Глава 17

Ты влилась в этот мир, как река всей собою вливается в море,
Растворилась в словах и улыбках, доверилась взглядам.
На себя примеряя чужое, из давнего прошлого, горе,
Ты смирилась, что в старую жизнь не будет возврата.

Ты и рада бы, но незнакомое что-то в душе будоражит до крика.
Может, чья-то тоска, может, то, что зовется любовью.
Растворяешься в ней, неуемно-тревожной и дикой.
И нельзя убежать. Ты влилась в этот мир… всей собою.


Я бежала к краю базарной площади, едва замечая людей. Единственная мысль стучала в мозгу набатом: мне нужно увидеть Альгидраса и отдать ему хванские вещи. В сознании намертво отпечатался его потерянный вид, и мне нестерпимо хотелось поддержать его хоть как-то. И даже если слова ему сейчас не нужны… я верила, что смогу помочь. Каким-то мистическим образом я теперь чувствовала его эмоции и больше не могла делать вид, что все по-прежнему. Пусть его мысли до сих пор оставались закрытой книгой, я вдруг поняла, что со временем смогу прочесть и их. И почему-то сейчас это казалось мне очень правильным. Словно разговор о Прядущих и эта странная общая тайна дали мне какое-то право на Альгидраса.
Очередной порыв ветра бросил в лицо прядь волос, и я врезалась в чью-то спину. Убрала волосы с глаз и нервно улыбнулась незнакомому мужчине. Тот недовольно пробурчал что-то под нос, и я предпочла не вслушиваться, наспех извинившись. Тем более, что я уже увидела большой камень, который приметила как ориентир. Выход близко. Я замедлила шаг и глубоко вздохнула. Главное сейчас не наломать дров. Поддержать, не сделать хуже. Я смогу.
Злату я увидела тотчас же. Она нервно теребила край наброшенной на плечи шали. Когда мы расставались, шали у нее не было, и я вдруг поняла, что лично мне даже в голову не пришло прихватить с cобой что-то из дому на случай непогоды или похолодания. Я вздохнула, только теперь почувствовав, что на улице совсем не жарко.
Поздние покупатели не спеша брели по широкой дороге, утоптанной десятками ног почти до асфальтовой тверди. Я отметила, что, помимо этой дороги, спросом пользовались еще три поуже, которые расходились, вероятно, к окрестным деревням. Злата же, против всякой логики, то и дело оборачивалась к еле различимой тропинке, убегавшей в сторону леса. Трава там была едва примята, словно человек, шедший по ней, сам же ее и торил. Рядом со Златой стоял один из охранников, и было видно, что он чем-то явно раздосадован: кинжал в ловких пальцах вертелся как веретено, хотя воин на него ни разу не взглянул. Его взгляд тоже был прикован к едва различимому следу в высокой траве. Не знаю отчего, но мое сердце ухнуло в пятки. И в это время чуть в стороне раздался громовой раскат. Я подскочила на месте, и сердце ухнуло в пятки во второй раз. Почему-то гром здесь звучал в разы страшнее, чем в городе. Я поспешила к Злате, желая побыстрее выяснить, что происходит, и сбежать отсюда поскорее.
– Злат, идем? – окликнула я жену Радима, стараясь не сорваться на крик. Очень уж хотелось уйти. И тут же добавила: – А остальные где?
Вопрос был вполне безобидным. С нами пришли два охранника, да и Миролюб оставался здесь, когда я убегала, и это не говоря об обещавшем нас подождать Альгидрасе. Хотя, если быть до конца честной, Миролюб и уж тем более малознакомый дружинник волновали меня не очень сильно. Злата обернулась на мой оклик, и я заметила глубокую морщинку, разрезавшую ее лоб. Она машинально улыбнулась, как делала, видимо, всегда при встрече со Всемилой, и только потом чуть заторможенно ответила:
– Да, сейчас идем. Остальные… здесь.
– Идти нужно, – услышала я голос Миролюба и только тут заметила его самого.
Он стоял опершись о ствол дуба, того самого, под которым еще недавно отдыхали оставленные нами охранники. Я не заметила при нем книг и удивленно оглядела остальных. У Златы и охранника были поясные сумки, в которых книги при всем желании бы не поместились. Я уже собиралась спросить, где же они, когда заметила, что через плечо Миролюба перекинута холщовая сумка и, судя по тому, как широкий ремень оттягивал плечо, книги были именно там. Я посмотрела в лицо Миролюбу с твердым намерением спросить, что происходит, но почему-то не решилась. Он не смотрел на меня, и это было непривычно. Вместо этого он пристально смотрел на сестру, так, словно она была в чем-то виновата.
– Что случилось? – с тревогой спросила я.
– Давай еще чуть обождем, – жалобно попросила Злата брата.
– Сейчас польет! – хмуро откликнулся Миролюб и дернул подбородком в направлении свинцовой тучи. – Да и не вернется он, Злат.
– Как не вернется? Из ума ты выжил? – всплеснула руками Злата.
– Да не о том я! – досадливо откликнулся Миролюб. – Сейчас не вернется. Грозу там переждет. Не совсем же он без головы.
– Княжич дело говорит! – откликнулся охранник.
– Да что такое?! – повысила голос я. Сколько можно пугать?
Злата поморщилась и посмотрела на меня так, словно решала, сказать мне или нет. Я почувствовала привычную досаду. Ну сколько за мной еще будет тянуться этот багаж Всемилы?! Ведь совсем недавно она со мной по-человечески общалась.
– Олег, – наконец произнесла Злата, еще раз оглянувшись на потемневший лес. – Он ушел. Сказал не ждать его.
– Куда? – удивилась я.
– К Помощнице Смерти! – четко выговорил Миролюб и просмотрел на меня.
В этот миг я поняла, что он не в курсе проблем Всемилы, иначе не стал бы говорить мне что-то, что явно пытается скрыть испуганно посмотревшая на меня Злата. А еще мне очень не понравилось, как он смотрел: пристально и изучающе.
– А-а-а, – протянула я, не зная, как должна отреагировать. – А если за ним сходить?
Теперь на меня смотрели все трое: Миролюб с вновь не понравившимся мне любопытством, Злата с испугом, а дружинник с удивлением.
– Видать, сама и сходишь?! – воскликнул воин, указав в сторону леса.
Я посмотрела в указанном направлении и поняла, что джентльменов здесь нет и никто не кинется в логово зверя по одному взмаху прекрасной леди.
– Нет, конечно. Это я так, – пробормотала я и обернулась к Злате. – Что делать будем?
Я обхватила себя за плечи, вздрогнув от очередного порыва ветра. Миролюб тут же скинул с плеча сумку и быстро стащил с себя стеганую куртку, расшитую узором по вороту и запаху. Я невпопад подумала, что вышло это у него очень даже ловко. С одной-то рукой. Не успела я опомниться, как он набросил куртку мне на плечи. Куртка была теплой, пахла кожей и почему-то сеном.
– Спасибо, – пробормотала я, мысленно отметив, что хоть в логово зверя и не пошел, но замерзнуть не дал.
– Идем, – решила Злата и, в последний раз оглянувшись в сторону тропы, взяла меня под руку, потянув по дороге.
Миролюб с воином тоже синхронно оглянулись на тропку и, никого там не увидев, пошли за нами. Я про себя подумала, что все-таки Миролюб невероятный. Ведь он – княжич. Он – мужчина, но при этом терпеливо ждал решения сестры. А ведь мог сразу сказать: идем домой и никаких разговоров. Я вдруг поняла, что для меня все здесь могло обернуться гораздо хуже, если бы на месте суженого Всемилы оказался кто-то другой. Княжич мог быть грубым, нетерпеливым, избалованным. Он мог быть копией отца, и тогда мне пришлось бы несладко. Мне невероятно повезло, что есть Миролюб и что он именно такой: щедрый и терпеливый. Я посмотрела на брата Златы с твердым намерением улыбнуться и поддержать его уже ставшие привычными заигрывания. Однако он молча шагал по пыльной дороге, не глядя в мою сторону. На его лбу залегла складка, словно он о чем-то напряженно размышлял. Я почувствовала разочарование. Раздался очередной раскат грома, и я едва не присела – так близко он прозвучал.
– Вот сейчас даст, – пробормотал Миролюб, – а тут книги эти.
Я оглянулась на сумку, которую он нес.
– Промокнут? – спросила я, с досадой понимая, что просто пытаюсь привлечь его внимание.
– Ну я же не чудесник! – откликнулся Миролюб, как мне показалось, раздраженно. – Это вон хванец, может, слово какое скажет, и дождь его стороной обойдет.
– Глупости, – фыркнула я. – Ну какой из него чудесник? Небось, еще сильней нас намокнет.
Не успела я договорить, как притоптанная за последние дни дорожная пыль начала темнеть и проседать под первыми упавшими с неба каплями. Как же я ненавидела дождь! Тем более такой холодный! Я втянула голову в плечи и покосилась на Злату, которая, казалось, была до того расстроена, что даже не обратила внимания на начавшийся дождь. Она явно почувствовала мой взгляд, но не посмотрела в ответ. Вместо этого быстро обернулась, прищурившись, словно силилась разглядеть что-то на опустевшей дороге.
– Да не потеряется твой хванец, Златка! – воскликнул Миролюб.
– А и потеряется… –  добавил воин, многозначительно не договорив, и натянул на голову капюшон серого плаща.
 Миролюб коротко улыбнулся и ничего не ответил. Злата тоже никак не отреагировала, поэтому и я решила промолчать.
Следующие несколько минут мы шли молча, потому что лично для меня  одновременно быстро идти в промокшей насквозь одежде, путаясь в подоле и стараясь не упасть, и разговаривать на отвлеченные темы было однозначно невозможно. Я поскользнулась в очередной раз и едва не упала. Ноги давно промокли, и я гадала, сколько же нам еще тащиться до Свири и дойду ли я в принципе, потому что швы кожаных башмачков, которые еще с утра казались мягкими и неощутимыми, промокнув, начали нещадно натирать ноги.
– Стой, –  вдруг услышала я оклик воина. Я обернулась и поняла, что обращается он не ко мне, а к Миролюбу. – Возьми. А то правда промокнут книги-то. Там же под кожей-то… – не договорив, он махнул рукой в сторону сумки, одновременно сдергивая с плеч тяжелый плащ.
Миролюб коротко улыбнулся, попробовал сдуть мокрые волосы с лица, однако ничуть в этом не преуспел, так как рукой прижимал к груди сумку. Сумку он передвинул со спины, очевидно, чтобы меньше намокла. Я на миг задумалась, уместно ли будет ему помочь, но за меня это сделала Злата. Она подошла к мужчинам, приняла плащ у воина, убрала мокрую прядь с глаз брата и ловко сложила плащ вдвое. Закутывая сумку, Злата хмурилась все сильнее.
– Спасибо, –  сказала она в сторону воина и посмотрела на меня: – Сильно замерзла?
– Нет, –  соврала я. – Но лучше идти, чем стоять.
Мы побрели дальше и не успели пройти несколько шагов, как воин снова заговорил.
– Княжич, – окликнул он.
Миролюб оглянулся, не останавливаясь. Воин догнал нас, и теперь мы шли по дороге все вчетвером. Я теснилась с краю, Злата шагала между мной и Миролюбом, воин же пристроился по правую руку от княжича. Я едва разбирала, что он говорит.
– Я знаю, что мое дело помалкивать, но не могу на это так смотреть. Злата тут не помощница, а вот ты бы хоть поговорил с воеводой.
Миролюб недобро прищурился, не сбавляя шага.
– Против воеводы за его спиной говоришь?
– Нет, – твердо откликнулся воин. – Я за Радимира хоть сейчас умру. И все это знают. Только беда ему от того побратимства. Бедовая голова у Олега. Не чтит он законов наших. А воевода у него как ручной. Суров Радимир, но тут…
– Не мели, чего не знаешь! – прикрикнула Злата, – воин недовольно покосился на нее, как на надоедливую муху – и тут же снова посмотрела на Миролюба.
Я ожидала, что Миролюб осадит воина, но тот только нахмурился и покосился на меня. Я молча отвернулась и поплотнее запахнула куртку. Женщины не имели права голоса здесь. Даже жена воеводы, не говоря уже обо мне. То, что Миролюб многое позволял сестре, еще не означало, что он проявлял слабость.
– Что же, по-твоему, я должен сказать воеводе? – Миролюб спросил спокойно, но его голос перекрыл шум дождя.
