лет. Ей было под восемьдесят, когда она умерла. Утрата самого близкого человека сократила и его дни.

Театр на Таганке за "своенравность" подвергался неоднократно гонениям со стороны властей. Самым лояльным к режиму актёром в нём был Ронинсон. Он никогда не участвовал ни в каких скандалах, не подписывал коллективных писем и не ссорился с начальством. "Не могу не сказать, - говорил актёр, - что мне всегда везло на людей, с которыми работал. Юрий Петрович Любимов, Николай Николаевич Губенко - я очень люблю этих людей, талантливых, честных. Очень благодарен Анатолию Васильевичу Эфросу за то, что дал мне возможность сыграть глубоко трагическую роль Фирса в "Вишнёвом саде". Фирс - моя любимая театральная роль. Может быть, потому, что действительно не часто мне доводилось играть драму. Чаще - комедию. В комедии играть люблю, но о драме тоскую. Фирс каждый раз для меня событие. Очень дорог мне этот старик, он всегда в заботах о других, ничего для себя. А потом его забыли в пустом доме, заколотили, как в гроб. Видите - та же тема. Равнодушие, которым начинаются многие трагедии. Жаль, в кино таких ролей у меня не было. Здесь словно раз и навсегда решили: Ронинсон - значит, смешно. И часто думают, что само моё присутствие на экране сделает смешной роль. А получается грустно, ведь актёр не может заполнить собой драматургическую пустоту. Такие жестокие уроки мне знакомы - надо быть разборчивее в ролях. Но что делать - хочется играть, без работы не жизнь".

Справедливости ради, надо отметить, что после роли Фирса в театре, Ронинсону стали предлагать и в кино роли драматического плана. Так Александр Алов и Владимир Наумов пригласили его на роль грека в драму "Бег", Вениамин Дорман на роль трамвайщика в шпионский боевик "Земля. До востребования", Никита Михалков на роль распорядителя съёмок Карла Ивановича в "Рабу любви", а Вадим Кастраменко - на роль бухгалтера Сойкина в картину "Ответная мера". "Сначала это опять же был анекдотический персонаж, - вспоминал Ронинсон, - но я дописал несколько фраз, и роль поднялась! Сойкин отказался участвовать в нарушении финансовой дисциплины, его называют за это "Бумажной крысой", и тогда я отвечаю: "У цифр есть точный язык, а у бухгалтера - сердце и совесть!" Чувствуете? Я стараюсь не просто пройти по сцене или показать какого-нибудь чудака, а всегда задумываюсь: "Для чего это? И для чего это сегодня?" И в каждой роли хочу что-то дельное сказать. Актёр должен быть государственным деятелем - своего, актёрского масштаба, но государственным. Мечтаю о положительном герое. Скажем сыграть начальника крупного строительства или полководца. А в классике Мальволио и Фальстафа. Я чувствую в себе Гамлета, чувствую в себе Чацкого, Дон Жуана, Ричарда Третьего! А мне дают опоздавшего к Новому году... Я понимаю: таков мой человеческий материал, индивидуальность. Но судьба несправедлива".

Тем не менее, именно герой Ронинсона из "Иронии судьбы..." Эльдара Рязанова, на которого намекал актёр в интервью, сделал его знаменитостью. Вот уже без малого четыре десятка лет мы сопереживаем вместе с этим "пассажиром", который из-за нелётной погоды не может встретить Новый год вместе с семьёй. Один восторженный зритель даже написал Готлибу Миайловичу такую эпиграмму собственного сочинения:

"Под Новый год - вполне резонно -
Мы вспоминаем Ронинсона.
И верим: поздно или рано
Мы вновь узрим его с экрана..."

В 1980-е годы, ролей у Ронинсона заметно поубавилось. Причём, как в кино, так и в родном театре, где он прослужил больше сорока лет. Достаточно сказать, что в то десятилетие, он снялся всего в трёх фильмах, а в театре играл только старые роли. Несмотря на свою малую занятость в театре, Ронинсон из него не уходил, хотя возможности у него были. Не уходил даже тогда, когда некоторые молодые актёры зло подшучивали над ним. Леонид Филатов рассказывал, как однажды из находящегося напротив театра салона ритуальных услуг принесли и поставили в гримёрку Ронинсона белые тапочки и венок с "соболезнованиями". Потом, правда, под напором коллег, шутник перед Готлибом Михайловичем публично извинился. Но, обида осталась. Тогда же, на вопрос журналиста, сложилась ли у него жизнь в искусстве, Готлиб Михайлович отвечал категорично: "... Решительно не сложилась. Всё какие-то эпизоды, эпизодики, проходы по сцене... Судите сами, кого я играю! В "Факире на час" я - заика Аким. В "Десяти днях..." я - фабрикант, затем хозяин булочной - словом, то, что называется "тени прошлого"... В спектакле "Товарищ, верь..." одни читают за Пушкина, Дельвига, Рылеева, а я? За старую цыганку!

