Дорога к дому

Иллюстрации. Картина "Жизнь". Холст, масло. Художник моя жена.               


А город назывался Светлый и было время сплошного дефицита и личного безденежья.
 Такое ощущение, что этот ремонт не закончится никогда. Две недели назад мы ошвартовались в судоремонтном заводе и сразу налетела куча работяг, они в три дня учинили на пароходе полную разруху, - сломали всё, что можно было сломать и сгинули. Их даже не найти на территории. Главный строитель успокаивает: – Всё идёт по плану, через три месяца выйдете из ремонта… - А здесь работы на полгода не разгибаясь.
Три тысячи тонн промёрзшего железа, - ни помыться, ни поесть, ни выспаться. Днём я шастаю по палубам, сметая метлой редкий снег, а вечером, в каюте, включаю все имеющиеся на борту утюги, числом одиннадцать, выравниваю их рядком вдоль койки и замираю. И каждое утро ровно в восемь этот юный садист на палубе начинает бомбить кувалдой прямо по ушам. – Бомм-Бомм-Подъёмм! – ухает рядом и эхом отзывается в пустом брюхе парохода. Я отваливаю от себя семь тяжёлых и жёстких, как листы железа одеял и, ногами сбивая утюги, выползаю из постели. Выхожу на палубу и нависаю над маленьким человечком, почти мальчиком, с кувалдой в руках. Он одет в негнущуюся брезентовую робу, перед ним объект работы - помятая кница фальшборта толщиной в десять миллиметров.
– Я не понимаю… Как тебя зовут?       
- Вася. – Шмыгнул носом.
– Я не понимаю Вася… вторую неделю ты исправно долбишь кувалдой это железо и ни на миллиметр не выправил. В чём смысл Вася, можешь объяснить? Ты думаешь, что с гнутой кницей пароход не поплывёт?
Вася распахнул на меня наивные детские глаза, сдвинул на затылок строительную шнурованную шапку и грязной рукой вытер потный лоб.

- Здравствуйте… Так бригадир задание дал. Сказал проверит.
– Вася, я терпелив и специально перебрался от тебя на другой борт, в другую каюту, а ты опять здесь. Ты в детстве котов не мучил?
Совсем смутил парнишку. 
– Не мучил… Мне бригадир показывает где бить. Говорит: «Имитируй».             
– Ага! Это, наверное, чтоб постоянно бодрить меня… и где я могу найти этого ммм… бригадира?               
- У них аврал на дальнем причале, там траулер срочно должен выходить из ремонта, а ничего не сделано.
Тонкая шеюшка торчит из заскорузлого воротника, взгляд доверчивый.               
- Ты женат Вася?               

Запунцовел лицом, потупился как невеста: - Мне семнадцать, я после ПТУ…         

- Василёк, ты очень трудолюбив, я скажу бригадиру. А сейчас пойдём на бак, там есть что разгибать и мне твой набат будет не слышен.               

Мы прошли к новому месту работы.               

– Ты бей пореже, отдыхай почаще и всё будет в порядке! Если вьюга или дождь, - вот здесь коморочка есть. Приходи в кают-кампанию погреться, чайку попить.      

В его возрасте, пятнадцать лет назад, я был таким же лопухом.               

Сегодняшний день, в череде однообразных и унылых, последний. Пять месяцев бездомности и вот, я в ожидании дороги - дороги домой. После обеда приедет смена и…
Меня так достал этот провонявший рыбой мертвый пароход, его пустые коридоры и неопрятные распахнутые каюты, что кажется ушёл бы пешком и без замены. Здесь время как будто остановилось. Я вернулся в каюту, помотался в малом пространстве, открыл-закрыл тощий походный портфель и, прямо в фуфайке и кирзачах, прилёг на диванчик, в который раз зримо прикидывая маршрут: Светлый-Калининград – час автобусом. Калининград-Ленинград – в двадцать часов выеду, в Луге буду в четыре тридцать. Из Луги на Новгород - в семь тридцать автобусом и в пол одиннадцатого дома… Лежал, прислушивался, - не застучат ли в коридоре шаги приехавшей смены и, наверное, от волнения уснул. И снились мне, как в сказке, три испытания на моем пути к дому. Жаль, что не успел запомнить какие.          

