Глава 18

Мне порою так страшно, что, кажется, нечем дышать.
Я не знаю, кому можно верить, кто враг, а кто друг.
Я, как будто Алиса, – мне нужно быстрей бежать,
Чтоб остаться на месте. И мой заколдованный круг

Все сужается, душит, и чудятся в нем враги.
Все сильнее сжимает мне сердце колючий страх.
А потом я случайно касаюсь твоей руки,
И весь мир исчезает, как в глупых слезливых стихах.

Пальцы колет, а сердце несется, срываясь в спурт,
Или, может быть, в штопор, рискуя к ногам упасть.
В заколдованном круге теперь правит бал абсурд:
Не-любовь, не-влюбленность и даже, пожалуй, не-страсть.

Я не верю тебе, ты лишь в шаге от метки “враги”.
Я не верю тебе, я ищу подтверждения снам.
Но потом я случайно касаюсь твоей руки,
И взрывается мир, осыпаясь к моим ногам.

Утро встретило меня головной болью и чувством разбитости. В первый момент я даже подумала, что Добронега оказалась права: я простыла после вчерашней прогулки под дождем. Только что-то мне подсказывало, что причина моего плохого самочувствия в другом. Ночью Добронега влила в меня успокаивающий отвар, которым пичкали Всемилу в «черные» дни, и перед тем, как меня утянуло в сонный дурман, я успела подумать, что нет худа без добра: отвар избавит меня от сновидений и, как следствие, от кошмаров. Потому что в последнее время у меня были все основания опасаться закрывать глаза. Предсказание сбылось лишь на половину: я действительно не видела больше снов в эту ночь, однако отдыха тоже не получилось.
Проснувшись, я еще долго лежала, кутаясь в теплое одеяло, и смотрела на сучки в потолочных досках. Мысли, точно заколдованные, раз за разом возвращались к деревне хванов. Я совсем не знала этих людей: ни высокого седого старосту, который настолько не любил своего младшего сына, что даже посчитал возможным отдать его в жертву, ни старого жреца, смерть которого причинила такую боль женщине, в чьем теле был мой разум в эту ночь. Да что говорить: я даже не могла с уверенностью сказать, что знала того Альгидраса, который стоял, глядя прямо перед собой, и понимал, что должен умереть. Господи, как же ему, должно быть, было плохо в тот момент! Как страшно быть обреченным, понимать, что умрешь, и не иметь возможности это изменить. Я вздохнула, снова почувствовав острую жалость к нему. Если бы я только могла сделать так, чтобы в его жизни не было того дня… И снова, снова в голове вертелась ненавистная мысль: а что, если это случилось, потому что я так написала?
 Как же не сойти с ума в этом мире?! Сколько я здесь пробыла? Я вдруг поняла, что не знаю точного ответа на этот вопрос. По моим ощущениям, я провела в этом городе вечность и настолько срослась с этим миром, что за суетой последних дней напрочь забыла про свою мечту вернуться домой. Забыла, как выглядела моя комната, мой город. Да я даже не могла с уверенностью сказать, что помню лица родителей! Вспоминая последний день там… Господи, я уже думала о доме, используя слово «там». Мой последний день там был тоже совершенно размыт. Кажется, мы спорили с девчонками, кажется, тот спор был для нас привычен и имел какой-то смысл. Но сейчас даже лица Ленки и Ольги были точно подернуты дымкой. Я не помнила их. Они стали сном. Гораздо менее реальным сном, чем те, что я видела здесь.
Я зажмурилась, понимая, что мир изменился безвозвратно. Что-то сдвинулось во Вселенной. Если еще несколько дней назад я, что уж греха таить, с некоей гордостью, могла сказать, что вижу прошлое всех людей в Свири, стоит лишь только захотеть, будто я – некий творец этого мира, то после сегодняшней ночи я поняла, что все изменилось.
Я скользнула взглядом с одного сучка на другой. Из-ме-ни-лось. Вопрос: когда? Последним управляемым сном, управляемым в том смысле, что он пришел по моему заказу, был сон… накануне того, как мне влили отвар. Неужели отвар что-то сделал с моим мозгом? Травы – не такая уж безобидная вещь. Буквально вчера на торгах я случайно услышала обрывок разговора двух девушек, о том, что одна из них выпила отвар, чтобы «изгнать дитя». Если есть средства, способные спровоцировать выкидыш, то почему бы не быть травам с психотропным эффектом?
Я рывком села на кровати. Что именно я знала об этом проклятом отваре? Его давали Всемиле в моменты приступов, и он обладал успокаивающим действием. Но Всемила была больна. Я – нет, в моем видении ситуации. Мог ли отвар причинить мне вред? Физически я этого не ощущала. Наоборот, после отвара я просыпалась, как правило, отдохнувшей. Однако после первого приема отвара мои сны изменились: я перестала видеть тех, о ком хотела узнать, но при этом начала видеть то, что не видела до этого. Например, кусочек прошлого Всемилы и Альгидраса. Я вдруг не просто увидела это, а еще и получила ответ на вопрос, как Всемила стала такой. Выходит, что мои странные способности не пропали, а изменились.
Я подумала об Альгидрасе и о том, что он рассказал о своей матери. Я не очень хорошо понимала сущность этой “не людской” природы, но для остальных в этом мире Те, что не с людьми, были некоей кастой, которую опасались и, как следствие, сторонились. Объяснялось ли то, что я не видела Альгидраса, его частично “не людской” сущностью или же тем, что он все-таки был Прядущим? Как же понять правду?
Мысли вновь сами собой вернулись к сегодняшнему сну. Я глубоко вздохнула, и попыталась посмотреть на это отстраненно. Все уже случилось. Я не могла изменить произошедшее, но могла использовать полученные знания, чтобы лучше понять этот мир.
Если думать просто о фактах: что нового я узнала? Я вновь устроилась на подушках и вздохнула. Я узнала, как погибли хваны. Я некстати подумала о фильмах: ни одна кинолента не давала такого эффекта сопереживания, какой был в моем сне, потому что я на самом деле находилась в теле и разуме женщины, чьих близких убивали этой ночью. И я до сих пор не могла перестать вздрагивать, вспоминая фантомную боль в спине от клинка или копья, которым ее убили. А еще… мне было неловко даже думать об этом, потому что это было кощунством, но…  то ли мой мозг так пытался справиться с пережитым, то ли я все-таки была слишком эгоистична, но я вновь и вновь возвращалась мыслями к образу этой женщины. Альгидрас сказал, что у него не было жены, что он просто вступил в обряд в пятнадцать лет. Но, по всему выходит, что он соврал. Ведь эта женщина ждала от него ребенка. Я не могла ошибиться. Почему же он все время лжет? Перед моим взором снова появился он сам из сна: напряженный, невероятно хрупкий на фоне высокого человека в красной одежде. То, как он вскинул голову, перед тем как выкрикнуть свой призыв, его лицо, его движения, – все это было так непохоже на него теперящнего. В чем же именно отличие? С упорством истинного мазохиста я снова и снова воспроизводила в памяти эту сцену. Сначала я пыталась убедить себя, что это потому, что я смотрела на него глазами другого человека, который знал его явно больше и лучше. Потом подумала, что женщина испытывала ужас в тот момент, и ее видение могло быть не объективным. Но все равно не получалось. Самое забавное, что я даже не могла понять, чем же он так отличался от себя теперешнего. Это было совершенно интуитивное знание. Он был там другим, и все. И это знание было сродни тому, что я знала о свирцах. Возможно, потому что там он еще…  не Прядущий? Ведь он еще не знал Радима в тот момент. В этом ли дело?
Или же… Я резко села на кровати, и комната поплыла перед глазами. Переждав головокружение, я глубоко вздохнула. А что, если все дело в том, что это просто сон, никак не связанный с реальностью? Обычный сон, вызванным бесконечным обдумыванием одних и тех же мыслей и обрывками достоверных сведений. Тогда это в корне меняет дело. У меня был только один способ это выяснить: нужно узнать, что на самом деле произошло с хванами. Как именно они погибли?
До этого момента я знала только, что Радим жег там погребальные костры. Так сказал князь. Со мной, понятное дело, об этом никто не заговаривал. Кто мог рассказать? Альгидрас и Радим. Никого из других воинов, побывавших на острове, я не знала. Да и признаться, я не представляла как смогла бы подступиться с такими расспросами. Улеб, единственный из воинов, с которым я хоть как-то общалась в Свири, был в то время в городе. Итак, Радим или Альгидрас?
Я малодушно подумала о Радиме. Он не откажет сестре, но в то же время, учитывая недуг Всемилы, не расскажет правды. Мои мысли вернулись к Альгидрасу. Я глубоко вздохнула, отбросила одеяло, натянула его вновь и опять вздохнула. В памяти невольно всплыл собственный вывод, который я сделала вчера, пока подсматривала в окно за оставленным на крыльце хванцем. Обычно с утра надуманное вечером кажется несусветным бредом. Вот и сейчас я очень надеялась на то, что, подумав о хванце, с облегчением вздохну: ну какая тут любовь! Ерунда все! Просто слишком много переживаний за прошедший день – вот и лезло в голову всякое. Не вышло. Я вновь и вновь вспоминала наш вчерашний разговор на крыльце, его рассказ о прошлом, и сердце сжималось в груди от жалости к нелюбимому и одинокому ребенку и от невольного восхищения человеком, в которого вырос этот ребенок. Я из последних сил старалась даже мысленно не употреблять слово “мужчина”, потому что мне казалось, стоит хотя бы раз подумать о нем как о мужчине и пути назад уже не будет. Пока я успешно справлялась с задачей, хотя сердце колотилось, как после пробежки.
Итак, нужно спросить Альгидраса. Прекрасно. Подойти к нему со словами «доброе утро, а ты не подскажешь, твою деревню правда вырезали за одну ночь? Или они все погибли как-то по-другому? А то мне тут снится всякое».
Я в изнеможении откинулась на подушки. Что же делать?!
Дверь скрипнула, и в покои вошла Злата. Она улыбнулась с порога в ответ на мое удивленное приветствие, но выглядела при этом напряженной.
– Добронега сказала, захворала ты, – участливо произнесла Злата, присаживаясь на край кровати и протягивая мне дымящуюся кружку.
–  Нет, – я постаралась, чтобы мой голос звучал бодро. – Просто сон страшный приснился. Хорошо все.
Я принюхалась к содержимому кружки. Пахло обычным здесь травяным чаем.
– Сейчас болит что? – настойчиво спросила Злата.
Я помотала головой. Да, я чувствовала себя так, будто меня всю ночь били, но это никоим образом не было связано с простудой или отравлением. Так что и говорить было не о чем.
– Ты сама не простыла?
Злата тоже помотала головой.
– Олеговы снадобья волшебные. Я всегда пью, как застыну. И грудь мажу.
– Олеговы? – пробормотала я в раздумье.
Вот Злата мне про все и расскажет. 
– Злат, а скажи, что на хванском острове было?
Я пристально смотрела на жену Радима, подмечая реакцию.
– Когда? – русые брови взметнулись вверх.
– Когда Радим там был.
– На что тебе? – Злата справилась с изумлением и теперь явно готовилась соврать. Да что же это такое?!
– Князь напомнил на пиру. Радим ведь тебе говорил?
– Ой, Всемилка, да неужто мужчины девкам станут о таком правду сказывать? Да и зачем оно нам. Худо там было. А как худо, о том Радимушка и Олег лишь знают.
Но я видела, что она врет. Она знала правду, но мне не рассказала бы ее ни за что. Я вздохнула, признавая поражение. Ну что ж, тренировка на Злате показала, какого ответа я дождусь от Радима. Нет худа без добра. Я кивнула Злате и решительно выбралась из-под одеяла. На удивление, ноги почти не болели. Я размотала тряпицы и увидела, что мозоли подсохли. Даже те, из которых вчера сочилась сукровица. Вот тебе и отсталая медицина.
Злата, наблюдавшая за моими манипуляциями, произнесла:
– Вижу, и тебе Олегово снадобье помогло. Я тоже вчера ноги жуть как стерла.
– Угу.
Отлично. И тут Олегово снадобье. Молодец! Что я могу сказать? Вот теперь бы еще выяснить, правда ли я начала нежданно-негаданно видеть его прошлое или это всего лишь происки моего зациклившегося на нем подсознания.
Думать о том, что я настолько зациклилась на другом человеке, не хотелось, поэтому я очень надеялась найти подтверждение тому, что это не просто сон, а картина из реального прошлого. Что я буду с этим делать потом, я не знала. В задумчивости я еще раз посмотрела на свои почти зажившие ступни, решая, что мне делать дальше. По всему выходило, что я все же должна поговорить с Альгидрасом. Сердце подскочило, но я решительно приказала ему успокоиться. Рано или поздно мне придется с ним встретиться, потому что он единственный, кому я могу задать свои вопросы.
– Миролюб уезжает, – неожиданно проговорила Злата, покосившись на меня.
Я вскинула голову и уставилась на нее.
– Как уезжает? Когда?
– Нынче, – Злата рассматривала меня так, словно пыталась найти ответы на какие-то свои вопросы, но мне было недосуг решать эти ребусы.
– Он ничего не говорил, – пробормотала я.
Я не поняла значение гримасы, которую изобразила Злата. Скорее всего, это означало «с чего он должен тебе что-то говорить», но я могла ошибиться, поэтому я просто глубоко вздохнула и тронула жену Радима за рукав.
– Мы даже не попрощались вчера, – попробовала я зайти с другой стороны. – Он еще придет?
Злата вздохнула и посмотрела на меня почти с жалостью. Я мимоходом подумала, что удел женщины здесь – сидеть молча и ждать возвращения мужей, что лично мне однозначно не нравилось. И жалость во взгляде не нравилась. Я не мебель, в конце концов. И Миролюб это, кстати, понял.
– Может, и придет, – наконец смилостивилась Злата и пристально посмотрела на меня: – Радим велел тебе сегодня из дома не выходить, пока не оправишься.
– Я не больна! – взмолилась я. – Злат, пойдем погуляем. Устала я лежать!
Злата посмотрела на меня с сочувствием, но ответ был все тем же:
– Радим не велел!
– А если мы сбежим? – весело произнесла я, для верности подмигнув.
Злата нахмурилась и покачала головой:
– Ой, как все у тебя просто, Всемилка. Сбежим. Велено дома быть – значит будем.
