Калейдоскоп

(Черновик)
1. Рождение

Его рождение проходило в аномальной тишине. Мимо скакали существа в белых халатах, в очках и с взъерошенными шевелюрами, обвивавшими лицо подобно виноградным лозам. Такие же люди обычно преследуют умирающих в их последнем приключении - усталые лица, лишенные запоминающихся форм-очертаний - злорадные донельзя. 
Длинные ловкие руки копошились в чреве воздуха, пальцы их крепко цеплялись за похожие на детские игрушки металлические предметы.
Февральский холод забирался внутрь помещения через щели в оконной раме, затем крался по поверхности пола, уверенно двигаясь к краю фланелевого одеяла. Деревья сотрясал гудящий ураган.
Его мать была без сознания, а он яростно проталкивал себе путь ногами, полный эгоизма. Ему не хватало воздуха, распирал голод. Может быть, уже тогда ему хотелось секса и испражнений.
На тумбочке у кровати стояла чашка горячего кофе - поднимался пар, беспощадный запах бил в ноздрю, ослепляя. Еще там была стеклянная ваза, с истрепавшейся в руках дарителя розой - пластичные лепестки, танцующие, и шипы, выделяющие цвет.
Ему сначала показалось, что он родился одновременно в нескольких местах. Все было слишком быстро, ничего не разобрать - что чересчур разогнавшаяся карусель, чей регулятор вышел из строя.
Ужасно мерзкий мир - липкий и слишком яркий. Но даже свет всех звезд и всех висящих под потолком ламп не спасает его от обильно выливающейся ото всюду тьмы. Чудовищный организм, исторгший плод - женский, он будет презирать и обожать женщин от первого до последнего вздоха.
Вонь, страх, неудовлетворенность, непонимание, страшный сон - все это смешивалось, перевоплощаясь в жирный комок восприятия, который ему нужно было заглотить вместе с первой щепоткой воздуха. "Однако же еще долго придется терпеть эту агонию, по крайней мере пол века", - подумал бы он, если б мог. Его стошнило, после все двенадцать месяцев его желудок будет так же отторгать любой прием пищи, стремясь убить-таки владельца.
Уже в утробе матери в него маленькой чумной крысой закралось некое подозрение что что-то не так - утроба матери, и та лучше утробы внешней реальности. Слишком интенсивно - и некуда укрыться.
Больничная палата психиатрической лечебницы, это здание сгорит ровно через полторы недели. Мимо палаты проковылял, оглядываясь по сторонам, параноидальный старик с торчащими во все четыре стороны света зубами - на его лбу присутствовала испарина, а на кончиках рта - редкая зверушка, вдохновляющая на авантюры улыбка. Он вопрошал у докторов: "Я, должно быть смертельно болен?". Они качали головой и исчезали.
Еще долго нужно будет изобретать заново движения, зрение и слух. Он только через год отыщет язык, но скажет не то, что хочет. Нужно попытаться привыкнуть.
Теперь этот карапуз будет частью людского забега - он будет бежать среди них всегда, не останавливаясь, причем только позади. Смотреть на уходящие вдаль поезда.
Скорее бы уснуть и начать все сначала. Сон беспощадно разрывает память на куски, уносит вчерашние желания и личность.
Амон-Ра поднимается над пустынными просторами, над гребнями пирамид, отстроенных неизвестно как неизвестно кем.
Ударяется о камни водопад, порхает от ветра листва, несется пыль из страны в страну, разрезает космический вакуум комета, поднимают волны хвосты китов, щекочет отец сына, шепчет влюбленный своей возлюбленной, храпит в кровати сильно уставший, воет от боли бездомный, падает от усталости беглец из тюрьмы, стреляет безжалостный в свою жертву, чертит карту забытый всеми ученый, держа откупоренную бутылку, бредет пьяница, блеет овца.
А кроме того, за его рождением из тени угла наблюдала бабочка-однодневка. Она была бабочкой, которая путешествовала. В коконе она пережила незабываемый экстаз метаморфоза.
Над дворцом детского сада, над его пестрыми башнями, висели голоса. Они принадлежали детям - умным, злым, добрым, одиноким, вредным, общительным, влюбчивым, завистливым.
Он не один из них и никогда не сможет стать одним из них, но только будет всегда копией того, что называют человеком. Его существование похоже на обман, на комедию, разыгрываемую в космосе пустоты - не верит ни в единый акт спектакля жизни, но лишь смотрит и подыгрывает. Безразличие. Глупость. Ограниченность.
Слеза.
И еще одна.
Только грандиозные кольца Сатурна, идеальные, почти вечны.
В самом конце эта вселенная погибнет.


2. Изменения

Ему показалось, что на тыльной стороне его ладони оказалась капелька крови. Игра света, обман глаз. Он сидел, скрестив ноги, прямо поверх подушки, на диване, единственном предмете мебели в тощей комнате, поигрывая своими волосами, окрашенными в зеленый, безымянным пальцем, на котором произрастали дикие заусенцы. Этот палец ему был очень дорог. Через дырочку окна, немногим, как ему казалось, более широкую, чем человеческая ноздря, сюда проникали неуверенно звуки города - машинный гул, рокот прохожих, голоса громкоговорителей, магазинных зазывал.  Задергивает шторы - к стенам и полу, над которыми только что мелькали торнадо из пылинок, начинает прилипать чернилами осьминога тьма - он в ту минуту без всякого сомнения дышал абсолютным мраком. "Для каждого действия должна быть веская причина," - случайная мысль, застрявшая в демонических узорах настенных обоев, найденная им по неосторожности.