- Па-лыч, вста-вай! - В дверях стояла слегка помятая замена - старпом Притуло.   

Из девяноста человек команды на обеспечение ремонта оставили пять. Пять человек приезжает – пять уезжает. Их пятёрка из Риги и видно, ночью в поезде, они неплохо посидели.
Я слетел с дивана.               
– Ну наконец-то! В конторе был? Деньги получили, привез?!               

Месяц назад мы пришли с провального промысла к берегам Сьерра Леоне, и контора никак не может рассчитаться. Там денег за четыре месяца наберется шестьсот рублей минус четыреста - аттестат домой. Две сотни им не наскрести.            

– Обещали на следующей неделе.               

- Бляха… на берегу почти месяц…               

Притуло присел, сделал скорбное лицо и ладонью потёр в области сердца.          

- Мотор что-то… Червонец не одолжишь?               

Прокуренный баритон, гранёный голый череп… По речи мягкий интеллигент, он с удовольствием берёт, но никогда не даёт в долг и, на твоих глазах засовывая в карман пачку казначейских билетов, на просьбу одолжить неизменно отвечает: – Нет денег!               

У меня в кошельке хранится заветная, склеенная десятка на дорогу - золотой запас, но я готов поделиться только знанием.
– В каюте доктора есть таблетки.               

- Понятно. - Притуло, пригоршнями пригладил несуществующие волосы, взял со столика тонкую пачку целлофановых пакетов, повертел в руках.               

– Сейчас что-нибудь придумаем… Пол трюма пакетов валяется, можно продать. Чувствую, мы неплохо проживем эти две недели до вашего возвращения.
– Да делай что хочешь, технолог уже все списал, а я, на завтра, заказал грузовик для вывоза целлофана в мусор.
Притуло как током ударило: - Сидели тут, щелкали зубами от голода, а мозгов нет правильно распорядиться? Завтра машину загружу другим мусором, а это… - он мечтательно зажмурился.               
Я бросил ему на колени пачку талонов на питание, выдернул из рук пакеты и машинально сунул в портфель. Мелькнула мысль: «Не делай этого!» – и пропала…   Протарахтев каблуками по длинному трапу, я бегом припустил к заводской проходной. Сразу на входе, мужественный молодой человек с плаката «Несунам бой!»  строго посмотрел мне в глаза. Ладонью левой руки он упирался в мою грудь, а правой накрывал какое-то ничтожество. Фрагментами, из-под карающей длани, были видны высокий картуз, вороватые глаза преступника и короткие штаны. Подмышкой у него торчал огромный болт, вероятно предназначенный к унесению.
Я поздоровался с милой девушкой в чёрной униформе с кокетливо посаженным на голове беретиком и протянул пропуск. Мы обменялись взглядами – открытыми, добрыми, но серьёзными. Редкий случай, - она внимательно рассматривала моё лицо и сличала с фотографией. Как учили.               

- Пётр Фомич, что-то не сходится. На фото… - она прыснула – голова грушей и нос сливой, а у него всё топором и фамилия смешная - Козолуп.               

Привычно сработала защита от мелких пакостей - я, с достоинством склонив голову, поправил: – Козолупов! В метриках при рождении напутали, теперь страдаю по жизни.

Эти «Козолупы» и «Пидпузьки» косяками слетались к нам за длинным рублём, но быстро исчезали. То ли рубль оказывался коротким, то ли работа тяжёлой. Я давно потерял свой пропуск и спокойно, до сей поры, пользовался этим вот, -"козолуповым".
За стеклянной переборкой, потный, раскрасневшийся дедок пил чай. Он, не спеша поставил блюдечко на стол, зачем-то заглянул в заварочный чайник, промокнул плешь вафельным полотенцем и обратил взор на меня.
- Здравствуйте товарищ начальник! – гаркнул я и осекся.
Его морщинистые лысина и лоб были бы вполне патриаршими, но выпирающая колодкой вставная челюсть с косо вмурованными зубами и крашенные усы, щеткой торчавшие от уха до уха, вводили клиента в ступор. В этой пасти зубам было явно тесно. Дед вдруг ловко, как конь, прянул волосатыми ушами и круглые очки с его лба упали на нос. Сквозь линзы, толстые как стекла пивных бутылок, он заелозил по моему лицу огромными зрачками. Кажется, я рано расслабился.
К счастью девушка продолжила свою часть работы: - Ваше имя-отчество?
Понеслось! Я с трудом оторвал взгляд от жуткого старика и, стараясь прийти в себя, уже завязывал шнурки на ботинках… Как его звали…чёрт знает…Нечипор, Опанас? Может Гаврила? И вообще кто он был такой?
 – Кхм… после рейса… немного того, запамятовал…               

Девчонка клюнула, не выдержав паузы: – Козолуп Петро Бенедиктович?!            

