Глава 16

Неведенье легким уютным покровом
Тебя укрывает от бед и напастей.
Не трогай той правды не думой, не словом.
Еще никому в правде не было счастья.

Промучившись полночи без сна, я пришла к неутешительным выводам. Как ни крути, Альгидрас оставался единственным человеком, на которого я могла положиться, и тот факт, что мы умудрялись вывести друг друга из себя в течение пяти минут, дела не менял. Он единственный, кто знал обо мне правду. Единственный, кого эта правда не испугала. А это значит, что с ним рядом я могла расслабиться и перестать наконец следить за словами и просчитывать в уме бесконечные «что будет, если…». И самое главное, Альгидрас мог дать ответы на мои вопросы. Мне просто нужно изменить тактику: отбросить все личное, все то, что мешает думать и уводит мысли не туда. Моя главная проблема в том, что я умудрилась увидеть в нем… мужчину. Как бы смешно это ни звучало. Это отвлекало и заставляло чувствовать себя девчонкой, к тому же обиженной, потому как объект внимания это самое внимание не просто игнорировал, а решительно пресекал любые попытки его проявить. Значит, нужно это прекратить. Хванец он там или нет, последний в роду или первый. Это все лирика. Причем никому ненужная, потому что он ясно дал понять, что я его не просто не интересую – я ему неприятна. К тому же он был отнюдь не высокого мнения о моих моральных качествах. Я, конечно, соврала бы, если  бы пыталась доказать себе, что мне плевать. Нет, не плевать. Это злит, бесит, огорчает. Но я не могу это изменить. Точнее, не хочу тратить силы на бесплодные попытки. Захочет, изменит мнение сам. Я не нанималась его развлекать. Плевать мне на него! Хватит!
Я потерла виски и поудобнее устроилась на пуховой подушке. Реальность такова, что только трезвый взгляд на вещи и на людей даст мне шанс… выжить. Потому что, как бы чудовищно это ни звучало, «кого-то из нас пытались убить».
Итак, у того, кто хотел нас убить, должна быть причина.
Альгидрас. Его не любят здесь. Это очевидно. Больше всего его ненавидела Всемила. Так казалось раньше. А вот сейчас я вдруг подумала, что глупости все это. Всемила просто ревновала мальчишку к брату. Она не представляла опасности. Почему-то я не могла представить ее в роли заказчика убийств. Кто ненавидел Альгидраса всерьез, так это… князь. Князь Любим по какой-то, одному ему ведомой причине, ненавидел всех хванов, а в жилах Альгидраса текла хванская кровь. Сколько бы времени он ни прожил среди свирцев, он отличался от них каждым жестом, каждым словом. Мог ли Любим хотеть смерти Альгидраса? Если его ненависть была достаточно сильна, мог. Были ли у него средства? Да сколько угодно! У него тут целая дружина. Но откуда тогда о проклятых фонарях узнал Миролюб? Заодно с отцом? В это не хотелось верить до жути. Хотя я понимала, поверить надо бы, ведь никаких объективных доказательств невиновности Миролюба у меня нет. Но я не могла. «Не всяк кто целует, вправду добра желает». Ох!
Еще смерти Альгидраса могли хотеть сами свирцы. Почему нет? Он тут за год наворотил дел. Вернее наворотил Радим, однако всем было понятно с чьей подачи. Но здесь я все равно ничего никогда не узнаю. Поэтому и гадать бессмысленно.
Оставался еще один момент. Самый пугающий и неприятный. Убить хотели меня. То есть Всемилу. Либо это мог быть кто-то, кто точно знал, что Всемила мертва, а я самозванка. И вчера вечером я видела такого человека. Что подумал Ярослав, увидев живую Всемилу? Существуют ли какие-то объяснения подобному в этом мире? Я застонала сквозь зубы. Вот, о чем нужно было спросить Альгидраса. Почему мы все время говорим о чем-то ненужном, неважном? Ссоримся из-за ерунды. И почему нет ни одного способа с ним связаться?! Я бы сейчас все отдала за возможность переговорить с Альгидрасом, когда это нужно, не выходя во враждебную темноту за бревенчатыми стенами.
Пора составлять список вопросов для Альгидраса. Вопрос номер один: что должен подумать местный житель, увидев перед собой ожившего покойника?
Вопрос номер два: Миролюб.
Я закрыла глаза и вспомнила Миролюба на поляне во время состязания. Похож ли он на убийцу? Я сцепила зубы и едва не застонала. Ну откуда я могу знать, как должен выглядеть убийца?! В фильмах две крайности: это или маньяк, которого боишься с первого кадра, или самый милый парень в течение всего экранного времени, и уже в конце ты сидишь в шоке с вопросом: как он мог? Он же брат (сват, муж, любовник) главной героини. Миролюб: ясный взгляд, открытая улыбка. Я вспомнила, как он обнимал сидевшую у него на коленях Злату, как смеялся с Радимом, как хмурился на злые слова князя в адрес хванов. Он мог попытаться меня убить? Меня или Альгидраса? Я глубоко вздохнула. Нужно успокоиться и начать мыслить рационально. Для того, чтобы хотеть чьей-то смерти, должна быть причина. А здесь ведь речь шла не просто о неоформленном желании – кто-то вполне осознанно пытался это сделать. Но Миролюб все же казался славным парнем. Ага. А еще он умел обращаться с оружием, был сыном князя и имел личную дружину. И один из его людей закрутил роман со Всемилой и заманил ее в руки убийц…
Я откинулась на подушки и уставилась на тени от светильника, скользившие по потолку. Верить ли Миролюбу? Верить ли Альгидрасу? Пожалуй, в отношении только одного человека ответ был однозначным. Я знала, что могу верить Радиму. До той поры, пока он не знает правду.
И все-таки… Миролюб сказал «не ходи потемну». Если бы он был злоумышленником, зачем бы он стал меня предупреждать, тем самым оберегая? Только если бы хотел запутать. Но для него я – Всемила. Или же нет? Или же он был в курсе того, что Всемила мертва? Но кто в здравом уме полезет с поцелуями к ожившему трупу? Миролюб все-таки не похож на умалишенного. И все же Альгидрас сказал «не всяк, кто целует, вправду добра желает». На мой взгляд, могли быть только две причины для этих слов: ревность и какие-то факты, говорящие против Миролюба. Ревность можно было откинуть сразу. Ведь я бы заметила, если бы нравилась ему, правильно? Я же для него та, кто как две капли воды похож на Всемилу, которую он явно не любил. Идею с их романом я отбросила как нереальную. Не общался бы он со мной так равнодушно-отстраненно, будь у них в прошлом роман и какие-то запретные чувства. Итак, лично я его не интересую, значит он что-то знает о Миролюбе. Вот это и будет вторым вопросом при встрече. Чудесно. Будут у нас замечательно-деловые отношения.
Я резко села на постели и зло взбила подушку. Деловые отношения. Идеально. Пусть катится ко всем чертям! Даже думать о нем больше не буду.
