К чтению мифокарты русских секций ал-Идриси

К чтению мифокарты русских секций ал-Идриси

(Несколько методологических замечаний
об историографической реконструкции местности)


ПОЛНЫЙ ТЕКСТ В ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ РЕДАКЦИИ см. по http://inform-ag.ru/publications/23/ на сайте Информаг a la РЮС.


1.

Для наблюдения древнейшего периода русской истории внешние книжные источники имеют решающее значение. Поскольку свои русскоязычные, считающиеся достоверными произведения появились сравнительно поздно, в 10-12 в. (берестяные грамоты, «Слово о полку Игореве», «Повести временных лет»). Да и вообще предполагается, раз не дошло более древних книг, что до этого времени не было своей письменности.

И это несмотря на довольно однозначное заявление Храбра, свидетеля из 10 в.: «Прежде убо словяне, ещё суще погани, не имяху писмен, но чертами и нарезаньми читаху и гадаху; крестившежеся, нуждахуся римскими и греческими писмены писати словенскую речь без устроения. Но како может ся словенски писати добре греческими писмены: богъ или животъ, или зЪло… И тако быша много лета» (http://static.my-shop.ru/product/pdf/129/1286953.pdf).  («Ибо прежде словяне, еще сущие дикари, не имели букв, то чертами и нарезаниями читали и угадывали. Крестившись же, вынуждали себя римскими и греческими буквами писать словенскую речь без правил. Но как может словенское писаться хорошо греческими буквами: бог или живот или зело…? И так было много лет»). Обычно полагают, что это невесть какое письмо, тамги или колдовские руны, а не знаки письменного обмена информацией. Однако не стоит установочно сужать значения слов Храбра. «Поганый» — это язычник в более позднем христианском смысле, а первое значение-мотивацию (не латинскую!) «погнанный», изгнанный, изгой, мы вообще не воспринимаем из-за отсутствия исторического контекста. В контексте 10 в. Храбр говорил о бескультурье, поганстве духа вне единственной человеческой, христианской культуры. Отсюда ясно, что речь идёт не об отдельных бытовых или сакральных знаках, а о полноценной, хоть и не очень удобной, «примитивной» системе докириллического письма у славян. И не только его приметы, но и исторические формы указаны очень точно. Храбр сообщил (1) о руническом (нарезанья) и, вероятно, слоговом (черты-чертежи слов) типе письменности, который позже был заменён (2) смешанными греко-римскими буквами, и (3) о принципе гадательного-догадчивого, т.е. неорфографического, вариативного чтения как рун и черт, так и греко-римских букв. Кстати, образец переходной, уже минимально гадательной орфографии дают берестяные грамоты, особенно ранние. А.А.  Зализняк называет её «бытовой графической системой» (по сравнению с «наддиалектной» нормой: одноеровое письмо, смешение Ц с Ч, Ъ с О, Ь с Е, Ъ с Е) (подробно см. его книгу «Древненовгородский диалект»). Но всё равно элементы того письма сохраняются и поныне, наглядно — в различных титлах (инициалах, сокращениях: А.С., Вилен, км, ВВП), которые тоже нужно разгадывать и читать по-разному в зависимости от отгадки. ВВП — по условности кириллической знаковой системы мы знаем, что это аббревиатура (которая по правилам орфографии оформляется прописными буквами без точек), но читаем-расшифровываем мы её не по условности знаков, а по реальному контексту: Валовой Внутренний Продукт, Великий Волжский Путь или В.В. Путин. Вариативность дешифровки проявляется и на стыках письменных систем: например, англ. MOPЕ [meup] «хандрить, хандра, дурак» тождественно по написанию русскому МОРЕ; вне контекста ничего, кроме пустых гаданий, не остаётся.

В основе любой письменной системы, до всякой орфографии, лежит своя базовая условность тождества начертания и произношения, работающая только по включателю — применению нужных установок интерпретации по предметному контексту, который, как реальность, всегда создаёт прагматическую ситуацию чтения и — только в идеале — является частью семиотической ситуации чтения, задающей ключи дешифровки.