Я выпрямился.
 – Точно так! На пароходе Бенедиктинычем зовут.               
Старый хрен очнулся: – Ира! Ты сравнивай фото и фактуру: лоб-лоб, глаза-глаза… обрез ушей смотри. Шо-то мне он не нравится.
- Пётр Фомич, на фото лицо круглое и глаза разнесены к вискам, а здесь…         

Я окарачил на нее глаза, потом свел к переносице: - Схудал трошки в рейсе… Звыняйте! – И, кажется удачно вошел в образ, - таких идиотов здесь еще не хаживало.               

Деду даже понравилось: – Он! – Последовал вердикт и у меня отлегло.
 - А, что в портфеле? – Меня прокололо.               

Девушка, размазывая по щекам тушь и слёзы, открыла портфель.
– Ой, не могу… Что у вас там?               

– Предметы личной гигиены и нижнего белья навалом – дома постираю…             

Она вытащила пачку пакетов – А это?!               

Меня повело: - Трусы… целлофановые… иногда тошнит…               

Рассматривая пакет, она пыталась угадать в нем профиль семейных трусов.

-Где!?..               

– Что где?..               

Девушка смущенно: – Трусы!..               

- Какие трусы?!..               

Хрыч не выдержал первым и вскипел: - Ира! Составь акт, изыми вещдоки и гони этого клоуна взашей, он до ночи будет нас изводить! Ходют тут бля… больные.               

Акт составили быстро, - я во всем признался и все подписал. Дед напоследок пообещал отправить его в контору, а меня «засудить товарищеским судом».               

– Пакеда! - я рванул на автобус.

Имея червонец в кармане, на плацкарту не замахиваются. Последний, тринадцатый вагон, без света, тепла и проводницы, был предназначен персонально мне. Он казался необитаемым. Медленно пробираясь по проходу, я на слух пытался определить свободную нишу и, в самом конце вагона, в изнеможении притулился на лавке. Закрыл глаза. Поезд тронулся.               
– Теперь ехать… Это первое испытание, или все еще впереди?               

Короткая куртка не по сезону, летние ботинки, кепка. Уходили в рейс в начале лета, а вернулись в середине ноября.               

«Колёса диктуют вагонные – не скоро увидеться нам, мои номера телефонные разбросаны по городам. Волнуется сердце, сердце волнуется, почтовый готовится груз… мой адрес не дом и не улица, мой адрес – Советский союз.                Мой адрес не дом и не улица, мой адрес – Советский союз…»               

Хорошие у нас песни… и люди хорошие.               

Мы мчались на восток – в зиму. Станции и полустанки пролетали мимо яркими сполохами, глаза успевали схватить в проеме окна лишь снежные вихри, да зыбко видимые постройки станционных зданий. Бешенный стук колёс, скрипы, всхлипы, хлопанье незакрывающихся дверей… Мой последний вагон мотало так, что казалось: вот сейчас мы улетим с ним, как единое целое, в другой, неведомый и непременно страшный мир. Прилёг, свернулся калачиком, пытаясь сохранить таящее тепло тела и, как будто задремал… Не знаю, сколько это продолжалось, но тревожный разум вдруг ощутил посторонние, едва слышные звуки: шаги по вагону, вкрадчивая поступь злодея. Взять с меня нечего, зато можно запросто получить по мордасам. Я это не люблю, но если просят… Дверь в вагон открыта, и он уже рядом, у туалета, секунды спустя остановился у моей полки, наклонился надо мной. Его руки профессионально, едва касаясь, ощупывают мои брюки, дело идет к карманам… Там остатние три рубля на лужский автобус. Я собран, напряжен, готов. Поймать момент…               

- Ручонки!!! - Взвился над полкой ястребом и, в полете, зарядил с левой ноги в предполагаемую омерзительную харю.               