– Не след наводить у нас свои порядки! – упрямо продолжил воин. – Не след гневить Богов. Он живет так, будто последний день дышит. Сгинет не сегодня-завтра, а дел наворотил уже вон сколько!
Злата резко оттолкнула Миролюба, словно он был виноват в этом разговоре, и подхватив меня под локоть, изо всех сил потянула вперед. Я прибавила шагу, хотя до этого думала, что не смогу идти еще быстрее – ноги болели нещадно.
– Ну он у меня попляшет! – пробормотала Злата, и я поняла, что не в меру ретивый поборник справедливости только что обеспечил себе очень неприятное будущее.
Теперь мы не слышали, о чем говорят мужчины, зато правдоподобно изображали обиженных. Мне, конечно, очень хотелось знать, что ответит на это Миролюб, но я не могла не восхититься тем, что женщины во все времена и во всех измерениях при невозможности переломить ход спора очень демонстративно обижались.
Свирь показалась неожиданно, стоило нам подняться на холм. И было до нее совсем рукой подать. Я вдруг подумала, что мне стоит быть внимательнее и научиться здесь ориентироваться, потому что я не помнила, чтобы мы поднимались на холм, когда шли на базар. А ведь явно поднимались, потому что совершенно точно шли этой дорогой. У ворот стояли два воина, закутанные в тяжелые плащи с ног до головы. Злата с ними поздоровалась, я последовала ее примеру, хотя понятия не имела, с кем здороваюсь. Половина свирских воинов для меня до сих пор была на одно лицо. Ответ охранников я едва расслышала за шумом дождя, а вот лязг их клинков услышала очень четко и вздрогнула всем телом. Но оказалось, что они лишь наполовину вытянули мечи из ножен в знак приветствия княжича. Чем ответил Миролюб, я увидеть не успела. Когда я обернулась, он уже что-то говорил одному из воинов, низко склонившись к надвинутому на лицо капюшону. Отчего-то мне стало тревожно.
При виде знакомого крыльца, мне показалось, что у меня открылось второе дыхание, и по ступеням я почти взлетела. Навстречу нам спешила встревоженная Добронега. Печь в доме была уже натоплена, и от оранжевых отблесков огня стало иррационально теплее, хотя мокрая одежда все еще липла к телу. Я бросилась в покои Всемилы, на ходу стаскивая мокрую куртку, которая теперь пахла отчего-то псиной. Мокрые башмаки полетели в угол, и холодный обычно пол показался мне сейчас едва ли не пляжными камнями, прогретыми на солнце. Ноги были красными, а там, где швы натирали кожу, надулись пузыри, и кое-где уже сочилась сукровица. Странно, но боли я почти не чувствовала – только холод. Дверь в мои покои резко распахнулась, и на пороге появилась Добронега с ворохом полотенец и кувшином. Она негромко причитала, что я только-только окрепла и тут такая напасть. Спустя пять минут я уже была в сухой одежде с намотанным на голову льняным полотенцем и Добронега хлопотала над моими стертыми ногами. Парить она их категорически запретила, чтобы «не загнило». Я не стала спорить с понимающим человеком. С этими хлопотами я даже отвлеклась от мыслей об Альгидрасе. И только когда за окном в очередной раз грохнуло, я подумала о том, что он сейчас либо в доме Помощницы Смерти, либо один в лесу, либо по дороге в Свирь и тоже один. И меня, в отличие от свирцев, первый вариант пугал меньше всего. По мне, так пусть он будет в теплом и сухом доме, чем черт-те где.
Наши книги не промокли, и это меня безумно радовало. Я очень переживала, потому что понимала, что это не тот мир, где можно легко раздобыть лишний экземпляр. Хорошо хоть лошади и кинжалу не грозило испортиться от воды. Едва Добронега ушла, как я засунула обмотанные чистыми тряпицами ноги в шерстяные колючие тапки и прокралась к своей промокшей сумке, брошенной на сундуке. Я, конечно, обещала Добронеге лечь в постель, но не могла не проверить, все ли в порядке. Кинжал вышел из ножен легко. Я на всякий случай протерла его сухой тряпочкой, стараясь не коснуться лезвия. Впрочем, как мне показалось, нож не отличался остротой. Хотя я могла и ошибаться.
На миг я представила, как передаю Альгидрасу этот кинжал, и сердце замерло. Дрожащими пальцами я провела по камню в рукояти кинжала. Странное чувство охватило меня. Словно этот кинжал все же был магическим. Мне вдруг стало одновременно тревожно и радостно. Словно что-то важное должно случиться прямо сейчас. Мои мысли вновь вернулись к Альгидрасу. Перед мысленным взором калейдоскопом понеслись картинки. Вот он глядит будто сквозь меня в нашу первую встречу на дружинном дворе, вот обнимает, утешая на поляне у леса, вот пристально смотрит в неверном свете луны во дворе Добронеги, и я тону в этом внимательном взгляде. Я отложила кинжал, зябко поежившись. Почему мысли о нем так навязчиво крутятся в моей голове? Куда это заведет?! Я вздохнула. Внезапно за дверью что-то грохнуло и раздался хохот. Я поспешила на шум. В комнате, в которой мы обычно ели, хохотали Радим и Миролюб. При этом Миролюб, согнувшись пополам, держался за плечо, а Радим прижимал к себе пеструю занавеску, которая раньше висела у умывальника. Злата стирала слезы с глаз уголком теплой шали, в которую куталась.
– Что случилось? – громко спросила я, пытаясь перекрыть хохот.
Злата застонала:
– Миролюбушка… от кота… занавеска… Ой, не могу.
Я почувствовала, что тоже начинаю улыбаться – так заразительно они хохотали. Миролюб отсмеялся, шумно выдохнул и разогнулся, торжественно вручая Радиму сломанную надвое деревянную палку, на которой еще с утра висела занавеска.
– Как ты так? – спросила я, забирая палку у все еще хохочущего Радима.
– Я оказался выше твоего брата, и голова у меня крепче, – выдохнул Миролюб, с трудом выравнивая дыхание.
И тут же все они посерьезнели как по команде.
– Сильно замерзла? – спросил Радим, забирая у меня обломки и ставя их в угол.
Я почувствала усталость. Ну сколько можно носиться со мной, как с ребенком?
– Не сильнее, чем Злата или Миролюб, – откликнулась я без улыбки. – Олег пришел?
Радим молча покачал головой, а Миролюб снова странно на меня посмотрел. Я улыбнулась Миролюбу в ответ на его взгляд и невпопад подумала, что у Златы все же очень красивый брат. И улыбка, которой он одарил меня в ответ, была очень красивой. Не такой яркой, как у Альгидраса, когда тот улыбался по-настоящему. Тот выглядел мальчишкой в такие моменты. Красота же Миролюба была зрелой и очень мужской. Почему же он занимает в моих мыслях непростительно мало места?
Радим неловко провел по моей голове, поправляя полотенце. Я только тут вспомнила, что так и выбежала к ним чучело чучелом, и, поспешно сдернув полотенце с головы, постаралась пригладить торчавшие мокрые волосы. Миролюб улыбнулся этому жесту, и я снова улыбнулась в ответ. Радим посмотрел на меня, на него и тронул Миролюба за плечо, указывая на дверь. Мужчины вышли, а мы со Златой остались жаться к теплой печи, у которой на веревках висели мужские рубахи. Видимо, Миролюб переоделся в хранившуюся здесь одежду Радима, да и сам Радим явно намок, пока добирался до дома матери.
– Злат, – нарушила я молчание, обернувшись к девушке. – А что теперь будет?
– О чем ты? – глядя на огонь, откликнулась Злата.
– Что будет, если Олег переночует там на самом деле? Или не там, а в лесу, но ведь все решат, что там? Что будет?
Злата вздохнула и скинула с подсохших волос шаль. При Радиме и брате она могла показаться с непокрытой головой.
– Не знаю, Всемилка, –  устало произнесла она. – Правда не знаю. Радим осерчал, как услышал, но ведь плохо Олеженьке сегодня было с купцом тем. Думаешь, Радим не понимает? Понимает ведь. Он же только с виду суровый, – Злата грустно улыбнулась каким-то своим мыслям.
За окном снова раздался раскат грома, и его подхватил лай Серого.
– Погода нынче лютая, –  зябко поежилась Злата. – Как до дому идти?
– Так оставайтесь! – откликнулась я.
Злата в ответ лишь улыбнулась и быстро обернулась к двери:
– Пришел кто-то. Неужто Олег?
Она опрометью бросилась к выходу. Я побежала за ней, но не успела Злата распахнуть дверь, как на пороге показался Миролюб. Глядя на его лицо, трудно было заподозрить, что еще пять минут назад он хохотал как ненормальный, получив по лбу палкой от занавески.
– Куда летишь, птица? – шагнул он в комнату, преграждая дорогу сестре.
– Кто там?
– Хванец ваш, –  ответил Миролюб, посмотрев на меня.
Я не смогла сдержать облегченный вздох.
– Хвала Богам, –  простосердечно откликнулась Злата и, подчинившись двигавшемуся на нее Миролюбу, вернулась в комнату. – Радимка там сильно на него?
– Не так сильно, как надо бы, – в тоне Миролюба не было ни тени улыбки.
 Он хотел добавить что-то еще, но дверь снова открылась, впуская в комнату сначала Радима, а за ним Альгидраса. Злата, бросившаяся навстречу с сухим полотенцем, застыла перед Альгидрасом как вкопанная. Я поначалу не поняла, что ее так удивило, а потом тоже невольно развела руками. Альгидрас был абсолютно сухим, за исключением челки, торчавшей мокрыми прядями в разные стороны.
– Ну, что я вам говорил: пошепчет ваш хванец на тучу, и все капли другим достанутся.
Альгирас поднял взгляд на Миролюба и ничего не сказал. А я с удивлением окинула взглядом Альгидраса, отметив, что на нем все та же стеганая куртка. Другой одежды при нем на базаре не было. А еще сейчас при нем не было книг.
– А как ты так, Олеженька? – Злата прижала непонадобившееся полотенце к груди.
– Я в плаще возвращался, –  коротко отозвался Олег.
– И теперь в ваших сенях плащ из дома Помощницы Смерти, – Миролюб похлопал Злату по плечу и вышел из комнаты. Злата рядом со мной заметно вздрогнула.
– Злат, я заберу, – поспешил успокоить ее Альгидрас. Было видно, что ему очень неловко за эту сцену. – Я бы не пришел, но охрана у ворот передалa, что княжич велел явиться сразу, как вернусь.
– Не растаял бы ты и без плаща, Олег, – голос Златы прозвучал неожиданно сухо.
– Я… книги боялся замочить, – едва слышно пробормотал Альгидрас, глядя себе под ноги, и Злата словно уменьшилась в размерах.
Она неловко вздохнула и посмотрела на хмурого Радима, который молча подпирал плечом теплый бок печки. Я не понимала их суеверий, но чувствовала, что это не просто прихоть. Злата на самом деле испытывала мистический страх перед женщиной с длинными седыми волосами. А Альгидрас называл ее по имени. Белена. Это для него у нее было имя, для всех других она была символом смерти и несчастий. 
– Дозволь уйти, воевода? – Альгидрас задал свой вопрос, все так же глядя в пол.
Я отметила это «воевода». И видимо не только я.
– Не дозволю! – громыхнул Радим, и мы со Златой синхронно подскочили. Альгидрас даже не вздрогнул. Видно, ждал окрика. Понимал, что заслуживает его, и готов был принять все, что на него свалится.
– Твой поход в ее дом не мог обождать пару дней? Пока князь уедет, а? Или нужно было на виду у всей округи, на виду у людей князя?.. – Радим говорил уже гораздо тише, но столько гнева было в его голосе, что я чувствовала, что в животе начинает мелко дрожать от страха, хотя гнев воеводы и не был направлен на меня. – Ты хоть понимаешь, что теперь каждая мышь в княжестве будет говорить, что воевода Свири не может совладать даже с собственным побратимом. Чего уж тогда ждать от остальных воинов?
Альгидрас вскинул голову, будто Радим его ударил. Он расширившимися глазами посмотрел на воеводу, открыл было рот, чтобы что-то сказать, потом медленно закрыл его и только помотал головой.
– Дай угадаю: ты не подумал, да? – прищурился Радим.