На столике лежит сатанинская Библия, а также Новый завет - манускрипт о деяниях великого безумца Христа, напротив - недопитая бутылка виски, капелька застыла на самом краю горлышка, не решаясь низвергнуться.
Ветер был так силен, что, кажется, можно в нем услышать голоса. И будто не он жил в мире, а мир в нем - он чувствовал себя орудием мира, частью водоворота времен. Все смыслы были ему открыты в завываниях ветра, который был частью чьего-то сна, застенчивой зарей чужого просветления.  Слишком неправдоподобны эти предметы вокруг, эти ощущения, которые приходят и уходят, пронзая, увлекая, завладевая телами - они окрашивают все вокруг в свои собственные нездешние цвета. Я - курица без головы, которая еще будто жива по неизвестной причине. Мне так скучно быть в комнате, а потом где-нибудь еще. Двигаться, ощущать часов вращение - от скуки я откусываю себе ногти - от голода душевного и нервного приходит самый настоящий голод. Если бы я не родился животным, хотел бы быть куклой в руках японца - в конце концов, они так хорошо умеют ими управлять в своем восточном театре.
"Мои родители не отдельные люди, но все это человеческое общество, все до одного причастны. И когда со мной кто-то заговаривает, то говорит не отдельный индивид, но все его знакомые одновременно".
Может быть, ему не хватало героина, который бы все стер и преобразил. Прежде он не пробовал наркотика, но умелое воображение способно нарисовать что угодно, даже лучше, чем художник, рисующий реальность - например, столько раз ему приходилось целовать незнакомок. Среди незнакомок он пытался отыскать самого себя - все они его реинкарнация, одно и то же - как повторяющиеся паттерны облаков или древесной коры.
Он хотел бы смотреть сутками на перемены выражений лица, на тектоническое движение его подкожных мышцы и морщин, складок и выпуклостей носа, губ. Выходил за этим из дома и сворачивал за угол. И там всегда были эти инопланетные существа - люди, загадочные.
Из разрываемой болями головы не шли мысли об отце, который был фермером будто бы уже как вечность - с сотворения мира. Семнадцать лет они не виделись, но почему-то сейчас воспоминания о нем решили прокрасться в его океан мышления, нарушая покой водной глади. Всего около шестидесяти овец и двадцати коров, обитавших в горной долине, которую круглый год обходили стороной заморозки и снежные тучи. Он помнил, как давным-давно ему нравилось находиться до самого ухода солнца посреди плато, уткнувшись подбородком в непослушную траву, раскинувшись подобно морской звезде, наблюдать за такими странными блеющими телами, передвигающимися на четырех конечностях. Тогда не было еще в нем забот и мыслей - интерес для него не представляли ни деньги, ни книги, ни противоположный пол - это будто был вовсе не он, а кто-то совсем другой, кто пользовался тогда его телом после себя оставив в нем целый рой воспоминаний. Более того, отец не требовал от него помощи, сыну было даже невдомек, чем тот занят большую часть дня. Одна проблема - в жаркие дни совершенно невозможно было укрыться, не было тени, спасение находилось только в массивных облаках похожих на длинных китайских драконов из нефрита. Спал он мало, где и когда придется, но и бессонной ночью его деятельность сводилась к одному наблюдению - сидя на деревянном крыльце их однокомнатной хижины, он выстреливал взглядами по ночному небу, испещренному кристалликами звезд - буравил волей бесконечность до тех пор, пока от нее не откалывался яркий кусочек. Целая звездная карта помещалась на одной застенчивой ладони, ковшиком простирающейся через сумрачную ночь. Каждый раз при виде далеких светил как в первый раз в груди его поднималось некое благоговение, непроизвольно открывался рот и сильно потели подмышки - только вот ему думалось, что звезды и это небо, какими бы чудесными они ни были, все такие же уже много тысяч лет. И даже невзирая на укусы комаров и пугающее мельтешение силуэтов в поле на плато, он до рассвета смотрел вдаль. Он совершенно не беспокоился в тот период о своем теле, что  с ним станет, его не волновало: синяки, укусы, даже более серьезные раны, которые он порой получал во время своих слишком энергичных игр, не причиняли никакого неудобства. Разве что время от времени угнетала его мысль о том, что ничего никогда не становится другим, не предстает в ином свете. Одно и то же, от альфы до омеги.
Людей на ближайшие несколько часов пешего пути отыскать было невозможно, только они с отцом на выходных могли отправиться в далекую деревню - путь занимал две туманных ночи. По дороге, которую они проводили всякий раз в молчании,  приходилось миновать один дремлющий вулкан. Ему нравилось подбирать жуков и камни, и цветы. Названия его не интересовали - только запах и ощущения, и собственные эмоции, которые сменялись очень быстро, но всегда его устраивали - непрестанно изучал свои ощущения и отклик на них внешнего. Водолей по гороскопу, очень впечатлительный, при этом жаждущий впечатлений как рыба воды.  Периодические сложные переходы от дома до деревни и обратно одарили его выносливостью, неведомой городскому жителю. Горячо любил уставать - изливаться обильным потом. Подмечать в зарослях диких кабанов или хвост трусливого одинокого волка, в котором среди шерсти затерялась веточка брусники.