Очень нагляден пример с гнёздовской надписью на глиняной корчаге 10 в. (большом обожжёном сосуде с узкой горловиной и ручками). Её читают как гороушна-горчица, гороухща-перец, гороуща-горючее, гороуниа-Горунья (корчага) и т.д., игнорируя ещё какое-то количество сопутствующих знаков: явный N до обжига и несколько неявных (см. прорись: http://www.trinitas.ru/rus/doc/0211/005a/pic/0009-531.gif ). В.А. Чудинов толкует всё как целый комплекс разновременных пометок (прописными выделены знаки, строчными интерпретации): «Знак N — знак каны»; «КА(НЪ) (иными словами, пуст). МОЛОКО (залит). КА(НЪ) (пуст). КАНЪ МОЛОКА (залит). КАНЪ ЯТЪ. ЗАЛИТЬ ГОРОЛО КАНА (пуст)» (Руница и археология. Непривычные начертания. Древнейшие русские надписи. 2005 г. — http://www.trinitas.ru/rus/doc/0211/005a/02110054.htm ). На самом деле до прочтения нужно дать полное описание предмета, которое может навести на прагматику написания: вида, размеров, точно установленного предназначения сосуда самого по себе и для обряда захоронения, местоположения надписи на нём и условий обзора надписи, глубины надписи, способа нанесения и путей преодоления сопротивления материала, обстоятельств разрушения сосуда и т. п. Именно от всех этих паспортных данных будет зависеть ситуация приложения надписи к реальности: для чего именно она сделана. К сожалению, внятного описания лично мне не попадалось. Начиная с первых сообщений (Д.А. Авдусин, М.Н. Тихомиров. Древнейшая русская надпись // Вестник Академии наук СССР, 1950, № 4, с. 71-79 —https://docviewer.yandex.ru/view/59954700/? ), каждый автор даёт только отрывочные сведения в меру своего понимания важности той или иной детали.

Если сразу допускать значение горчицы, пряности, молока, то можно воображать, например, какую-то обширную, административно организованную кухню для работы нескольких шефов, поваров, обслуги. А после нужно понять, почему предмет общепита попал в захоронение и т.д. И подобные гадания возможны по каждому значению. При таком подходе только у Чудинова есть некоторая согласованность ситуации нанесения знаков (с путаницей бытовых рун, «руницы», и высокой «протокириллицы» в административном кухонном цехе) и ситуации появления разбитого сосуда на захоронении (поминовение молоком с разбиванием опорожнённого кана). Однако предположение наносить на канах такие, бюрократически точные накладные о молоке само по себе смехотворно. Если молоко не будет использовано в течение нескольких часов, оно уже не будет молоком (максимум возможного тут «кан для молока», и то если конструкция кана позволяет тщательное мытьё).

Вот почему только после разгадки практической ситуации, действий с предметом, можно с нужных оснований толковать эпиграфику — систему явных и неявных знаков, почерка, нюансировки. Пока действуют наоборот. Пытаются по закорючкам знаков догадаться о вещах и событиях. А в отсутствие предметного контекста включение предметного смысла совершается по самым разным доминирующим, но всё-таки случайным, не реальным, признакам — вторичным сигнализаторам семиотического кода. По явному речевому акценту говорящего, по подавляющему количеству осмысленных знаков в тексте при применении произвольного кода, по авторитетному заверению, прецеденту или традиции чтения кода. Однако любая буква сначала является функционально важной практической особенностью вещи (точно так же как ручка, горловина и т. д.) и лишь потом условным знаком с вариативным значением.

Из-за отсутствия нужных данных и я не могу разгадать обстоятельства, почему расписана корчага. Поэтому сделаю лишь одно очевидное предположение по уже намеченной ситуации развития языка и письма (хоть и вторичный, но хотя бы системный включатель кода). В 2011 г. на городище Ростиславля Рязанского была найдена часть надписи на фрагментах горшка первой половины 13 в.: «...(вд)алъ гороноць Юрию а кт(о) возмь а да…». Гороноць тут «гърньць — горшок, сосуд для приготовления пищи» (Коваль В.Ю., Медынцева А.А., Еремеев А.А. Горшок с надписью из Ростиславля Рязанского // Российская археология 2013, № 3, с. 143 —  ) . В этой фразе обнаружены элементы бытовой графической системы и некоторое своеобразие в Ц, дающее сходство с Ч. В современном написании гороноць-гърньць — это горнец, небольшой горшок для горна-очага (именование по месту использования). Поскольку обе надписи на керамических сосудах, легко предположить, что гороунща и гороноць — однокоренные слова из сферы горения, хоть и отдалившиеся тремястами лет. Первое по логике языка и письма должно иметь более «вещную» схему номинации и менее «грамотную» орфографию.