Я попыталась справиться с раздражением. Ладно Всемила… та была больна, поэтому приказ сидеть дома мог быть не лишенным смысла. Но Злата! Здоровая нормальная женщина. Бред какой-то.
– Злат, а тебе ни разу не хотелось убежать?
– Куда? – взгляд Златы стал чересчур внимательным.
– Тебя ведь выдали замуж родители, так?
Злата прищурилась, разглядывая меня так, что я прокляла свою привычку говорить, не думая. Альгидрас ведь вчера предупреждал, что я забываюсь.
– Удумала убежать с кем? – губы Златы растянулись в улыбке, не коснувшейся глаз. И в этот миг она стала невероятно похожа на брата. Тот так же смотрел на меня вчера. Этого еще не хватало.
– Ага, – кивнула я. – С Миролюбом сегодня!
Я заставила себя рассмеяться, чтобы показать, что шучу. Злата опять натянуто улыбнулась, и я снова выругалась про себя.
– Миролюбу про то сказать не забудь, – произнесла она, глядя мне в глаза. – Да дружины часть прихвати. А то как бы опять искать не пришлось.
В эту минуту я вспомнила ту самую Злату, которую впервые увидела здесь, в Свири, которая, не делая скидку ни на какую болезнь, высказала Всемиле все, что думает о ней на самом деле. Я вдруг поняла, что поспешила посчитать Злату подругой. Она не любила Всемилу, потому что безумно любила Радима. Пока я вела себя иначе, Злата, будучи незлой и отходчивой по натуре, быстро перестроилась на новый лад общения даже не заметно для себя самой. Но стоило мне повести себя хоть чуть похоже на Всемилу, как я получила совсем другую реакцию. Пожалуй, нужно это учесть на будущее.
– Пошутила я, Злат, – я снова улыбнулась и спрыгнула с постели, отметив, что ноги почти не болят. Волшебник этот Олег.
Я демонстративно взялась за кувшин для умывания, пододвинула таз. Злата поняла намек и, тоже улыбнувшись, вышла. Я посмотрела в ее прямую спину и вдруг меня посетила шальная мысль: а что удерживало лично Злату от организации убийства Всемилы? Я со стоном зажмурилась. Так я скоро и Добронегу подозревать начну. Плеснув в лицо водой, я с облегчением сформулировала мысль: Злата могла ненавидеть Всемилу, но желать ей смерти не могла. И не из жалости или доброты – нет. А потому, что она уже видела, что происходило после пропажи Всемилы. «Радим смерти искал». Впрочем, это снимает с нее подозрения в сговоре с Ярославом, напавшим прошлой ночью, но отнюдь не гарантирetn того, что она не могла попытаться убить Всемилу в прошлом. Ярослав – воин из дружины ее брата. Злату здесь любили.
Я с силой растерла лицо полотенцем. Стоп! Хватит! Я не могу подозревать каждого, иначе просто сойду с ума. К тому же я ничего не смогу сделать, если это и вправду кто-то из близких Радима. Умывалась и переодевалась я настолько медленно, насколько могла, изо всех сил оттягивая момент, когда мне придется выйти из покоев. Когда же я наконец вышла в столовую, оказалось, что там никого нет. Налив себе молока, я откинула рушник, укрывавший свежий хлеб, и с наслаждением вдохнула его запах. Добронега пекла волшебный хлеб. В первое время я всерьез опасалась, что с такими темпами скоро буду напоминать колобка, но то ли от непроходящего стресса, то ли от того, что хлеб этот был не таким, какой делали в моем времени, я не то что не прибавляла в весе, наоборот, порой мне казалось, что я скоро стану тоньше того Альгидраса. И тут же мои мысли перескочили на Миролюба. Он уезжает, и неизвестно, увижу ли я его еще. Я замерла, не донеся кружку до рта. Почему мне пришло в голову, что я могу его не увидеть? Я сделала глубокий, стараясь успокоить колотящееся сердце. С чего я это взяла? С одной стороны, меня успокаивало то, что не было привычного головокружения и будто поплывшей картинки, которыми сопровождались мои видения, да и видения никакого не было. Но, с другой стороны, с чего-то же я это взяла?
Я вскочила, засунув недоеденный кусок хлеба под рушник, и залпом допила молоко. Плевать мне на слова Златы. Я должна увидеть Миролюба. Только где его искать?
Я бросилась из дома, на ходу придумывая, что соврать Злате, чтобы пойти с ней в дом Радима. Или – еще лучше – в дружинную избу. Я не верила, что Миролюб уедет, не попрощавшись. Хотя, он мог уезжать в спешке… Сердце готово было выскочить из груди. Я не понимала, отчего так разволновалась, но в эту самую минуту мне срочно нужно было придумать способ увидеть Миролюба перед отъездом. У меня были плохие предчувствия, словно что-то страшное должно было случиться, стоит Миролюбу покинуть Свирь.
Выскочив на крыльцо, я на полном ходу врезалась в Альгидраса, едва не сбив того с ног. Он успел подхватить меня под локти и, совершив вместе со мной пируэт, которому позавидовала бы добрая половина фигуристов-парников, прислонил меня к перилам и даже умудрился не снести их моей спиной. Я до того испугалась этой неожиданной встречи, что коротко взвизгнула, зажмурившись, и открыла глаза, лишь когда движение прекратилось. Ровно для того, чтобы встретиться со взглядом удивленно распахнутых серых глаз.
– Что-то горит? – вместо приветствия спросил Альгидрас.
– Ты меня испугал! Откуда ты?.. Хотя неважно. Я готова кричать, как Злата вчера на торгах при виде брата: мне тебя Боги послали!
Альгидрас напряженно вслушивался в мою скороговорку, все еще сжимая мои локти.
– Что случилось?
– Мне нужно увидеться с Миролюбом до его отъезда! – выпалила я, высвободившись из рук Альгидраса и схватив его за плечи.
Солнце сегодня решило порадовать свирцев и дарило тепло так щедро, что даже грязь во дворе успела просохнуть. Это самое солнце светило сейчас Альгидрасу в лицо, отчего тот прикрыл один глаз, выскользнул из моего захвата и сделал два шага назад, скрывшись в тени от крыши. На мои слова он никак не отреагировал. Я несколько секунд в ожидании вглядывалась в его лицо, пока наконец не поняла, что он так и собирается молчать.
– Злата не давала мне выйти из дома, – терпеливо пояснила я. – Она же сказала, что Миролюб уезжает. Мне нужно его увидеть перед отъездом. Понимаешь?
Ноль реакции. Он издевается? Да что же с ним так сложно?!
– Слушай. Мне тревожно! Миролюб уезжает неожиданно. Понимаешь? Я тревожусь, что… что больше его не увижу. Понимаешь? Это не то чтобы видение, но… мне нужно его увидеть! Просто помоги мне! Пожалуйста!
– Так он уже, верно, уехал, – откликнулся Альгидрас, пожав плечами. 
– Что?!
– Уехал, говорю, – вежливо повторил Альгидрас.
Я разочарованно выдохнула, прислонилась спиной к перилам и почувствовала, как солнце припекает лопатки. Хорошо было бы тоже в тень перейти. Но стоило посмотреть на вежливое лицо напротив, все желание пропадало. Что я там вчера навыдумывала? Влюбилась я? Вот в этого бесчувственного чурбана?! Я вздохнула и потерла виски.
Альгидрас разглядывая меня в ответ безо всякого выражения. Я нахмурилась, пытаясь понять, в чем дело. В памяти всплыли события вчерашнего вечера и Альгидрас, совсем не похожий на себя прежнего: расслабившийся, искренний. Мне казалось, что этот доверительный шаг навстречу все изменит, поможет его понять. Мне ведь не нужно много: пусть просто перестанет сопротивляться и позволит приблизиться к себе. Но если я посчитала вчерашний вечер поворотной точкой, то здорово ошиблась. Альгидрас был сейчас таким, каким я увидела его в Свири в первый раз: вежливым, собранным и очень-очень далеким. И если на его попытки уйти от разговора можно было найти управу: разозлить, вывести на эмоции, то я вдруг усомнилась в том, что смогу пробить брешь в этом вежливом спокойствии. Я глубоко вздохнула, и вдруг меня осенило, в чем было основное отличие. Сегодня я не чувствовала его эмоций. Вообще.
– Послушай, – я оглянулась по сторонам, озаренная мыслью, – а мы одни? Или Злата здесь?
– Одни, – равнодушно откликнулся он, продолжая смотреть мне в лицо ничего не выражающим взглядом. Это невероятно раздражало. Словно я в принципе, по его мнению, не стоила того, чтобы тратить на меня какие-либо эмоции.
– Объясни мне, пожалуйста, одну вещь, – решительно начала я. – Еще недавно я ясно ощущала, когда ты устал, разозлен или встревожен. Сегодня тишина. Почему? И не делай, как вчера, вид, что не понимаешь, о чем я.
На лице напротив не дрогнул ни один мускул. Серые глаза смотрели на меня безотрывно с предельной честностью.
– Потому что я отдохнул, спокоен и не тревожусь.
И это вот ответ, да?
– Издеваешься?
В ответ он помотал головой.
– Ты как-то это делаешь! Я хочу понять, как! Мне это важно! Я не ерундой занимаюсь. Я пытаюсь понять, как это работает! – я почти прокричала это в его лицо. – Я  хочу понять, делаешь ли ты что-то специально или это пропало вместе с… остальным.
На словах про остальное, его глаза чуть расширились, но это была единственная реакция.
– Ответь! – потребовала я.
– Нет. Это не пропало. Я очень хорошо вижу твои… – он на миг запнулся: – чувства. Были бы крылья, ты бы птицей через забор за княжичем перелетела, – он снова улыбнулся.
Я же едва не задохнулась от злости. Выходит, он меня чувствует, при этом делая так, чтобы я не чувствовала его. Вот же гад!
– Как ты делаешь, чтобы я не видела твои? – прищурилась я.
– Я просто не чувствую так, – доверительно сообщил он, делая ударение на последнем слове.
– Отлично. То есть ты меня видишь? Ну, тогда я надеюсь, ты видишь четко и ясно, насколько ты меня бесишь и как сильно я хочу тебя ударить! – прошипела я почти в его лицо, даже не заметив, как подошла ближе.
Я не шутила. Мне очень сильно хотелось ему врезать. Только толку-то от этого. Вот если бы это помогло увидеться с Миролюбом... Я отвернулась и спустилась с крыльца в залитый солнцем двор.
– Князь приказал княжичу с дружиной ехать на Красно Дворище. Там кого-то из дружины Будимира видели, – раздался за моей спиной равнодушный голос.
– Где это Красно Дворище? – не оборачиваясь, спросила я.
– В двух днях езды отсюда.
– Почему так срочно?
– Мне князь не доложил.
– Почему ты так ведешь себя сегодня? – я резко обернулась и убрала с лица мешавшую прядь. – Что изменилось за ночь? Еще вчера ты говорил вполне по-человечески.
Он посмотрел в сторону, словно не желая встречаться со мной взглядом:
– Потому что я соврал.
– Да неужели? – я приподняла бровь.
Так и хотелось спросить, в который раз, но я промолчала. Очень уж интересно было послушать его объяснение.
– Я зол.
Я от удивления поперхнулась воздухом. Ну надо же. Зол он!
– На кого же?!
Когда он посмотрел на меня, вопросов не осталось. Разве что один:
– За что, интересно?
– Ты не должна была разговаривать с торговцем обо мне!
– Что?
Такого ответа я ожидала меньше всего.
– Если я не говорю кому-то, что я – последний из хванов, и Радим об этом не говорит, и Злата, да даже княжич не говорит, то, верно, у нас у всех есть причина. Как думаешь?
Я от неожиданности снова поперхнулась воздухом и закашлялась. Видимо, все же вчерашняя прогулка не прошла даром.
– Как ты…
– Узнал? – подхватил он. – Радим ни за что бы не сказал. Злата никогда не пойдет наперекор Радиму – она верна своему мужчине. Княжич не станет вмешиваться в то, что не его ума дело, и только ты принесла кинжал, узнала имя торговца… Только тебе могло прийти в голову так просто влезть в чужие дела. Ты – никто здесь. Пойми это наконец!
– Я… Я хотела, чтобы у тебя… – я запнулась, не зная, как продолжить, – думала, тебе будут важны эти вещи.
Я почувствовала, как щеки заливает густым румянцем. Я ведь даже не подумала о последствиях. Я просто импульсивно захотела, чтобы у Альгидраса были дорогие ему вещи. А что, если он скрывался здесь? Я ведь ничего о нем не знаю…
– Если бы они были мне дороги, я бы их купил, – жестко ответил Альгидрас, глядя прямо на меня. И это был совершенно чужой взгляд.
Я поймала себя на мысли, что уже не злюсь, а отчаянно хочу разобраться в ситуации, чтобы он больше никогда не смотрел на меня так.
– Подожди! Ты ведь снова врешь. Вчера ты был рад вещам. И лошади, и даже кинжалу, хотя и вел себя при виде него странно. Тебя разозлил свиток, да? Именно его хотел передать торговец последнему из хванов. Я угадала? Что в нем?
Альгидрас прищурился, разглядывая меня чересчур внимательно. А потом криво усмехнулся.
– Ловко поняла, – он окинул меня еще одним внимательным взглядом. – Прав был вчера княжич.
То, как он это сказал, мне совершенно не понравилось.
– А если бы на моем месте был мужчина, и он догадался, тебя бы это тоже удивило?
– Меньше, – не стал отпираться Альгидрас.
– Ага. То есть все женщины дуры, да? – прищурилась я.
Он еще и шовинист. Впрочем, как и все мужчины в этом мире.
– А некоторые еще и места своего не знают, – добавил Альгидрас.
– Да ты что?! И где же мое место?
– Пока мужа нет, там, где брат укажет!
– А если брата нет?
– У тебя здесь брат есть. И если он сказал сидеть дома, то ты должна сидеть дома, а не лететь птицей к княжичу.
– Почему тебя-то это волнует? Ты мне не брат!
– Ну что ты! Побратимство – родство сильнее кровного. Брат. Еще какой брат, – прозвучало это почти как ругательство.
– Ах так! Ты решил указывать мне, что делать?
– Я не собираюсь ничего тебе указывать. Я за тебя не отвечаю. На то Радимир есть. И княжич.