Деревня славилась на всю страну своими целителями, прибегавшими к магии, в которую только здесь и можно было поверить. Однажды его самого излечили от смертельной болезни при помощи специальных трав, минералов, ритуальных танцев. С детства он мечтал стать таким же как они чудотворцем, научиться вступать в контакт с духами и помогать другим. Но он никого не знал, с кем бы осмелился заговорить, а без разговоров знания не сыскать - он вообще очень мало разговаривал, можно было подумать, что он и не умеет. Он умел, но был в разговорах неловок, так как знал не так много слов, не понимал метафор, а кроме того, с трудом улавливал скрытые посылы обращенных к нему слов, не умел интерпретировать мимику и интонацию собеседника, не ведал таких тонкостей человеческих взаимоотношений, как дружба, любовь, ненависть, одиночество, зависть, соперничество. Потому со временем от мечты этой пришлось отказаться, на ее место пришло удивительное желание, источник которого найти ему не удалось, как бы он ни старался - ему захотелось покинуть отца и долину - уйти в мир по ту сторону гор. Можно подумать, что ему наскучило однообразие его жизни, но это было не так. Не влекло его и человеческое общество, потому как люди в его восприятии не отличались по важности от скота, насекомых или деревьев, женщины и мужчины, старики и дети - были одним и тем же. И ему порой снилось, как по его полям блаженного одиночества слонялись обнаженные чужаки с красивыми волосами до пояса, с ленточками, вплетенными в эти волосы и радостью, спрятанной в растянувшихся широко тенях. Лица без всякого выражения, личности без характера.
Иной раз, находясь в деревне, он заглядывал в колодцы, пытаясь отыскать дно, подолгу сидел на соломенных крышах, подслушивая украшенные утренней росой лета или седым зимним снегом разговоры. Иной раз деревенские старушки сажали его на колени и рассказывали сказки, которые им удалось хитростью унести с собой из своего прошлого, указывая пальцем в бьющееся сгустками крови сердце горизонта, иногда незнакомцы в соломенных шляпах увозили его на велосипедах к рекам для ритуала рыбалки.
Может быть, желание зародилось в тот момент, когда во время одного похода в деревню он нечаянно впервые увидел свое лицо в зеркале, висевшем в магазине, в который отец продавал свои фрукты и овощи. И оно оказалось прекрасным. Другие деревенские люди нередко и до того, указывая на него пальцем, говорили, что он невероятно красив, настолько красив, что в него мог бы влюбиться даже мужчина. Тогда он открыл для себя новое чувство, которому он не знал имени. Оно одурманило его, повлекло за собой, даже и хоть было в нем нечто пугающее. Позже он решит: "Смысл моей жизни в том, чтобы быть идеальным и абсолютно всем нравится".
Когда ему представился шанс рассказать отцу о своем желании, тот отнесся к этому совершенно безразлично, ведь не может один человек решать за другого. Но прежде чем уйти, он хотел еще несколько недель провести в родном краю - добраться до пещеры на востоке, где он бывал в последний раз еще совсем маленьким, не способным к самостоятельному передвижению, к равновесию. В детстве у него было множество удивительных видений, и центральным элементом в них выступала раз за разом эта пещера, а еще камень чудесной формы, лежавший в самом глубокой расщелине пещеры - раньше здесь проводились жертвоприношения. Он унес его и потерял. Фантазировал как этот камень явился сюда много эпох назад с другой планеты, принесенный космическими ветрами. Это сага дочеловеческой истории, биография о безличном вакууме.
В этот раз вход в пещеру, которая отыскалась достаточно быстро, оказался завален оползнем. Он быстро сдался.
Проведал свой зоопарк из насекомых, дал им еды - каждому жуку по его вкусу.
И, наконец, он понял, что готов. В тот день, когда план был приведен в действие, отец, несмотря на поднявшийся сильный ветер, развевавший его длинные волосы и бороду, занимался огородом - высаживал сладкий картофель в свежевыкопанных ямах. В воздухе пахло гнилыми яблоками и пыльцой агонизирующих бабочек. Запах, смешиваясь с летним воздухом, ударял по кожному покрову и волоскам-рецепторам, оседал на порах тела молекулами.
Мальчик, который предпочитал по возможности не носить одежды, знал, что цивилизованные люди этого не приемлют, потому отыскал в отцовском сарае белую майку и штаны из мешковины, использовавшиеся обычно в качестве тряпок. Их стирал он только обычно перед походом в деревню, пришлось выстирать и в этот раз. От мыла осталась маленькая полоска, которая могла уместиться на мизинце, но ему и этого хватило. Кроме того, он искупался в реке, протекавшей неподалеку - холодная вода приятно щекотала спину, а каменистое дно, местами покрытое илом, массажировало стопы, в бурном водном потоке прыгали пестрые рыбы, выбивавшие из под себя искры водяных капель, мешавшиеся с икринками. Ему всегда нравилось ловить рыб, еще больше нравилось их есть, зажаренных на костре в лесу, едва пропускающем световые лучи. Мясо пропитывалось во время готовки запахами окружающей растительности. А еще в редких случаях оно становится пятнистым.
Да, он ясно помнил тот день, когда его тело, влекомое неведомым, двинулось прочь, оставив позади и человека, который его вырастил, и места, которые так хорошо знал. Он двигался в противоположную сторону от деревни, помня, что рано или поздно выйдет к берегу моря или океана. Большая вода виднелась с вершины самого высокого пика. Соль этой воды когда-то побывала на его губах, любовно обожгла их.