Я почувствовала, как Злата, стоявшая за моей спиной, ухватила меня за руку и потянула в сторону покоев Всемилы. Я послушно шагнула назад, не отрывая взгляда от побелевшего Альгидраса.
– Кого другого я бы уже заподозрил в измене, Олег, – устало проговорил Радим. – А вот в чем подозревать тебя, уж и не знаю. Разве что в дурости. Или же в измене?
Радим недобро прищурился, не отрывая взгляда от побратима. В этот момент казалось, что он заполнил собой всю комнату, хотя все так же стоял, прислонившись плечом к печи. Альгидрас зажмурился, сжал на миг переносицу, а потом открыл рот: 
– Белена…
Радим выдохнул так зло, что Альгидрас тут же поправился:
– Помощница Смерти больна сейчас. Мира мала еще, чтобы самой пойти на торг.
Я почувствовала, что Злата перестала меня тянуть, и мы обе застыли на пороге покоев Всемилы, напряженно вслушиваясь в слова Альгидраса. Он говорил с таким жутким акцентом, что я едва его понимала.
– Радим, она ребенок совсем. Пять весен всего. А тут чужеземцы. Сам знаешь, могут и с собой прихватить, и что похуже учинить. И знаешь же, что ни один из твоих людей за девочку не заступится, и княжьи не заступятся.  А Беле… больна сильно.  Кашель у нее нехороший. Встать не может. Мира сама на торги шла, да я не пустил. Домой отправил. Я только травы отнес и немного помог ей по дому. Она сама справляется, как может. Но пять весен всего... Всемилу в этом возрасте вспомни.
Радим судорожно вздохнул и бросил на меня тяжелый взгляд. Я остро почувствовала, что нам здесь не место, но уйти уже просто не могла. Златка рядом со мной горестно вздохнула и плотнее закуталась в шаль, словно замерзла.
– Радимушка, –  пробормотала она. – Не брани его. Не надо.
– Нет, Злата, – Альгидрас посмотрел на жену Радима, застывшую за моим плечом. – Я виноват… по вашим законам. Я должен понести наказание. Я это знал. Радим, прости, что это… при людях князя. Но это не ждало два дня. Только… не измена это. Что иное, но не измена.
Радим вскинул голову и посмотрел в дощатый потолок.
– И что мне с тобой делать? – пробормотал он, словно самому себе.
– По вашим законам, – начал Альгидрас, будто отвечал урок, – позорный столб или поруб.
–  Ишь ты, –  снова разозлился Радим и быстро шагнув вперед развернул Альгидраса к себе, схватив за плечо. – Законы наши знаешь! Выучил! Заноза ты… сказал бы где, да девки тут. Столб? Ох, как давно мне хочется. Только тебя ж первый удар надвое перешибет. А вполсилы мне Свирь не простит. Закон-то для всех один. Убирайся с глаз!
Радим с силой оттолкнул Альгидраса. Тот покачнулся и, глубоко вздохнув, развернулся к двери.
– Куда собрался?! – рявкнул Радим, стукнув кулаком по стене. Посуда на полках зазвенела.
Альгидрас молча развернулся и застыл на месте, никак не комментируя переменчивость приказов.
– Радимушка, – Злата ловко поднырнула под руку мужа и с силой обвила свои плечи его рукой. – Мне очень помощь в сенях нужна. Миролюб не справится. Мы сейчас на стол соберем, поужинаем, а потом вы уже все решите.
И Радим, суровый воин, который только что чуть не проломил стену ударом кулака, крепко прижал к себе жену и, не сказав ни слова, вышел с ней в сени, мимо застывшего как изваяние побратима. А я вдруг поняла, что Злата потому и передумала уходить: знала – скоро настанет момент, когда кроме нее никто не сможет разрешить ситуацию так, чтобы никому из мужчин после не пришлось жалеть о содеянном. И Радим позволил ей остаться, потому что ему нужно было, чтобы кто-то его остановил и уберег от того самого последнего приказа, после которого уже ничего нельзя будет исправить.
Дверь тихо затворилась, и я перевела дух. Альгидрас покрутил головой, словно разминая шею, потер лицо руками и, оглянувшись, без сил опустился на лавку у стены. Его руки дрожали. Я почти физически почувствовала его опустошенность. Он сцепил руки в замок и поднял взгляд на меня.
– Что значит «позорный столб»? – спросила я, хотя хотела сказать что-нибудь подбадривающее.
– На площади у западных ворот столб есть. Видела?
Я кивнула, вспомнив высокий столб, который стоял посреди площади. Я обратила на него внимание, еще когда мы в первый раз шли с Добронегой на обряд погребения. Но тогда не придала ему какого-то особого значения. Ну столб и столб.
– И что там делают?
– Двадцать ударов кнутом. Или больше, если воевода так решит.
– Шутишь? – я почувствовала, как сердце застучало в горле. – Его на самом деле используют для наказаний?
Альгидрас рассеянно кивнул.
–  А кто… – я сглотнула, – наказывает кто?
– По-разному. Любой может. Обычно тот, кто обижен виновным.
– Но двадцать ударов – это очень много. Радим не позволит тебя… так, – прошептала я, не желая верить в происходящее.
– Радим – подневольный человек. Он не всегда делает то, что желает. Я ослушался прямого приказа воеводы. Здесь князь, а я подверг сомнению власть Радимира в Свири.
Он вздохнул и расшнуровал ворот куртки, под которым все еще виднелась повязка.
– Все должны подчиняться законам, – изрек Альгидрас как аксиому.
Я почувствовала, что начинаю злиться. То ли он так натурально прикидывался идиотом, то ли был им на самом деле.
–  Посмотри на себя! – взорвалась я не хуже Радима. – Ты ранен, ты… да ты вдвое меньше любого воина дружины. Ты хоть понимаешь, что с тобой будет после двадцати ударов кнутом?! Ты в себе вообще?
Альгидрас замер, вжавшись в стену, а потом помотал головой и нахмурился.
–  Ты злишься сейчас.
Это не был вопросом.
–  Ты злишься и тебе страшно. За меня?
Я нервно усмехнулась, передернув плечами.
–  Тебя смущает, что я волнуюсь за тебя? Так я вообще человеколюбива.
–  Нет. Не то. Ты… это странно.
И тут меня осенило:
– Ты почувствовал мои эмоции?
Он снова нахмурился.
– Неважно.
– Еще как важно!
Я метнулась к скамье и схватила Альгидраса за руку. Его руки были горячими в отличие от моих. Он с недоумением посмотрел вниз, потом на меня и открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дала ему такой возможности:
– Что-то изменилось! Понимаешь? Я не знаю, почему, но что-то нарушилось. Или сдвинулось. Я сегодня видела прошлое. Тебя и Всемилу. А еще ты тоже можешь меня чувствовать: не смей отрицать! Я видела!
Последние слова я прошептала ему в ухо, склонившись так близко, что почувствовала, как мокрая прядь его волос скользнула по моему виску. Альгидрас замер изваянием и даже, кажется, перестал дышать. Я попыталась сосредоточиться на его эмоциях и... не почувствовала ничего.
– Так. Стоп! Что ты сейчас делал?
– Ничего, – выдохнул Альгидрас.
Я пристально посмотрела в серые глаза.
– Что? Ты? Сделал? Это важно. Я пытаюсь понять, как это работает. Почему я ничего не чувствую сейчас?
Альгидрас наморщил нос и посмотрел на огонь в печи, а потом перевел взгляд на меня и отчеканил:
– Тебя удивило, что ты почти на моих коленях, а я спокоен?
Странно, но в этот раз его акцент не был настолько заметен, как в моменты, когда Альгирас оправдывался или волновался. Он говорил тихо, но очень четко и спокойно. Я выдохнула и отстранилась. Он улыбнулся, а я едва не закипела.
– Ты можешь ответить по-человечески? Я сегодня очень четко чувствовала твои эмоции. Сперва на базаре. Потом здесь. А началось это вообще еще вчера. А сейчас – тишина.
При упоминании базара он нахмурился и отвел взгляд, но тут же снова посмотрел в мои глаза.
– Ты не чувствуешь ничего, потому что ничего нет.
– Не верю!
– В то, что твои старания пропали втуне? Так мне уже не по возрасту лишаться ума от вида девушек, – его голос звучал насмешливо, и это сбивало с толку и злило одновременно. С чего это он так раздухарился?
– Уверен? – прищурилась я, склонившись ближе и упершись ладоями в стену по обе стороны от его лица.
– Побратимство – родство сильнее кровного, – Альгидрас не отрывал взгляда от моих глаз.
Я почти ожидала того, что он покосится на мои губы. Это казалось естественной реакцией, учитывая то, как близко были наши лица. Но он смотрел мне в глаза, и я тоже не в силах была отвести взгляда. В очередной раз я поразилась тому, какие все же серые у него глаза. Как предгрозовое небо. Как тучи, которые нависали сегодня над землей. От этого было даже страшно. Словно вот-вот грянет гром. Мое сердце колотилось в горле и в ушах одновременно. Я чувствовала, что дрожу. Нестерпимо хотелось, чтобы он уже сделал хоть что-то, потому что лично я вообще перестала понимать, как себя с ним вести. При этом я сама не знала, каких именно действий ожидала от него сейчас. Мне было страшно даже просто задумываться об этом всерьез.
Альгидрас вздохнул, не отводя взгляда, и негромко повторил:
 – Побратимство – родство сильнее кровного.
Мне очень хотелось узнать, только ли в этом дело. Но я молча оттолкнулась от стены, выпрямляясь. Он посмотрел на меня снизу вверх:
– Не нужно так играть. Все равно…
Что все равно, я так не узнала, потому что гром-таки грянул. Смазанные петли даже не скрипнули, но Миролюб вошел в комнату довольно громко. Мне показалось, что он нарочно стукнул каблуками сапог так, что звон пошел.
– Спорите? – коротко улыбнулся он, переводя взгляд с меня на Альгидраса и обратно.
И не было в этом взгляде ни искорки веселья.
– Где Радим? – я отступила на шаг, справедливо рассудив, что стою непозволительно близко к скамье, на которой сидел Альгидрас. Я только сейчас поняла, что стояла между его разведённых коленей, нависая над хванцем в праведном гневе.
– Подойдет скоро. Злата с Добронегой тоже.
– Понятно, – пробормотала я, пригладив волосы и выдавив улыбку.
Альгидрас неслышно поднялся и двинулся к выходу.
– Не уходи, хванец. Поговорить надо.
Альгидрас замер и поднял взгляд на Миролюба.
– Сядь, где сидел! – прозвучал отрывистый приказ.
Я вздрогнула, но на меня никто не обратил внимания. Мужчины смотрели друг на друга. Альгидрас нехотя подчинился, медленно опустившись на лавку. Миролюб развернул к себе вторую лавку и подтянул ее так, чтобы сесть напротив. Я несколько мгновений смотрела на Альгидраса, прикидывая, можно ли оставить их одних, не наломает ли упрямый хванец дров, а потом поняла, что все равно придется. Женщина здесь не имела права вмешиваться в дела мужчин. То, что Всемиле давали много вольности дома, не означало, что я могу пренебрегать правилами. Тут и так хватало тех, кто плевал на эти самые правила. Я вздохнула и тихонько направилась к двери в Всемилины покои. Но не успела я сделать и пары шагов, как Миролюб ловко перехватил меня за пояс, и уже через миг я сидела на его колене, прямо напротив Альгидраса. Я пискнула от неожиданности, но решила этим и ограничиться, потому что понятия не имела, чего добивается Миролюб. Альгидрас молча проследил за этим маневром и выжидательно посмотрел на княжеского сына.
– Смуту ты вносишь в Свирь, хванец. До того уж дошло, что дружинники Радима за его спиной у меня подмоги просят.
– Подмоги? – прищурился Альгидрас. – В чем?
– А сам как думаешь?
– От меня избавиться, – это не было вопросом.
– Угадал, хванец. Не хотят они новых порядков. Смута от них. С податями хорошо вышло, не спорю. И другое все хорошо бы вышло, коль не презирал бы ты Богов наших.
– Я не презираю ничьих Богов, княжич. Даже кварских.
В комнате повисла напряженная тишина. Я чуть пошевелилась, впрочем не пытаясь встать, а лишь устроилась удобнее. Но Миролюб тотчас отреагировал, сжав мою талию и притянув ближе. Я не понимала, чего он добивается, но послушно замерла.
– За такие слова можно и у позорного столба оказаться, хванец.