– Да почему ты  без конца упоминаешь княжича? – возмутилась я.
– Это не я – ты упоминаешь. Ты же к нему летела так, что чуть меня с ног не сбила.
– Ну тебя с ног сбить не мудрено. И котенок справится.
Альгидрас не изменился в лице, но я поняла, что он задет моими словами. Наверное, я не первая, кто указывает ему на его телосложение. Он, конечно, вчера довольно трезво озвучивал свои слабые стороны, но я вдруг поняла, что трезво оценивать и смириться – это совсем не одно и то же. Альгидрас запрокинул голову, медленно повертел ей, словно разминая шею. При этом я заметила, что он все еще носит повязку после ранения, хотя двигался уже почти не скованно.
– Слушай…
Он медленно опустил голову и посмотрел мне в глаза. В его взгляде светилось раздражение. Я вздохнула:
– Послушай, мы оба на стороне Радима. Давай, наконец, перестанем ссориться каждую минуту. Ну сколько можно? Я просто хочу нормального общения.
Альгидрас нахмурился, словно переваривая услышанное. Я подошла к крыльцу, решительно поднялась по ступеням и встала напротив юноши.
– Я хочу быть твоим другом!
Он отрицательно покачал головой. Вот значит как? Ему предлагают дружбу, прося взамен лишь нормального общения, а он отказывается? Уязвленная гордость подсунула мне на выбор с дюжину ответов, но я промолчала, ограничившись коротким:
– Почему?
Он несколько секунд молчал, а потом произнес:
– Потому что так нужно.
– Это не ответ! Либо объясни, либо смирись, и начнем уже помогать друг другу!
Он несколько секунд смотрел мне в глаза, и я очень пожалела, что не могу его чувствовать.
– Мы не сможем помогать друг другу.
– Почему?
– Чем закончится твоя история о Свири? Ты видишь прошлое. Что с грядущим?
– Я… я не знаю, – растерянно пробормотала я.
– А если бы знала, ты смогла бы пойти до конца?
– О чем ты?
– Если бы ты узнала, что Радиму угрожает, скажем, княжич, ты бы смогла встретить его вместо поцелуя ножом, м? – Альгидрас внезапно больно схватил меня за локоть и притянул к себе.
– Ты же сам говорил, что не подозреваешь княжича! – прошипела я в ответ, стараясь не морщиться от боли в руке.
– А ты и поверила?
– Про княжича не знаю, – зло выпалила я, – а вот тебя бы я с радостью встретила поленом по голове вместо поцелуя!
Альгидрас усмехнулся и отпустил меня так же неожиданно, как и схватил.
– Это хорошо, что ты злишься! – жестко усмехнулся он. – Держись от меня подальше. Все, что ты должна делать – это слушать Радима, никуда не ходить одна и говорить, если ему грозит беда. Все! – он отчеканил это так, будто никакого спора по поводу его слов и быть не могло.
– Шовинист чертов! – выпалила я.
– Кто? – в его голосе послышалось искреннее любопытство.
Я мстительно отвернулась. Воцарилась тишина. Только Серый то и дело всхрюкивал, когда ему в нос забивалась земля. Он опять рыл яму. Я некоторое время разглядывала лохматого грязнулю, размышляя о сегодняшнем сне. Сейчас, при дневном свете, мне уже не было так страшно, как при пробуждении. Как же спросить? Я повернулась к Альгидрасу и тихо произнесла:
– Ты действительно не был женат?
Альгидрас нахмурился, и я вдруг подумала, что на самом деле у него очень усталый вид. Просто он был сегодня какой-то необычно живой и… он злился. Меня на миг опалило вспышкой ярости. Явно не моей. Я едва не отступила назад. Его лицо не изменилось. Он все так же молча смотрел на меня, чуть хмурясь. Значит то, что я не чувствую его эмоций – не результат отвара, а результат внутренних усилий самого Альгидраса, и если заставить его растеряться, это дает сбой. Отлично! Ему об этом знать не обязательно.
– Почему ты спрашиваешь? – медленно произнес он.
– Я… я видела во сне.
– Что? – взгляд серых глаз стал колючим.
– В прошлую ночь я видела отрывок прошлого. Тебя и Всемилу.
– Это мог быть просто сон.
– Не думаю.
– Но и не можешь точно сказать, что это была правда.
– На самом деле, я могу проверить, если ты ответишь на пару вопросов.
– Я только и делаю, что отвечаю на твои вопросы, – в его голосе послышалось раздражение.
– Но неспроста же это все стало мне сниться. Может, это связано с Радимом? Может, я увижу что-то, что поможет нам в будущем? Надеюсь, ты достаточно образованный человек для того, чтобы не сказать мне, что прошлое не имеет значения для понимания будущего?
Альгидрас сцепил кисти в замок, вывернул руки, хрустнув пальцами, чуть сморщился и медленно произнес:
– Я не был женат.
То есть это просто сон? Значит, ничего этого не было? Или же он снова лжет?
– Скажи: а я могу тебе верить?
Ресницы Альгидраса на миг опустились, а переносица уже привычно сморщилась. При этом на меня полыхнуло злостью пополам с растерянностью. Впрочем ненадолго.
– Это неправильный вопрос, – он посмотрел мне в глаза.
– Почему?
– Я могу сейчас солгать в ответ или сказать правду.
– Я просто поверю, – откликнулась я.
– Верить нельзя никому! – в голосе Альгидраса послышались раздраженные нотки.
– И что мне делать? – не выдержала я. – Тебе я верить не могу. Никому не могу! Я дошла до того, что сегодня заподозрила Злату в гибели Всемилы! Представляешь?
Я ожидала, что он рассмеется, однако он серьезно кивнул.
– Что? Ты не удивлен?
– Злата не любила Всемилу. Она могла договориться с дружинником брата, – спокойно произнес Альгидрас.
– Ты издеваешься? Ты считаешь, что она могла…
– Могла – не значит сделала, – прервал меня Альгидрас. – Злата могла, княжич мог, я мог. Любой мог это сделать. Потому и верить нельзя. Никому.
Он сказал это с такой убежденностью, что я снова пристально на него посмотрела.
– Что у тебя случилось?
– Ничего, – ровным голосом ответил он, но на миг я почувствовала волну мутной горечи и какой-то обреченной тоски. Мне стало страшно не понятно отчего. Я попыталась уловить эмоцию, но она скрылась, как и не было. Я тряхнула головой, сбрасывая наваждение.
– Что? – насторожился Альгидрас.
– У меня ничего. А вот у тебя что-то случилось, – уверенно ответила я. – Это из-за свитка?
– Да дался тебе этот свиток! – даже не пытаясь скрыть раздражения, ответил Альгидрас и сбежал с крыльца.
Я со вздохом посмотрела вслед. Он направился к колодцу, сбросил крюк с ведром в воду и застыл, наблюдая за тем, как раскручивается колодезная цепь. Понятно. Взял паузу в разговоре. А я вдруг поняла, что наша беседа превратилась в бредовую как раз в момент, когда я в первый раз упомянула свиток. Он сделал все, чтобы отвлечь мое внимание: разозлил, оскорбил, запутал. Ну не паршивец ли? Ну вот как с ним быть?!
 Я наблюдала за тем, как он зачерпнул жестяной кружкой воды из ведра, сделал несколько больших глотков, при этом изрядно облившись, но даже не обратив на это внимания. Остаток воды из ведра он отнес к будке Серого. Оттуда послышался плеск. Я чуть подождала, но Альгидрас так и не вернулся. С него станется закопаться там с псом на пару. Я решительно спустилась с крыльца.
– Так и будешь молчать? – спросила я, обходя загородку.
Он повернулся ко мне, и я едва не расхохоталась. Я-то думала: он решил напоить Серого, а он окатил беднягу водой, да и себе на голову налил. И сейчас они выглядели так похоже, и это было настолько забавно, что я закусила губу, рассматривая эту мокрую и взъерошенную парочку.
– Вы похожи, – не могла не озвучить я.
– Славно, – без энтузиазма откликнулся он, а потом неожиданно серьезно добавил: – Ты доверять хотела. Серому можешь. Он не обманет.
– Серый… немного не тот, кому я хотела бы доверять.
Альгидрас пожал плечами, словно говоря: сама тогда придумывай кандидатуру.
– А ты сам? Кому ты веришь?
Я думала, что Альгидрас не ответит, но он неожиданно произнес:
– Никому. Себе-то не всегда.
– А Радиму? – серьезно спросила я, думая, что уж побратиму-то он верить должен. – Он тебе жизнь спас.
– Не всем, кто спас жизнь, можно верить.
И сказано это было так, что я невольно нахмурилась, а он продолжил:
– Тебе нужно запомнить: Радимир – воевода. Он заботится о своих людях. Это то, для чего он служит.
– Но мне ты говорил, что я должна ему верить. Что он никогда не причинит мне вред. Скорее умрет.
– И повторю это. Ты должна ему верить. Пока ты – Всемила.
– То есть я в безопасности?
– Этого я не говорил.
– Хорошо. Я буду отсеивать опасности по одной. Ты, лично ты, можешь причинить мне вред?
Он подхватил с крыши будки ведро, потрепал Серого по мокрым ушам и направился к колодцу.
– Я не отстану! – предупредила я.
На середине двора Альгидрас остановился и медленно обернулся.
– Да. Я могу причинить тебе вред. Если это понадобится, – взгляд его был абсолютно серьезен.
– Это может понадобиться? Кому? Мы оба заботимся о благе Радима.
– Я… Возможно, мне придется покинуть Свирь, – невпопад сказал он. 
– Что?
Этого еще не хватало. Я бросилась к хванцу и схватила его за запястье, вспомнила, что именно эта рука была порвана Серым, и поспешно разжала руку.
– Почему? Что было в том свитке, Альгидрас?
– Я не могу тебе сказать.
– Почему? Это тайна?
Альгидрас устало вздохнул.
– Там… вести, без которых я бы обошелся.
– Господи! Если бы не я, ты бы его не получил, так? Тебя нашел кто-то, кто не должен был найти? Да?
Он посмотрел в сторону.
– Это уже неважно.  И я… несправедливо тебя обвинил. От злости. Ты не могла не взять его. Это так же глупо, как винить Солнце за то, что оно сожгло урожай или дождь за то, что размыл дорогу.
Я почувствовала, как по спине струится липкий пот. Отчего-то мне стало очень страшно. Словно шутки закончились.
– Я… сделала то, что должно было случиться? Опять эти ваши сказания? – прошептала я, вглядываясь в знакомый профиль.
Альгидрас медленно повернулся ко мне.
– Это уже неважно.
– Я хочу помочь! – решительно сказала я. – Я сделаю все, что нужно, если это как-то можно исправить.
– Пойдешь против Радима? – он снова жестко усмехнулся.
– А ты? Ты пойдешь? Ты же ему прядешь, – испуганно прошептала я.
– Никому я не пряду, – устало откликнулся он, посмотрев мимо меня.
– Но как же… Ты же… Радима спас и…
Я замолчала, не зная, как продолжить. Он медленно кивнул, все еще не глядя на меня.
– Спас. Только я… – он перевел взгляд на меня и закончил, глядя в глаза: – не поймешь ты.
– А ты попробуй объяснить, – попросила я.
– Я и сам пока не до конца понимаю, – негромко откликнулся он. – Просто запомни: ты не должна никому верить! Никому! Наш остров считался святым. На нас никто не нападал. Нас почитали. На остров высаживались поклониться Святыне. И то редко. Наша Святыня, Священный Шар, была на острове всегда. И мы верили, что она хранит весь хванский род, потому что род хранит Святыню. Древний уговор был. А все оказалось обманом.
Он замолчал, посмотрев куда-то за мое плечо, словно все еще раздумывая над тем, почему так случилось.
– Я не понимаю. Объясни.
– А ведь я еще в монастыре чувствовал, что что-то в этом не так. Святыни эти…  Им ведь убить целый народ ничего не стоит. Просто потому, что надобность в нем отпала. И ты будешь жить, пока нужен им. Но стоит тебе закончить то, что должен…
– Альгидрас, ты меня пугаешь! Ты о чем? Что было в свитке? Куда ты должен отправиться?
Он устало вздохнул:
– Я не знаю. Это-то и странно. Я пока не чувствую, что должен уйти. Но это может случиться в любой момент. Я пока не понимаю, чего она ждет. И оттого злюсь. Про себя не думай.
– Кто она? – едва дыша прошептала я.
Он на миг сжал переносицу и зажмурился, словно у него болела голова, а потом одним губами, будто нас могли подслушать, произнес:
– Святыня.
– Ты всерьез? Какая-то святыня может позвать?
Он посмотрел на меня так, будто я сморозила несусветную глупость, и неожиданно спросил:
– А в твоем мире не может? Нет силы, которая может создавать и убивать? Указывать, что делать?
И так серьезно просил, что я поняла – он не шутит.
– Нет, – покачала я головой. – То есть, вероятно, есть какие-то силы, но лично я ни разу не слышала ни об одном достоверном случае. Всякие там шарлатаны-предсказатели не в счет. Потому меня так и поразило то, что Помощница Смерти знает о том, что случилось со Всемилой. И что я сама вижу прошлое людей. И не только прошлое. Это странно. Ваш мир странный. И ты… получается, не шутишь, когда говоришь, что что-то может тебя позвать? И тогда ты должен будешь уйти?
Некоторое время он молчал, переваривая мои слова, а я запоздало подумала, что от волнения снова говорила слишком быстро и, возможно, он что-то не понял. Но потом он заговорил:
– В монастыре меня многому учили. Правда многому. Я – тот, кто ведает. Но никогда никто даже не обмолвился о том, откуда приходят Прядущие. «Из ниоткуда»,  –говорится во всех сказаниях. Но так ведь не бывает. Мне всегда казалось, что должно быть какое-то место. И вот оно – другой мир, который очень отличается от нашего. Чем еще отличается?
Я не стала ему напоминать, что однажды он сказал, что не должен ничего знать. Видно, это было в ту пору, когда он еще считал себя Прядущим. Что же было в том свитке?
– Мой мир… современней.
Альгидрас нахмурился:
– Объясни. Я не понимаю.