И раньше приходилось ему далеко забираться в этом направлении во время своих прогулок в поисках чего-нибудь нового - нового растения, или животного, или звука, или ландшафта, или явления. В этой части леса ему было позволено услышать как-то прекрасный птичий крик, переполненный тоской высокий голос, который он никогда не сможет забыть. Саму птицу, сколько ни старался, он так тогда и не отыскал. Солнце тянулось к закату уже трижды, а он продолжал свой путь безустанно - сон не пытался его остановить, а напротив будто благоволил его походу, даруя ему видения, характерные для ночной дрёмы, наяву. Лишь на четвертый день его веки, наконец, опустились, и он свернулся в комочек под широким стволом, между выпирающими корнями, старого дерева. Но даже несмотря на отданное миру иллюзий сознание, его ухо продолжало прислушиваться к биению леса - к шуму сов, стонам лисиц и шуршанию змей, пробиравшихся сквозь груды опавшей листвы. Горы по-прежнему были повсюду, в их присутствии он чувствовал умиротворение, безопасность, силу. Ему приснилась страна, в которой жили люди, похожие на обезьян.
Потеряв счет закатам и рассветам, он вскоре-таки увидел океан. По дороге, огибающей побережье, проехал автобус набитый туристами. Он никогда прежде не видел автобусов, потому удивился его странной, инопланетной форме.
 
***

Раздался звонок в дверь. Затем настойчивый стук. Ветка воспоминаний была прервана, он встрепенулся, будто его окатили ледяной водой. Резко вырвали в мир настоящего, который оказался слишком ярким и чуждым - занавески на окне снова были раскрыты, растрепаны. Стук повторился. Должно быть, это хозяйка квартиры пришла за арендной платой. Спустя минуту он узнает, что был прав. Сбрасывает ноги с дивана, быстро натягивает брюки, подобранные с пола, идет по направлению к запертой двери, уворачиваясь от развешенного тут и там на веревках мокрого белья - сырость. Подмечает, что в некоторых местах обои отслоились, где-то за ними пальцы неизвестного бегают по клавишам рояля. Ладонь замыкается на дверной ручке и совершает вращение. На движущееся плечо стремится приземлиться муха, передохнуть. "Повсюду только эти дома и эти двери".
Снаружи в комнату проник яркий свет красной лампы, установленной над лестничной площадкой. Он прикрыл глаза рукой, но обвыкшись попытался сконцентрировать взгляд на нежданном госте. Ее тело было прикрыто только желтым халатом, изо рта торчал кончик зубной щетки. Она что-то сказала на иностранном языке своим низким как у мужчины голосом, но он не понял ее слов с первого раза. Отчасти из-за искажения звуков, выхождению коих из полости рта мешало инородное тело, отчасти оттого, что еще не привык к этому языку. "Я уезжаю,"- прочитал-таки он по губам.
Кивнул. Потянулся к карману джинсов, чтобы достать оттуда связку банкнот. Протянул ей, изображая на лице улыбку - ее контуры плавно возникли поверх такой гибкой кожной поверхности, послушной мышечным сокращениям. Его торс был голым, плотно сидели друг напротив друга мышцы - для него это символ молодости. Делает фото. Она не против, позирует. Хватает обрывки ее движений линзой, как некогда сачком ловил бабочек.
Ушла, оставив позади себя смесь из запахов лавандового шампуня и клубничного мыла. Молчание восстановлено. Но где-то на дне своего колодца чувств он нащупал не совсем приятное жжение - кажется, он невольно влюбился в хозяйку квартиры. Впрочем, это не имело для него никакого значения. Тем более, ему обычно не нужен был объект его влюбленности как таковой, но только вызываемая им независимая игра эмоций. За опущенными веками он видел костер, поднимавшийся выше стратосферы.
Вспомнил, как вчера, во время вечерней прогулки, которая являлась для него частью каждодневного ритуала по встрече заката, обнаружил у своих ног, на набережной скелет птицы. На полотно неба огненный костер звезды рассыпался цветными полосами и пеплом. Когда-то, когда он еще не ведал ничего кроме детской наивности, он считал себя солнцем - способным на все мудрым повелителем мира.
Теперь он знал, что тогда, давным-давно, заставило его самого уйти. Страсть к изменениям, заложенная в него природой. С того дня, когда возник импульс начать новую жизнь, он никогда больше не останавливался и постоянно оказывался другим в другом месте. Меняет свой характер, присваивает себе новое имя, новое прошлое. Каждые пол года, чуть меньше или больше на свет из его тела, которое трансформировать труднее всего, рождается  новый человек. Гусеница, хризалида, бабочка - непрекращающиеся метаморфозы. Он постоянно переезжал из города в город, из страны в страну - для него общественное разделение на расы, нации не было понятно. Только с точки зрения утилитарности в этом что-то было. Потому у него не было друзей, только самые разные знакомые.
Любое чувство собственности исходит от зарождения, секса и танатоса, только он не до конца был уверен, как это все связано.
Поглаживая кота против шерсти, прикрыв веки ощупывает свое лицо.
Прямо сейчас он находился на пути к очередному изгибу кривой линии судьбы. Он следовал за ней беспрестанно - пытался читать ее знаки. Научиться правильно интерпретировать свою судьбу, вибрации вселенской гортани, значит родиться заново. Отдаться шестому чувству. Гадания по И-Цзинь не помогали, только чутье.
Все вокруг звало его по имени - он впитывал в себя чужие разговоры, мысли, чувства. Слишком переживает за других, настолько , что сам порой становится другим.
Комнату надо проветрить, избавится от затхлости.
Покачиваются от ворвавшегося с улицы воздуха серьги-кольца на мочках его ушей - он открыл окно. С семнадцатого этажа вид на заставленные антеннами и сушилками для белья крыши, покрытые слоем городской пыли. Во все стороны тянутся провода, пересекающие стоящую в пробке проезжую часть - они придушивали город, ему представились люди, задыхающиеся в момент повешения. Поют укрывшиеся где-то в тени городские птицы - гудки машин стали еще громче, будто пытающиеся их заглушить и изгнать. На балконах стоят курильщики с приподнятыми лбами, готовые вот-вот отчалить на свои работы - их четырехколесые друзья уже ждут их на стоянках, мачта поднята. Вывески магазинов несмотря на дневное время, горят яркими огнями - так пестрые насекомые заманивают свою добычу. Так блестят в сумраке наслаждающиеся жизнью после рождения вольные светляки, чья участь утонуть в болоте или запутаться в паучьем силке.