Я вздрогнула оттого, что позорный столб упоминался сегодня уже не в первый раз, а Альгидрас спокойно произнес:
– Я не презираю Богов. Ничьих, княжич, потому что это глупо. Это Боги. И люди живут их волей. Это все равно что презирать море.
– Красиво баешь, – усмехнулся Миролюб. – Только Радиму от этого добра нет.
– Миролюб, – я попыталась пошевелиться, но Миролюб сжал мой бок и не позволил сдвинуться с места.
– Помолчи, ясно солнышко. Помолчи. Не делай хуже.
Я глубоко вздохнула и посмотрела на Альгидраса. Он перехватил мой взгляд и снова посмотрел на Миролюба.
– Чего ты хочешь, княжич?
– Справедливости, хванец!
– Меня у позорного столба?
– Сперва.
– Миролюб, – снова подала голос я, и снова он сжал мой бок, так, что я поморщилась.
– Ты заслуживаешь большего, чем позорный столб. По нашим законам.
– Да вы с ума тут сошли, что ли?!
Я соскочила с колен дернувшегося от моего возгласа Миролюба и повернулась к нему. Редкий момент, когда я могла посмотреть на него сверху вниз. В зеленых глазах плескалось удивление.
– Ты требуешь наказания всего лишь за то, что он ушел к Помощнице Смерти? Это справедливо, по-твоему?
– Избаловал Радим, – пробормотал Миролюб, глядя на меня все так же с удивлением. – Ох, избаловал.
– Радим здесь вообще не при чем! – взорвалась я. – И хватит меня затыкать! Почему Злате можно поперек говорить, а как я, так сразу «избаловали»?! Сам сестре позволяешь верховодить!
Я еще не договорила, а уже пожалела. Во-первых, потому что я на самом деле так не считала. Потакание сестре со стороны Миролюба отнюдь не выглядело слабостью, скорее трогательной уступкой. А во-вторых, потому что я ляпнула непозволительную дерзость мужчине. В этом мире… Это чем-то карается тут?
– Она не в себе, княжич! Перенервничала на торгах, – зачастил из своего угла Альгидрас. – У Златы спроси. Такое с ней бывает. Отпусти ее сейчас к себе.
Я нервно оглянулась на Альгидраса. В его глазах сквозил страх: ничем не прикрытый, настоящий. И это не было игрой: я чувствовала, что он на самом деле испуган. А ведь его не испугал разговор о предстоящем для него самого наказании, сейчас же он нервно привстал со скамьи и, когда наши взгляды встретились, отчаянно замотал головой.
– Сядь, хванец, – окликнул его Миролюб, но Альгидрас все же встал с лавки.
Я понимала, что перешла границы, но почему-то не чувствовала угрозы от Миролюба. Я все же не боялась его по-настоящему. Потому что… Меня осенило. Потому что он любит Всемилу и не причинит мне вреда. Точно так же, как крутой нравом Радим никогда ни при каких обстоятельствах не причинит вреда Злате. Я четко это понимала, а Альгидрас – нет. Поэтому я лишь мотнула головой в сторону Альгидраса, чтобы он не вмешивался, и шагнула ближе к по-прежнему сидящему на скамье Миролюбу. Его взгляд был настороженным, и на лбу залегла морщина. Я понимала, что мужчина в этом мире не может стерпеть оскорбления от женщины, тем более в чьем-либо присутствии, но почему-то снова вспомнила, как Миролюб покорно стоял, прислонившись к дереву, и, несмотря на явное недовольство, ждал, что решит Злата. Он был способен уступать из любви, даже на глазах у кого-то. И, кажется, не считал это слабостью.
– Миролюб, – я шагнула еще ближе и коснулась его руки. Он не отдернул руку, позволив нашим пальцам переплестись.
– Прости за то, что я сказала. Я не хотела тебя обидеть. Мне просто тоже обидно. И кажется несправедливым наказывать Олега за поход к Помощнице Смерти.
Миролюб несколько секунд молча смотрел на меня, разглядывая, будто диковинный цветок. Точно увидел впервые. А потом медленно произнес:
– Дело не в Помощнице Смерти, Всемила, – имя он произнес почему-то с заминкой. – Олег нарушил прямой приказ воеводы, воеводе с ним и разбираться. Но он убил воина из моей дружины, и за это я могу казнить его безо всякого суда.
– Что? – я отшатнулась от Миролюба и неверяще оглянулась на Альгидраса.
Тот, нахмурившись, посмотрел на княжеского сына.
– Он и жив еще лишь оттого, что побратим мужа моей сестры.
– Аль… Олег? – я снова посмотрела на хванца. – Но как?
Альгидрас по-прежнему молчал, разглядывая Миролюба, словно прикидывая, что тот еще знает. И мне очень не понравился его взгляд.
– Этот разговор не для женских ушей, – наконец подал голос Альгидрас. Он снова говорил с сильным акцентом, и я ощущала исходившее от него напряжение.
– Твоя правда. Но я не хочу выглядеть лютым зверем в глазах суженой, – не отрывая от меня взгляда, улыбнулся Миролюб. И до того пугающей была эта улыбка, что я едва не отшатнулась. 
– Подождите. Какое убийство? – пролепетала я. – Олег убил кваров на корабле. Там же не было твоих людей, верно? Среди кваров?
– Олег убил одного из моей дружины вчера ночью в Свири, – холодно откликнулся Миролюб, сверля хванца взглядом.
Он выпустил мою руку, и от меня не укрылось, что его ладонь, вроде бы расслабленная, скользнула к поясу и замерла на бедре, как раз там, где висели ножны с кинжалом.
– А как ты узнал об этом, княжич? – негромко спросил Альгидрас. – Сам видел?
Миролюб прищурился.
– Фонари! – осенило меня. – Ты сказал не ходить потемну, коль фонари не горят. Ты знал, что они не горели.
Я отступила от Миролюба и покосилась на его руку, сжавшуюся в кулак. Вряд ли он убьет кого-то из нас в доме матери воеводы, но все же.
– Умна у меня суженая. Что скажешь, хванец? Ох, умна.
И это почему-то не прозвучало похвалой. Будто угрозой.
– Я не убивал твоего воина, княжич, – ровным голосом сказал Альгидрас. – Ранил, да. Но он ушел живым. Убил его кто-то еще. Тот, кто так же не спал той ночью.
Миролюб медленно встал, уже откровенно положив руку на рукоять кинжала. Я вздрогнула. Господи, если он выхватит оружие, никто и ничто не сможет ему помешать.
– Ты только что обвинил в убийстве человека княжеской крови, хванец? – мягко спросил Миролюб, не сводя глаз с Альгидраса. – Тебе надобно было лучше учить наши законы. Я волен убить тебя прямо сейчас. Князь и его кровь владеют здесь всем. И этот дом принадлежит князю, и эта женщина, хванец.
Миролюб указал на меня. Ну, хоть рукоять кинжала выпустил, и то радость.
– Я предпочитаю принадлежать тебе, а не князю, – нервно усмехнулась я, коснувшись руки Миролюба. Ощущение было таким, будто я тронула камень.
Миролюб повернулся ко мне и несколько секунд смотрел в глаза.
– Он – побратим Радимира, помнишь?
– Помню! – автоматически подтвердила я, не очень понимая, к чему он клонит.
– Тогда что он ночью делал в твоем доме? И зачем ты к нему бегала? Отвечай!
Так вот оно что! Да что ж эти мужики такие бестолочи?! Я вздохнула и как могла открыто посмотрела на Миролюба.
– Он рассказывал историю о Прядущих, – и снова в комнате будто сгустился воздух после этих слов. – Мне нужно было услышать об этой истории. Мать ее не знала. Я пошла к Олегу. Он отвел меня домой.
– Долго же он отводил, ясно солнышко!
Неведомым чутьем я поняла, что он уже не так злится.
– Мы разговаривали о Прядущих во дворе, Миролюб. Все.
Миролюб медленно повернулся к Альгидрасу:
– А ты еще помнишь о своем побратимстве, хванец?
– Ни на один выдох не забываю, – откликнулся Альгидрас, не отводя взгляда.
– Тяжело?
– О чем ты?
– Ты знаешь, хванец, – ответил Миролюб, пристально глядя на Альгидраса, а потом тут же добавил: – Так что ты скажешь о моем воине?
– Я уже все сказал, княжич. Ты там был, ты видел.
– Я не видел. Он напал, когда ты уже отошел от дома Добронеги. Эх, ясно солнышко, что ж на тебя, как на огонь, летим?
– О чем ты? Кто тот воин?
– Ярослав, – глядя мне в глаза, ответил Миролюб.
– Ярослав? Ты знал? – я повернулась к Альгидрасу. – Ты знал, что это он напал на тебя ночью?
– Было темно. Я не видел. Но я его не убивал.
– То есть ты снова говоришь, что моего дружинника убил я?
– Но зачем? – пробормотала я.
– Он хочет сказать, что я обезумел оттого, что ты с Ярославом любилась по весне, – зло усмехнулся Миролюб. – Но мне незачем было его убивать, хванец. Она и так моя!
– Стойте! – я вклинилась между мужчинами и повернулась к Миролюбу: – Человека княжьих кровей нельзя обвинить в убийстве, так?
Миролюб отрывисто кивнул.
– Значит, ты тоже не можешь его обвинить!
Миролюб приподнял бровь:
– Это еще почему?
– Князь – это правитель земли. Правитель целого народа, так?
Миролюб медленно кивнул, все еще не понимая, чего я хочу. Альгидрас за моей спиной пошевелился. Я быстро обернулась и увидела, что он с усмешкой закусил губу, качая головой. Его плечи мелко дрожали от едва сдерживаемого смеха. Вот только этого не хватало. У него был непростой день, и если сейчас его накроет истерикой, я его, конечно, не смогу осудить, но это будет несколько не вовремя. Правда, отступать все равно уже было некуда, поэтому я вновь повернулась к Миролюбу.
– Получается, что ты сейчас обвиняешь сына старосты хванов – правителя целого народа. Да еще Святой земли.
Альгидрас сел на лавку с едва слышным всхлипом. Миролюб посмотрел сначала на него, потом на меня и неверяще покачал головой, а потом усмехнулся.
– Ох, разбаловал Радим. Как ты ловко.
– Но это же по закону, – пробормотала я, снова с тревогой покосившись на Альгидраса.
Тот, похоже, уже взял себя руки. Он все еще закусывал губу, чтобы не смеяться, но, кажется, был уже вполне адекватен. Во всяком случае, нашел в себе силы посмотреть на Миролюба почти с сочувствием. Я дернула Миролюба за рукав, отвлекая от созерцания этого веселья.
– И еще. Миролюб, это важно. Ярослав… он… заслуживал смерти.
Миролюб тут же прищурился:
– Силой тебя взял?
Я на миг задумалась, что можно было бы соврать, мол, да, но тут же отбросила эту мысль. Лучше сказать правду, и тогда тень падет на дружину Миролюба. И ему станет не до нас. В то, что Миролюб стоял за убийством Всемилы, я уже не верила. Он прав. Она и так принадлежала ему. А убить Ярослава из ревности он запросто мог еще несколько месяцев назад, причем совершенно безнаказанно. Потому что он – княжеский сын.
– Нет. Не силой, – медленно ответила я.
Миролюб нахмурился, и я быстро поправилась:
– То есть вообще не взял!
Хотя, признаться, я не была в этом на сто процентов уверена. А еще я тут же пожалела о своем утверждении, но уже по другой причине. Ведь может случиться так, что я здесь задержусь и дело-таки дойдет до свадьбы. И как я тогда буду объяснять результаты своего недолгого гражданского брака, случившегося со мной года полтора назад? Ох. Ладно. Это все потом. Я нервно облизала губы и произнесла:
– Он был тем, кто заманил меня в руки кваров.
– Что? – Миролюб поднялся со скамьи и медленно выпрямился. – Думай, что говоришь!
Первым моим желанием стало отступить и спрятаться в покоях Всемилы, но я выдержала его взгляд.
– Это правда. Он позвал на ту сторону Стремны.
Миролюб смотрел на меня так, будто видел впервые. Его лицо закаменело при упоминании кваров.
– Дальше! – приказал он.
Я сглотнула, ощутив, что во рту внезапно пересохло. Что я могла сказать? Что дальше Всемилу убили? Что не было никаких кваров, никакого плена? Я посмотрела на Альгидраса, который напряженно изучал мое лицо. Я ожидала от него какой-то подсказки, знака. Но он лишь смотрел в ответ, и я чувствовала его страх.