– Понимаешь, таким, – я обвела рукой двор, – наш мир был несколько веков назад. Сейчас у нас все иначе. Мы живем в городах. И они не такие. У нас каменные, высокие... прямо очень высокие дома. Есть самолеты – машины, которые летают по небу, электричество. Это… свет, например. Энергия вырабатывается разными способами. От солнца, от ветра. Искусственно. Это сложно. И я не очень хорошо разбираюсь в деталях. Я всего лишь переводчик.
Я виновато пожала плечами и только тут обратила внимание на то, как задумчиво смотрит на меня Альгидрас. Я испугалась, что он воспринял мои слова как бред и сейчас просто рассмеется, потому что Свирь была невероятно далека от полетов по небу. Спасибо, я еще про Гагарина не рассказала. Надо было как-то иначе, а теперь уже поздно. Я набрала в грудь воздуха, чтобы попросить Альгидраса не считать меня сумасшедшей, когда он задумчиво проговорил:
– Старше.
Я закашлялась, от неожиданности поперхнувшись воздухом, и просипела:
– Что, прости?
– Ваш мир старше! Интересно.
– Тебе это о чем-то говорит? – мне не удалось скрыть облегчения в голосе. Оказывается, он верит. Он не считает все это бредом. Он даже не удивился.
Альгидрас посмотрел на меня с легкой досадой. Я уже уяснила, что это чисто мужской взгляд в Свири. Так смотрят на неразумных баб, которые пытаются влезать в мужские дела.
– А еще у нас женщины давно равны мужчинам. Так что можешь отбросить свои замашки и притвориться, что говоришь, например, с Радимом.
Альгидрас вскинул брови и недоверчиво усмехнулся.
– На равных, говоришь? – он насмешливо приподнял бровь, и мне стало смешно, потому что если он планировал выглядеть снисходительно, не стоило так делать. Лет пять себе убавил. Мои губы все-таки расплылись в улыбке.
– Прекрати, а?
– Хорошо, – он посерьезнел: – Ты можешь точно сказать: сколько времени между нами?
Я вздохнула и задумалась. Как можно оценить развитие мира? По религии? Здесь во всю процветало язычество, и никакого намека на принятие единой религии, по аналогии с христианством в нашем мире, я пока не заметила. По уровню же развития… Я тяжело вздохнула, понимая, что полный профан в этом. Ну что ж я такой нелепый Прядущий? Никакой пользы от моих знаний! Почему я?
– Я бы сказала, веков десять. Век – это сто лет у нас. Но я не уверена. Понимаешь, я не очень сильна в древней истории и не могу определить эпоху по осколку глиняного горшка. Я прикинула по периоду, когда стала распространяться религия. Это… сложно объяснить. Раньше мы поклонялись Солнцу, тотемным животным. Было много богов. А потом приняли христианство. А в нем Бог – един. Тебе бы сюда историка или теолога. Я, боюсь, вправду не смогу помочь.
Я снова виновато посмотрела на Альгидраса и не поняла выражение его лица. Хотелось бы думать, что это было восхищение. Только вряд ли.
– Ты хоть что-то понял из моего рассказа? – нервно усмехнулась я.
Он медленно кивнул, все еще разглядывая меня с непонятным выражением лица.
– Мне нужно подумать.
– Я могу еще как-то тебе помочь?
Он качнул головой, а потом снова невпопад повторил:
– Не доверяй никому, слышишь? – и серьезно добавил: – Меньше всего мне. Если Святыня нас разведет по разные стороны, я ничего не смогу сделать.
– А если просто отказаться от нее?
– Уже не могу, – он усмехнулся.
– А ей можно сопротивляться?
– Ни разу не слышал, чтобы у кого-то получилось.
– А может, они просто не пробовали?
Он снова невесело усмехнулся.
– Она уничтожила целый остров. Целый род. «Да не прервется род». Так было сказано в старых свитках. Мы всегда думали, что хванский род. А оказалось, что хранитель Святыни – лишь глава рода. Это о нем уговор. Его род не прервется. А остальных…
Альгидрас рассмеялся. Только не было в том смехе ни капли веселья.
– Вот и вышло: они умерли, а я нет.
– Младший сын старосты… – пробормотала я.
Он кивнул и хмуро посмотрел себе под ноги. Потом оглядел свою мокрую рубаху, задрал рукав, проверил повязку, не намокла ли, что-то там поправил и только потом поднял взгляд на меня.
– Вот ты хочешь верить. И они хотели. И не стало целого народа. И это не сказание, а быль, – его взгляд был тяжелым.
– Как они погибли, Альгидрас? – я спросила едва слышно, но он вздрогнул, как от резкого окрика.
– Зачем тебе?
– Я хочу понять.
– Их убили.
– Квары, – пробормотала я, вспоминая сон.
Но что тогда из сна правда, а что нет?
– Почему не убили тебя?
Он рассмеялся. Я поспешила добавить:
– Прости, я понимаю, что это ужасный вопрос, но я на самом деле хочу понять, что из увиденного мной – правда.
– Я предал свой род, потому остался жив. Понятно? – жестко произнес Альгидрас, глядя мне в глаза.
Я отшатнулась, прикрыв рот ладонью.
– Предал? Почему? Как?
– Чтобы выжить. Удивлена? Совсем не герой?
Я вглядывалась в знакомое лицо и пыталась найти признаки того, что он шутит. Но он смотрел спокойно и серьезно. Предал свой род? Чтобы выжить? Я вспомнила свои ночные видения. Там все было иначе. Значит, там был просто сон… И тот Альгидрас действительно был героем, а этот совсем нет. Я почувствовала разочарование. Видимо, это отразилось на моем лице, потому что Альгидрас усмехнулся, а я вдруг подумала, что ему было всего восемнадцать, когда это случилось. Как я могу его осуждать? Ведь я не имею ни малейшего понятия, как поступила бы сама, если бы мне грозила смерть и был шанс выжить.
– Я поняла. Ты не герой. Ты выжил. А что случилось потом?
– А потом пришел Радим…
Альгидрас замолчал. И под этим молчаливым взглядом мне стало очень неуютно и отчего-то горько. И я уже не была уверена, где чьи эмоции.   
– И теперь ты говоришь, что ты ему не прядешь, что что-то изменилось, так?
– Да.
– То есть, если я пряду Радиму, а ты нет, то может случиться так, что мы будем друг другу мешать?
– Может.
– И тогда?
– Ну, тогда встретишь меня поленом, – усмехнулся Альгидрас и решительно направился к колодцу.
Я понадеялась, что не топиться, иначе у меня не будет шансов задать свои вопросы, коих у меня был целый список. Нужно пользоваться моментом, пока мы одни в закрытом дворе. Одни… В закрытом дворе. Стоило мне об этом подумать, как что-то смутное всколыхнулось в памяти. Одни в закрытом дворе.
– Постой, – окликнула я.
Альгидрас едва не поперхнулся очередным глотком, выплеснул на голову оставшуюся в кружке воду и нехотя повернулся ко мне.
– Кто тебя сюда прислал сегодня?
Он чуть сощурился, и я не была уверена, что причиной было яркое солнце. Я почувствовала укол тревоги. Инстинкт самосохранения вдруг проснулся и настойчиво потребовал сменить тему, но я твердо произнесла:
– Ответь!
Его взгляд неуловимо изменился, а я не смогла побороть подступившую тревогу, как тогда ночью, когда я смотрела на его лицо, точно сотканное из лунного света. С ним что-то сегодня было не так. Умнее было бы просто уйти и запереться в доме, но что-то не позволило мне оставить ситуацию неразрешенной. Я твердо проговорила:
– Ты каждый раз говоришь, что Радим будет против того, что мы вдвоем. Да еще в закрытом дворе. Мол, вопросы будут. Но вчера ты был здесь. Сегодня тоже.
Альгидрас коротко улыбнулся и вдруг медленно направился ко мне. Он словно перетекал, не касаясь земли, и мне стало жутко. Он не шел – крался. Как крадется хищник перед прыжком. А точно ли Злата ушла? Я видела ее в доме, а потом наткнулась на него. Злата со мной не прощалась. Сам Альгидрас был сегодня непривычно взбудораженным, хоть и скрывал это за маской вежливости и прочей ерунды. Я невольно отступила на шаг, рассчитывая расстояние до будки Серого. Пес сможет меня защитить? Я вспомнила, что он явно предан Альгидрасу, а я для него всего лишь недавняя знакомая, которая иногда его кормит. Вот и ответ на мой вопрос. Я нервно сглотнула, но все же сделала еще один шаг к будке.
– Стой, где стоишь! – прозвучал тихий приказ, и я невольно замерла, потому что в эту минуту мне стало очень страшно не только за себя, но и за Радима. Да и за всю Свирь, чего уж греха таить.
Я вглядывалась в знакомые черты и не узнавала их. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но взгляд… Взгляд был страшным. И в нем я видела свой смертный приговор. Свиток! Все дело в этом чертовом свитке. О нем ведь не знает никто, кроме меня. Черт меня дернул за язык. Неужели все закончится вот так? Как далека в эту минуту я была от своих нелепых мыслей о любви! Альгидрас приблизился ко мне, и я увидела в его руке нож. Момент, когда он достал нож, прошел для меня незамеченным, хотя я не спускала глаз с хванца. В этом я могла поклясться.
– Ты слишком умная, – медленно проговорил Альгидрас, остановившись на расстоянии шага. – Понимаешь много. Подмечаешь.
Он говорил это совершенно спокойно, словно и не держал нож в опущенной руке. То, что эта рука не находилась у моего горла, пока меня не особенно радовало. Я не испытывала иллюзий насчет того, кто здесь сильней.
– Чего ты хочешь на самом деле? – мой голос даже не дрогнул, чему я, признаться, сильно удивилась.
Альгидрас несколько секунд разглядывал меня, а потом усмехнулся и неуловимым движением убрал нож куда-то за спину. Во двор вернулись звуки: я услышала, как пыхтит Серый, как щебечут птицы в высоких ветвях дуба, как шелестит листва.
Я глотнула горячего воздуха, едва не задохнувшись, и почувствовала, что меня трясет. Что это было? Шутка? Широко раскрыв глаза, я смотрела на Альгидраса и искала хищника, который был здесь секунду назад. Однако хванец выглядел таким же как до этого чудовищного представления. Я была до того потрясена, что даже не стала сопротивляться, когда он взял меня за плечи и подтолкнул к поленнице, рядом с которой стоял пенек. На нем кололи дрова. Альгидрас легко выдернул топор, который я вчера так и не смогла вытащить, отбросил его прочь и усадил меня на пенек.
– Испугалась? – надо же, в его голосе даже послышалось подобие участия.
– Ты так пошутил? – уточнила я, чувствуя, как мои зубы отбивают дробь.
Альгидрас, нахмурившись, помассировал мои плечи, словно пытался заставить расслабиться. Получилось у него это из рук вон плохо, потому что я не могла убрать из головы картинку с хищником за секунду до нападения. Он наконец оставил в покое мои плечи и глубоко вздохнул.
– Я показал тебе, что никому нельзя верить. Я могу тебя убить. Очень легко. Если будет нужно, любой здесь это сможет. Пойми наконец! То, что к будке стала отходить, – молодец. Серый сможет убить почти любого.
– А тебя? – я вскинула голову, сощурившись от солнца и посмотрела на хванца.
– Меня нет, – признался он.
– Я так и думала. А кто тебя сможет? Мне надо на будущее, – нервно рассмеялась я, все еще не отойдя от шока.
– Теперь уже не знаю, – вполне серьезно ответил Альгидрас.
– Ты что, волшебный? Кощей бессмертный, да? Смерть в кольце, кольцо в яйце, яйцо в утке…
Меня понесло. Альгидрас, нахмурившись, несколько секунд смотрел на меня, а потом резко встряхнул:
– Успокойся.
– Шутишь? Дай мне минуту. Только отойди. Ты меня испугал. У тебя лицо изменилось. И ты так двигался… А я еще Миролюбу не верила. А ты ведь можешь убить!
Меня так потрясло это открытие, что я обхватила себя за плечи, пытаясь унать дрожь.
– Ты очень упряма, – произнес Альгидрас, отходя на пару шагов. – Кто-то должен был показать тебе, что ты в опасности. Раз уж тебя не испугали убийцы за воротами, то я должен был.
– Ладно. Я поняла. Если что, буду прятаться в будке Серого, – рассмеялась я, хотя самой хотелось заплакать.
– Или рядом с Радимом.
– Радим не может быть при мне круглые сутки! – с раздражением откликнулась я. – Это он прислал тебя?
– Да.
Наши взгляды встретились. Я несколько секунд смотрела на него снизу верх.
– Ты врал, – констатировала я. – Ты врал, когда говорил, что Радим будет против. Так?
– И да, и нет. Радим был против.
– А сейчас?
– Сейчас нет, – нехотя признался он.
– Почему же ты это повторял, как попугай?
– Были причины.
– Вот я знала, что ты так ответишь! – разозлилась я.
Даже дрожь прошла.
– Тогда не стоило спрашивать, – пожал плечами он.
Я хотела было высказать все, что думаю по этому поводу, но тут за забором послышался конский топот, как будто мимо проносилась армия.
Впрочем, не мимо. Звуки у ворот изменили характер, будто армия решила  топтаться за воротами, а не двигаться дальше. Я вскочила с пенька и инстинктивно прижалась спиной к дровянице. Альгидрас нахмурился и коротко приказал:
– Стой здесь.
Одновременно с его словами в ворота громко постучали. Серый тут же зашелся лаем. Альгидрас скользнул по двору. Двигался он снова так же, как и несколько минут назад, когда решил меня попугать: точно перетек от поленницы к воротам. Лязгнул засов, послышалось негромкое:
– Место!
Лай сменился утробным рыком, а я стояла ни жива ни мертва и понятия не имела, что там случилось.
– Всемила, – раздался голос Альгидраса, и я удивленно моргнула, потому что он впервые назвал меня этим именем.
На непослушных ногах я двинулась на зов. Не успела я додумать мысль, что там, за воротами, уже война началась, как мне навстречу вышел Миролюб. Он широко улыбнулся мне, опасливо покосился в сторону Серого, которого Альгидрас держал за ошейник, и на всякий случай отошел подальше от будки.
– Ты уж его удержи, хванец. Ладно? Здравствуй, ясно солнышко! – произнес Миролюб, протягивая мне ромашку.
Я улыбнулась в ответ и заткнула подаренный цветок за ухо. Он деловито его поправил. От будки Серого громыхнуло цепью, и мимо нас проскользнул Альгидрас со словами:
– Я буду за домом.