У заборчика младшей школы стоял, отдыхая, мужчина, неправильно любящий детей. Все потому, что ему по вкусу еще было прошлое. 
Он ведет позиционную войну против своей врожденной личности, слабой, не способной к всеохватывающему мышлению, творению, видению, жизни. На винтовой лестнице, ведущей в казино, сидела старушка, от лица которой остались только морщинистые складки - она говорила по сотовому телефону и так была похожа на его покойную бабушку. Никогда не знаем, когда придется улыбнуться в последний раз.
Он аккуратно манипулировал предложениями - одно лишнее слово может тебя погубить, старался меньше говорить с людьми, ибо любая правда может быть использована против тебя. Будучи странно понятой, она уничтожит. Потому что никто ничего не понимает толком, все ошибаются.
С соседского балкона долетает запах яичницы или омлета, беседующие голоса. Наперекор пришедшему в скорости голоду не спешит на кухню. Тщетно пытается снова вернуться в прошлое, но находит только пустоту, будто некто подвесил невидимый замок. Словно его отца, горной долины, даже его самого - до сего момента никогда не существовало.
Правда такова, что со всех сторон нас окружает пустота - пустота того, что не есть мы - жизнь перед рождением, жизнь других, посмертная жизнь.
Пока он почистит зубы, побреется, погладит одежду, сходит на рынок за едой, уже незаметно закончится день, незаметно опустится черный занавес ночи, придет холод и снег. Так происходит всегда и у всех, даже миллион друзей не спасет от скуки и забвения, от упущенных пустых мгновений. Чем же их стоит заполнить? И отчего так трудно дышать?
Если ты счастливчик, каких немного, с неба спустятся блистательные ангелы - их могучие крылья в снежной крошке - возьмут тебя любовно за руку и уведут в прекрасное далеко. Они прошепчут тебе напоследок только, что ты нужен этому миру, что ты жил чуточку правильнее кого-то где-то. По-матерински прощебечут: "ты хороший, ты по-настоящему счастлив".

3. Смерть

Что бы ни происходило, он так и не научился различать свои эмоции, ощущения, вещи вокруг - он пытался их как-то назвать, но напрасными оказывались любые усилия. Поклялся никогда больше не думать о своей сущности, в любом случае, его самоанализ может порождать только заблуждения. Стыдился себя и от этого старался больше смотреть на других. Прислушивался к биениям пространства, к арии едва заметных передвижений и взаимодействий окружающего мира. Ушные раковины всегда были полны утешающих, разгоняющих пустоту, звуков. В носке заметна широкая дыра - даже окружавшие его вещи перенимали его внутреннюю меланхолию, закрытую в медовой банке мозга пластмассовой крышкой. Иногда бывало так душно жить, что он сравнивал себя с жертвами лагерей смерти, людьми, медленно сходившими с ума под давлением телесных и психических мук.
Когда он однажды блуждал без всякой цели, собирая по узким улицам кусочки прошлых эпох, запахи жизней давно умерших людей, он наткнулся на маленький покосившийся деревянный театр, по форме похожий на шкатулку для драгоценностей. Зайдя туда, он, двенадцатилетний, увидел, как по сцене хаотично носятся рыжеволосые мальчишки примерно его возраста, а за ними по пятам следует, парит, мрачная фигура, в которой ему легко удалось отгадать Смерть. Тогда он впервые отведал панический страх - он лег ему на кончик языка и проник глубоко в горло, заставив дрожать в припадке безумия.Он понял, что происходило нечто инфернальное, что где-то рядом прячется, наслаждаясь, сам рогатый божок. И потерял сознание.
С тех пор прошло много лет. Как и прежде звенит будильник, он дергается - резко поднимает туловище в вертикальность. Опять будет саднить старая мозоль.
Пробираясь сквозь плотную толпу, используя для этого все части подаренного рождением тела, он вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Отнюдь не редкость, что люди смотрят друг на друга, но в этот раз все было немного по-другому. Словно ему в спину резко ввели длинную иглу. Тревога подступила неожиданно быстро и заставила его оглядеться по сторонам в поисках источника неприятного чувства. Не обнаружив вокруг никого и ничего, что могло бы показаться примечательным, он сдался и продолжил путь, но снова и снова возвращалось беспокойство - возле парикмахерской, в которой он был только вчера, рядом с воротами зоопарка, на которых висела ржавая табличка "Закрыто на выходные", у поворота на главную улицу города, забитую бутиками, полную горько пахнущих бездомных, у центра, в котором проходили занятия йогой, у гудящего рынка. Часто моргает, пульс скачет. Ему ничего не оставалось, как терпеть и несмотря ни на что двигаться к своей цели. Нужно встретиться с одним знакомым, известным в округе модельером, который обещал ему пошить костюм для сегодняшней вечеринки. В окнах вторых и третьих этажей некоторых домов, возвышавшихся над тротуаром, над магазинчиками и ресторанами, стояли люди с пустыми глазами, выдававшими неврозы складками на лице.  От асфальта поднимались сгустки горячего воздуха. Не забыть покормить попугая по возвращении в квартиру.
Странный наш век. Не делаем ничего важного, просто повторяем одно и то же.