Это в театре. Думаете, в кино лучше? Так нет же! В "Двенадцати стульях" я - трус и жулик Кислярский. В "Зигзаге удачи" - ненормальный ревнивый муж. В "Беге" - сладострастный константинопольский житель, несостоявшийся любовник. В "Афоне" Георгия Данелии я - профессор, у которого испортился водопровод... У Рязанова я - опоздавший на встречу Нового года. Все успели, встретили, а я опоздал. У Гайдая в "Не может быть!" я опять же ревнивый муж - не такой, как раньше, но всё же ревнивый. А в "Ералаше" (сюжет "Откуда дровишки?") я играю учителя, да и ещё и глухого к тому же... Так что жизнь не сложилась!"

Конечно, Готлиб Михайлович лукавил. Что касается его "жизни в искусстве", так она сложилась, и сложилась довольно удачно. И пусть у него не было больших ролей в кино и театре, но у него были эпизоды, Мастером которых он являлся, у него были поклонники, которые боготворили его и для которых встреча с любимым актёром, всегда была праздником. У него был театр, которому он служил верой и правдой много лет. И когда в начале 1990-х годов для Таганки наступили тяжёлые времена: раскол труппы, делёж здания и другие далёкие от искусства проблемы, здоровье актёра заметно ухудшилось.

Ронинсон много и часто болел. Он перенёс несколько операций и каждый шаг давался ему с большим трудом. Дома он практически не бывал. После репетиций в театре бродил по улицам, кормил голубей... Сам питался в столовой , находившейся на первом этаже гостиницы "Варшава". Часто Ронинсона можно было видеть в окружении соседских детей. Он играл с ними, рассказывал какие-то интересные истории, дарил им своё тепло и любовь. Однажды возле дома он подобрал промёрзшего и голодного маленького щенка. В течение полугода это было для него самое близкое и родное существо. Но в один прекрасный день щенок пропал. Гуляя во дворе, он просто убежал, а несчастный старик ещё несколько дней в слезах опрашивал соседей и расклеивал объявления о пропаже собаки.

Готлиб Михайлович был чрезвычайно пунктуальным человеком и никогда в жизни не опаздывал ни на репетиции, ни на спектакли. Поэтому, когда 25 декабря 1991 года он впервые за многие годы не явился на работу, на спектакль "Мастер и Маргарита" его коллеги забили тревогу. И сразу после представления отправились домой к актёру (Ронинсон проживал в однокомнатной квартире на улице Крымский вал, в районе метро "Октябрьская", рядом с кафе "Шоколадница").

Валерий Погорельцев вспоминал: "Войдя, мы стали свидетелями жуткой картины: Ронинсон с красным лицом (инсульт) лежал посреди комнаты на ковре, из его разжатого кулачка выкатилась маленькая жёлтая таблетка... и на фоне такого несчастья, еле-еле передвигаясь, стояли два пьяных техника-смотрителя из домоуправления - муж с женой. Дело в том, что Готлиб Михайлович страдал эпилепсией поэтому в рот не брал спиртного. Но - и это естественно - такому знаменитому артисту, как он, во всяких командировках, будь то Грузия или Молдавия, поклонники дарили коллекционные вина и коньяки, самые дорогие, с большой выдержкой. Конечно, он часто делился с ребятами, но большинство драгоценных бутылок стало экспонатами его домашней винодельческой коллекции. Когда мы вошли, то увидели этих техников-алкоголиков, уже вылакавших коллекцию: весь кухонный стол был уставлен пустыми бутылками... Позже Ронинсона увезли в морг...

В комнате Готлиба Михайловича висели два портрета - его и мамы, написанные маслом. В столе были письма, рецензии, которые он бережно собирал. Под утро мне позвонила его пожилая соседка Ольга Моисеевна и предупредила, что бумаги и личные вещи Ронинсона выброшены на помойку. Я приехал на Октябрьскую в 8 утра, но мусоровоз уже забрал содержимое из ящиков, я не успел спасти его архив. Квартиру той же ночью разграбили. После заграничных гастролей Ронинсон привозил дефицитные кассетные магнитофоны, телефоны, фотоаппараты - всё это вынесли, ничего не осталось. Ни-че-го. Квартира же перешла государству. Он светло жил и светло ушёл - по-английски, не прощаясь..."

У Ронинсона на книжке были некоторые сбережения. Он хотел, чтобы после его смерти их передали в детский дом или в церковь, но с падением коммунистического режима в 1991 году - деньги обесценились.

Похоронили Готлиба Михайловича Ронинсона на Введенском кладбище в Лефортове, рядом с горячо любимой матерью. На могиле был установлен памятник из цельного куска необработанного гранита, который ещё при жизни приобрёл сам актёр и хранил в поделочном цехе Театра на Таганке. На камне были высечены слова покойного: "Бог един!"

Мастерство актёра-эпизодника можно сравнить разве что с работой ювелира. Его роли, как грани алмаза, ведь в распоряжении артиста всего несколько минут экранного времени и ошибаться хотя бы на волосок, значит потерять уникальный камень, или в его случае провалить роль. Но Готлибу Михайловичу Ронинсону удавалось создать целостные образы и интересные характеры, без которых многие фильмы и легендарные спектакли Театра на Таганке потеряли бы особую прелесть.


Рецензии