– Не уходи, хванец, – сказал ему в спину Миролюб. – Негоже нам одним оставаться.
Миролюб повернулся ко мне и снова улыбнулся, и в его взгляде было столько веселого азарта, что я вдруг задумалась о том, что, возможно, мне и вправду придется выйти за него замуж. Неужели это действительно случится? Я улыбнулась в ответ, окинула Миролюба взглядом с ног до головы и только тут заметила, что под синим плащом виднеется кольчуга. Все дурацкие мысли тут же вылетели из головы.
– Ты почему в…
 Я запнулась, не зная, как правильно это здесь называется. Улыбка слетела с его лица.
– На Красно Дворище еду. Там нынче неспокойно.
Краем глаза я заметила Альгидраса, который внял просьбе Миролюба и не стал покидать двор. Я обернулась к хванцу. Тот расположился в тени дуба, прислонившись к стволу, достал кинжал и принялся флегматично обстругивать какой-то прутик. При взгляде на кинжал я невольно поежилась и повернулась к Миролюбу.
– Береги себя, – искренне сказала я.
– Не тужи, ясно солнышко! Вернусь. Не знаю, когда – на то княжья воля. Но постараюсь вскоре.
Я кивнула и глубоко вздохнула, не зная, что сказать, потому что вчера и так наговорила больше, чем нужно. А еще я остро чувствовала присутствие Альгидраса, хотя тот стоял метрах в трех от нас и усиленно делал вид, что его здесь нет. Миролюб опустил взгляд, потом на миг покосился на Альгидраса и умудрился одновременно усмехнуться и нахмуриться. Похоже, он уже жалел, что попросил того остаться. Ну правда. Был бы хванец за домом, не было бы никому сейчас так неловко. Миролюб, словно решившись, наклонился и быстро поцеловал меня в губы, а я вдруг вспомнила утреннюю тревогу и то, как стремилась его найти во что бы то ни стало, поэтому поднялась на цыпочки и обхватила его за плечи, отвечая на поцелуй. Я изо всех сил старалась расслабиться и думать в эту минуту только о Миролюбе. О том, что он пришел попрощаться, хотя, судя по реакции Златы, совсем не должен был: он – княжич, а так возится с какой-то девчонкой, пусть и невестой. Я уже поняла здешнюю цену мужскому вниманию: мало кто мог похвастаться искренними ухаживаниями со стороны суженого, и мне было лестно. Кроме этого, он был очень красивым и умным мужчиной, который мог вскружить голову любой девушке. Вот только голова у меня не кружилась даже сейчас, когда он осторожно целовал меня, прижимая к себе так, что я чувствовала нагретый металл на его груди. Что со мной было не так? Почему, стоило мне коснуться его плеч, как на ум сразу пришла мысль о хванце, стоявшем в нескольких метрах от нас и вынужденно наблюдавшем за этой демонстрацией нежных отношений. И отчего-то больше всего на свете мне сейчас хотелось узнать, что тот чувствует. Однако с его стороны я не улавливала ни одной эмоции. Кто же научил этого паршивца так владеть собой? Впрочем, ответ мог быть гораздо проще. Вдруг ему все равно?
Миролюб оторвался от моих губ и улыбнулся, а я вернулась в реальность, почувствовав, что пальцы затекли – так сильно я впилась в его плечи, покрытые жесткими звеньями кольчуги под ярко-синей тканью плаща. Он легко коснулся моих волос, заправил прядь за ухо и смотрел при этом так, будто вправду любил Всемилу.
– Пора мне, – вздохнул Миролюб, – Еще с хванцем переговорить надобно.
Я кивнула и отступила на шаг, позволив рукам соскользнуть с его плеч, и снова поймала себя на мысли, что ощущение кольчуги под пальцами вызывает во мне иррациональный страх.
– Я у Серого буду, – объявила я и отправилась к псу, который все это время настороженно стоял, приблизившись к нам, насколько позволяла цепь.
Не дойдя до пса пары шагов, я замерла в нерешительности, потому что Серый выглядел в эту минуту страшно. Он стоял, не шевелясь, но у него были совершенно дикие глаза. Однако я чувствовала спиной взгляды Миролюба и Альгидраса, и понимала, что останавливаться глупо. К тому же я очень надеялась на то, что Альгидрас владеет ситуацией и он что-нибудь сделал бы, если бы считал, что мне грозит опасность со стороны Серого. Вероятно, я была безнадежно глупа, потому что все равно ему доверяла. Приблизившись к псу, я коснулась рукой вздыбленной холки. Серый словно сбросил оцепенение, встряхнулся, мотнул головой и лизнул мои пальцы. Я зарылась в густую шерсть, с облегчением осознав, что Серый признал меня настолько, что вправду защитит в случае необходимости.
Я шагнула к будке Серого, скрываясь за загородкой от глаз мужчин. Серый тут же попятился за мной, не отрывая взгляда от Миролюба. Миролюб оглянулся на пса с опаской, но, видимо, оценив прочности цепи, все же рискнул повернуться спиной к будке и лицом к Альгидрасу.
– Разговор есть, хванец, – негромко произнес Миролюб.
Я уже заметила, что люди, привыкшие отдавать приказы в бою, отличались тем, что совершенно не умели говорить тихо. Вот и сейчас Миролюб понизил голос, но я прекрасно слышала каждое слово. Подобравшись вплотную к высокой загородке, я прижалась к доскам и заглянула в щель. Мужчины не могли меня видеть. Серый пыхтел у моих ног и позвякивал цепью, а я рассеянно гладила пса и что-то бормотала, чтобы со стороны казалось, будто мы с ним увлечены общением, сама же при этом не отрывала взгляда от мужчин. Я не видела лица Миролюба, но отлично слышала его преувеличенно-расслабленный голос, отсюда я сделала вывод, что сам Миролюб напряжен, и с удивлением поняла, что успела его неплохо изучить за каких-то пару дней.
Альгидрас оторвался от своего занятия, отбросил прутик в сторону и демонстративно медленно поднял голову, взглянув на Миролюба. Я прижалась к доскам сильнее и почувствовала, как сучок больно впился в лоб, пришлось отстраниться и потереть пострадавшее место. С досадой подумала, что уж этот-то тихо разговаривать умеет, а, значит, я вполне могу не услышать половины разговора.
– Что за разговор? – откликнулся Альгидрас, и я с облегчением поняла, что говорит он так же, как и Миролюб. Вроде потише, но все слышно. Интересно, он специально, чтобы я услышала, или так получилось нечаянно?
Миролюб повертел головой, будто разминая шею. Ножны звякнули о кольчугу.
– Ты вчера складно наплел про книги да плащ. Златка, верно, слезами умылась. Да только я не Златка и не Радим. Мне тебе верить не с чего. Что под плащом было, кроме книг?
Я застыла от неожиданного вопроса. С чего Миролюб взял? Мой взгляд метнулся к Альгидрасу. Сколько в нем еще сюрпризов? Я ожидала, что он выразит удивление, но Альгидрас смотрел спокойно, чуть прищурившись, словно изучал собеседника. И мне не понравился его взгляд. Словно он вновь вмиг стал кем-то другим, кем-то очень пугающим.
– С чего ты взял, что там было что-то еще?
– У меня нет времени играть, хванец. Что там было?
– А не скажу?
– Скажи добром, – Миролюб склонил голову на бок.
Нож Альгидраса крутанулся в руке и, окончив свое движение, застыл, нацеленный на Миролюба. Альгидрас не поднял руки, но мне вдруг стало ясно, что от удара ножом Миролюба отделяет лишь миг. А еще то, как привычно лежал нож в с виду  расслабленной руке, выглядело пугающе. Они оба не шутили. Альгидрас вправду умел с ним обращаться.
– Не стоит, хванец, – спокойно сказал Миролюб. – Я в кольчуге. Не успеешь. А коль успеешь, так за воротами моя дружина. Живым не уйдешь.
– Тебе уже от того проку не будет, – Альгидрас неотрывно смотрел в лицо Миролюбу.
А потом коротко взмахнул рукой, и мое сердце едва не остановилось. Миролюб даже не пошевелился, словно видел что-то в глазах хванца. Тяжелый нож вошел в землю по самую рукоять в паре шагов от них обоих. Рука Миролюба опустилась, и я только сейчас поняла, что он был готов выхватить меч.
– Свитки там были, княжич. Я писал за море. Торговцы ответы привезли. Не хотел, чтобы в Свири о том говорили.
– Хванец, скажу лишь раз: коль что за спиной Радимира затеваешь, молись своим Богам, чтобы смерть была быстрой. 
Альгидрас выпрямился так, что даже стал казаться выше ростом:
– Я не стану делать зла. 
– Поклянись.
– На чем?
– На чем клялись хваны?
Альгидрас поморщился и отвел взгляд:
– На Святыне. Но ее у меня, как понимаешь, нет.
– А если Святыни рядом не было?
– Меня воспитывал старый наемник, княжич.
Видно, Миролюба это удивило, потому что он даже присвистнул.
– Он клялся на мече. Меча у меня тоже при себе нет, но…
С этими словами Альгидрас подошел к кинжалу, выдернул его из земли, отер лезвие о штаны и положил кинжал на ладонь, направив острие в сторону сердца. Второй ладонью он накрыл кинжал и четко произнес, глядя на Миролюба:
– Клянусь, что никогда не стану делать зла побратиму.
Что-то в формулировке этой клятвы мне не понравилось, однако Миролюб кивнул, принимая ее.
– Пора мне, – коротко сказал он. – А то изжарюсь скоро в доспехе.
Альгидрас чуть улыбнулся, отточенным жестом возвращая кинжал в ножны, а потом поднял взгляд на Миролюба и вдруг застыл. Миролюб, не замечая этого, повертел головой и потер ладонью шею так, что влажные волосы встопорщились на затылке. Он не видел взгляда Альгидраса, а мне вдруг стало дурно. Точно так же тот смотрел на меня на берегу Стремны, когда увидел на вороте платья Всемилы нарядную вышивку. Что он увидел сейчас? Миролюб отер лицо и наконец посмотрел на Альгидраса.
– Что? – настороженно спросил он.
– Это твоя кольчуга? – медленно спросил Альгидрас.
Миролюб окинул себя взглядом, усмехнулся:
– А не похоже?
– Пластина на вороте всегда была?
– А, ты об этом? – Миролюб потер рукой кольчугу над ключицами.
Я прильнула к забору и жутко пожалела, что не стала рассматривать кольчугу. Миролюб стоял ко мне спиной, и я понятия не имела, о какой пластине они говорят и что в ней могло так насторожить Альгидраса.
– Пластина дядьки моего, Светозара. Он в битве с кварами погиб у отца на руках. Еще до моего рождения. А почему спросил?
– А у Светозара она от кого была? – вопросом на вопрос ответил Альгидрас.
– Не знаю. Да на что тебе? Что с ней не так? Это просто оберег, хванец.
– Дядьку-то не сберег.
– А меня сбережет, – твердо ответил Миролюб.
– Может, и сбережет, – серьезно откликнулся Альгидрас. – Чему же еще верить, как не священным словам…
– Словам? – удивленно воскликнул Миролюб. – Я думал, узор просто.
– Здесь написано «да не прервется род». Не снимай ее в Дворище, княжич.
– Не стану, – Миролюб замолчал, словно раздумывая, что еще сказать, а потом произнес: – Пора мне. И так задержался.
Да не прервется род? Я застыла, перестав дышать. На Миролюбе пластина с хванским заговором? Как?
Миролюб круто развернулся, и я едва не упала, потому что Серый рванул в его сторону, а я держала пса за ошейник. Я успела ухватиться за забор другой рукой и разжала пальцы. Серый взметнул пыль и рванулся вперед, а я поняла, что, если бы не выпустила ошейник, улетела бы за ним по воздуху. Я выбежала следом, испугавшись того, что цепь длинная и Миролюб может пострадать. Серый низко зарычал. Миролюб замер, как вкопанный, и сделал шаг назад. Я посмотрела на Альгидраса в ожидании помощи. Сама я пса не удержу никак.
– Псина, – доверительно начал Миролюб, весело подмигнул мне и снова посмотрел на ощерившегося Серого. – Кольчуга на мне с оберегом. Так что не рычи.
Альгидрас обошел Миролюба и крепко взял Серого за ошейник.
– Ты бы так с ним не храбрился, княжич, – проговорил он, оттаскивая пса к будке. – А то откусит еще чего.
– Так не прервется же род! – возмутился Миролюб, снова мне подмигивая.
Я чуть улыбнулась, не зная, как должна отреагировать на столь откровенную шутку, однако не могла не порадоваться тому, что Миролюб отправляется в путь в приподнятом настроении. Альгидрас не отреагировал на веселое замечание, вместо этого произнес:
– Проходи, княжич. Только поторопись.
Миролюб не заставил себя уговаривать: он быстро прошел мимо рычащего пса, а я вдруг подумала, что не знаю, смогла бы я сама решиться на такой шаг. Сейчас Альгидрас удерживал пса не столько силой – силой бы он тоже ничего сделать не смог, сколько своим умением управляться с Серым. И проходя мимо, Миролюб не мог не понимать, что стоит Альгидрасу разрешить Серому броситься, княжество останется без наследника. И никто после не докажет, что сделано это было специально. Не удержал, и все. Однако Миролюб шел уверенно и ни на миг не задержался. От отворил калитку, быстро обернулся и улыбнулся мне.
– Я провожу, – спохватилась я и бросилась к калитке.
Альгидрас выпустил пса и вышел за мной. Серый не рванул за нами, как я ожидала, а стал недовольно вертеться, выбирая место, куда улечься. Видимо, он понял, что чужак ушел с подконтрольной территории. А что будет дальше, его уже не касалось.