– Дальше говори. Потом на хванца налюбуешься! – резко окликнул меня Миролюб.
Ну, вот и все. Кажется, я все-таки потеряла над ним всякую власть. А я-то, дурочка, думала, что женские чары здесь почти всесильны. Я глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями, и посмотрела в глаза Миролюбу. Что ж. Я расскажу ему почти всю правду. Это единственный выход.
– Мы бежали в лес. Потом меня схватили какие-то люди. Один отсек косу. Ярослав стоял там же, в стороне. Он выглядел чужим. Даже, кажется, улыбался. И не пытался помочь.
Я почувствовала, что дрожу. Впервые я пересказывала историю гибели Всемилы.
– Они… они сперва потешиться хотели. Но главный приказал не трогать.
О том, что он приказал вместо этого убить Всемилу, я рассказать не могла. И от этого было жутко. Меня бил озноб, и, чтобы хоть как-то успокоиться, я обхватила себя за плечи. Вместо дубовых досок пола я видела прогалину в лесу и знала, что где-то там за деревьями Свирь и Радим, которые уже не помогут.
– Потом… главный отдал косу Ярославу, чтобы он передал воеводе. Дальше… темнота.
Мир вдруг начал уплывать куда-то в сторону, теряя резкость. Прогалина в лесу виделась все яснее, и мои мысли начали путаться.
Я вздрогнула, когда Альгидрас с силой притянул меня к себе и легонько встряхнул, возвращая в реальность. Словно он каким-то образом почувствовал, что что-то не так. Значит, с ним это вправду работает. Он тоже чувствует мои эмоции. Сейчас, на крыльце, когда я увидела Ярослава, и несколько минут назад, когда мы спорили о позорном столбе…
Словно издалека я услышала его голос:
– Нельзя ей так, княжич.
Миролюб что-то ответил, но я уже не слышала. Мир, еще раз качнувшись, начал расплываться. Я вдруг поняла, что сейчас потеряю сознание. И хорошо если после этого я очнусь в доме Добронеги, а не где-нибудь еще. Мое горло перехватило, и вдохнуть воздух получилось с трудом. Что если меня здесь больше не станет, что, если…
 В реальность меня вернул резкий запах полыни. Я помотала головой и скривилась. Оказывается, я сидела на скамье у стены, на том месте, где раньше располагался Альгидрас, на мои плечи была накинута теплая шаль, а перед носом мельтешили тонкие пальцы, нестерпимо пахнувшие полынью. Это Альгидрас растирал темно-зеленый лист. Рядом на корточках сидел Миролюб, и лицо его было встревоженным.
Я помотала головой, чтобы сознание немного прояснилось, и решительно оттолкнула руку Альгидраса.
– Не надо. Мне дурно уже от запаха.
– Дурно тебе не от запаха, – пробормотал Миролюб и сжал мою ладонь. – Ты прости.
– Хорошо все. Я правда не помню больше, – жалобно прошептала я, надеясь, что он прекратит расспросы.
– И не надо, – покладисто согласился Миролюб и резко встал.
Он огляделся по сторонам, словно ему было неловко смотреть мне в глаза. Потом все же повернулся ко мне:
– Ты… отдохни. Устала ты сегодня. Я Злату попрошу еду тебе в покои отнести.
– А как же убийство? Радим уже знает?
– Отдохнуть тебе нужно, не надо о пустом думать.
– Подожди! Как это о пустом?!
Я привстала, желая возмутиться, но тут в комнату вошли Злата и Радим. Радим был мрачнее тучи. Он сердито покосился на Альгидраса, который тут же отвел взгляд, и повернулся ко мне:
– На стол соберите! Ужинать пора.
Миролюб что-то собирался сказать Радиму, но я сорвалась с лавки и бросилась на помощь Злате. Миролюб нахмурился и закрыл рот. Они с Альгидрасом смотрели на меня с плохо скрытой тревогой. Надо же, какое единение. Нужно будет взять на заметку, что обморок выводит их из равновесия. Переглянувшись между собой, мужчины вышли.
Пока мы накрывали на стол, я едва не сошла с ума. Головокружение прошло, оставив после себя легкое ощущение нереальности. При этом в голове вертелось признание Миролюбу, позорный столб, наказание за убийство. Через какое-то время я поняла, что эта круговерть грозила закончиться новым приступом дурноты. Но меня спасло появление Добронеги и мужчин. Ужинали мы в полном молчании. Однако я видела, что Радим заметно расслабился. Зато Миролюб теперь смотрел прямо перед собой и, казалось, не замечал ничего вокруг. Ужин закончился, и Радим со Златой начали собираться домой. Дождь еще не прекратился, но Радим твердо сказал, что они уходят.
Миролюб тоже собрался уходить. Я как раз несла в сени пустые кружки, чтобы сложить их в таз с остальной посудой. Миролюб вышел за мной следом и, подхватив меня за локоть, отвел в сторону. Из-за крутого ската крыши, потолок был здесь довольно низким. Я шагнула под душистые связки сушеных трав, чувствуя себя в безопасности. Миролюб не мог последовать сюда за мной. Ему пришлось бы согнуться в три погибели.
– За ворота больше не ходи. Былины ли тебе послушать охота или просто погулять. Я не могу тут стоять охраной каждую ночь.
Я торопливо кивнула, даже не собираясь спорить на эту тему. Он тяжело вздохнул, словно ни на секунду не поверил моему смирению.
– А зачем ты стоял? – не удержалась я.
Миролюб нахмурился, посмотрел на меня, словно решал, сказать или нет, и снова вздохнул. Я едва могла различить его лицо в отблеске лампы, которая осталась на столе с грязной посудой.
– Погулять с тобой хотел, – неловко произнес он. – А тут вон сколько желающих выискалось.
И мне отчего-то стало жутко стыдно.
– Не было желающих, Миролюб. Олег не ждал, что я приду. А Ярослав… не думаю, что погулять хотел.
– Я тоже не думаю, ясно солнышко.
Он провел мозолистым пальцем по моей щеке.
– Думаю, он меня увидел, когда ты к Олегу бежала. Потому и не сделал ничего. А обратно ты с хванцем шла. Хванец только с виду не воин, а с ножом управляется не хуже прочих.
Я усмехнулась, ничуть не поверив, что Альгидрас владеет ножом. Впрочем спорить не стала.
– В Свири про это узнают? Олега накажут?
– А ты хочешь?
Я помотала головой, не отодвигаясь от горячей руки, которая медленно перебирала мои волосы.
– Значит, не узнают.
Я закрыла глаза, не в силах скрыть облегчение, и вдруг подумала, что не заслуживаю хорошего отношения со стороны Миролюба. Он воин. Он суженый. А Всемила закрутила любовь с одним из его людей почти в открытую. И все же он не убил Ярослава, не наказал ни Всемилу тогда, ни меня сейчас. Он был терпелив и более чем щедр.
– Миролюб, – я открыла глаза и накрыла его руку своей, прижимая ее к щеке. – Я еще должна сказать.
Он напрягся, не сводя с меня взгляда.
– Говори!
– Я… не думаю, что это были квары.
– Что? – Миролюб прищурился.
– Эти люди были… свои. Не чужеземцы, – я глубоко вздохнула и храбро закончила: – Ты должен это знать.
– Радим знает? – медленно проговорил Миролюб, и я не могла понять, верит он мне или нет.
– Радим не говорит со мной об этом. Бережет.
– Олег?
– Олег знает. Но он тоже со мной не очень-то говорит.
Миролюб задумчиво посмотрел на связку зверобоя, висевшую перед его лицом.
– Не квары… Ты уверена?
– Да. Это важно?
Он не ответил, задумчиво погладив меня по голове. Я позволила.
– Это все меняет. Слушай, я не в силах изменить того, что было. Но сейчас не противься. Дай нам защитить тебя. Мне, Радиму, Олегу. Не мешай. Слушай, что наказывают.
– Хорошо. Я буду.
– Вот и славно, – невесело усмехнулся Миролюб. – Пора мне.
 Он наклонился, сдвинув связку трав, и коротко поцеловал меня в губы.
– Хванцу не говори, кто за книги платил. Не возьмет, дурья башка.
– Спасибо, Миролюб, – я почувствовала комок в горле. – Ты самый лучший.
Он усмехнулся:
– Ты об этом потом вспомни, как с хванцем спорить будешь.
С этими словами он направился к выходу.
– Ты о чем? – не удержалась я, перехватывая ремень от его сумки. Я не сомневалась, что, если он не захочет остановиться, я улечу за ним по воздуху, потому что остановить его сил у меня не хватит. Однако Миролюб послушно остановился и медленно обернулся.
– Сама знаешь, ясно солнышко! Только побратимство – родство сильнее кровного. Ему верю. Он помнит. Да вы же, девки, и камень в пыль разобьете, коль что вам надо.
Я поежилась под насмешливым взглядом.
– Я не забуду, Миролюб. А ты… береги себя. А то дружина твоя...
– Ох, Всемилка, натворили твои слова сегодня. Дружина моя…
Он только вздохнул и быстрым шагом вышел.
Я подошла к тазу с посудой и тоже вздохнула. Эмоций не было. Сегодняшний день вместил в себя слишком многое. Мои попытки помыть Серого с утра казались событием недельной давности. Я медленно терла тряпицей тарелки и думала о том, что случилось сегодня. Мне показалось, что Миролюбу можно верить. Более того, так же показалось и Альгидрасу. Кажется, они нашли общий язык, и это хорошо.
Только действительно ли Ярослав умер, или просто пропал? И что мне теперь делать? Шарахаться от каждой тени? Во двор никто не войдет, минуя Серого. Впрочем, не войдет ли? Пока люди князя в городе, все собаки на общей псарне. Как удачно все вышло. Напавший на Альгидраса хорошо знал, что может спокойно ходить по городу ночью. Свирские псы нападают молча. Вот и я, пока бежала до дома Альгидраса, не слышала лая до тех пор пока сама же не разозлила Ветку. Вот тогда поднялся лай. То есть пока князь в городе, ночью любой может спокойно ходить по Свири. Однако по ночам во дворах собак спускают с привязи. Тот, кто окажется один на один с Серым, мгновенно станет трупом. Если только этот человек не бывал здесь раньше и не сдружился с псом. У меня по спине пробежал озноб. Могла ли Всемила приводить Ярослава сюда и приучить к нему Серого? Говорили, что он не признавал никого, кроме семьи. Но знали ли они наверняка? Господи, а что, если Серый – не защитник здесь. Что же делать? Хвостом ходить за Добронегой? И защитит ли она?..
Я ополоснула посуду и понесла ее в комнату, чтобы вытереть насухо, размышляя о том, что ничто не помешает злоумышленнику прийти сюда днем. Серый привязан рядом с воротами. Но во двор можно попасть еще и через заднюю калитку, через которую я выбиралась ночью. Привязанный Серый не помешает ничем. Я могла бы запирать двери, когда остаюсь одна, но в доме полно окон. И то, что все они находятся достаточно высоко над землей, совершенно не гарантирует мою безопасность. Я вспомнила, как Альгидрас одним махом перелетел через забор. А он все-таки не самый спортивный парень здесь. Так что, единственный способ обезопасить себя – это не оставаться одной. Я нервно оглядела пустую комнату и сглотнула. Мне срочно захотелось пойти на поиски Добронеги.
Серый зашелся лаем, и я вздрогнув, метнулась к печи, словно она смогла бы меня защитить, и только потом поняла, что лай радостный. Так он встречал своих. То есть кто-то вернулся.
Я бросилась к окну и увидела Альгидраса, который трепал Серого по ушам.
Дождь закончился, но небо было по-прежнему затянуто тучами, поэтому казалось, что уже стемнело, хотя на самом деле до сумерек еще было время. Я наскоро вытерла руки и бросилась из дома. Мне же нужно отдать ему покупки!
Альгидрас все еще возился у будки Серого. Я замерла на крыльце, понимая, что после ливня двор представлет из себя грязевое месиво. Спускаться с крыльца очень не хотелось. Я оглянулась на дверь, подумала, что не знаю, где Добронега, и на всякий случай крикнула:
– Олег!
Альгидрас вскинул голову, что-то сказал Серому и пошел ко мне. Я смотрела на то, как грязная земля разлетается в стороны от его шагов. Он был заляпан грязью почти по пояс, и мне подумалось, что после сегодняшних приключений ему придется отмываться полночи. На улице похолодало, и я поплотнее запахнула шаль. На Альгидрасе была стеганая куртка нараспашку. Я поймала себя на мысли, что, видимо, сильно мерзну здесь только я.