И женский крик: – Ааах! – Такой плачущий, женский крик.               

Вскочил тотчас, дрожащими руками зажег спичку, подсветил…               

- Господи, за грехи мои!..               

На полу сидела бабуля и, закрыв руками лицо, горько плакала. Растерянный упал перед ней на колени, глажу голову: - Бабушка! Что ж ты старая к спящему человеку лезешь? Ба-буш-ка…
И не могу найти слов.               

- Что случилось, почему ты здесь?..               

Не был я одинок в этом вагоне. Посокрушались вместе, успокоились, разошлись. К счастью, я-то хоть и «взмыл ястребом», да слаб удар оказался. Сходила в туалет старушка...               

Смыкаются глаза, засыпаю, и страшно если просплю Лугу. Из Питера, билет на новгородский автобус стоит на рубль дороже – не по карману. Через заиндевелую, заснеженную площадку перешел в предпоследний вагон. Тепло, печурка пахнет горящим углем, мерцает огонь за неплотно закрытой дверцей… Прислонил задубевшие руки, греюсь. Отъехала дверь, выглянула сонная проводница, вопросительно взглянула на меня.               

– Я из последнего вагона, мне в Луге выходить… Долго ехать?               

- Час…               

- Я здесь постою?               

Захлопнулась дверь…               

Стоя за спиной проводницы, я уже видел знакомые очертания лужского вокзала, занесённый снегом безлюдный перрон и служителя дороги, истуканом стоявшего под одинаковыми во всём Союзе вокзальными часами. Время здесь остановилось в одиннадцать тридцать три какого-то числа, месяца … какого-то года. Спрыгнув с подножки, я окинул взглядом состав – кроме меня, желающих посетить это богоугодное место не было. Разминая ноги, сделал шаг, два… Пара милицейских сержантов напряжённо смотрела на перрон сквозь большое окно зала ожидания. Завидев меня, они оживились, задвигались – клиент пошёл!..               

Я выпрямил спину, расправил плечи и, надвинув кепку на глаза, вошёл в зал. Слева, дружелюбно постукивая дубинками по ладоням, ко мне двигались менты, справа, на деревянной мпээсовской скамье, раскинулись в расстрельных позах два мужика.               

- Уже угомонили… - Затылком ожидая окрика, я, походкой уверенного в себе человека, пересёк зал и вышел в город. Не остановили, иначе побежал бы… Согнул спину, опустил плечи. Привокзальная площадь тоже была бела и пустынна, только такси с зелёным фонариком безнадёжно ждало своего пассажира.               

– Куда ехать дорогой?               

- Здесь мне ехать некуда… В Новгород.            

– Ха! Хоть в Будапешт, садись!               

– Нет денег… только крупные купюры.

- На нет и суда нет! – окно машины быстро закрылось.               

Согреваясь, я скачками подбежал к тёмному зданию автовокзала, без надежд подёргал ручку входных дверей и задумался… Как там? «Испить чашу до дна…», «Путь осилит идущий…». До Новгорода ровно сто километров, автобус отправится через три часа. Догонит – подберёт… За прошедшие неполные сутки я аккумулировал в себе столько негатива и холода, что просто не мог стоять на месте и ноги понесли…               
Где-то рядом было раннее утро. Приземистый, одноэтажный городок просыпался: задымил трубами домов, зашумел моторами снегоуборочных машин, редкие прохожие потянулись к первой электричке на Питер. Русская провинция. Заметённый снегом зимой, летом зелёный и сиреневый, этот городок как бы завис во времени: дощатый сарай-пивная в сквере, забытая с лета бочка «Квас», такси с зелёным глазком и водитель, готовый везти тебя до Будапешта. Недаром который год стоят перронные часы. Я всё это видел уже не раз и здесь чужой, но эта площадь двух вокзалов имеет для меня мистическое значение. Пару раз в год, иногда чаще, я проезжаю здесь транзитом с парохода домой и обратно. Именно в этой точке происходит реинкарнация моей души, - переход из одной жизни в другую…               

Домой – уже ощутимое тепло, веющее оттуда… лёгкое помешательство, нетерпеливое ожидание. Всё, что позади - забыто.               