За окном то и дело слышались негромкие порыкивания Серого. Я попыталась вспомнить, всегда ли он вот так коротко и глухо рычал по ночам, и не смогла. Ну что же я, когда надо, такая невнимательная!! Укрывшись до подбородка, я уставилась на сучок в потолочной доске.
Кого же хотели убить: меня или его? И каким именно образом пытались? Его ранили? Или это просто ушиб? Почему умные вопросы приходят ко мне ближе к ночи?!
Я снова вздохнула и попыталась подумать о доме: о родителях, о работе, о своей первой безответной любви, о своем студенческом наваждении. Но почему-то все воспоминания были словно подернуты дымкой, будто я спала наяву. Мысли о родителях не принесли привычной грусти. Лишь легкий ее отголосок. Работа казалась вообще чем-то эфемерным и ненастоящим, точно и не было ее в моей жизни. А любовь?.. Вот тут было самое интересное. Почему-то образ Лёшки тускнел и расплывался, а на его месте вырисовывался точеный профиль хванского мальчишки. Я попыталась разозлиться, но мысли спутались окончательно, и я провалилась в сон.
Мне снилось, что я иду по Свири. Мне здесь все знакомо и я точно знаю, куда мне нужно. Под ногами хрустит снег и я очень спешу. Я сворачиваю за угол и прибавляю шаг, почти бегу до тех пор, пока передо мной не возникают ворота со знакомой резьбой. Дом Велены. Я уверенно толкаю калитку, и тут же звенит собачья цепь. Но меня это совсем не пугает. По дороге я рассеянно глажу лобастую голову. Псина виляет хвостом и толкает меня под колени. Я еще раз провожу ладонью по лохматым ушам и почти бегу к крыльцу. Навстречу мне с крыльца сбегает Альгидрас. На его плечи наброшена меховая куртка. Краем сознания я отмечаю, что на улице очень холодно, и он может простудиться, но ничего не говорю ему. И он ничего не говорит. Он смотрит напряженно и выжидательно. И в этот момент я четко понимаю, что сплю. Потому что в реальности он никогда не смотрел на меня так. Даже в самом начале знакомства в его взгляде не было столько напряжения и ожидания подвоха.
– Случилось что?
– Велена дома? – спрашиваю я в ответ, и в этот момент до меня доходит, что это не сон. Не совсем сон. Это прошлое. И я – Всемила.
Я смотрела глазами Всемилы на напряженное лицо Альгидраса и при этом испытывала почти мистический ужас от того, что я впервые вижу реальное прошлое Всемилы и Альгидраса. До этого об Альгидрасе я не знала вообще ничего, кроме сказанного свирцами и им самим. О Всемиле же только то, как она умерла.
– А что нужно? – меж тем спрашивает Альгидрас.
– Я уже спросила, что нужно. Велена дома? – голос Всемилы звучит требовательно.
Но странное дело – это мой голос. Только с другими интонациями. Не мудрено, что никто здесь не заподозрил обман. Внешность, голос…
– Нет. К Славогору ушла.
Альгидрас стоит на крыльце, одной рукой придерживая на плече распахнутую куртку, а другой вцепившись в поручень. Мне приходится смотреть на него снизу вверх. Думаю, Всемилу это раздражает.
Я начинаю уверенно подниматься по ступеням. Альгидрас в напряжении замирает. Я подхожу вплотную и останавливаюсь на ступени ниже него.
– Куда ты? – устало спрашивает он.
– В дом! Застыла.
– Не нужно, Всемила. Радим злиться будет.
– Ну, это если ты меня обидишь. А ты обидишь?
– А это уж как ты ему расскажешь, – устало откликается Альгидрас и, резко развернувшись, уходит в дом. Дверь хлопает.
Я иду следом и распахиваю тяжелую дверь. В сенях темно, но я точно знаю, где здесь что стоит, поэтому спокойно иду через сени к прикрытой двери.
В комнате топится печь и прислонившись к ней плечом стоит Альгидрас.
– Озяб? – в голосе Всемилы слышится  насмешка.
– Зачем ты пришла?
– Замириться с тобой хочу.
Мне и самой не нравится, как это звучит. Насквозь фальшиво. Альгидрас это тоже понимает. Он усмехается и трет подбородок о плечо, словно о чем-то раздумывая. Я жду, что он ответит, но он молчит.
– Расскажи мне о Той, что не с людьми, – внезапно говорит  Всемила, и Альгидрас, наклонившийся поднять котенка, замирает.
– Зачем?
– Мне страшно, Олег, – голос Всемилы звучит устало. – Голос… Он всегда зовет. И никто, кроме Радима, не удержит. А ты вон все покои им узорами изрезал. Глядишь, ваши хванские Боги смилуются над Златкой да пошлют ей дитя. Узоры же для этого, да? – Всемила говорит скороговоркой, и Альгидрас, напряженно слушающий ее речь, даже не успевает ни кивнуть, ни мотнуть головой. – И появится у них дитя. А Голос меня совсем заберет.
Я чувствую отголоски глухой безотчетной тоски. Даже не страха. Хотя после этих слов и после того, как Альгидрас рассказывал о приступах Всемилы, я думала что страх – это единственное, что она должна испытывать. Но нет. Видимо, это было с ней так давно, что страх уже прошел, остались тоска и безысходность.
– Что за Голос? – Альгидрас внимательно смотрит мне в глаза, и это раздражает. Причем не только меня, но и Всемилу. В этот момент я могу чувствовать эмоции нас обеих. Странное ощущение.
– Голос, – горько говорит Всемила и начинает разматывать пуховый платок.
Мои руки привычно касаются мягкого пуха, расстегивают деревянные пуговицы. Я вижу, что Альгидрас нервничает, наблюдая за тем, как раздевается Всемила. С чего бы? Но сама Всемила этого не замечает. Ей просто душно.
– Голос, – задумчиво повторяет она. – Он всегда рядом. Только и ждет, когда Радим отвернется. Он кричит. Всегда кричит!
 Я обхватываю себя за плечи.
Альгидрас опускает котенка на пол и тоже обхватывает себя за плечи, он смотрит на Всемилу исподлобья и осторожно спрашивает:
– Что он кричит?
– Моей будешь, – шепчет Всемила, глядя на то, как полыхает в печи огонь.
– Всегда одно и то же? – негромко спрашивает Альгидрас.
Всемила устало кивает и озирается по сторонам. Я мимоходом отмечаю скатерть на столе, расшитую красными цветами, глиняный горшок на подоконнике, вязаную занавеску. Все это скользит перед взором Всемилы словно в замедленной съемке, и я чувствую, что ее мир меняется. На смену усталости приходит страх, привычный, неотвратимый.
– Вот и сейчас он придет, – слышится усталый голос Всемилы, и я не узнаю его. Никогда не думала, что мой собственный голос может звучать так надтреснуто и бесцветно.
Краем глаза я замечаю резкое движение. Альгидрас бросается к полкам и начинает судорожно переставлять глиняные горшки.