– Я не знала, где Добронега, – негромко проговорила я, – потому назвала тебя… – я замялась, не зная, как продолжить, вдруг сообразив, что мы никогда не обсуждали тот факт, что я зову его настоящим именем. Я просто звала, а он отзывался.
– Я понял, – серьезно кивнул он, словно прочитав мои мысли. – Она вернется скоро. Я пока тут побуду, чтобы тебе одной не оставаться. Радим велел. Либо можешь запереть ворота и спустить Серого.
Ну, вот и решение вопроса. У меня уже охрана.
– Миролюб попросил меня не выходить за ворота и быть осторожной. Я запомнила, – нервно улыбнулась я.
– Миролюб… да.
То, как он это сказал, заставило меня поделиться подозрениями:
– Я думала, что он знал о похищении Всемилы. Ярослав из его дружины. А потом он еще про фонари эти сказал.
Альгидрас на миг отвернулся, бросив взгляд на окна дома и задумчиво проговорил:
– Многое против него. Ярослав два года у него служил.
Мне показалось, что он что-то недоговаривает.
– Что-то еще случилось?
Альгидрас вскинул голову и посмотрел на меня снизу вверх. Он стоял на нижней ступени, не спеша подниматься на одну высоту со мной. Мне не понравился его взгляд. Он словно прикидывал, стоит ли мне рассказывать.
– Альгидрас. Я не Всемила. Меня не нужно оберегать. Я имею право знать.
Он некоторое время разглядывал меня, а потом произнес:
– Ярослав пропал. Все его вещи остались в дружинной избе. Мог и просто уйти, но княжич не верит. Думает, что его убили.
Я сглотнула:
– Ты же понимаешь, что его вправду могли убить?
– Могли. Если в Свири есть те, кто знает, что он был тогда в лесу. Ты жива. Значит, ему тут не место. Тем более, если он так и не смог закончить начатое.
Я снова невольно поежилась.
– Они могут закончить это за него, да?
Он опять посмотрел на окна дома.
– Тебе не стоит никуда выходить одной. Всегда с охраной. И уж тем более из города. И дома тоже не стоит быть одной.
– Почему же Радим отпустил меня сегодня на торг?
– Вы были с охраной.
– Воины, которые даже не смотрели в нашу сторону? – возмутилась я.
– Они шли впереди, а позади вас шло еще шестеро. Радим просто не стал пугать Злату. И возвращались вы с одним из его лучших воинов и с княжичем. Княжич сам по себе был защитой. При нем никто не рискнул бы напасть. Да и воин он отменный.
– Да вы прямо один краше другого, – усмехнулась я. – То он мне тебя как великого бойца расхваливает, то ты его.
– Княжич? Меня? – удивленно вскинул брови Альгидрас.
Ветер растрепал его волосы, и я поймала себя на неуместной мысли, что хочу убрать с его глаз мешающую прядь, но Альгидрас быстро тряхнул головой, решив эту проблему. Вот и славно.
– Да, – усмехнувшись, ответила я. – Сказал, мол, ты хорош в обращении с ножами. Это правда?
Альгидрас неловко пожал плечами и медленно поднялся на крыльцо, не дойдя до меня одной ступени.
– Все мы в чем-то хороши, – туманно пояснил он.
– Только не я, – открестилась я. – Я хороша лишь в том, чтобы попадать в неприятности.
– Не скажи. Ты сумела приручить княжича. Причем быстро. Любая другая сегодня так легко не отделалась бы. Не вздумай ему больше сказать, что над ним верховодит женщина. Даже если это так и есть.
– Да знаю я! Разозлилась просто.
– Ты слишком успокоилась. Ты сейчас совсем не как Всемила. И с княжичем, и с семьей Радима.
Я посмотрела ему в глаза:
– Они что-то подозревают?
– Здесь о таком боятся даже думать, – нахмурился он. – Но тебе все же лучше быть осторожнее.
– Хорошо, я постараюсь, – пообещала я.
Наступила тишина. Альгидрас поднялся еще на одну ступеньки и теперь стоял рядом со мной. Он скользил пальцами по широким деревянным перилам и думал о чем-то своем. А я смотрела на его перепачканные в грязи пальцы – результат игры с Серым – и думала о том, что я не знаю, какой он там воин, но мне спокойно, когда он рядом. И я безумно рада, что могу поговорить с ним, не таясь. Ведь если бы не он, я бы просто сошла здесь с ума.   
– Спасибо за книги, – неловко произнес Альгидрас после недолгого молчания.
– На здоровье, – улыбнулась я. – Я бы хотела помочь тебе чем-то большим.
Он чуть улыбнулся и потер подбородок о плечо.
– Ты купил книги, не глядя, – осторожно начала я.
Он снова кивнул. Я подумала, что он ничего не скажет, но неожиданно Альгидрас снова улыбнулся. И было в этой улыбке что-то такое, чего я не видела раньше.
– Это мои книги.
– Твои? – поразилась я.
– Я – сын старосты, как ты напомнила княжичу, – он снова неверяще покачал головой. – Что ж ты такая-то...
Я смущенно потерла локоть и подумала, что прямо сейчас мне очень хочется провалиться сквозь землю от смущения.
– Я просто не могла позволить ему убить тебя, – пробормотала я и вернулась к теме беседы: – Ты сын старосты, и?
– У хванов младшего сына старосты отдавали в ученье. Нужно было хранить и передавать знания.
– Да, я помню: ты рассказывал воинам. Оттого ты так много знаешь?
Он медленно кивнул и снова улыбнулся. И снова в его взгляде появилось что-то, чего не было раньше. Словно воспоминания о доме отвлекли его от всех ужасов, которые свалились на нас в последние дни.
– Ты еще побудешь здесь?
– Во дворе. Да. Пока не придет Добронега.
– Я вернусь сейчас. Ты только не уходи.
Я метнулась в комнату, задержавшись, чтобы скинуть уличную обувь. Ноги защипало под потревоженными этим движением повязками. Ох, хлебну я завтра с ними горя. Но сейчас все это было неважно. В покоях Всемилы я схватила деревянную голову лошади, кинжал и свиток. Свиток и кинжал засунула в сумку, а голова лошади не влезла, потому что сумка, с которой я ходила на торги, промокла и теперь сушилась у печи, а другая, попавшаяся под руку, была гораздо меньше.
Я глубоко вздохнула, набираясь храбрости, переобулась, поморщившись, и шагнула на крыльцо. Альгидрас не обманул. Признаться, я боялась, что он может сбежать. Но он был здесь. Сидел на перилах и критически рассматривал свои сапоги.
Я кашлянула, привлекая его внимание. Он поднял голову, да так и застыл, увидев мою ношу.
– Это тебе, – протянула я голову лошади, не дожидаясь того, что он скажет.
Он оперся руками о перила, чтобы спрыгнуть, но я поспешно подошла к нему и положила лошадиную голову ему на колени. Та скользнула вниз, и Альгидрас ее подхватил, рассматривая так, будто видел впервые.
– Ты купила ее? – он покачал головой так, будто не верил  в то, что это происходит на самом деле.
Я кивнула и мне вдруг отчего-то захотелось расплакаться. Я успела сто раз вообразить себе, как это будет, когда я передам ему подарки, но реальность превзошла все домыслы. Я думала, что он обрадуется, но Альгидрас выглядел сейчас таким растерянным и юным, что на него неловко было смотреть.
Он положил голову лошади на колени и стал скользить пальцами по резной гриве, как тогда на базаре.
– Купец сказал, что она была на доме, который стоял в стороне от остальных, – проговорила я, чтобы как-то заполнить молчание.
Он улыбнулся, не поднимая головы, и тихо произнес:
– Я знаю.
– Да. Точно. Конечно же, знаешь, – я неловко усмехнулась, снова желая провалиться сквозь землю.
Едва я открыла рот, чтобы спросить, уйти ли мне, чтобы он побыл один, как Альгидрас заговорил:
– Его звали Харим. Того, кто вырезал эту голову. Она висела над входом в его дом.
– Харим, – повторила я. – А все хваны так искусны в резьбе, как ты и этот Харим?
Альгидрас медленно покачал головой.
– Он не был хванцем. Он был… бывшим наемником, приехал замолить грехи и умереть на святой земле. Его дом обходили стороной, и он ни с кем на острове не разговаривал.
Альгидрас снова улыбнулся и, подняв лошадиную голову, что-то с нее сдул.
– Почему-то мне кажется, что он тебе нравился.
Улыбка Альгидраса стала шире.
– Он заменил мне отца. Научил обращаться с резцом и с ножом. И стрелять из лука тоже он научил.
– Но твой отец… Он же был жив…
Альгидрас поднял голову и посмотрел на меня долгим взглядом. Я решила, что он не ответит. А потом он заговорил, и я зажмурилась. Я только сейчас поняла, насколько сильно выбили его из колеи события последних дней, что он позволил себе так расклеиться. Броня, которой он окружил себя, треснула и рассыпалась в пыль. Я не знала, надолго ли, но вот прямо сейчас у него не было сил притворяться или отмалчиваться. Он говорил и говорил, и мне хотелось взвыть не хуже Серого в те минуты, когда тот тосковал по своей хозяйке. Как же нелепо. Все то, что я нарисовала в своем воображении безоблачной жизнью младшего сына старосты, оказалось настолько далеким от истины, что сейчас мой мир разрушился и не спешил собираться заново, застыв от того, что я узнавала.
– Я рассказывал тебе легенду о любви вождя и Той, что не с людьми? Я не врал, – он усмехнулся и посмотрел куда-то вдаль, и я голову готова была отдать на отсечение, что он не видел бревенчатых стен Свири. – Я родился не в браке, когда моему отцу уже и не предрекали другого младшего сына, кроме Альтея, моего брата. Родился раньше срока от женщины, которая никак не могла родить дитя человеку, потому что принадлежала Богам. Она умерла родами, староста забрал меня в семью. Я был напоминанием о том, что он навлек гнев Богов на своих людей. Верно, об этом он думал больше всего, когда квары напали на остров.
Альгидрас на миг прикрыл глаза, а я поняла, что по моим щекам бегут слезы. Я украдкой их стерла и порадовалась, что он на меня не смотрит. С одной стороны, мне хотелось заткнуть уши, а с другой – я панически боялась, что он прервет свой рассказ и я так и не узнаю его истории. Отчего-то мне казалось, что в Свири никто не слышал этого. Даже Радим. 
– Я не мешал Хариму. Хотя, – он усмехнулся, – может, и мешал, но он принял это как часть искупления грехов. Он был высоким, седым, и на нем не было живого места от боевых отметин. Когда я не понимал объяснений, мне прилетал такой подзатыльник, что голова звенела до вечера.
Альгидрас разгладил деревянную гриву, словно придавая ей форму.
– А когда мне было шесть и меня отправили в ученье, он поехал со мной.
– Но он же хотел умереть в святой земле…
– Хотел. Очень хотел. А умер в Савойском монастыре. Там было сыро, холодно и шумно.
– Он жил там с тобой?
– Он жил в келье, в крыле с прислугой родовитых учеников. Ему вряд ли там нравилось. Но он ни разу не сказал об этом.
– Сколько тебе было, когда он умер?
– Десять. А я до сих пор его помню, как вчера. У него не было мизинца на левой руке, плохо двигалась правая, а еще он злился на то, что я пишу и нож с резцом держу не так, как другие. Заставлял учиться работать обеими руками. Нож могу держать и так, и так. А вот с резцом и пером так и не обучился управляться правой.
Я помотала головой, снова почувствовав, как слезы бегут из глаз.
– Ты прости, что я так растревожила тебя. Я просто подумала, что ты захочешь, чтобы у тебя это было.
Он поднял голову и тут же нахмурился.
– Не плачь, – Альгидрас натянуто улыбнулся. – Он наказал о нем не плакать. Ненавидел сырость. Говорил, что если хоть слезинку по нему пророню, в кошмарах каждую ночь ко мне ходить будет, – Альгидрас снова улыбнулся. – С него бы сталось. Он уже совсем слаб был, не вставал. А я сказал, что пусть хоть в кошмарах, лишь бы ходил. Так он над кроватью приподнялся и такую затрещину мне дал, что я даже поверил, что он оправится. А утром он уже к Богам отошел. Сыро там было очень. Так что не плачь, ладно?