Я шагнула за калитку и замерла от непривычной картины. Городской житель во мне разинул рот в восхищении. Передо мной развернулась сцена из фильма: на широкой дороге переминались с ноги на ногу, нервно всхрапывали и просто вскидывали головы длинноногие кони. Они были первыми, на кого я обратила внимание. Хотя потом уже поняла, что, по логике, взгляд доложен был зацепиться за синие плащи дружины Миролюба. Я насчитала шестнадцать воинов. Несколько человек сидели в седлах, рассеянно теребя конские гривы и поглаживая животных по шее. Они перебрасывались шутками, на лицах были улыбки. Большая же часть воинов спешилась. Не удивительно, ведь им предстояло провести в седлах не один час. А еще я с удивлением увидела, что здесь не только воины: то тут, то там виднелись нарядные платья. Свирские девушки миловались, как здесь говорили, с княжескими воинами. Некоторые делали это уж совсем откровенно. Я удивленно оглянулась на Альгидраса, пытаясь понять, нормально ли это, но он сделал вид, что не замечает моего взгляда. А меж тем на Миролюба, как горох, посыпались шутки и весьма двусмысленные намеки по поводу его долгого отсутствия. Меня поразило то, что дружина так запросто обращается к человеку, которому служит, позволяет себе шутить над ним, кроме того, смущало, что шутки эти касались и меня. Миролюб быстро оглянулся на меня, скорчил виноватую гримасу и повернулся к воинам:
– По коням! А особо смешливые стоят на страже в утро!
Шутки тут же утихли, и воины взлетели в седла, только синие плащи взметнулись на фоне яркого летнего неба. Однако никто из них не выглядел напуганным или недовольным, на лицах играли улыбки. Словно на прогулку собирались, словно не тянули плечи тяжелые кольчуги.
Миролюб снова ко мне повернулся, и я на миг испугалась, что он меня поцелует при всех. Его воинов я, впрочем, почему-то не стеснялась. Кто мне они? А вот свирских девушек, поглядывавших на меня с явной неприязнью, развлекать сценой прощания не хотелось.
– Не тужи, ясно солнышко, – шепнул Миролюб.
– Не буду. Береги себя.
Он весело подмигнул мне, принимая поводья из рук молодого воина. Я посмотрела на его коня и вдруг поняла, что до этого дня ни разу в жизни не видела лошадей так близко. Конь Миролюба был черным, как вороново крыло. Шерсть на солнце даже отливала синевой. Оттого ровная белая полоса на его боку смотрелась чужеродно, словно была нарисована. Миролюб проследил за моим взглядом и ласково провел ладонью по гладкому лошадиному боку.
– Мы с ним братья по масти, – усмехнулся он.
Я с недоумением посмотрела на Миролюба, и взгляд сам зацепился за седую прядь у правого виска. Проклятые квары! В мозгу почему-то опять всплыли строки про Каменную Деву. Я потрясла головой, чтобы мысли прояснились. Нужно будет как-нибудь спросить о ней Миролюба. Вдруг он знает? Но, конечно, не сейчас.
Миролюб снова улыбнулся, взялся за луку седла и одним махом вскочил на коня. И вышло у него это так легко, будто именно для этого он был создан. Я отступила на шаг, ожидая, что он тронется с места, но он все медлил: поправил пояс с мечом, подтянул поводья, расправил плащ. Посмотрел на меня сверху вниз, и я вдруг подумала, что никогда не встречала в своем мире таких, как он. Впрочем, я не могла представить его в моем мире. Кем бы он мог быть? Не офисным же работником? Он, как и Радим, был создан для вольной жизни, для этих просторов. Вождь, ведущий за собой людей, каждый из которых готов за него умереть. Я прикрыла глаза ладонью от солнца и улыбнулась Миролюбу. Он улыбнулся в ответ с явным сожалением. Похоже, он вправду совсем не хотел уезжать, а Злата не верила, что придет проститься. Видимо, не так уж хорошо она знала брата. Или же раньше он не был таким?
– Миролюб, давай уж либо оставайся, либо девицу умыкнем. А то так и не тронемся, – прозвучал задорный голос.
Миролюб усмехнулся, не отрывая взгляда от моего лица, и спокойно произнес:
– А вот и первый доброволец на страже стоять. А, Горислав?
– Да понял я уже, – я обернулась к говорившему и встретилась со смеющимся взглядом молодого темноволосого воина. – Только до той стражи еще доехать надобно.
Перспектива наказания совсем не испугала балагура. Он заговорщицки мне подмигнул и повторил:
– Умыкнем уже и поехали. А, красавица?
– Из-под носа побратима? – усмехнулся Миролюб. – А отважные у меня молодцы, что скажешь, хванец? – он обратился к Альгидрасу, стоявшему за моей спиной.
– Ну пусть попробуют, – откликнулся Альгидрас, и я тоже на него посмотрела.
Он вроде бы улыбался, но отчего-то создавалось впечатление, что он совсем не шутит, и я на миг задумалась, а что было бы, если бы попробовали.
– А мы и побратима умыкнем, – не унимался бедовый Горислав. – Живой же хванец. Будет нам сказания сказывать. Легенды всякие. Глядишь, и на страже стоять веселее.
Меня уже утомили эти однообразные шутки, и я представила, каково было Альгидрасу.
– Мне моя дружина дорога, – откликнулся Миролюб, и что-то новое появилось в его тоне. Шутки закончились. – Даже ты, Горислав. Так что нечего судьбу испытывать.
Миролюб взялся за поводья, и я заметила, что к луке его седла приделана петля, через которую продеты поводья. У других воинов такого не было. Он чуть тронул бока коня коленями, и отряд, как по команде медленно сдвинулся с места. За воротами тут же зашлись лаем псы. Серый присоединился к общему хору. Конь одного из воинов испуганно дернулся и встал на дыбы. Альгидрас схватил меня за запястье и оттащил к воротам, подальше от кавалькады. Миролюб быстро оглянулся на воина, пытавшегося усмирить коня. Тот гладил коня, что-то приговаривал, но животное не желало успокаиваться.
– Пусти в галоп, – приказал Миролюб и свернул к забору, освобождая дорогу испугавшемуся животному.
Конь самого Миролюба вел себя спокойно, словно воздух не звенел многоголосым лаем. Воины, бывшие впереди, последовали  примеру княжича. Серый в яблоках конь рванул по освободившемуся коридору, а я вдруг подумала, что нужно обладать изрядным умением, чтобы усмирить такое животное. Когда теперь бедному воину удастся его остановить и успокоить?
– Остальные до ворот шагом, – скомандовал Миролюб. – Нечего пылить.
Он в последний раз обернулся и тронул коня с места. Я помахала рукой на прощанье и смотрела вслед, пока синие плащи не скрылись за поворотом. Последний воин, тот самый балагур, которого Миролюб называл Гориславом, привстал в стременах и, обернувшись, задорно помахал рукой провожающим. Потом опустился в седло, ударил коня пятками, и тот эффектно встал на дыбы. Не знаю, влетело ли ему за это от княжича, но зрители получили удовольствие. Мне стало интересно, со скольких же лет мальчишки здесь сидят в седле, если умудряются вот так управлять огромным зверем одними коленями? Нужно будет спросить у Альгидраса.
Я посмотрела на  хванца. Он толкнул калитку, даже не взглянув на меня. Я быстро оглянулась на стайку девушек, оживленно обсуждавших отъезд дружины княжича, перехватила пару неприязненных взглядов и скользнула в оставленную приоткрытой калитку. Во дворе я глубоко вздохнула и почувствовала себя гораздо лучше в привычной безопасности двора. Все же в том, чтобы не выходить за ворота был смысл. Я с облегчением тронула теплое ухо, ткнувшегося в руку Серого. А ведь дома с детства не ладила с собаками. Потрепав Серого по холке, я направилась к Альгидрасу. Тот снова пил воду у колодца, и я даже всерьез забеспокоилась, не болен ли он. Однако не успела я об этом спросить, как Альгидрас поставил кружку на выступ у колодца, круто развернулся и быстро зашагал к сараям. Я уже знала, что где-то там, как он всегда говорил «за домом», он умудрялся спрятаться так, что и с собаками не разыщешь. Поэтому я бросилась следом почти бегом.
– Подожди! – воскликнула я, когда он уже почти добрался до угла сарая. Я была уверена, что он не послушается, однако юноша замер, не оборачиваясь, и дождался моего приближения.
Я приблизилась, не отрывая взгляда от его напряженных плеч, и в нерешительности замерла, вдруг поняв, что понятия не имею, с чего начать разговор. У меня, как всегда, был миллион вопросов. Но каждый раз, когда мы начинали общаться нормально, обязательно что-то случалось, и все катилось в тартарары. Вот как сейчас. Поэтому мне было страшно даже начинать. Но не стоять же так вечность!
Альгидрас не оборачивался, проявляя завидное упорство. Я вздохнула и решительно потянула его за рукав. Мокрая ткань была холодной. Он упорно делал вид, что не замечает моих действий. Тогда я выпустила ткань и перехватила его запястье, потянув сильнее, чтобы развернуть Альгидраса. Я прекрасно понимала, насколько обманчива его внешняя хрупкость, и, что если он не захочет, я в жизни с ним не справлюсь. Однако он крутанулся на пятках, позволив развернуть себя. Он хмурился, глядя в землю. Я посмотрела на его лицо и почувствовала, что моя решимость испаряется с катастрофической скоростью.
– Слушай, – начала я и для верности дернула его за запястье, – ты сказал, что на кольчуге…
Я хотела спросить, откуда на кольчуге Миролюба может быть хванский заговор, но тут Альгидрас поднял взгляд, и я запнулась на полуслове. Он смотрел на меня с такой глухой тоской и усталостью вперемешку, что я глубоко вздохнула и выпустила его запястье, потом спохватилась, что он может уйти, и схватила вновь, только промахнулась, и мои пальцы сомкнулись на его пальцах. Я смутилась, ожидая, что он выдернет руку, но он не пошевелился. Я поняла, что выгляжу очень глупо, поэтому чтобы хоть как-то оправдать свои действия и прервать затянувшееся молчание, посмотрела на наши руки, и заметила, что это как раз его раненая рука. Повязка под мокрым рукавом наверняка  промокла тоже. Я спросила почему-то шепотом:
– Можно руку посмотреть?
Он не ответил, и я, подняв голову, встретилась с его напряженным взглядом. Несколько секунд ничего не происходило, а потом он отрывисто кивнул. Я поспешно опустила голову, отчего-то жутко смутившись, закатала рукав его рубахи и начала быстро разматывать повязку. Мокрая ткань поддавалась плохо. Или же это у меня руки так дрожали? Альгидрас стоял смирно: не помогал, но и не мешал. Наконец последний слой повязки соскользнул с руки, обнажив слегка загорелую кожу. Кожа Альгидраса была светлее, чем у свирцев: видимо, с солнцем они не ладили. На руке никаких следов не оказалось, и я сперва вздрогнула, снова почувствовав мистический страх, но потом догадалась перевернуть руку внешней стороной вверх и вздрогнула еще раз, потому что руку пересекали три безобразных, грубо зашитых раны. Одby из швов был покрасневшим и слегка припухшим.
– У тебя воспаление, – прошептала я, сглотнув.
В мозгу застучало: «мы в мире, где нет антибиотиков».
– Хорошо все. Еще седмица и пройдет, – раздалось у моего уха. Почему-то тоже шепотом.
Я подняла взгляд на хванца. Он не смотрел на меня, а я снова подумала о том, какие длинные у него ресницы. А еще у него на лице была россыпь веснушек. Едва заметных, но с такого расстояния их можно было даже сосчитать. Впрочем, считать бы пришлось очень долго: скулы, переносица и даже губы были усеяны бледными веснушками. Я невольно улыбнулась, и он, почувствовав это, поднял вопросительный взгляд.
– У тебя веснушки.
В серых глазах отразилось недоумение.
– Пятнышки на лице. У нас это называется…
– Я знаю, что такое “веснушки”, – откликнулся он. – Просто…
Его взгляд скользнул по моему лицу, а губы тронула смущенная улыбка.
– У тебя тоже. Да они почти у всех летом.
Я кивнула и в смятении опустила голову, чувствуя сильное волнение. Как нелепо. Кажется, я все-таки не погорячилась вчера, когда пришла к неутешительным для себя выводам о природе моих эмоций по отношению к этому мальчишке. Я глубоко вздохнула, вновь посмотрела на рубцы и деловито спросила:
– Ты хоть мажешь чем?
– Да, – кашлянув, ответил он.
Я почувствовала, что уши начинают гореть. Впрочем, это можно было списать на жару.
– А швы снимать надо?
– Сегодня буду.
– Тебе помочь?
Вопрос сорвался с губ раньше, чем я успела подумать. Как я помогу, если даже при виде этого шва едва дышу? Голова уже начинала кружиться. Не судьба мне быть  доктором.
– Мне помогут, – раздалось над ухом.
– А… Хорошо.
Я вздохнула с облегчением.
– А кто тебе зашивал?
Зачем я это спрашивала? Медицинские подробности меня совсем не интересовали, но я держала его за руку и совершенно очевидно просто оттягивала момент, когда придется эту руку выпускать. Он тоже не спешил отнимать ладонь, позволяя вертеть ее и так и эдак.
– Сам, – коротко ответил он, и я даже сначала не поняла, о чем он, а потом вздрогнула, осознав, что он сам зашивал себе раны. Горло перехватило.
– А чем? – в ужасе спросила я, поднимая на него взгляд.
– Жилами, – все так же шепотом ответил он и добавил: – Эй, хорошо все. Ты вся белая. Перестань.
– Даже спрашивать не буду, чьими, – дрожащими губами улыбнулась я.
– Не спрашивай, – он усмехнулся в ответ.
Я вдруг остро почувствовала, что мы стоим очень близко друг к другу и Альгидрас, смотрит прямо мне в глаза. Вообще, эта его привычка была крайне раздражающей. Мужчины обычно сползали взглядом вниз, кто к губам, а кто и того ниже. Альгидрас же смотрел так, как, вероятно, смотрел, натягивая тетиву, – прямо в цель. И мое сердце колотилось где-то в горле. Я первой отвела взгляд, вновь посмотрев на его руку, которую я, оказывается, перевернула ладонью вверх. Видимо, инстинктивно, желая убрать рубцы подальше от глаз. Если бы я умела читать по ладони. Куда приведет его эта их Святыня?
– У нас есть люди, которые умеют читать судьбу по ладони, – пробормотала я. – Вот это, кажется, линия жизни.
Я провела пальцем по его ладони, и его рука дернулась.
– Щекотно.
– Хотя, может, и не жизни, а ума. Я и в этом не сильна. Так странно, что здесь оказалась я. Я не могу принести никакой пользы, – задумчиво пробормотала я себе под нос.
– Ты ошибаешься, – неожиданно ответил Альгидрас. – Ты очень многое изменила здесь, сама не замечая. И это то, для чего ты здесь.