Всемила равнодушно наблюдает за его действиями. В этот момент он ей не интересен, его уже почти нет в ее мире. Мой же разум лихорадочно цепляется за происходящее. Я вглядываюсь в спину Альгидраса, пытаясь понять, успеть запомнить, не упустить что-то важное.
Наконец он оборачивается и так же быстро бросается к печи, голыми руками скидывает крышку с котла, стоящего с краю. Из котла валит пар, и Альгидрас зачерпывает прихваченной по пути кружкой кипящую воду. Вода выплескивается ему на руки, но он не издает ни звука, лишь коротко вздрагивает.
– Что ты делаешь? – равнодушно спрашивает Всемила.
– Все хорошо будет, – невпопад отвечает Альгидрас на еле понятном словенском. Потом быстро засыпает в кружку несколько щепоток травы. Я уже понимаю, что он делает. Всемила, кажется, тоже.
– Так то твой отвар. Дурной запах, – едва слышно говорит она и оседает на пол.
Я смотрю на Альгидраса снизу вверх. У него закушена губа и наморщен лоб. Он сжимает в руке кружку с горячим отваром.
– Сейчас. Нужно чуть-чуть настоять, – выговаривает он, отчаянно вглядываясь в лицо Всемилы.
– Ненавижу тебя, – вдруг говорит Всемила, и голос ее крепнет. – Что тебе стоило сдохнуть там, в море? На что ты приехал?! Резьба твоя проклятая. Кто дозволял тебе вмешиваться в волю наших Богов и гневить их своими? Не должно у них детей быть, слышишь?!
Последние слова Всемила выкрикивает, и я отчетливо слышу шум в ушах. Альгидрас с отчаянием заглядывает в кружку, а потом бросается в угол комнаты, где подвешен глиняный кувшин. Он быстро доливает в кружку воды из кувшина, не обращая внимания на то, что вода льется мимо. На полу растекается лужа, к которой тут же подбегает дымчатый котенок.
– Выпей, – Альгидрас присаживается на корточки и протягивает кружку.
– Не буду!
– Всемила, выпей! Лучше будет. Голос уйдет.
– Не уйдет! Он никогда не уйдет! Радим! – я едва не глохну от истошного крика Всемилы.
Альгидрас же резко подается вперед и крепко хватает Всемилу за подбородок, раскрывая ей рот. Отвар льется по подбородку, стекает Всемиле на грудь, на колени, на руки. Я не чувствую запаха в этом сне-реальности, но чувствую, что отвар горячий: он обжигает губы и язык. Всемила делает несколько глотков и наконец отталкивает кружку. Кружка отлетает к скамье и раскалывается на две почти равные части. Остатки отвара разливаются по полу, но это все неважно. Важно то, что Всемила резко подается вперед и вцепляется в плечо Альгидраса.
– Ненавижу! Ненавижу! – как заведенная повторяет она.
Альгидрас не пытается ее оттолкнуть. Наоборот, он приговаривает, что все будет хорошо, гладит волосы Всемилы. Он не отталкивает ее даже тогда, когда бледная девичья рука со скрюченными пальцами вцепляется в его лицо, оставляя на щеке и подбородке кровавые полосы. Он просто прижимает эту руку к своему плечу и начинает что-то говорить по-хвански. Его речь монотонна и напевна, и я сразу понимаю, что это то ли молитва, то ли заговор. На какую-то безумную секунду мне кажется, что все обошлось, что хванские Боги смилостивятся и помогут. Но мир становится все менее реальным, словно разбиваясь на фрагменты. Белые пальцы Всемилы, намертво вцепившиеся в плечо Альгидраса, его рука с красными следами от кипятка, прижимающая эти пальцы к смятой ткани рубахи, кровавые полосы на щеке, зажмуренные глаза и наморщенный лоб… Все это тускнеет, растворяется, и накатывает безотчетный  ужас, в котором четко звучит безумный мужской голос: “Моей будешь!”
И я всхлипываю вместе со Всемилой, мечтая, чтобы все это поскорее закончилось, и в тоже же время понимая, что голос мне смутно знаком. Я где-то уже его слышала. Только говорил он совсем другие слова.
А потом все укрывает чернота, в которой зловеще и жутко звучит пророческое “моей будешь”, перекрывая хванскую молитву-заговор. 
Кажется, я едва успеваю вздохнуть, как картинка меняется.
Я в доме Добронеги. На этот раз я смотрю на происходящее будто со стороны. В  деревянном детском стуле сидит темноволосая и зеленоглазая девочка. Я сразу узнаю ее по своим детским фотографиям. Передо мной маленькая Всемила. Ей года три, может, чуть больше. Она вся перемазана кашей и явно не хочет есть: хохочет и уворачивается от маленькой деревянной ложки. Добронега поет ей веселые потешки, каждая из которых заканчивается словом “ам”. Каждое “ам” Добронега произносит звонким голосом и открывает рот сама. Я с интересом рассматриваю мать Радима. Она очень красивая, хотя выглядит уставшей. Тугие черные косы струятся по спине почти до пояса. На ней простое домашнее платье со скромной вышивкой по рукавам и вороту. Я оглядываюсь по сторонам, желая увидеть Радима. Это же невероятно интересно – увидеть мальчика, который вырос в могучего воина, чьей воли слушается вся Свирь.
Но Радима нет. Добронега со Всемилой одни. Я оглядываю комнату, отмечая, что здесь другой стол и лавки. На печи узор, которого нет сейчас. Едва я успеваю отметить детали, как все резко меняется. Дверь с грохотом распахивается, и в комнату врывается молодой мужчина. Синие глаза лихорадочно блестят, и я не сразу узнаю князя Любима. Он здесь намного моложе. На нем нарядная рубаха, на поясе кинжал. Я мимоходом думаю, что пятнадцать лет назад он уже был похож на настоящего правителя. За таким идут люди, такого слушаются беспрекословно и такому не отказывают.
Он  резко останавливается, едва переступив порог, и мне хочется отшатнуться, но я словно приросла к полу. Мне становится дико страшно, но все что я могу сделать, – просто напомнить себе: это все сон. Только сон. Я ничего не могу изменить. И он закончится. Не может не закончиться.
Любим напряженно улыбается и протягивает Добронеге руку ладонью вверх, даже не взглянув на Всемилу.
Добронега, вскочившая со стула при появлении князя, несколько мгновений смотрит на его ладонь. Мимолетное недоумение в ее взгляде исчезает, сменяясь сначала растерянностью, а потом решимостью. Она медленно поднимает взгляд от протянутой руки к лицу князя. Делает шаг к стульчику, словно загораживая Всемилу, и медленно качает головой.
– Отказываешь?! Князю?! – по красивому лицу Любима точно судорога проходит.
Добронега быстро вынимает Всемилу из стула и прижав ее к себе отступает к печи. Я вдруг понимаю, чего хочет князь, и не могу не восхититься смелостью Добронеги. Князь в своем праве войти в любой дом и взять то, что понраву. Так здесь говорили?
Добронега молчит, только снова качает головой. И тут Любим срывается на дикий, безумный крик:
– Все равно моей будешь! Слышишь?! Моей будешь!