Из дома – тоска… Иногда хочется развернуться. Даже представляю, как позвоню в дверь и мне откроют…
А завтра меня завертит пароходная суета и картина той, лучшей жизни, станет тускнеть под лёгкими мазками повседневных забот. Гуще, гуще... и останется память и ожидание. Но сейчас мне домой. Перешёл мост через одноимённую с городом речку, миновал Заклинье и очутился на заметённом шоссе. Ни следа машин – хороший повод вернуться, но у меня есть время и добрая надежда на удачу. Шёл… о чём-то думал. Если Калининград провожал меня сырой метелью, то здесь уже царила русская зима. Стих ветер, закончился снегопад и открылось высокое, звёздное, как в детстве, небо. Лёгкий морозец и тишина, только скрипят свежим снегом мои летние корочки. Я как-то согрелся в движении, появилось второе дыхание, но подложка вчерашних событий лежала на душе осадком. Развязка этой истории с пакетами была ещё впереди: разборки в конторе, осуждения, объяснения, бумажечка в личное дело.

Забыть…               

Пятый километр шоссе Луга-Новгород. Светает.               

– С почином! Впереди ещё девяносто пять…               

Монотонное, совсем не быстрое движение, но вперёд. Десятый километр шоссе Луга-Новгород. Взглянул на часы - Семь тридцать, вышел автобус.               

Низкое, холодное солнце не греет, не веселит, не радует. Что мне до зимних красот?..  Тринадцатый километр что ли? Остановился у дорожного щита «Новгородская область, Батецкий район». Бросил в снег портфель: – Здесь буду ждать. - И в волнении заходил по обочине... Автобус появился в восемь десять, водитель так внимательно смотрел вперед, что не заметил замёрзшего одинокого путника с протянутой рукой. Редкие головы пассажиров мелькнули в окнах автобуса и вместе с ним исчезли в снежном вихре. Исчезла и добрая надежда.               

– Не положено, у нас порядок.               

До Батецкой оставалось двадцать километров. Надо дойти, иначе к вечеру околею… Самое плохое, что я вчера позвонил домой и они будут ждать, а потом волноваться. Наверно от этой Батецкой как-то ходят автобусы в областной центр?..             В лучах солнца искрился снег, ветви елей гнулись под его пушистыми шапками… белый заяц пробежал, а я шел, шел…               

Меж тем, дорога покатилась маленькими горушками, и я вместе с ней – вверх-вниз, вверх-вниз… Осилив очередную, ноги быстрее понесли под уклон, стало легче дышать. Вдруг, за спиной, тишину прорвало треском мотора, я вздрогнул и обернулся. На пригорок выпрыгнул синий Беларусь. Он замедлился, почти остановился, вытаскивая наверх высоко груженный прицеп с дровами. Вытащил и ринулся на спуск. Я посторонился - это был не мой транспорт.               Худолицый тракторист кидал трактор из стороны в сторону и радостно скалился, дескать, - Знай наших! Русская удаль мне известна, сам такой, - я настороженно сдвинулся к кромке дороги, готовый в любой момент сигануть в кювет.            

На прицепе заседала тоже не грустная компания. Лихие мужики, человек пять, смеясь и балагуря, что-то передавали из рук в руки (мне не видать) и праздновали этот солнечный зимний день, поездку в лес и вообще…               

Обдав снежной пылью и дымом, кавалькада пролетела мимо и только что единое целое вдруг начало распадаться. Дышло прицепа, как колодезный журавль, взмыло в небо, а трактор, освободившись от поклажи, помчался под уклон и через сотню метров остановился. Но прицеп лишившись тягла, останавливаться не собирался. Он взбрыкнул, сделал стойку на двух задних колесах и, на пробу, стрельнув парой брёвен, помчался за трактором. Сюжет раскручивался стремительно и непредсказуемо, я остановился как вкопанный. Дышло упало, воткнулось в дорогу и, взрывая вихрь ледяной крошки, притормозило прицеп, затем опять взлетело. Воз ощетинился брёвнами, заколыхался и начал распадаться. Мужики, как встревоженные тараканы заползали по зыбкой тверди. Первым пошёл бровастый с квадратной челюстью, похожий на усопшего лидера. В строгом, застёгнутом под самое горло пальто с серым мерлушковым воротником и такой же папахе-москвичке, он летел верхом на берёзовой жердине и дискантом кричал: – Ку-зяяяяяяяя!           Красномордый Кузя (а это был наверно он), в полированной фуфайке и стёганых штанах, раскинув руки-крылья, парил следом. Последними снялись с гнезда трое безликих в драных солдатских бушлатах. Они тесной стаей, вперемешку с брёвнами, полетели в противоположный кювет. Прицеп, стряхивая с себя караван дров, в последний раз «закозлил» и ринулся на приступ к трактору…               