Он очень серьезно на меня посмотрел, и я едва не захлебнулась вдохом. Ну и как с таким быть?
– Знаешь, – я глубоко вздохнула, стараясь справиться со слезами, – мне сейчас очень-очень хочется тебя обнять. По-братски. Просто, чтобы поддержать.
Альгидрас спрыгнул с перил и встал напротив меня. Я ожидала, что он сам меня обниме, просто, без подтекста, но он вместо этого поднял лошадиную голову, точно щит, и произнес:
– Не надо. А то я и так…
– А может, тебе стоит расклеиться? Отпустить боль? Ты оплакивал свой род?
– Мужчины не должны.
Ой, только не это! С чего эти мужчины такие глупые и упрямые во всех измерениях? Кому они что должны?!
– А что это с Серым? Почему он с одной стороны лохматый, а с другой нет? – почти весело спросил Альгидрас.
Я вздохнула и не стала возвращаться к неприятной теме.
– Сегодня с утра я пыталась его вычесать и помыть. Успела только начать. Теперь у меня половина вычесанного Серого. Серый, повернись левым боком, ты так краше, – крикнула я псу.
Альгидрас улыбнулся и потер нос, на носу осталось грязное пятно. Я не стала ему об этом говорить. Вместо этого сказала:
– Слушай. Голова лошади – это еще не все. Ты готов принимать подарки дальше?
Он шагнул назад так быстро, что уперся в перила:
– Что еще?
Я порылась в сумке и для начала вытащила кинжал. Я не знала, как управляться с боевыми кинжалами, да и боевой ли он был, если учесть, что в рукоять был вставлен камень, поэтому просто протянула ему кинжал рукоятью вперед, как меня с детства учила мама подавать режущие предметы.
Альгидрас застыл и какое-то время смотрел на кинжал, не отрываясь. Я уже начала волноваться, когда он вдруг глухо произнес:
– Нет.
– Что? Он не хванский? – растерялась я.
Он замотал головой.
– Хванский, только…
Он что-то произнес по-хвански, взглянув вверх, словно молитву вознес.
– Так. Просто скажи мне, что не так. Я пойму.
– Он дорого стоил. Ты его купила? – спросил он с сильным акцентом.
– Нет. У меня не хватило бы денег. Купец просил передать его тебе и попросить, чтобы твои Боги были добры к нему. Его имя Насим.
Альгидрас глубоко вздохнул и коротко приказал:
– Положи его на перила, лезвием от себя… и от меня.
Я удивленно вскинула брови, но комментировать не стала. Просто сделала, как он просил. Альгидрас произнес над кинжалом несколько слов медленно и четко и только потом взял его в руки. Я ожидала, что он, как это обычно делают персонажи в фильмах, проверит его на остроту, но он просто вертел его в руках, словно видел впервые.
– Почему ты не взял его из моих рук?
Он снова вздохнул и поднял голову. Улыбки как не бывало.
– Я не мог. Это ритуальный кинжал. Вместе с этим кинжалом женщина вручает мужчине всю себя без остатка. И если он его примет… Это перед Богами.
– Ой. Я не знала, – испуганно пробормотала я.
– Я понимаю. Потому и попросил его положить.
Кажется, Альгидрас был смущен не меньше меня.
– А теперь это не работает? Ну… то есть… я ведь не вручила тебе всю себя, так? Я же просто положила… – зачастила я.
Он резко замотал головой. Хотелось бы думать, что уверенно, а не отгоняя сомнения от всех присутствующих.
– А ты… Я понимаю, что не имею права спрашивать, но ты… принимал уже ритуальный кинжал?
Он на миг сморщил переносицу и только потом кивнул, не глядя на меня.
– Подожди, но… ты ведь говорил, что у тебя не было жены.
Мало того, что мне до сих пор восемнадцать лет казались весьма несолидным возрастом для брака, так он еще и сам говорил.
– Я и не говорю, что у меня была жена. Этот ритуал не имеет отношения к союзу. К людскому союзу.
– Прости, я все равно не понимаю. Но мучить тебя мне неловко, – закончила я, понимая, что многое бы отдала сейчас, чтобы узнать подробности.
Альгидрас снова посмотрел на Серого, который опять принялся рыть громадную яму в земле. Клад он там что ли ищет? И вот что с того, что я бы успела его помыть? Грязнуля лохматый!
– У многих народов есть ритуалы посвящения. Мальчик становится мужчиной. У хванов это союз перед Богами со жрицей.
Боже, как неловко-то вышло. Вот куда любопытство меня завело. Я поплотнее закуталась в шаль, кашлянула, а он продолжал, словно не замечая моего смущения:
– Нож – часть ритуала. Женщина вручает себя своему мужчине.
Теперь настала моя очередь неловко тереть нос.
– А жрица одна для всех?
Альгидрас как-то странно отреагировал на мой вопрос. Он не то чтобы дернулся, но весь словно напрягся.
– Несколько, – размыто ответил он.
– Понятно.
Мы замолчали. Альгидрас внимательно разглядывал Серого, который был похож на домашнего питомца голема, а я думала о том, что жрица – это же не жена. Это славно. Потому что в момент, когда Альгидрас ответил, что использовал ритуальный нож, я вдруг поняла, что чувствую что-то подозрительно похожее на ревность. Когда он сутки назад скороговоркой перечислял мне факты своей биографии, в которых звучало: жены нет, детей тоже, равно как и невесты, я почувствовала смутное удовлетворение. Тогда я не придала этому значения, но сейчас, когда в истории появилась женщина, которая могла бы многое значить для него, я напряглась не на шутку.
Славно, что все так разрешилось. Жрица. Обряд. Его же все проходят. Я покосилась на хванца, скользнув взглядом по закушенной в задумчивости губе. Интересно, а он целовался со жрицей? Это входит в часть обряда? Или же нет? Потому что, если допустить, что он не врет, кроме этой самой обрядовой жрицы, у него не было никаких серьезных отношений. Потому что вдруг оказалось, что он не любимый младший сын старосты, а ребенок, рожденный против всех законов и принятый в семью лишь от безысходности. Вряд ли он был любимцем девушек. Мне было неловко за такие нелепые мысли, но при этом я понимала, что если начну обдумывать все то, что узнала, всерьез, то скоро свихнусь. Я не могла принимать смерть и боль так обыденно, как делали это они. И не была уверена, что когда-нибудь смогу. Потому и думала обо всяких глупостях, цепляясь за них с упорством помешанной.
– Миролюб сказал, что ты хорошо владеешь ножом, – проговорила я. – Ты тоже сказал, что Харим тебя научил, почему же свирские воины говорят, что ты плох в бою?
Альгидрас вынырнул из задумчивости и посмотрел на меня, а я поняла, что ляпнула.
– То есть, я хотела сказать, что они так… про ближний бой. Прости. Мне сегодня лучше молчать.
Альгидрас неожиданно усмехнулся:
– Ну так они правы. Я и правда не боец. Я хорошо стреляю из лука. Но это бой на расстоянии. В ближнем бою здесь бьются на мечах, топорах или кулаках. От ножа против кольчуги пользы чуть. Есть неприкрытые места: запястья, ноги, лицо. Но то на словах. На деле же – лишь метнуть. Это тоже издали. Для топора и меча во мне нет ни роста, ни силы. Я, наверно, что-то смогу, но на деле, думаю: я вправду худший воин из дружины Радимира.
– Ты не обиделся?
– На правду?
– А у меня еще для тебя кое-что есть, – решила я сменить тему.
Альгидрас нервно рассмеялся и что-то пробормотал по-хвански. Что-то рифмованное.
За последние полчаса я слышала больше хванской речи, чем за все эти недели.
– Что ты сейчас сказал?
– Детская потешка. В ней обращаются к духу Моря, чтобы он успокоил волны и они перестали выбрасывать на берег сокровища.
Я улыбнулась.
– Знаешь, хванская речь очень красивая. Похожа на песню.
Он посмотрел на меня и тоже улыбнулся.
– Никто так не говорил.
– Потому что вы тут все только о войне да о войне. А я бы хотела выучить твой язык.
Я сказала это и вдруг с удивлением поняла, что и правда хотела бы.
– Я говорю на нескольких, – продолжила я и только тут заметила, что Альгидрас весь подобрался, словно я сказала что-то плохое.
– Что опять не так? – устало спросила я.
– Не нужна тебе хванская речь. На ней никто не говорит больше. Я – последний в роду. Да и то, как видишь, хванец я только наполовину. И видят Боги, не на лучшую.
– Зачем ты так?
Я невольно отшатнулась, потому что в словах было столько неприкрытой горечи, что мне захотелось заткнуть уши. А Альгидрас жестко продолжил:
– И женщина учит язык мужчины, только когда ее отдают в его род. 
Он смотрела на меня так, будто я должна была это знать.
– Я не знала об этом. Спасибо, что сказал.
– На здоровье, – прозвучало в ответ, и он отвернулся.
Я разглядывала напряженный профиль, чувствовала пустоту и злость, понимала, что это не только мои эмоции, и думала, что у нас какая-то все-таки странная химия. И пора на сегодня заканчивать.
Я достала из сумки свиток, положила его на перила и ушла в дом, тихо прикрыв за собой дверь. Альгидрас даже не пошевелился. Я ушла, но никакая сила не заставила бы меня сейчас спрятаться в покоях Всемилы, из которых не было возможности увидеть крыльцо. Не знаю, понимал ли Альгидрас, что я наблюдаю, и насколько его это волновало, но он стоял неподвижно довольно долго. Снова поднялся ветер, и теперь его порывы трепали незастегнутую куртку хванца и отросшие за последние недели волосы. Я смотрела на застывшего юношу и думала о том, что насколько бы рано ни взрослели здесь мужчины, девятнадцать – это все-таки невероятно мало. И то, что в свои девятнадцать Альгидрас умудрялся так трезво смотреть на себя и окружающих, не могло не вызывать уважения. Он действительно был не по годам мудр и при этом совсем по-детски импульсивен, хотя и старался скрывать это изо всех сил. А еще, глядя на то, как он медленно, словно нехотя, разворачивает оставленный мной свиток, я подумала, что пора признаться хотя бы самой себе: кажется, я все-таки умудрилась влюбиться.
***
А ночью мне приснился сон. То что это сон, я поняла сразу. Обычно, когда спишь, все кажется реальным и правильным. Даже самые глупые и нелогичные вещи. Этот же сон был другим. Таким, как тот, когда я была Всемилой и видела, чувствовала ее эмоции, оставаясь при этом собой, отмечая детали, запоминая и анализируя.
И вот теперь я снова была в незнакомом месте и на этот раз очень-очень хотела из него выбраться. В то же время что-то мне подсказывало, что я не выберусь, пока не увижу то, что должна увидеть.
Вокруг ночь, и мне очень-очень страшно. Я бегу вниз по крутому склону, даже не глядя под ноги, потому что знаю эту тропинку, как свои пять пальцев. Вдоль тропы на удалении друг от друга стоят фонари. Они не такие, как в Свири. Тоже кованые, только все оплетены узорами. Некоторые с цветными витражами вместо стекол. От этого кажется, что они здесь не столько для света, сколько для красоты. Словно ночи здесь безопасны, и свет абсолютно не нужен.
Все это я отмечаю мимоходом, потому что в данную минуту мне не до красот. Мне страшно до тошноты, до омерзительного дрожания в желудке. Я четко помню, что мне было сказано укрыться в доме Той, что не с людьми. Сказано человеком, чьим словам я верю безоговорочно. И я бегу. До развилки уже рукой подать. Еще десяток шагов, и мне нужно свернуть налево, на еще одну тропку, ведущую вверх, в горы. Здесь я уже не смогу бежать так быстро, потому что никогда не поднималась по этой тропе.  По ней никто никогда не поднимался, кроме Той, что не с людьми.
Внизу, в деревне, идет настоящий бой. В этом уже нет никакого сомнения. Это не сон и не морок. Воют псы, кричат женщины и дети. Раздаются крики ярости и звон металла. От этих звуков кровь стынет в жилах. Никогда прежде я не слышала ничего подобного. И я понимаю, что должна свернуть налево, на незнакомую тропку, и укрыться в горах. Да, туда тоже могут прийти. Но могут и побояться. Никто не ходил добровольно к Той, что не с людьми. Только староста, что потерял разум уже давно. Хотя и он не ходил этой тропой вот уже больше восемнадцати весен.