Учитывая размеры и физические характеристики гнёздовского сосуда, другие явные знаки, уверенный почерк опытного писца-ремесленника по мягкой и по очень твёрдой поверхности, надпись читается как знак ситуации изготовления: N гороунща-гороунца, гороунча — кана горючья, горячая-закалённая, обожжённая,  откуда, очевидно, и гороуча > гърьча > корча(га). Надпись — своего рода знак ОТК, сообщающий цель и качество изготовления, что определяет и порядок дальнейшего использования этого сосуда, более крепкого по сравнению с необожжённым (вплоть до его большей ценности для захоронения). Это прочтение подтверждает уже ожидаемое смешение шты, ци и червя, по происхождению восходящих к одному начертанию, что поддерживало и путаницу в диалектном произношении. Ещё заметно и представление о носовых звуках, возможно, переданное лигатурой не с гласным, а с последующим согласным. А это говорит об отсутствии в опыте писца классической старославянской орфографии.

Однако в таком чтении смущает немотивированное с точки зрения русского корнеслова (и производных от гор-гар) появление и исчезновения звука -н- (или носового призвука). Вероятно, в прилагательном «горючья» Ю как реликт юса указывает на историческое образование от причастного суффикса -н-. Производительной основой было «гороун-». Если осознать, что до сих пор правильный обжиг сосуда проверяется обстукиванием с извлечением характерного звонкого звука, то очевидно, что гороунща — это горонча (гронча, громля, гремля, с заменой первого звука — деренча), т. е. гремлющая, гронкая-громкая, звонкая кана. Так что абстрактные признаки «горячий», «горючий», «обожжённый», «закалённый» появились на почве более предметного признака «гронкости»-звонкости сосуда. Но гронкость как оценка звучания тоже производна — от самого звучания сосуда вследствие удара. Отсюда ясно, что в основе всей парадигмы слов, возникших в процессе производства закалённых керамических сосудов было значение звучания сосуда от удара: горохща-грохоща-грохоча как грохочущая кана. Именно отсюда вытекают и разные деривативные ряды, как чисто произносительные редукции, замены и гиперкоррекции, так и звуко-письменные производства: горохща > гороунщa > гороунча (горонча > горюча > горючья) > горонец (горнец);  гороуча=гърьча > корча(га); горунча > гърьнча > крынча > крынка. Ср. параллельные деривации гореть > гороун-гор(ю)н > горн (огороженное или окопанное кострище, с бортиками для поддерживающих еду шестков или оцепа, т.е. оцап-очаг); гарнуть (гортать) > горн (печь, нагребающая, фокусирующая жар) и гарнуть > гарнец (мерный сосуд), показывающие, что горнец — самое позднее образование на стыке. Всё это вполне объясняет и лигатурную неопредёленность записи, и вариативность возможных чтений слова в силу применения разных знаковых условностей. Надпись на корчаге отражает переходный, срединный момент становления слов и письма.

Таким образом, чтение древних текстов начинать нужно с криптологической проверки прежней семиотической атрибуции и с выявления всех возможных версий чтения, особенно, когда эти тексты являются цитатами в посреднических текстах или, казалось бы надёжно, включены в известную языковую ситуацию. Например, среди всех 30-ти типовых письменных особенностей, которые есть в берестяных грамотах, одни, самые регулярные, кажется, точно указывают на диалектные признаки (цоканье, взрывной г, непалатализованность согласных, типа кедить-цедить, въхо-весь). Но в предметном контексте своеобразной переходной орфографии требуется большая осторожность в отождествлении письменных слов с произносимыми. В этом смысле наблюдаемое смешение Ъ с Е в окончании (Иване сказал) не обязательно говорит о специфическом склонении. Или сохранение -ль- в Пльсков-Псков может быть не местным проявлением путей палатализации и падения редуцированных, а памятью скобарей-псковитян о древнем написании названия как Поле-скова < поле-скоу-обори (что даже не заметишь без исторического контекста сково-оборей, аваров, со вкривь и вкось толкуемой обороной от аварского Поля или авар от Поля в 6 в.). А видимое смешение Ц с Ч, З с Ж, С с Ш (здуци-ждучи, шизыи-сизый) не обязательно говорит о шепелявости и цоканье. Это подтверждается тем, что не только на горшках, но и в «Слове о полку», совсем не новгородском памятнике, наблюдается системное «смешение» Ц и Ч (на самом деле, из-за неверного перевода незамечаемое употребление букв в значениях, прямо противоположных современным): птиць крилы-птичьи крылья, но птичь убуди-птиц пробудила. Все это и многое другое (мълъви-молви, гв;зда-звезда, кьркы-церковь) может быть реликтом прежней письменной традиции: другой смешанной графики (ср. нем. Kirche, kirke, kerke церковь), дешифрующих установок (из лат. circus-ристалища как обозначения древнего святилища) и системы ценностей-значимостей (как бывшей ориентации н


ПОЛНЫЙ ТЕКСТ В ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ РЕДАКЦИИ см. по http://inform-ag.ru/publications/23/ на сайте Информаг a la РЮС.


Рецензии
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.