- Это п..дец! – Наверно подумал тракторист и на форсаже рванул с места.        Ему пришлось решать две одновременно невыполнимые задачи: сзади уворачиваться от бешеного прицепа и держаться дороги спереди. Он почти справился: возок дважды пинал трактор и водила держал удар на вираже, но третий, последний, стал роковым. Без руля и ветрил стальная машина крутнулась на шоссе, боком завалилась в придорожную канаву и заглохла. Удовлетворённый прицеп, на всех четырёх, важно съехал в противоположный кювет. И тишина.               

Этот катаклизм занял во времени не более трёх минут, а в пространстве - две сотни метров. Я ринулся на помощь: - Все живы?!               

Для русского человека странный вопрос – все оказались живы. Не тот случай. Экипаж прицепа, как куропатки выворачивались из сугробов и выползали на дорогу, снизу, от трактора, бежал тракторист. Все были возбуждены, но не испуганы. Бровастый присел на бревно и, сняв с ноги белую бурку, стал вытряхивать снег: – Съездил бля на пикничок… Кузя, ищи! Там должно быть две бутылки.              Кузя, молодой, добродушного вида крепкий парень опять полез в сугроб. Подбежал тракторист с обрывками проволоки в руке: – Кузьма стой! Разнуздай, ты вот этим крепил прицеп?!               

– Так шкворень был в снегу потерявши! - Парень улыбался, щупая голыми руками в снегу. На его голову посыпались такие выражения, каких я и на пароходах никогда не слышал…               

Необычайные события притягивают - подъехал газик-самосвал, остановился.         

– Куда едешь?               

– В Батецкую…               

- Возьми одного, автокран нужно пригнать…               

Поехали…               

- Я поеду! – Бровастый всё решил и встал с бревна – А вы, работнички, собирайте дрова в кучу…      

Это была последняя надежда, я робко спросил шофёра: – А можно и мне? Я в Новгород никак не доберусь…               

- Давай, забирайтесь. Как-нибудь влезем…               

В тесной и тёплой кабине газика, притиснутый к плечу водителя, я сразу уснул, только слышал обрывистое – Банно-прачечный комбинат… я начальник…завтра баня… детсад не топлен… дров нет… Потом было мучительное ожидание автобуса, семьдесят километров заснеженной дороги, огни улиц родного города…               

Остановился у подъезда и, глядя в залитые тёплым светом родные окна, первый раз свободно вздохнул. А были ли испытания?..               

Лёгкая тень в окне, - три метра сквозь стекло, чуть сдвинулась штора и… мы молча смотрим друг на друга. Целую вечность… Ты, пальчиком по стеклу, медленно прочертила эллипс моего лица… заглянула в него и улыбнулась. У меня на щеке тает снежинка и теплой солёной каплей скатывается в уголок губ…

Вот и всё.               

А спустя две недели, по возвращении в Светлый, я был судим выездным товарищеским судом и оштрафован на десять рублей. Прямо на пароходе. Общественным обвинителем на мероприятии выступал старпом Притуло, а защитниками – вся ремонтная команда.

Не помогло, - преступник получил по заслугам.

Повеселевший, после приговора я отправился отсыпаться, а Притуло кинулся в город продавать остатки не реализованных пакетов.


Рецензии
Было времечко. Если бы не жена да дети - спился бы к херам.

Абракадабр   17.02.2020 17:44     Заявить о нарушении
Да и я без семьи пропал бы...

Владимир Липатов   17.02.2020 17:59   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.