Справа от него, с громким воем мотора, на большой скорости пролетела гоночная машина, ее водитель, должно быть, безумно счастлив и самоуверен. Почему-то от этого он вспомнил, как только недавно его язык обволакивала мягкая масса греческого йогурта, как он прокручивал ее во рту, смакуя. Алюминиевая ложка громко билась о его зубы. Колени накрыты теплым одеялом.
Остановился на светофоре и, воспользовавшись случаем, надел наушники, включил электронную музыку - ее ритмы тут же разлились по его телу ровным потоком, наполняя удовлетворением, чувством гармонии - подобным образом действует хорошее вино. Толпа вокруг становилась все более густой, готовая вот-вот задушить, поглотить, переварить и выплюнуть раздавленное нечто. На противоположной стороне пешеходного перехода мужчина с огромным животом, задрав высоко двойной подбородок, пританцовывал от скуки, а рядом с ним офисный клерк в черных пиджаке и брюках закурил сигарету. Нужно было с самого начала воспользоваться скутером - сожалеет, корит себя. Опустился на земь и стал ковырять асфальт, пытаясь собраться с мыслями - ногти ломались от трения о мелкие камешки. Один из них удалось извлечь.
Из окна высокого этажа выпал человек - совершил самоубийство. И падая он плакал, он рыдал, лежа на земле, умирая в судорогах. По нему было видно, что он доктор.
Загорелся зеленый. Все вокруг пришло в движение, на поверхности глазных яблок выступила рябь. Полоски быстро перемещающихся прохожих, увлеченных каждый своим, калейдоскоп лиц вскружили голову. В этом хаосе движений чья-то ладонь скользнула по его, он почувствовал, как она холодна, холод проник и под его эпидермис. Вместе с прикосновением в него еще словно закралась некая чужеродная мысль, которая тут же провалилась в бессознательное, еще до того, как ее распознали. Оглянулся - веснушчатая девушка, с виду студентка, с длинными тонкими ногами, завернутыми в телесного цвета колготки, медленно уплывала за его плечо. Гордая походка, держит осанку. Вот уже ему был виден только ее затылок, на который ниспадали роскошные накрученные волосы. От них веяло смертью. Остановился среди дороги. Скоро пешеходный переход опустел, он остался один, направленный взглядом к волосам незнакомки. Чем дольше он смотрел, тем ужаснее себя чувствовал, в этой девушке определенно было нечто странное, незримое глазу. Вдруг ему пришло в голову, что, вероятно, он видит ее не впервые. От этого стало совсем не по себе.   
На небе собирались дождевые тучи, становившиеся тем темнее, чем больше они распухали. Где-то там должна была быть полярная звезда. Яростные гудки клаксонов - он, забывшись, перекрыл путь автомобилям.
Вспомнил вдруг свою знакомую, которая не могла прожить и дня без того, чтобы пустить себе кровь из руки и не размазать ее по лицу и шее. Он нащупал в кармане старую фотографию, уголок которой уже оторвался.
Его ноги пришли в движение, которое обрело конечную форму в беге. Он бежал прочь, стараясь превозмочь влечение повернуть вспять, навстречу своей смерти и страстной любви.
Небо, наконец, прорвалось как свежая рана, и грянул нервно ливень, собиравшийся в лужи. Он бежал и видел все тех же людей, спешащих по своим делам до тех пор, пока за ними не придет смерть. Они живут слишком лицемерно - не чувствуя постоянного страдания других, наслаждаются своими тихими словно колокольчики на шее коровы жизнями.
Его маятниковые движения рук и ног привели его в замкнутый круг из высоких конструкций - многоэтажных зданий, разбросанных неприхотливым архитектором по дуге - он стоял в центре жилого квартала. Столько местных обитателей сейчас дышат и переплывают там внутри, пересекая траектории друг друга в многообразных плоскостях - путешествуя из комнаты в комнату, пытаясь найти себе занятие и отогнать всепоглощающую тоску, вызванную непогодой ядовитую лень. "Жить в таких домах, похожих на толстые гробы, это самое трагичное, что может случиться с человеческой жизнью", - подумал он. У подножия домов были припаркованы вплотную друг к другу дремлющие грозные автомобили, грязные велосипеды с проколотыми шинами и осевшие на асфальт пестрые мотоциклы.
Когда по его волосам резко ударила первая волна дождя, он подтолкнул свою голову вверх, чтобы прямой взгляд уткнулся в тучи -  заметил, как за фасадом многоэтажки робко прячется окно, а за окном - женщина - за опоясанным желтизной электрической лампы окном. Она следила как ритмично шагают машины по уже мокрой дороге, расстилавшейся девятью этажами ниже. Они, извергая выхлопные газы из своего сытого механического желудка, стремились, стекались в едином порыве к центру квадранта-города, в район, обставленный с изыском торговыми и развлекательными центрами, гигантскими как знаменитое древо викингов рекламными столбами. Габаритные огни их распространялись лучами всех цветов от распластавшихся тут и там бурлящих шумом луж. По асфальту под жестоким давлением падающей из космических далей воды ползли в поисках неведомого господина слепые липкие черви. Словно все вокруг поддалось единому порыву прейти в природный танец - все вещи двигались синхронно. И сквозь грохот и шуршащее мельтешение дождевых капель единожды разверзлось небо - сверкнула молния, и в тот же миг, вторя, загремел эхом церковный колокол незримой церкви. Сомнамбулические создания - дети, высыпали на детскую площадку несмотря на ливень, все в дождевиках и с закрытыми зонтами, они уверенно направились к каруселям, к горкам, к качелям, они рисовали мелом на земле страшные лица. Стало ужасно холодно - и пространство вокруг своим окрасом соответствовало внутренним ощущениям. Водопад усилился и, казалось, он грозится смыть всех, кто еще не успел укрыться в тепле, в сточную канаву. Нависла угроза потопа. Мои ресницы дрожали, смахивая с себя леденящие капельки, готовые будто вот-вот превратиться в снежинки. Черная вода разливалась по плитке, прикрывавшей собой землю у площадки. Я опустил бедра на скамью скрюченной беседки, крыша которой была выполнена в виде грибной шляпы. К его штанам прилипла свежая краска скамьи. Он некоторое время не отрывал взгляда, будто он тоже был липким, будто тоже стал недвижимым предметом, частью пейзажа, от входа в жилой дом, обвивавший детскую площадку змеей. Только сейчас понял, что оказался здесь не случайно, что в этом самом подъезде обитает прекрасная крылатая нимфа из давних воспоминаний, которые ему уже и не принадлежали вовсе. Должно быть, она сама уже забыла о его существовании - одна из легиона влюбленностей. В конце концов, черно-белый внутренний мир только любовью может быть обращен в цветной.