Он бросается к Добронеге, которая, вздрогнув, отступает еще дальше, прижимая к себе Всемилу, зашедшуюся плачем от крика князя. В комнату кто-то вбегает и виснет на плечах князя, и я узнаю Улеба. Любим отмахивается, пытается оттолкнуть Улеба, но тот вцепился в его плечи мертвой хваткой. Он кричит, пытаясь перекрыть плач Всемилы:
– Остановись, князь! Вся Свирь встанет!
Князь разом перестает вырываться. В комнату вбегают люди в синей форме. Они оттаскивают Улеба, сбивают его на пол. Я хочу зажмуриться, чтобы не видеть жестокой расправы, но князь несколько мгновений смотрит на вырывающегося из жестких рук Улеба, а потом делает воинам знак. Те отступают в сторону, и тут в комнату вбегает мужчина, очень похожий на Радима. Я понимаю, что это воевода Свири. Он окидывает быстрым взглядом комнату: жену с плачущей дочерью, скорчившегося на полу Улеба, взбудораженных потасовкой воинов князя, и поворачивается к Любиму. Князь не смотрит на воеводу. Он словно намеренно поворачивается к тому спиной, будто провоцируя на предательский удар, и мне даже сложно представить, чего стоит отцу Радима сдержаться в тот момент. Любим кивает своим воинам, и те, переглянувшись, выходят из комнаты. Князь переводит взгляд на Добронегу и говорит очень спокойно, даже не повышая голоса:
– Либо моей будешь, либо вдовий наряд примеришь.
И почему-то даже плач Всемилы не перекрывает эти страшные слова.
Я с ужасом смотрю на Добронегу. Та быстро гладит Всемилу по растрепанным волосам, пытаясь успокоить, и на миг мне кажется, что она шагнет к князю. Не может не шагнуть. Я бы на ее месте так и поступила, потому что эта угроза не пустой звук. Но Добронега переводит взгляд на тяжело дышащего Всеслава. Тот не смотрит на жену. Он прожигает ненавидящим взглядом спину князя Любима. И ничего не говорит в ответ. Вместо него это делает с трудом поднявшийся с пола Улеб:
– Злое ты задумал, князь, – качает головой Улеб, растирая плечо. – Вся Свирь встанет.
Князь еще мгновение смотрит на Добронегу, а потом быстро выходит из комнаты. Грохота захлопнувшейся двери почти не слышно. Все заглушают плач Всемилы и пение Добронеги, пытающейся успокоить ребенка. Всеслав смотрит на жену и дочь, и я вижу в его глазах отчаяние и вину. Улеб выходит, оставляя воеводу с семьей. Картинка тускнеет, словно идет рябью, а я едва успеваю подумать, что все обошлось, когда осознаю, что уже слышала этот голос. Голос, который будет преследовать Всемилу всю ее жизнь.
Я резко села на постели и уставилась в противоположную стену. Мое сердце бешено колотилось в груди, и единственное, чего мне хотелось, – зажмуриться и никогда не видеть того, что я увидела сегодня.
Всемила не родилась такой. Господи! Как все просто и страшно. Вот почему Добронега ненавидит князя! Вот кто сделал Всемилу такой… Знает ли об этом Радим? Наверное, нет, иначе не смог бы простить подобного князю. Даже за Злату в своей жизни. Меня трясло, словно в ознобе, хотя ночь стояла теплая. Страшно… страшно… Как же страшно. Бедная Всемила. Какая же глухая, безнадежная тоска жила в ней все эти годы. Ведь она говорила, что Голос приходит всегда. А еще она панически боялась, что у брата появится ребенок и заберет у нее Радима. А Альгидрас что-то делал. Узоры? Хванские заговоры? Кажется, здесь было что-то важное. Хванские узоры... Резьба... Что-то не давало мне покоя, настойчиво вертясь на краю сознания. Нужно будет при первой возможности рассмотреть узоры получше. Может, если я буду обращать внимание на такие мелочи, пойму что-то важное? Впрочем, судя по всему, боялась Всемила напрасно. Никакие узоры не помогли Злате стать матерью.
Итак, что получается? Я ожидала, что мне приснятся Миролюб и князь. Я хотела узнать больше о них, о синеглазом мальчике из видения. В первую ночь мне помешал отвар, а сейчас… Что случилось сейчас? Ведь раньше это работало безотказно. Мне нужно было просто успокоиться и подумать о человеке, о котором я хотела что-то узнать. И все получалось. Сегодня же я впервые увидела что-то из прошлого не только Всемилы, но и Альгидраса. Почему? Что изменилось? Почему не сработала привычная схема? Я чувствовала, что очень важно это понять. Я попыталась подумать, что стало новым. Новым стало мое знание о Прядущих. Разговор с Альгидрасом. Эти знания как-то нарушили привычную схему. Да как же это все работает?! Я поняла, что распри распрями, а первое, что я сделаю утром, расскажу обо всем Альгидрасу. Ведь он спрашивал, вижу ли я его? И выяснилось, что мы не просто не видим друг друга, мы еще и не видим Всемилу. И тут вдруг…
До утра я так и не сомкнула глаз, перебирая в памяти обрывки снов-воспоминаний.
Когда Добронега вышла со своей половины и начала заниматься домашними делами, я выбралась из постели, чувствуя себя полностью разбитой и больной. Начинался еще один день бесконечных загадок.
За завтраком я пыталась придумать предлог навестить Альгидраса и понимала, что ничего не получается. К тому же выход на улицу в одиночестве мне теперь был заказан. Что же делать?
Однако все неожиданно разрешилось с приходом Златы. Я как раз вычесывала Серого, привязав его к крюку, вбитому в стену бани. Не таскать же воду от бани до будки через весь двор! В моих планах стояло помыть мохнатого грязнулю, который повадился рыть огромные ямы во дворе. Была еще, конечно, колодезная вода, но я решила, что Серый может простудиться, если поливать его ледяной водой. Поэтому для мытья и решила использовать остывшую воду из бани. Все ж не так холодно.
Появление Златы нарушило мои планы. Я помахала в ответ на ее приветствие и поначалу хотела продолжить начатое, потому что Злата все ж не Радим и вряд ли организует мне встречу с Альгидрасом, раз уж пришла одна. Злата же, о чем-то переговорив с Добронегой, направилась ко мне. На ней было надето нарядное платье, и выглядела она взволнованной и радостной, будто собиралась на праздник.
– Наряжайся скорее. Базар сегодня последний день. Не то с хлопотами этими так и не попадем.
Только тут я вспомнила, что Добронега несколько дней назад, еще до нападения на Радима, говорила, что приплыли купцы с Севера. Я этой новости не придала значения, потому что было непохоже, что это как-то меня затронет. Потом приехал князь и все завертелось. А вот теперь Злата пояснила, что завтра купцы уже уплывают и Радим велел хоть в последний день себя чем-нибудь побаловать.