Я нахмурилась и подняла на него взгляд:
– О чем ты?
– О многом, – серьезно ответил он.
Он чуть потянул руку, пытаясь ее отнять. Я не позволила, сжав его пальцы.
– Ответь!
– А ты сама подумай на досуге, – в его взгляде появилось знакомое напряжение. Таким он становился, когда речь заходила о…
– Ты о Миролюбе?
Он не ответил. Все так же молча смотрел, не отводя взгляда.
– За что ты его не любишь?
– А с чего мне его любить?
– Он славный.
– Тебе, может, и славный. А как по мне, так просто сын князя. А князь не жалует Радима. Да и всю Свирь впридачу. Так  с чего мне радоваться княжичу?
– Неправда! Миролюб совсем не похож на отца. Не верю, что ты этого не видишь. Я знаю его каких-то несколько дней и то заме..
– Ну, так ты в том знакомстве весело время коротаешь, – перебил он меня. – А по мне так…
– Альгидрас, – я снова пресекла его попытку выдернуть руку, на сей раз почти силой переплетя наши пальцы и крепко сжав их. Наверное, ему было больно – мне было, но он никак этого не показал.
– Войди наконец в мое положение, – попросила я. – Миролюб – жених Всемилы. Как еще я должна себя вести? Мне что, бегать от него? Кричать «помогите» каждый раз, когда он рядом?
Он жестко усмехнулся:
– Я не уверен, что мне бы понравился твой мир. У вас так легко целуют без любви…
– А ты любил женщину, с которой вступил в обряд? Вы, я так понимаю, не только целовались, – парировала я, наблюдая за тем, как каменеет его лицо.
Я не хотела причинять ему боль, но, черт возьми, он сам обвинял меня неизвестно в чем…
– Обряд – это другое, – зло произнес он и с силой выдернул руку из моих пальцев так, что у меня даже суставы хрустнули.
Я пошевелила занемевшими пальцами, чувствуя, как меня захлестывает волна гнева. Да кто он такой, чтобы меня осуждать?! Как у него, так «это другое», а как дело касается меня, так сиди на лавке и ни шагу за ворота. Да еще и рта не раскрывай.
– Другое? Ты меня бесишь своей привычкой выворачивать все так, как тебе надо. Привязанности у тебя нет – только обряд, жены нет – только ребенок! У тебя на все готовые ответы. И везде ты ни при чем! – выпалила я и, еще не договорив, поняла, что я натворила.
Альгидрас сперва непонимающе нахмурился и открыл рот, чтобы ответить что-то явно нелицеприятное, а потом вдруг вся кровь отхлынула от его лица, и он прошептал побелевшими губами:
– Что ты сказала?
– Я… Я… ерунду какую-то брякнула, – пролепетала я. – Не знаю, с чего. Просто ты меня разозлил и…
На этот раз он схватил меня за запястье так, что сразу перекрыл ток крови. Да им тут и жгуты накладывать не нужно с такой силищей. В моем мозгу трепыхались бредовые мысли, в то время как я смотрела в его расширившиеся глаза и пыталась вытащить руку из захвата.
– Мне больно, – наконец проговорила я, пытаясь второй рукой разжать его пальцы. Пальцы раненой руки, между прочим. Здоровой бы он мне вообще руку сломал?
Вдруг он зажмурился, опустил голову и резко выдохнул, разжав руку. Я отшатнулась и принялась растирать запястье. Он стоял неподвижно, лишь тяжело дышал. Я наблюдала за тем, как он старается взять себя в руки и думала, что у него где-то спрятан нож и что я круглая идиотка, а еще что я… И тут он поднял голову. Если до этого мне казалось, что я видела в его глазах тоску, то я глубоко ошибалась. Ничего я не видела. Я отшатнулась, потом бросилась к нему и протянула руку, чтобы коснуться плеча, но так и не решилась.
– Альгидрас, – прошептала я. – Прости. Я… я не должна была ничего этого говорить. Я дура. Я… никогда больше…
– Ты что-то видела? – глухо спросил он, и под этим взглядом я не смогла соврать. Я глубоко вздохнула и прошептала:
– Сегодня ночью я видела во сне, как погибла ваша деревня. Я… Я…
– Продолжай!
Он изменился до неузнаваемости. Не было смущенного мальчика, который стоял передо мной еще пару минут назад. Черты лица заострились, губа была закушена, а его взгляд я бы даже не взялась описывать.
– Это было очень страшно, Альгидрас, – прошептала я, все еще надеясь отыскать в этом человеке недавнего мальчика, которого мне очень хотелось уберечь от боли. – Я не думаю, что стоит.
– Я уже это видел, – спокойно сказал он, хотя в его глазах было столько всего, что мне едва удалось вдохнуть – так перехватило горло. – Меня уже не удивишь.
Его тон тоже изменился. Из него исчезли всякие тепло и человечность.
– К тому же ты сама говорила, что, возможно, так мы сможем понять, для чего ты это видишь. Разве нет?
Лишенный всяких интонаций голос звучал ровно, будто у робота. Я сглотнула и поняла, что спорить с таким Альгидрасом бесполезно.
– Я была… Вчера ночью мне снилось прошлое. Твое и Всемилы.
– Сначала про деревню! – он не повысил голоса, но слова прозвучали приказом.
– Я… да… Я просто объяснить хочу. Вчера я была в теле Всемилы. Я слышала ее голос, видела ее мысли. А сегодня я… Я была в теле женщины. Я бежала по тропинке к деревне. Я… знала, что там идет бой. И знала, что там убивают. Я не могу, Альгидрас, – взмолилась я, чувствуя, что опять начала дрожать, несмотря на полуденный зной. – Можно я не буду?
– Нельзя, – жестко сказал Альгидрас. – Ты же хотела разобраться. Вот и будем разбираться. Я принесу тебе воды.
С этими словами он направился к колодцу, на ходу разворачивая закатанный мной рукав, укрывая рубцы плотной тканью. Я смотрела на то, как он достает воду, переливает ее в кружку, и понимала, что только что совершила чудовищную ошибку. Он не должен был это узнать! Эта информация не принесет ничего, кроме боли! Он сейчас держал себя в руках нечеловеческим усилием, и я даже не могла представить, чего ему это стоило. Альгидрас вернулся с кружкой, почти спокойно протянул ее мне, расплескав мне на руку совсем немного. Я сделала глоток ледяной воды, чувствуя как зубы стучат о край кружки, и жалобно попросила:
– Может, не стоит? Ты все равно это видел.
– Хочу посмотреть еще раз. Не лишай меня возможности. Садись и рассказывай, – холодно откликнулся он.
Я вздрогнула. Он знал, что ему предстоит услышать, он осознанно шел на это, прекрасно понимая, чего мне стоит это рассказывать. И ему было откровенно плевать на мои эмоции. Он не собирался жалеть меня. И я в очередной раз подумала, что совсем его не знаю и абсолютно не понимаю, чего на самом деле можно от него ожидать. Все правильно. С чего ему меня жалеть: я же его не пожалела?
Я вздохнула, опустилась на лавку и начала свой чудовищный рассказ. Я старалась говорить коротко, но он прервал меня и потребовал рассказывать все в подробностях. И тогда я зажмурилась и начала говорить. Я чувствовала, что по моим щекам текут слезы, но даже не пыталась их стереть. Я говорила и говорила, заново переживая смерть близких мне людей и свою собственную, и казалось, конца не будет этому рассказу. Я боялась открыть глаза, потому что с ужасом осознала, что все-таки это был не сон. Я поняла это по тому, как прервалось дыхание Альгидраса на моменте, когда я описала девушку в белых одеждах, которая спускалась по тропке. И когда я сказала, что я, то есть не я, конечно, а женщина из сна, выглядывала среди выживших его, Альгидраса, как мечтала, чтобы он был жив, как молила Богов об этом и жалела, что он не успел узнать о ребенке, Альгидрас просто перестал дышать. Я не выдержала и распахнула глаза, повернувшись к нему всем корпусом. Слезы мешали смотреть, и я быстро утерла их рукавом. Он сидел на лавке в полуметре от меня, уперев локти в колени и запустив пальцы в волосы. И то, как он обхватил голову и монотонно покачивался вперед-назад, заставило меня безотчетно коснуться его напряженного плеча. Он вздрогнул всем телом, как от удара, и резко отодвинулся, едва не свалившись с лавки. Потом вскочил и сделал несколько шагов прочь. После круто развернулся и подошел ко мне, остановившись прямо передо мной. Я смотрела на него снизу вверх, ожидая крика, обвинений, и понимала, что заслужила все это. Но он вдруг протянул руку и коснулся моих волос, потом объявил:
– Веточка, – продемонстрировал сухую ветку, извлеченную из моих волос, улыбнулся и ровным голосом сказал: – Спасибо. Прости, что схватил за руку.
Он указал взглядом на мое запястье. Совсем не на то, за которое схватил. Потом снова улыбнулся и добавил:
– Я за домом буду.
И ушел так стремительно, что я не успела ничего сказать. Впрочем, я и не знала, смогу ли хоть что-нибудь теперь ему сказать. Потому что перед глазами все еще стояло его лицо: пепельно-белое, с иссиня-черными тенями под глазами. Я-то всегда думала, что книжное «осунулся» предполагает бессонную ночь, часы горьких раздумий. А тут всего несколько минут моего чудовищного рассказа, и вот результат.
Я медленно встала, поняла, что все еще сжимаю в руках кружку, и плеснула холодной воды на ладонь. Умылась, вздохнула и посмотрела на сарай, за которым он скрылся. Мне безумно хотелось пойти за ним и попросить прощения за все, что случилось, но я понимала, что это бесполезно. Уже ничего не изменить. И простить такое вряд ли можно. К тому же, что ему все мои извинения и сочувствие, пусть даже искреннее? Он только что снова пережил гибель всех, кого знал и любил. И еще я получила ответ на свой вопрос, был ли он женат… Не знаю, что там с браком, но в его жизни была женщина, которая ждала от него ребенка. Я даже забыла о его смешном возрасте, в конце концов, здесь рано обзаводились семьями. Альгидрас не производил впечатление беспечного шалопая, значит, он любил ее. Господи, как же это страшно – все потерять!
Я вдруг поняла, что понятия не имею, что теперь делать. Мне было так плохо от всего случившегося, что я с трудом вдыхала раскаленный воздух и никак не могла надышаться. Голова кружилась, и я уже не понимала, от чего: от голода ли, потому что я так и не позавтракала толком, от жары ли, потому что сидела на солнцепеке, от нервного истощения ли. Я встала и на нетвердых ногах двинулась к дому, решив спрятаться в покоях Всемилы до вечера. Может, завтра все будет проще? Может, мне не придется встречаться с ним пару недель, и все забудется? Может, окажется, что сегодняшнего дня не было? Может, я вообще проснусь в своей кровати в доме родителей? Я бы все на свете сейчас отдала, чтобы это было так.
– Пусть что-нибудь случится! – бессильно прошептала я и вдруг подумала, что о том же я просила перед появлением лодьи. Мысль заставила вздрогнуть.
Не успела я дойти до крыльца, как одновременно произошли две вещи: Серый весь подобрался и низко зарычал, а в ворота послышался тяжелый стук. Я вздрогнула и оглянулась на пустой двор, почти ожидая, что Альгидрас будет там и решит вопрос. Но его, конечно, не было. Стук повторился, Серый снова утробно зарычал. Я медленно двинулась через двор, ожидая, что стучавший уйдет, но тот все не унимался.
Я подошла к калитке и нерешительно тронула тяжелый засов. Рядом со мной напряженным изваянием замер Серый. Шерсть на его холке вздыбилась, а сам он беззвучно скалился. Он ведь защитит? Я снова оглянулась на двор. На этот раз он не был пустым. Альгидрас шел по направлению ко мне медленным шагом. Он все еще был бледен, но в его движениях снова появилась звериная грация, и он вновь точно плыл по воздуху. Так же, как во сне плыла женщина в белых одеждах, спускаясь в деревню хванов. Я вновь вздрогнула, подумав об этом, сильнее обхватила засов непослушными пальцами и потянула его вверх, не отрывая взгляда от хванца, пытаясь прочесть по его лицу, что нас всех ждет. Сейчас и вообще. Он напряженно смотрел на калитку. Его рука скользнула к поясу, доставая уже знакомый кинжал.
Серый зарычал, засов выскользнул из моих обессилевших пальцев, и я наконец обернулась к пришедшим.
Первое, что я испытала – невероятное облегчение, потому что в широко распахнувшейся калитке стоял Радим. И только взглянув на его лицо, я почувствовала, как сердце, словно ледяной рукой, сжало страхом. Радим молча шагнул во двор и перехватил ошейник настороженно замершего Серого.
– В дом иди, – негромко бросил он в мою сторону и потянул Серого за загородку, на ходу наматывая цепь на тяжелый крюк, вбитый в стену дровяницы.
Я с недоумением смотрела на то, как укорачивается цепь Серого, и понимала, что это может означать только одно: во двор должны войти чужаки и сделать это беспрепятственно.
Я отступила на шаг, скрывшись из поля зрения Радима за загородкой, и бросила взгляд на улицу. Там стояли воины в синих плащах и несколько человек в красных. Мое сердце ухнуло в пятки. Ну, вот и все. Все-таки это случилось. Кто-то, кто видел Всемилу мертвой, решил довести дело до конца. Что там говорил Альгидрас? Здесь о таком даже боятся подумать? Видно, кто-то набрался-таки храбрости, или же желание погубить Всемилу все-таки пересилило все страхи. И только потом до меня дошло, что Радим приказал мне идти в дом. Ведь мне же?
Я медленно обернулась к Альгидрасу и тут поняла, что пришли не за мной, но вместо облегчения меня сковал такой ужас, что я вдруг подумала, что уж лучше бы пришли за мной, чтобы все закончилось и мне бы уже не было так страшно. А потом я подумала про позорный столб, и голова закружилась с новой силой.
Радим молча отступил в сторону, и воины хлынули во двор словно синее море. Их оказалось много. Я насчитала десять человек. Зачем так много? Я снова оглянулась на Альгидраса. Он выглядел бы неправдоподобно юным, если бы не взгляд, в котором сквозило осознание. Взметнулся синий плащ, сброшенный с плеч твердой рукой и тут же подхваченный стоявшим позади дружинником, и воин, с которым Альгидрас состязался в стрельбе – Борислав, кажется, – выступил вперед, положив ладонь на рукоять меча:
– Брось нож, хванец.