Ему было хорошо известно, что в этот вечерний час Она выпархивает из клетки привычной квартиры и несется на всех парах к соседнему подъезду, чтобы позвонить в домофон и открыть дверь. По ту сторону - ее лучшая подруга, с которой они до десяти-одиннадцати вечера станут мять страницы глянцевых журналов моды. Она рисовала на моем лбу кистью горы, любила акварельные краски.
Можно было расслышать как протяжно звенит и визжит спускающийся откуда-то сверху лифт, deus ex machina. Он поднял рукав повыше, нервно посмотрел на часы, пронзив взором стеклянную их оболочку, чтобы извлечь внутренности - стрелки и изображения чисел. Стрелки замерли - голова закружилась, он едва сдержал нахлынувшую тошноту, вызванную, вероятно, хронической нехваткой сна. С детской площадки, над которой витал аромат детской игривой кожи, было слышно, как у кого-то на первом этаже за зарешеченным открытым окном вещает телевизор - где-то упал самолет, все погибли. После этой новости заиграла задорная фортепьянная музыка, а потом безликий щелкнул пальцем по красной кнопке на пульте и вытянул обратно в лампу свет, разлившийся по комнате. Уже стемнело, облака прятали месяц или полную луну.
Мимо проковыляла птица с огромным клювом, волочившимся по асфальту. Должно быть, прошло еще пол часа - я опаздываю. А она сегодня, вероятно, никуда не пойдет, может, уже уморена сном, украдена рыцарями чудесного королевства, скачущими на коротконогих единорогах - она сидит позади них и обвивает своей изящной парой розовых рук их спины. Хочу касаться ее нежных пальцев, опадающих мягкой ватой теперь воскресными вечерами на чью-то чужую ладонь. Слеза ниспадает, сливаясь с каплями облаков - в ней отражается слепок его лица. А все-таки плач - это довольно любопытное и одновременно странное выражение человеческого эгоцентризма.
Надеюсь, что заболею. Состояние болезни сродни состоянию наивного детства, предсмертной агонии, отравления любовью, утомления от марафона, непреодолимой сексуальной жажды - это интересное состояние, в котором все по-иному, в котором ты становишься приемником для многочисленных неприятных образов и тактильных восприятий.
Взгляд самовольно останавливается на одном из балконов десятого этажа - там горит свет. Ему показалось, что именно там она живет. Закрывает глаза, и реальность чуточку исчезает, закрывает уши, и все, что остается от реальности - только он сам, его воспоминания, какие-то ощущения. Может быть, мы живем в нескольких мирах сразу, но воспринимаем из них всех всего пока только один. На один больше, чем прочие млекопитающие.
Мог бы подняться к ней, искать ее, но в последний момент отказался. Не нужен ей, все напрасно, она не поймет его.
Нужно идти. Как только он встает, интуиция подсказывает, что за ним кто-то следит. Озирается и не находит. Бежал, пока не заболели мышцы, а нужная ему улица не осталась позади. Чувствуя преследование. Впереди лежали шпалы, над которыми завис след недавно прошедшего состава. Дождь медленно сходил на нет - хмурые капли продолжали преграждать ему путь, и он чувствовал себя будто внутри целлофанового пакета. Но так было всегда - когда бы он ни выходил на улицу, нечто мешало ему свободно идти и видеть, раздражающая тяжесть сковывала дух.
Из-за угла появилась гордая собака, кокер-спаниель, поводок которого тянулся за ним по земле. Потерял хозяина. Мимо проехал мальчишка на велосипеде с большим черным дипломантом под мышкой. Он обернулся и на мгновенье улыбнулся, видимо, обознавшись, принял его за своего знакомого. Пара школьников на роликах, держатся за руки, на щеках их играют солнечные зайчики, на головах модные кепки. Они говорили о любимом комиксе. И любили друг друга, их тела - сосуды любви, которые разобьются только чрез столетье.
Порой он путает живых с мертвыми, потому как одинаково умеет говорить как с теми, так и с другими, его научили давным-давно. Потому для него не существует настоящей смерти. Только Ее тень - ужас от вида Ее лица. Порой он физически воспринимает действие, которое следует совершить в данный момент, как будто оно - это пришедший запах или зрительное впечатление, вызывающее моментальную интенсивную рефлекторную реакцию.
Может быть, однажды я стану самым ненавидимым существом во вселенной, тогда каждый захочет моей смерти. Снимает с дерева кошку.