Я быстро отвязала Cерого и отвела его на место, отметив про себя, что бедолага остался наполовину лохматым и вовсе немытым, и помчалась в дом переодеваться. Я уже лихо ориентировалась в вещах Всемилы и довольно быстро выбрала в меру нарядное платье, чем-то похожее на Златино. Повязала голову вышитой лентой, мазнула за ушами и запястья маслом из фиала, некстати подумав о реакции Альгидраса на этот запах, и бросилась за Златой. И только на крыльце, взглянув на ожидавшую меня золовку, вдруг поняла, что у меня нет денег, и я понятия не имею, где их взять. Добронеги не было видно.
– Злат, а деньги… – неуверенно протянула я и привычно испугалась, что могу себя выдать.
Но Злата ничуть не смутилась и протянула мне кожаный мешочек.
– Радимушка передал. Велел себя побаловать и купить, на что глаз ляжет. А Добронега просила купить траву от грудной жабы.
– Спасибо.
Я улыбнулась, принимая кошель, и подумала, что у меня впереди несколько часов со Златой. Глядишь, что-нибудь придумаю. Только бы как-то незаметно выяснить, что за трава такая от грудной жабы…
Злата рассказывала о своей матери. Еще вчера я узнала, что ее зовут Милонега и что она отменная вышивальщица. Я с интересом слушала, пытаясь представить себе в красках жизнь княгини. Только по рассказам Златы получалось, что не слишком эта жизнь отличалась от жизни той же Добронеги или Златы. Да любой другой замужней женщины. Рукоделие, домашние хлопоты и вечное ожидание мужа.
Злата переключилась на истории их с Миролюбом детства, и я узнала, что у них есть еще четыре старшие сестры, а Миролюб самый младший в семье. И выходило по всем рассказам Златы, что добрее и милее Миролюба нет человека в целом свете. Разве что Радимушка.
Верить ли словам Златы? Верить ли Миролюбу? 
Скоро оказалось, что базар находится вовсе не в Свири, а на полпути к соседней деревне. У дальних ворот к нам подошли два дружинника в красных плащах – свирские воины по-прежнему были одеты в парадную форму в честь приезда князя – и сообщили, что они проводят нас до базара. Воевода велел. Я ожидала, что Злата насторожится. Но та весело поздоровалась с провожатыми, сообщила, что сами виноваты – понесут до Свири тяжелые котомки, и так с шутками и улыбками мы вышли за ворота. Оказалось, что до  базара идти километра три. Дорога прошла незаметно, потому что мы со Златой весело болтали ни о чем, периодически отставая от наших провожатых, то, чтобы рассмотреть огромного ворона, то умыться в ручье. Провожатые порой не сразу это замечали и приходилось их окликать. Хороша охрана. Правда что ли для того, чтобы сумки назад нести?
Базар оглушил смехом, криками и дикой суетой. Я ожидала, что здесь будет пара-тройка развалов, но размеры торга меня поразили. То тут, то там словенская речь перемежалась с иностранной или же была украшена сильными акцентами. Пестрые ткани, ярко раскрашенная посуда, украшения, сладости. Глаза разбежались, и я нерешительно остановилась.
Злата этого, кажется, даже не заметила. Договорилась с воинами, где они должны нас ждать, и, ловко подхватив меня под локоть, направилась в гущу базара.
Я никогда не любила рынки. Меня всегда напрягала толпа незнакомых орущих людей, и мысль о том, что я смогу немного развеяться, растаяла без следа. Этот базар напрягал особенно. Прежде всего тем, что я здесь совсем не ориентировалась. Я прижала к себе кошель, справедливо рассудив, что любой рынок – это мелкие воришки, а проверять на себе, так ли это, совсем не хотелось. Злата переходила от прилавка к прилавку, трогая ткани, улыбаясь торговцам. Кого-то приветствовала по имени, с кем-то знакомилась. Я шла следом, стараясь не отстать, и прилежно скользила взглядом по прилавкам, даже не задумываясь о том, что бы что-то купить. Я ведь понятия не имела, сколько денег дал мне Радим и сколько что тут может стоить. Вот выберу ткань какую-нибудь, а окажется, что мне и на маленький лоскуток не хватит. И мне неловко будет, и Радиму потом. И насколько вообще уместно тут тратить деньги? Для себя я решила, что куплю что-то следом за Златой. А деньги останутся – и хорошо. Мало ли как тут все обернется. Деньги никогда не помешают.
Злата остановилась у прилавка с браслетами. Перебирая кованые браслеты с вставленными в узоры камнями, Злата то и дело спрашивала мое мнене. Честно признаться, ни один из них мне не понравился, но, видя воодушевление Златы, я старалась помочь ей с выбором. И даже присмотрела небольшой браслет себе. На удивление, стоил он совсем малой части денег, выданных Радимом. Я подумала, были ли это обычные траты для Всемилы или Радим выдал столько денег, чтобы порадовать сестру после плена?
Купив браслеты, мы распрощались с торговцем, и я вспомнила о просьбе Добронеги.
 – Злат, мне еще травы нужны!
– Травы вон там, – махнула рукой Злата куда-то влево, в сторону прилавков, видневшихся за рядом, от которого шел одурящий запах каких-то специй, – я пока кувшины посмотрю. Подходи потом.
Увидев, что я нерешительно кошусь на толпу, прикидывая, как же купить что-то самой, Злата улыбнулась:
– Там Олег вон как раз. Надо будет его домой с собой позвать.
Олег? Это уже интересно. Я кивнула Злате и, задержав дыхание, почти бегом рванула мимо остро пахнущих специй. Добежав до прилавка с травами, я остановилась и принялась отыскивать взглядом Альгидраса. Увидела знакомую фигуру, вспомнила как мы в последний раз расстались, тяжело вздохнула и напомнила себе о решении вести себя серьезно и не распыляться на мелочи. 
Я подошла к хванцу, заворачивавшему в льняную тряпицу cвязку трав, и уже было открыла рот поздороваться, но вместо этого звонко чихнула. Проклятые специи! Альгидрас дернулся и резко обернулся.
– Извини. Специи, – пожаловалась я, указав на ряд за спиной.
Альгидрас проследил за моим взглядом и молча кивнул.
– Прости за вчерашнее, – быстро сказала я, напоминая себе, что теперь мы говорим только о деле, а значит нужно быстрее покончить c недоразумениями.
Альгидрас снова кивнул. Я подождала, что он скажет, но он просто смотрел на меня, ожидая продолжения. Ну что ж. Меня это больше не задевает. Нужно только почаще себе об этом напоминать.
– Мне нужна помощь. Добронега просила купить травы от грудной жабы, – я подалась к хванцу и зашептала: – Я понятия не имею, что это такое и сколько может стоить. Радим дал денег на подарки. И я не знаю, что мне делать.
Ожидала, что Альгидрас отстранится, скажет что-то не слишком приятное или промолчит, как до этого. В конце концов, вчера мы расстались не в лучших отношениях. Но он меня удивил: быстро оглядел прилавок, выбрал траву и потянулся к кошелю на поясе.
– Нет. Слушай, – я перехватила его запястье, – я заплачу сама. Ты только помоги с деньгами.