Краем глаза я увидела, как Радим сделал шаг в сторону Борислава, но тут же его перехватил воин в красном плаще. Я с трудом узнала Улеба – таким осунувшимся и суровым он выглядел. Я сделала еще один шаг назад, прижавшись к дровянице, понимая, что уйти уже не могу, потому что тогда мне придется пройти мимо Альгидраса, на которого сейчас все смотрели. Привлекать внимание не хотелось, поэтому мне оставалось только жаться к дровянице и думать о том, что я опять не в том месте, в котором должна быть.
Альгидрас медленно наклонился и положил нож на землю. Не было в этом жесте ничего залихватского, не то что тогда, когда он отбросил нож по просьбе Миролюба. Так же медленно Альгидрас выпрямился, глядя в глаза Бориславу. Прочих он будто не замечал. Борислав резко взмахнул рукой, и четверо воинов вышли вперед, приблизившись к Альгидрасу. Несмотря на то, что он был один, безоружен и едва доставал им до плеча, в их движениях сквозила опаска. Словно они ожидали, что он в состоянии испепелить их одним взглядом. Альгидрас не шевелился и все так же не сводил взгляда с Борислава. Тут один из воинов оглянулся и неуверенно спросил:
– А как его, Борислав? Все же не просто дружинник.
Он растерянно указал взглядом на деревянные колодки, которые сжимал в руках. Мне стало нехорошо, потому что дело принимало какой-то совсем уж скверный оборот. Правда, я даже не подозревала, что дальше станет еще хуже. А Альгидрас видимо подозревал, потому что он ощутимо дернулся, когда Радим выступил вперед и хмуро произнес:
– Убери это. Он и так пойдет.
Я покосилась на Радима. Оружия при нем не было, но если дело дойдет до рукопашной, то я не была уверена, что поставила бы на воинов князя. Княжеский дружинник неуверенно опустил колодки, но Борислав жестко произнес:
– Он преступник. А для всех преступников закон един.
– Как бы ни пришлось за слова ответить, Борислав, – недобро ответил Радим. – Его вина не доказана пока.
– Будешь спорить со словом князя? – с ноткой веселья в голосе поинтересовался Борислав, оборачиваясь к Радиму всем корпусом и демонстративно еще крепче сжимая рукоять меча.
Я увидела, как Улеб сжал запястье воеводы и как Радим одним выверенным движением стряхнул захват. Вот почему он говорил уходить в дом. Не только потому, что не для моих глаза. Потому что сейчас здесь будет настоящая бойня.
– Приказ князя, – повторил Борислав.
На его губах играла легкая улыбка. Так улыбаются люди, чувствуя свою безнаказанность. А может, он радовался предстоящей драке. Разве их здесь поймешь?
– Он – побратим воеводы, Борислав! – Улеб говорил негромко, но его было слышно очень хорошо. И от его негромкого голоса мороз пошел по коже. – Даже князь не может требовать вести его в колодках, как раба.
– Князь может требовать, чего вздумает, – одними губами улыбнулся Борислав, а в глазах уже собиралось что-то темное, злое. – Здесь все принадлежит ему.
– Не в Свири, Борислав. И ты это знаешь, – с предупреждением в голосе произнес Радим.
– Измена? – прищурился Борислав.
– Уговор! – эхом откликнулся Радимир. – Ты не заберешь его отсюда в колодках. А может, вообще не заберешь, – закончил воевода.
Лязгнул меч, скользнувший из ножен воина, стоявшего позади Борислава. Тихо звякнула кольчуга на плечах ближайшего ко мне дружинника. И только тут я поняла, что они все в доспехах. Они шли на бой. Против безоружных свирцев. Господи, что сейчас начнется!
– Стойте!
Голос Альгидраса прозвучал неправдоподобно звонко, совсем по-мальчишески. И, повернувшись на его окрик, я вдруг поняла, что он испуган. Или же просто сильно взволнован. Он выдохнул и, будто на что-то решившись, шагнул вперед, не обращая внимания на лязганье мечей. Почти все дружинники князя достали оружие.
Альгидрас сделал еще шаг и остановился, выставив раскрытые ладони в сторону Борислава, словно успокаивая дикого зверя. Я заметила, что четверо дружинников в синем, стоявшие рядом с Альгидрасом, не спешили пустить в ход мечи – держали их нерешительно опущенными, словно разом разучились пользоваться. Как бы они не храбрились, а напасть на живого хванца, видно, не позволяли давние страхи. Может, это спасет Альгидраса? Это, и еще побратимство, которое совершенно очевидно погубит Радима.
Альгидрас еще раз облизал губы и четко произнес:
– Борислав, я призываю тебя в свидетели. И тебя, Улеб. И… – взгляд Альгидраса скользнул по воинам, мазнул по мне, даже не задержавшись, и наконец он кивнул в сторону молодого воина, того самого, который еще два дня назад завороженно слушал легенды и смотрел на Альгидраса почти как на божество, – … тебя. Тебя как звать?
– Радо… Радолюб, – едва слышно выговорил воин, сглотнув. Альгидрас отрывисто кивнул и торжественно проговорил:
– Борислав, Улеб и Радолюб, призываю вас в свидетели…
– Не вздумай! – прорычал Радим, делая шаг навстречу Альгидрасу, но тот только взмахнул рукой. И столько было в этом жесте, что Радим обреченно замер, сжав кулаки.
– Я разрываю побратимство с воеводой Свири Радимиром, связавшее нас на свирской лодье, свиделем чего был кормчий Януш. Да будет этот след, – Альгидрас поднял повыше ладонь, которую пересекал ровный шрам, – лишь следом от ножа и ничем больше. Я выражаю свою добрую волю, о которой никогда не пожалею.
Альгидрас замолчал, тяжело переводя дыхание, а меня накрыло волной его эмоций, потому что сейчас ни о каком самоконтроле с его стороны речи не шло. Я едва не задохнулась от хлынувшей на меня волны горечи и обреченной тоски. А еще ему было страшно. И мне тоже было очень страшно.
– Все так? – немного растерянно спросил Альгидрас, оглядывая дружинников.
– Все так, – негромко произнес Улеб, подходя к Радиму и беря воеводу за запястье. И в этот раз Радим не стал вырывать руку. Он тяжело шагнул назад, потом еще раз, словно отшатываясь от Альгидраса.
– Дурья башка, – только и смог произнести он. – Ты же и дня теперь не проживешь.
И было это сказано так страшно и обреченно, что у меня перехватило горло. Улеб же добавил:
– Слышу твою волю.
– Слышу твою волю, – едва слышно прошептал Радолюб.
– Слышу твою волю. Ну вот и разрешилось все, – хлопнул в ладоши Борислав, и все вздрогнули от резкого звука. Я с ненавистью на него посмотрела, ожидая торжества, но тот казался разочарованным, и я вдруг поняла, что он рассчитывал на стычку с Радимом. Это и была цель князя?
Молодой Радолюб шмыгнул носом. Все, казалось, находились в замешательстве, пока Борислав не прикрикнул:
– Ну, долго стоять будем? Вяжи!
Все очнулись и разом задвигались. Альгидраса схватили за плечи и грубо рванули назад. Он не сопротивлялся и, когда перед ним возник дружинник с колодками, молча вытянул руки вперед. Два воина набросили ему на руки деревянные колодки и стали связывать их грубой веревкой. Я в ужасе смотрела на то, как струганые дощечки сдавливают запястья, тревожа свежие швы, которые как раз сегодня нужно было снять. Картинка начала уплывать, и я даже не успела испугаться того, что упаду в обморок, когда поняла, что это просто слезы мешают смотреть. Я моргнула, сфокусировавшись на его сбитых костяшках, в то время как в голове стучало точно набатом: «Это все неправда! Неправда!»
Альгидраса в тишине вытолкали за ворота. Радим дернулся, точно хотел остановить, но не стал вмешиваться – то ли Улеб сильнее сжал его руку, то ли сам передумал.
– Осторожнее, – хмуро проговорил Улеб воинам. – Ранен он.
– Это уже неважно, – ровно сказал Борислав, не встречаясь взглядом с Радимом.
Он вышел со двора последним из дружинников князя и, судя по напряженной спине, видимо, до последнего ждал удара. Однако не обернулся. Радим медленно вытянул руку из хватки Улеба и, прежде чем выйти за ворота, размотал цепь Серого.
И только когда он, разом почернев лицом, вышел на улицу, я едва слышно прошептала:
– За что его?
Улеб вздрогнул и резко обернулся, точно только сейчас увидел меня здесь. Впрочем, вероятно так и было, потому что видели меня лишь Альгидрас и четверо воинов, которые его окружали. У всех остальных я стояла за спинами. Разве что Борислав мог заметить, когда оборачивался к Радиму. Впрочем, до девки ли, жмущейся к дровянице, ему было?
– Тут была? Эх, девки-девки, – покачал головой Улеб и двинулся за Радимом.
– Улеб! За что? – я догнала старого воина и вцепилась в его рукав почище репейника.
– За убийство воина из дружины княжича.
– Не может быть! – воскликнула я, но Улеб не обратил на мои слова никакого внимания. Только кивнул на ворота:
– Запри! – и вышел на улицу.
Двигаясь точно во сне, я заперла тяжелый засов и прислонилась лбом к теплым бревнам. Серый ткнулся под колени, и я покачнулась, ухватившись за ржавую скобу.
– Не может быть, Серый! Миролюб ведь сказал, что никто не узнает! Никто не должен был узнать! – крикнула я, не заботясь о том, что меня могут услышать. И сползая по стене, давя в себе беззвучные рыдания, я вдруг поняла, что это все моя вина. Не приди я тогда ночью к Альгидрасу, ничего бы не было. 
Да что же это за проклятье! За что?!
Нам было мало проблем?
Сжимая в горсти длинный мех на загривке Серого я вдруг отчетливо поняла, что в Свири больше не осталось ни одного человека, на которого я могла бы положиться и я понятия не имею на что теперь надеяться. 

***

Да будут добры к тебе Боги тех мест, где ты нашел приют, брат Альгар.
Дурные вести дошли до нашего берега, а значит, сбылось пророчество и народ хванов отправился к праотцам. Я скорблю вместе с тобой, брат. Брат Сумиран и я почли бы за честь вновь разделить с тобой пищу и кров, но Святыни решили по-своему.
Не из письма ты должен был узнать правду. Видят Боги, я хотел бы сказать тебе все это, глядя в глаза, ибо то, как расстались мы годы назад, терзает меня, брат. Однако я пишу тебе не для того, чтобы разбередить твою рану, равно как и не для того, чтобы напомнить о прошлом, хотя мне хотелось бы верить, что годы смягчили твое сердце, и ты вспоминаешь обо мне без былой ненависти. Что касается меня, то я давно не держу на тебя зла, и не потому что смирен духом: сам знаешь, что это не про меня, но я вправду простил тебя, ибо допускаю, что, возможно, был неправ, пытаясь уберечь тебя от опасных знаний. Разум не подвел тебя – легенды о Святых островах вправду разнятся между собой. Та, что ты знал с детства, говорила о Святыне любящей и бережной, укрывающей надежной дланью от тысячи смертей весь хванский род, и каждый из вас знал и верил: да не прервется род. Другая же легенда – та, что тебе так и не довелось дочитать (прости меня, брат, но я не мог поступить иначе), гласит, что Святыня – справедлива и укрывает надежной дланью род правителя до Ночи Искупления, «когда из обновленного рода выйдет один, расколотый надвое, омытый кровью и скорбью, и пойдет по пути, указанному Святыней до заката дней».
Я знаю, что злость коснется твоей души, когда ты прочтешь это. Однако прошу, смири ее, брат. Не нам с тобой судить порядок вещей. Святыня дает защиту, но берет за то плату. Посмотри на это так: твоя жизнь принадлежит Святыне, однако Святыня же и даровала тебе самое жизнь. Сперва тем, что море подарило старосте хванов ту, что стала твоей матерью, а потом тем, что ты не погиб на острове. Хваны были обречены, ибо Святыне было предначертано покинуть те места. К тому моменту, когда ты прочтешь эти строки, море заберет остров хванов, так же, как забрало остров кваров, когда другая Святыня покинула его. Да, ты не ошибся тогда: была еще одна Святыня. Но о том говорить больше нет смысла. Святыня создает место, Святыня создает род, что хранит ее. Святыня уходит, место гибнет, но род живет.
Я корю себя за то, что не нашел верных слов, когда ты был рядом и еще готов был слушать. В свое оправдание могу лишь сказать, что я не мог рассказать тебе о том, что случится с островом хванов: это не принесло бы ничего, кроме боли, ибо нельзя предотвратить то, что предначертано. Поверь, я чувствую твои боль и гнев. Ведь я – часть тебя. И ни одному из нас этого не изменить, как бы ты ни хотел обратного. Твои злые слова были сказаны сердцем, а сейчас, прошу, обратись к разуму. Разве Святыня, создавшая и защищавшая род веками, не имеет полное право вершить его судьбу? Они ведь не дети ей, Альгар, – слуги.
Смири гордыню, брат. Ты не волен выбирать. И никогда не был волен.
Торговцы увезут дюжину моих писем в разные концы света. Одно из них непременно найдет тебя, ибо сказания не лгут. Я пишу тебе открыто, потому что теперь ты вправду последний, кто может прочесть язык хванов.
Теперь о главном: я, как и ты, должен делать то, что предначертано.
Посему именем Священного Знака, связавшего нас, и волей, данной мне Святым Огнем, говорю тебе: отныне ты – хранитель Священного Шара. Ибо сказано предками: да не прервется род правителя. Следуй зову Святыни и помни, что отныне ты не волен свернуть с этого пути. Призываю в свидетели Святой Огонь и закрепляю заговор Священным знаком.
Вот и все, Альгар. Ты не младший брат мне больше. Теперь мы равны. И я покривлю душой, если скажу, что рад этому, ибо может статься, что мы будем служить разным целям.
И пусть это не то, чего я должен тебе желать, но я скажу: да будет легок твой путь, Альгар. И эти свои слова закрепляю Священным знаком.
Да не прервется род.
Алвар.   

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ


Рецензии