Мимо прошествовала организованная группа из загорелых девочек-подростков, бурно хихикающих - на них не было макияжа, иначе его непременно смыла бы небесная вода, оставив на лице темные разводы - вокруг глаз пятно как у панды.
С кем-то мы раньше вместе просыпались. На самом деле, много с кем – их образы переплетались в нечто единое, запах их духов незабываем. Каждый раз, когда я переворачивал свою жизнь, какие-то люди должны были навсегда исчезнуть. Но во всех моих девушках было нечто общее – все они несли на голове крашеные волосы, а еще очень часто у них был пирсинг или татуировка. Почему-то сейчас вдруг подумалось об этом. А еще был некий фантом из сна, нечто, что не мужчина и не женщина, но что я любил больше всего, непохожее ни на что.  К чему готов был возвращаться.
Каковы границы человека? Мы не святые. Бесконечно хрупкие, созданные стеклом.  Что притягивает нас, в конечном счете, к воспоминаниям? Настолько сильно держимся за них. Для некоторых это самое важное в их жизни. И только фантазии с первых дней человеческого разума, должно быть, были в большем почете.
Из-за угла показался металлический колосс – торговый центр. Эскалаторы его поднимали ряды людей в рай. Из миров блаженства люди возвращались с миллионом покупок в брендовых пакетах, блеском в глазах, следами слез радости на румяных щеках. Они будто становились моложе, увереннее и добрее. Но на самом деле их любимые бутики высасывали из них надежду. Мимолетное счастье в обмен на кусочек личности. Они становились опавшими цветками, осенними полями.
А потом они гуляли по музеям - облизывали языки статуй мужских и женских, набирали пригоршню звезд в ладонь и высыпали их в море с края пирса - они слышали как кричит морской ветер и чайка в ветре.
Навязчивая идея - вдохнуть чей-нибудь прах.
На его волосах затерялся запах дождя, на куртке - следы дождя.
Заходит внутрь бесформенно раскинувшегося строения - скользящий взгляд находит дверь, к которой тут же тянется тело. Внутри его ждал друг. Ищет его среди других - все эти другие могли бы стать его друзьями, но они этого не понимают.


<...>


4. Школа

Пальцы ритмично, словно играя на струнах гитары, покрывали прикосновениями маленькую фигурку динозавра, трицератопса. Шершавая спина с пластмассовой чешуей, изогнутые два рога, вселявшие преждевременный ужас – дошедший до нас прямиком из Мезозоя образ. В черной комнате не горел свет, но сквозь пепельную тьму проглядывали тут и там неподвижные силуэты, похожие на школьные парты. Моя подруга сейчас танцевала, встав поверх одной такой - за ней мы сидели днями, изучая математику. Но теперь все было по-другому. Со стены взирал черный лик пыльного зеркала, изрисованного красками.
Школа – огромный коробок здания стоял на возвышенности, поблескивая своими пластиковыми окнами, очками окон, отражающими сияние фонарей, сманивая в себя оказавшихся в ночной улице детишек. И все они тянулись медленно вдоль пяти дорог города, ведущих к центру образования, обители духовного преображения. Их можно было увидеть со вторых и третьих этажей – как они крадутся, держа что-то в руках, сминая не зашнурованными ботинками разбросанную небрежно траву, как их тела тут и там перерезают по пунктиру лучики этих фонарей. Не хотят возвращаться домой, к родителям, которые бьют друг друга и своих чад. Оставили в прошлом свои кубики и жилища для кукол. Будут много пить, пока не забудут себя и своих бесконечных знакомых - сангвиников, холериков, меланхоликов. Пока время не покажет свое истинное лицо - оно обманывает меня уже много лет, что двигается, что я двигаюсь, но на самом деле все стоит на месте, совсем рядом.
Школа-урод, сбежавший из цирка уродов. Они предпочитали кладбища, предпочитали морги, выбирали скотобойни, убежища продажных женщин и мужчин, но только не это строение, прозрачное, проникающее под кожу кислотной массой, цианидным паром.
"Сегодня мы станем говорить с духами," - шепнула она ему в розоватое ухо, коснувшись волосами его плеч. Наконец-то школа им пригодится для чего-то полезного.
Она возомнила себя богиней, много раз повторяла ему, что пройдет много лет, и она, наконец, обретет свою истинную форму. Ее мать была мертва уже давно - ее уничтожило редкое заболевание, похожее по симптомам на чуму, в день смерти матери ее старший брат изнасиловал девушку, подругу, которую до этого долго тайно любил, и попал в за решетку.
Никогда не говорит про себя в первом лице - ведь она всего лишь гость этого тела, его психе, только телу принадлежит Я. Пишет в тетради прописью - ему приятно смотреть на чужой почерк. "Как она только еще может что-то видеть в этой давящей темноте?" Щупает ее лобик - у нее явно лихорадка.
В час первых петухов она учила его правильно улыбаться, но теперь все было почти готово к ритуалу. Медиум, мистик, посвященная. Любит дарить людям хорошее настроение, подсыпает им в кофе щепотки приятных воспоминаний.
Прикрывала ему рот ледяным длинным как мост пальцем - нельзя нарушать движение темноты, естественный порядок помещения. Странно, что пальцы все еще способны сохранить холод. Ее глаза вещали потусторонний цвет, бегали по сторонам, непохожая на подростка - будто ей действительно уже мириады лет, слишком много понимающая. Несущая лицо прекрасной кобры, с ушами, похожими на ирисы. Закурила, выпуская из дыры в лице, из себя дымные волны океана. Тогда они каждый день могли часами курить - им совсем не совестно, если от этого их тело умрет, это будет всего лишь непреднамеренным самоубийством.




<...>


Рецензии