Альгидрас мельком взглянул на меня, что-то сказал торговцу на незнакомом языке и протянул руку за моим кошелем. Я безропотно отдала. Альгидрас расплатился из выданных мне денег, передал мне сверток с травой и потянул в сторону от прилавков.
– Меня там Злата ждет, – опасливо сказала я. – Она тебя еще домой позвать хотела.
– Хорошо. Смотри, – Альгидрас остановился чуть в стороне от прилавков, где не толкался народ, и развязал мой кошель. – Самая мелкая монета: вот эта. На нее можно купить что-то из сладостей, нитки, детские колечки. Вот эта – самая большая. Что-то из посуды можно купить. Наконечники к стрелам, кинжалы. О тканях не знаю, – наморщил нос Альгидрас, – об украшениях тоже.
Я усмехнулась. Забавно. Правда. Откуда ему в женских штучках разбираться?
– Спасибо. Я поняла. А у меня много денег вообще?
– Много, – серьезно сказал Альгидрас. – Можешь купить почти все, что захочешь. Кроме разве что коня и чего-то тяжелого из оружия.
– Вряд ли я захочу купить коня или оружие.
Альгидрас не отреагировал на шутку. Посмотрел мне в глаза:
– И еще. Ты сестра воеводы. Ни воевода, ни его семья на базаре не торгуются. Им должны сразу давать хорошую цену. Честно, дают не всегда, но торговаться не нужно. Запомни. Не то осрамишь Радима.
Я подумала, что Злата и правда не торговалась и платила столько, сколько говорили.
– А откуда они знают, что мы семья воеводы?
– По одежде, – чуть удивленно ответил Альгидрас, и я поставила себе на заметку приcмотреться к знакам отличия на одежде.
– Не волнуйся. Я торговаться все равно не умею. Спасибо.
Он кивнул.
– Ой, а Добронеге что лучше будет купить? – спохватилась я.
Возвращаться без подарка мне показалось неловко.
– Э-э-э, шаль? – неуверенно сказал Альгидрас.
– Понятно, – возвела я глаза к небу. – Сама разберусь. Меня там Злата ждет. Пойдешь со мной?
Альгидрас, кажется, сомневался.
– Все спросила?
– Не совсем, – призналась я. – Я хотела еще поговорить. Мне сегодня снилось прошлое Всемилы.
Альгидрас быстро посмотрел по сторонам и прошептал:
– Здесь везде уши. После. Я еще у трав побуду. Ты иди к Злате. Может, сможем по пути домой поговорить. Если Злата с кем другим пойдет.
– С нами дружинники пошли, – вздохнула я.
– Если буду возвращаться с вами, их отпустить можно.
Он что, серьезно? Он? В роли охранника? Впрочем, там охрана тоже была хоть куда. Шли, своими делами занимались.
– Иди к Злате, – напомнил Альгидрас.
Я снова вздохнула, понимая, что он прав. Что ж, к Злате так к Злате.
Я отыскала Злату не у прилавка с кувшинами, а чуть в стороне. Вид у нее был испуганный.
– Что случилось? – спросила я.
– Тот человек, – Злата указала в сторону чернобородого купца в нарядном халате, – говорит, будто у него священные диковины с острова хванов.
– И? – не поняла я.
– Да как же! С земли же Олега. Коль не врет, так там что-то уцелело, а он после у кого-то перекупил.
Злата вдруг словно опомнилась и посмотрела на меня почти извиняющимся взглядом. Ах да. Предполагается, что это не для моих ушей. Да плевать мне. Злата в последнее время ведет себя со мной гораздо свободнее и, кажется, сама не осознает этого. Будем пользоваться.
– А Олег знает? – спросила я.
– Не знаю, – пробормотала Злата, разглядывая купца. – И сказать бы, да ну как душу растревожим попусту.
– А если не попусту? Если там что-то важное ему? Тогда надо сказать, верно?
– Верно-то верно, только...
Было видно, что Злата сомневается. Для меня вопрос был ясным. Нужно сказать Альгидрасу, а он сам решит, важно для него это или нет.
– Ладно, – решилась Злата, – пошли. Где ты его оставила?
Альгидраса мы нашли там же: у прилавка с травами. Он о чем-то оживленно беседовал с торговцем на незнакомом языке. Увидев Злату, прервал разговор, что-то сказав торговцу напоследок, и подошел к нам. Со Златой он поздоровался в разы сердечнее. Впрочем... со мной он не поздоровался вовсе. Ну и ладно. Мне все равно.
Злата говорила о том о сем и все тянула с рассказом про купца. Мне даже пришлось дернуть ее за рукав. Альгидрас посмотрел на меня с удивлением. Злата же страдальчески вздохнула.
– Олеженька, – наконец заговорила она ласково.
Альгидрас тотчас же напрягся. Я почти физически это ощутила. Как вчера! Я опять чувствовала его эмоции!
– Там купец, – меж тем продолжила Злата, потом запнулась и спросила: – Ты весь базар обошел?
– Нет, – осторожно ответил Альгидрас. – Я только за травами хожу да на оружейные ряды – сама знаешь. И коли кто из свирцев помочь просит, когда не понимают купцов.
– Там купец есть, – повторила Злата и беспомощно оглянулась на меня. Альгидрас тоже на меня посмотрел.
– Там купец, – глупо повторила я, понимая, что фраза какая-то заколдованная. – Он говорит, что торгует диковинками с твоего острова. Ну, то есть с острова… хванов.
После моих слов наступила тишина. Вернее многоголосье базара продолжало звенеть в воздухе, но мы его больше не замечали. Альгидрас перестал дышать, мы со Златой тоже.
– Где? – его голос  прозвучал едва слышно.
– Там. За кувшинами, – махнула рукой Злата.
Альгидрас сдвинул меня в сторону, точно ширму, и почти побежал в указанную сторону. Мы со Златой переглянулись и бросились следом, пробираясь сквозь толпу. Когда мы добрались до прилавка, то увидели, что Альгидрас стоит у разложенных вещей и безостановочно скользит пальцами по чему-то деревянному. Купец что-то медленно рассказывал. Альгидрас то и дело переспрашивал. Я подошла ближе и рассмотрела, что перед Альгидрасом лежит небольшая лошадиная голова, вырезанная из дерева. Она заканчивалась неровностью, словно была отломана от чего-то цельного. Я с трудом оторвала взгляд от тонких пальцев Альгидраса, скользивших по лошадиной гриве, точно перебиравших ее, и оглядела прилавок. Он мало чем отличался от прилавков по соседству. Здесь была какая-то посуда, несколько кинжалов, украшения и… книги. Книг до этого я не видела. А потом я обратила внимание на то, что часть предметов лежала будто отдельно от основного товара: голова лошади, которую гладил Альгидрас, шесть тяжелых книг в кожаных переплетах и кинжал с камнем в рукоятке.
Купец говорил на незнакомом языке. Почему-то я сразу отличила, что это не хванский. Я слышала несколько раз, как Альгидрас говорит по-хвански. Это звучало напевно и красиво. Речь купца была резка и отрывиста. Альгидрас внимательно слушал, не отрывая взгляда от лошадиной головы.