Я с ужасом понимаю, что в моей голове лихорадочно мечутся обрывки мыслей незнакомой мне испуганной женщины. Я пытаюсь разглядеть хоть что-то в ее облике. Но все что я вижу – темная длинная юбка, когда она иногда бросает взгляд себе под ноги да тонкие белые руки, когда она подхватывает юбку, перепрыгивая через камни. На запястье левой руки – деревянный браслет с какой-то резьбой. Редкие фонари выхватывают узор, но я не успеваю разобрать, что там. Рисунок? Надпись? В правой руке я ощущаю тяжесть рукояти и понимаю, что в моей руке кинжал. Женщине привычно ощущение рукояти, оно немного ее успокаивает. Но я не уверена, что она сможет защитить себя. Она настолько напугана, что почти не может связно мыслить.
У развилки я останавливаюсь и несколько ударов сердца стою, не двигаясь, и еще до того, как она выбирает путь, я уже знаю, что не побегу по спасительной тропке. Я бегу к деревне, туда, где раздаются шум и крики, туда, где чужеземцы убивают ее народ. И с каждым шагом я все больше теряю себя и становлюсь ею. Мое сознание в панике бьется, но уже ничего не может сделать. Только смириться с тем, что я смотрю на мир глазами неведомой хванской женщины, и надеяться на то, что мой разум останется прежним после того, что мне придется пережить вместе с ней. 
Что-то заставляет меня оглянуться. Я чувствую чье-то приближение, и сердце едва не выскакивает из горла. К развилке быстрым шагом подходит женщина. Она идет по той тропке, куда я должна была свернуть. Я четко вижу ее в тусклом свете фонаря. Она высока и красива. Наверное, чуть старше меня. Длинные светлые волосы струятся по плечам, сливаясь с белыми одеждами. Свет отражается от золотых украшений. Массивный обруч на лбу, пластины на вороте платья, позвякивающие при каждом шаге, широкие браслеты на запястьях. В руке она сжимает короткий ритуальный нож. Я застываю, потому что нет страшнее картины для хванца, чем Та, что не с людьми, идущая забирать жизни. Она не должна спускаться в деревню иначе как на зов Жреца. Но сейчас она идет, почти летит, стремительно, словно птица, не глядя под ноги, не сбиваясь с шага. А это значит только одно: внизу есть те, кто должен сегодня расстаться с жизнью. Она красива. И я вдруг понимаю, что никогда раньше не видела, насколько она молода и красива. Красивее любой из наших жриц, красивее любой из хванских женщин. Особенно сейчас.
На миг наши взгляды встречаются, и я невольно делаю шаг назад, отступая с тропы, давая ей дорогу. Она чуть улыбается и проходит мимо, а я смотрю ей вслед, а потом расправляю плечи и чувствую, что воздух облегченным выдохом выходит из груди. В этот момент я понимаю, что спасения не будет. Ни для нее, ни для меня, ни для кого из хванцев. И мне вдруг становится очень спокойно. Я понимаю, что не смогу сохранить себе жизнь. Но я еще могу умереть так, чтобы Боги простили мне обжигающее счастье последних лет.
Я иду за Той, что не с людьми, и мне кажется, что она не касается земли. Она будто летит по воздуху, и я лечу за ней навстречу звукам, от которых впору сойти с ума.
Нам остается последний поворот, когда Та, что не с людьми, резко отскакивает в сторону, потому что из-за деревьев кто-то выбегает. Я чувствую, что сердце снова делает кульбит в груди, и тошнота становится почти нестерпимой. На тропку выбегает девочка. Маленькая и растрепанная. Она видит Ту, что не с людьми, и с криком бросается назад, но тут же снова бежит в нашу сторону, потому что там, откуда она прибежала, страшнее.
Та, что не с людьми, делает еще один шаг в сторону, пропуская девочку, и я вижу, что за той на тропку выбегает огромный чужеземец. Он видит Ту, что не с людьми, и тут же теряет интерес к девочке. Малышка бежит ко мне и что-то кричит. Я не понимаю слов, но подхватываю маленькое тельце, на миг обнимаю и кричу ей, чтобы она бежала по тропе вверх, в дом Той, что не с людьми, что, может случиться, что туда не придут. Девочка испуганно мотает головой, но я подталкиваю ее вверх по тропе, обещаю, что все будет хорошо, при этом понимая, что там ее тоже ждет смерть, как всех нас сегодня. Я слышу хрип за спиной и оборачиваюсь на звук, чтобы увидеть, как чужеземец зажимает рукой перерезанное горло, заваливается на бок, цепляясь за камень, и скатывается в глубокий овраг. Я бросаю взгляд на Ту, что не с людьми, и она на миг оборачивается. Кровь капает с ее клинка, пачкая белые одежды, но она снова мне улыбается. И я понимаю, что так улыбаются хванские Боги. Те самые, которые должны были нас сегодня защитить… Но не смогли.
А потом она исчезает за деревьями, и я, еще раз прикрикнув на девочку, чтобы убегала подальше, иду к деревне и попадаю в край мертвых.
Они здесь повсюду, и я впервые жалею, что улицы здесь ночью освещены так ярко. Я потеряла из виду Ту, что не с людьми. На окраине уже все кончено. Только тут и там лежат изувеченные тела. Я бегу мимо них, стараясь не смотреть, потому что боюсь узнать тех, кого знала всю жизнь.
Ноги сами несут меня к Храму, потому что я знаю, что это самое безопасное место на всей земле. Но еще издали вижу, что двери Храма сорваны с петель, а у подножия широких ступеней лежит Главный Жрец, который еще вчера говорил мне, что дурное мы задумали, что Боги никогда не благословят наш союз детьми. А когда я ответила, что дитя уже в моем чреве, Жрец лишь отвернулся и сказал, что я потеряла разум. Но он был неправ. Вчера разум был со мной. Я почти теряю его только сейчас, глядя на тело Главного Жреца, пробитое насквозь тяжелым копьем. Я возношу благодарность Богам за то, что не вижу его лица – лишь седые волосы, намокшие от свежей крови. Мимо его тела по земле тянутся глубокие борозды, словно здесь тащили что-то тяжелое, и я прижимаю руку к животу, снова борясь с приступом тошноты, когда понимаю, что Священный Шар не смогли снять с алтаря, и им пришлось тащить тяжелый каменный алтарь по земле. И Боги не защитили.
Если Боги так разгневались на нас с младшим сыном старосты, то за что же они карают весь род хванов? Почему позволили забрать Святыню? Впрочем, мне тут же приходит на ум, что Святыня не нужна пустому Храму и безлюдному острову, потому что сегодняшнюю ночь нам не пережить. На меня накатывает оцепенение. “Без Святыни земля не может быть святой”, – стучит в висках, и я медленно бреду на центральную улицу, удивляясь, что в деревне наступила тишина. Мне уже не страшно. Я только не могу поверить, что все кончилось. Все кончилось, а я еще жива. И только повернув на площадь, я понимаю, что ничего не кончилось. Все еще только начинается. Я вижу хванов и в оцепенении понимаю, что нас осталось очень мало. Едва треть. А ведь было несколько сотен. Я очень надеюсь, что хоть кому-то удалось укрыться в домах, но тела на улицах и сорванные с петель двери убивают эти надежды.
Напротив стоят чужеземцы. Их не сосчитать. Я не слышу, что они говорят старосте, только вижу, как он на миг замирает. Здесь очень светло. На площади слишком много света для того, что предстает перед моими глазами. Мне хочется погасить часть фонарей силой мысли, но, конечно же, ничего не выходит. Чужак снова что-то говорит. Наверное, это их вождь. Он весь покрыт кровью, и я чувствую, как меня снова тошнит. В последние дни меня все время тошнит, и я уже почти привыкла. Я вдруг думаю о том, что так и не сказала младшему сыну старосты, что ему удалось обмануть суровых Богов. А сейчас это бессмысленно, потому что Богов обмануть нельзя. Боги все равно заставят за все заплатить. Мне только хочется увидеть его живым. В последний раз. Еще хочется проститься, но я понимаю, что он может быть одним из тех тел, мимо которых я пробежала, зажмурившись. И я молюсь Богам, чтобы они позволили ему дышать. Позволили увидеть солнце. Ведь он их сын. Пусть всего наполовину. Я не молюсь о себе или о своем дитя. Я чувствую, что в этом уже нет смысла. Я молюсь за него. И слезы текут по щекам от безысходности. Так же, как у всех женщин, оставшихся в живых.
Я подхожу к краю толпы, останавливаюсь чуть поодаль от женщин и детей. Даже сейчас я не подхожу к ним, не имею права. Нас больше, чем мужчин. Наверное, потому что мы прятались, а не дрались. Не считая Той, что не с людьми. Я не вижу ее среди нас: людей слишком много. Но разум подсказывает, что она не стояла бы среди хванов. Могла бы стоять поодаль. Но ее нет. И отчего-то сердце сжимается от боли. Я смотрю на заплаканных женщин. Многие из них в исподнем, дети и вовсе голышом. Я пытаюсь отыскать взглядом внуков старосты, но со своего места не вижу ни одного. Сердце вновь щемит при мысли об Азиме, которого так любил младший сын старосты. И я вновь отыскиваю взглядом самого старосту: высокого, смелого, с седой копной волос и гордой осанкой. Он о чем-то говорит с чужеземцами. Я не слышу. Вижу лишь, что с каждым словом его спина напрягается все сильнее. Он ранен, но почему-то я думаю, что каменеет он не от боли, а от слов чужеземца. Я вижу, как на старосту в тревоге оборачивается его старший сын. Он тоже ранен: на лице разводы крови. Братьев рядом с ним я не вижу, и мне хочется кричать от ужаса и безысходности. Я снова молю Богов, не желая верить, что они останутся глухи. Каждый раз, сжимая ритуальный кинжал, я обращаюсь к ним, они слышат меня, я знаю. Они не могут не услышать сейчас. Пусть он живет! Пусть он дышит!
И тут я понимаю, что Боги все же услышали, потому что происходит какое-то шевеление, и вперед выходит один из хванов. Он идет прямо к вождю чужеземцев, и сердце замирает в груди, а потом начинает колотиться в ушах, потому что… он жив. Да только до женщин доходят переданные условия чужаков. Добровольная жертва за всех. Староста отправил своего младшего сына умереть за тех, кто сейчас стоит рядом со мной. За меня, за это еще нерожденное дитя. И мне хочется закричать от ужаса, но из горла вырывается только невнятный хрип, мир плывет перед глазами, и единственное, что еще держит здесь, – его лицо. И очень хочется, чтобы он поднял взгляд, но он смотрит прямо перед собой. И лишь когда к нему подходит человек в красных одеждах и что-то выкрикивает, схватив за плечо, он вскидывает голову и над площадью звенит его голос:
– К оружию!
И я вижу, как он выворачивается из-под руки чужеземца и успевает выхватить кинжал из сапога и даже ранить ближайшего к нему воина, но короткий меч пронзает ему плечо, и больше я ничего не вижу, потому что все принимаются разом двигаться и кричать. Чужеземцы вновь начинают убивать, и больше спасения ждать неоткуда. Я чувствую острую боль в спине и еще успеваю взмахнуть ритуальным кинжалом, уже понимая, что не причиню чужаку, появившемуся передо мной, особого вреда. Кинжал вспарывает кожу на его щеке, и я закрываю глаза, чтобы не видеть его оскаленного лица. Мир взрывается болью.
***
Я резко села на постели, и комната сделала немыслимый кульбит перед глазами. Желудок подскочил к горлу, и я едва успела скатиться с кровати и дотянуться до ночного горшка. В висках невыносимо пульсировало, пока меня выворачивало наизнанку. Ночная рубашка насквозь промокла от пота. В покои вбежала встревоженная Добронега и, увидев меня, начала метаться по дому, греметь крышкой котла, горшками на полке, приговаривать, что я, видать, простыла под этим дождем, спрашивать, не съела ли я чего на торгах. А я смотрела в одну точку и понимала, что только что пережила вместе с Альгидрасом последние часы жизни хванов. И видела его, совсем не похожего на себя теперешнего. И еще… я на несколько минут превратилась в ту, что была частью его жизни.
И только когда Добронега помогла мне натянуть свежую рубашку и забраться в постель, я поняла, что Альгидрас так и не успел узнать, что он почти стал отцом. И я понятия не имела, что мне теперь делать.


Рецензии