– Интересно, это правда с его острова? – прошептала Злата, с тревогой глядя на хванца.
Я кивнула, потому что было видно, что Альгидрас забыл обо всем на свете. Наконец он встрепенулся, снял с пояса кошель и вытряхнул все, что в нем было, оставив только две самые мелкие монеты. Все остальное он передал купцу, вызвав у того улыбку и беспрерывный поток речи. Отчего-то мне было противно слушать этого чужака. Хотелось, чтобы он наконец замолчал. Я ожидала, что Альгидрас сейчас заберет голову лошади. Да вообще все заберет, потому что, судя по тому, сколько денег он отдал, сумма была гораздо больше той, что выдал мне Радим. А Альгидрас сказал, что купить на это можно почти все, кроме коня и оружия. Но к моему удивлению Альгидрас взял три книги из шести. Даже не открывая и не заглядывая в них. Я подумала, что это странно – даже не заглянуть под обложку, там ведь может быть все, что угодно.
Сперва я надеялась, что Альгидрас просто придумает, как упаковать книги, потому что они были большими и тяжелыми, а потом заберет остальное. Но он отошел от прилавка, даже не заметив нас, и прошел бы мимо, если бы Злата не перехватила его за рукав. Альгидрас непонимающе оглянулся, мне показалось даже, что он с трудом нас узнал. Он был бледным и снова казался моложе своих лет.
– Это из дома? Да, Олег? – прошептала Злата.
Тот кивнул и вдруг добавил что-то по-хвански. Потом натянуто улыбнулся и кивнул нам в сторону выхода.
– Ты подожди нас немного. Нам… нам купить еще надо, – Злата взмахнула рукой, указывая неизвестно куда.
Альгидрас снова кивнул и направился к выходу, крепко прижав к себе книги.
Злата проводила его взглядом, тихонько всхлипнула и сказала словно сама себе:
– Всегда так. Как сильно расстроится, так по-хвански говорит.
Она покачала головой и украдкой утерла глаза рукавом, а потом открыла кошель и начала сердито его перетряхивать. Я заметила, что денег у нее почти столько же, сколько у меня. Злата быстро их пересчитала и решительно направилась к прилавку. Оказалось, что купец понимал по-словенски. Хоть и говорил с сильным акцентом. Злата о чем-то с ним переговорила и вернулась заметно расстроенной.
– Больно дорого просит, – прошептала она.
– За что?
– У меня даже на одну книгу не хватает.
Я решительно протянула Злате свой кошель:
– Бери сколько нужно.
– Всемилушка! Спасибо! – Злата звонко меня поцеловала и бросилась обратно к прилавку. – Я верну после, – крикнула она через плечо.
Вернулась Злата быстро, прижимая к себе книгу.
– Тяжелая, страх!
Она протянула мне изрядно похудевший кошель.
– А почему одну? – спросила я. Мне так хотелось, чтобы у Альгидраса было все. И еще злило то, что он сам не попросил. Ну что за балбес. Это же не тот случай, когда стоит играть в гордость.
– Только на одну самую большую и хватило, – сокрушенно покачала головой Злата.
– А Радима здесь нет? Может, у него денег взять?
– Он должен быть в оружейном ряду, – откликнулась Златка. – Они там с утра. Да только у него коль и есть, то общие деньги. Свои он себе разве что на сласти какие берет. Все мне да тебе отдает. Мол, самому ничего не нужно. Но я все равно побегу. Спрошу. Вдруг есть что-то? Вдруг как-то сможем? Ты побудь тут!
Злата умчалась, не дожидаясь ответа, прижимая к себе тяжелую книгу, прямо как Альгидрас перед этим.
А я посмотрела на прилавок. Купец, исподтишка наблюдавший за нами, тут же расплылся в улыбке. Возможно, самому ему она и казалось приятной, я же едва удержалась, чтобы не поморщиться. У меня еще оставались деньги. Интересно, хватит ли мне хоть на что-то? Едва я решилась направиться к купцу, как почувствовала, что моего плеча коснулась чья-то рука, погладив весьма по-хозяйски. Я резко обернулась и встретилась взглядом с улыбающимся Миролюбом. Видимо, в последний базарный день здесь решили отметиться все. Миролюб поздоровался, не переставая улыбаться. Я поздоровалась в ответ и попыталась посмотреть на него по-новому: внимательно, придирчиво. Предсказуемо ничего не вышло. Или я совсем не разбираюсь в людях, или… «Не всяк, кто целует, вправду добра желает». Я нахмурилась и пожалела, что рядом нет Златы.
– Что хмуришься, ясно солнышко? – весело спросил Миролюб.
– Устала, – коротко ответила я и стала оглядываться в ожидании увидеть Злату.
– А я тебя искал. Радим сказывал, вы здесь со Златкой быть должны.
– Нашел, – выдавив улыбку, ответила я, чувствуя себя все более неуютно. Миролюб, кажется, тоже заметил возникшее напряжение и перестал улыбаться.
– Случилось что?
На миг я подумала, что можно прямо спросить, его откуда он узнал о фонарях, но я быстро отбросила эту мысль. Бред это все. Сколько я его знаю? День? Два? Да даже если он мне соврет, я никак этого не пойму! Поверила же я Альгидрасу про отвар. Воспоминание об Альгидрасе заставило сердце сжаться. Я бросила взгляд на прилавок с книгами.
– Нет. Хорошо все. Просто правда устала.
Миролюб взял меня за подбородок и заставил посмотреть в глаза. Его взгляд был внимательным и напряженным. Несколько мгновений он словно что-то искал на моем лице, и я вдруг подумала, что он раньше, вероятно, робел перед Всемилой, а мое поведение вселило в него уверенность. Обращался он со мной почти собственнически. Ох!
Наконец Миролюб разжал пальцы и снова улыбнулся. На этот раз менее уверенно.
– А я тебя искал… Подарок  хотел сделать.
– Так ты уже сделал, – ответила я, отступая на шаг.
– Еще хотел. Когда снова свидимся? А тут славно вышло. Базар этот. Ты выбери себе все, что по нраву будет.
Первой мыслью было отказаться – не усложнять себе жизнь еще больше, суженый он там или нет. Но меня тут же осенило, и взгляд сам собой метнулся к книгам на прилавке.
– Я… я выбрала уже. Только дорого, – смущенно пробормотала я, понимая, что прошу слишком многого.
– Ну уж не дороже тебя, – снова улыбнулся Миролюб.
– Я… книгу хочу. Вон ту.
– Книгу? – брови Миролюба взлетели вверх, и на секунду я похолодела. Вдруг Всемила не умела читать? Я же ничего об этом не знаю. – На что тебе?
– Я…
Спасла меня Злата. Она вернулась запыхавшаяся и расстроенная. Книги в ее руках уже не было.
– Радиму отдала, – пояснила она, проследив за моим взглядом. – Нету у Радимушки денег тут.  В Свирь надобно. А кого пошлешь? Не мальчишку же за такими деньжищами посылать? Да и взять их там как без нас? А дотемна не успеем – они добро свое собирают уже.
Многие торговцы и вправду уже собирали свой товар.
– Как же плохо, что мы в последний день, – с досадой проговорила Злата и только тут заметила брата.
– Миролюб, – прищурилась она. – Миролюб! Тебя нам Боги послали! Скажи, что ты при деньгах.
– Здравствуй, любимая сестрица! – весело произнес Миролюб. – И я тебе рад.
– Да ну тебя, – отмахнулась Злата. – Сам же знаешь, как я тебе рада. Мне деньги очень нужны.
– Выбирай подарок! – усмехнулся Миролюб. – Обе выбирайте.
– Всемилка, – Злата обернулась ко мне. – Выберем книги! Я на следующем базаре все-все тебе куплю, что захочешь.
Повинуясь внезапному порыву, я крепко обняла сестру Радима. Какая же она все-таки!
– Книги! – торжественно провозгласила я.
– На что девкам книги?! – возвел глаза к небу Миролюб и повернулся к прилавку.
– Олегу это, Миролюбушка. Хванские книги.
Миролюб резко обернулся к сестре:
– Почем знаешь? Купец сказал? Так они соврут – дорого не возьмут.
– Да нет же! Олег купил себе часть. Да больно дорого. Купец говорит, мол, святыни это. Вот он цену и задрал. А Олег бы не стал просто так покупать.
– Хванские, значит, – пробомотал Миролюб, и я вдруг испугалась, что он передумает покупать. Любим ненавидел хванов. И пусть Миролюбу на пиру не понравились слова отца, это еще не значит, что он станет помогать Альгидрасу.
Но Миролюб двинулся к прилавку. Купец тут же расплылся в улыбке и поклонился чуть не до земли. Другим покупателям он так не кланялся. Увидел, что перед ним княжич? Мы со Златой остались стоять в стороне, наблюдая за Миролюбом. Тот что-то сказал купцу, придвинул одну из книг, раскрыл, ответил на какой-то вопрос, кивнул и полез к сумке на поясе. Купец исподтишка следил за тем, как он управляется одной рукой, и я вдруг подумала, сколько сотен раз за свою жизнь Миролюб остро чувствовал свое увечье, когда незнакомые люди вот так нарочито не смотрели на то, как он справляется одной рукой там, где всем прочим требуется две.
– Порой кажется, свою бы руку отдала, только бы ему не приходилось вот так, – глухо проговорила Злата, не обращаясь ни к кому.
И я почувствовала комок в горле.
– Злат… – я не знала, что сказать, как утешить.
– Не обижай его, Всемилка. Его вон как жизнь обидела.
Я обернулась к жене Радима.
– Не обидела его жизнь, Златка. Он вон какой! Красивый, сильный. И управляется вон как. Не думай даже.
– Это сейчас управляется. А мальчонкой значешь, сколько он натерпелся пока не обвык.
– Я не буду обижать, – пообещала я, уже не задумываясь о том, можно ли верить Миролюбу. Ну какой из него злодей?
Миролюб с улыбкой отошел от прилавка, неся подмышкой тяжелые книги.
– Дорого, да? – сочувственно спросила Златка, протягивая руки к покупкам.
– Могу побаловать. Нечасто выпадает, – усмехнулся Миролюб и тут же добавил: – Куда руки тянешь? Тяжесть такая. Донесу до ваших провожатых.
Пока мы шли к выходу с базара, я все гадала, как отреагирует Альгидрас на покупки, особенно на то, что часть их сделал Миролюб, и очень боялась неловкой сцены. А ну как не хватит у того ума просто принять подарок без всяких выкрутасов?
Чуть в стороне от суеты нас ожидали выделенные Радимом охранники. Один из них дремал на травке, закусив травинку, второй сидел, прислонившись спиной к дереву, и что-то насвистывал, вертя в руках кинжал. Альгидраса не было. Я облегченно вздохнула. Кажется, сцены удастся избежать. И тут мой взгляд зацепился за кинжал в руках свирского воина. Я тут же вспомнила кинжал, оставшийся на прилавке. Хванский кинжал. И голову коня. У меня еще оставались деньги, и пусть этот мальчишка думает потом, что хочет.
– Я забыла кое-что, – выпалила я и побежала обратно на базар, надеясь, что быстро отыщу торговца.
Миролюб и Злата хором меня окликнули, но мне уже было не до них. Странное дело, я даже не подумала о том, что в этой толчее кто-то может причинить мне вред. А ведь еще сегодня с утра я панически боялась даже просто выйти за ворота.
Торговец отыскался быстро. Он уже собирал свой товар, что-то негромко напевая. Я мимоходом подумала, что диплом лингвиста в этом мире абсолютно бесполезен. Я не могла даже определить языковую группу, к которой мог принадлежать этот язык. А еще я понятия не имела, как принято окликать торговцев, поэтому замерла в нерешительности.
Купец точно спиной почувствовал мой взгляд и быстро обернулся. Увидев меня, он улыбнулся слегка насмешливо. Видимо, мы со Златой сегодня ему глаза намозолили, как никто до этого. Я выдавила из себя улыбку и посмотрела на прилавок. Мое сердце подскочило. Кинжала не было. Кто-то успел его купить. Черт! Нужно было думать быстрее. Я зло выдохнула. Ну что ж я за дура? Спасибо, хоть голова лошади лежала там же, где ее гладил Альгидрас. Видимо, обломок дерева никому не приглянулся, со святой он земли или нет.
Я протянула руку и коснулась завитка на гриве. Почему-то я ожидала почувствовать что-то магическое. Даже не знаю, что именно: тепло, энергию. Но ничего подобного не было. Под пальцами оказалось гладко оструганное, чуть прохладное от ветра дерево.
– Я возьму это, – сказала я купцу и высыпала в ладонь оставшиеся монеты.
Он чуть поклонился, впрочем не так, как до этого Миролюбу, и взял с моей ладони больше половины монет.
– Он принесет удачу, – с сильным акцентом выговорил купец. – Со святой земли.
– А к чему он был… – я не могла подобрать другого слова, кроме «приделан», но оно показалось мне сложным.
Однако купец понял с полуслова:
– Над порогом. В деревне мало домов не сгорело. Бают, воевода ваш костры жег. Не тронуло те, что стороной стояли. А скажи, краса, – вдруг произнес он, – правда у вас хванец последний живет?
Я убрала кошель, провела пальцем по линии лошадиного носа и кивнула, не поднимая головы. Мне стало очень грустно за Альгидраса. Я не знала, что случилось на острове, но вдруг подумала, что родные Альгидраса не просто погибли. Все, что было там, сгорело. Как сказал князь Добронеге: были бы они чудесниками, не жег бы Радим погребальные костры. Сгорело все, кроме домов, что были в стороне. И вот такие случайные торговцы разграбили оставшиеся дома. Почему Альгидрас за год сам ни разу не вернулся на остров? Почему ему приходится сейчас выкупать то, что когда-то принадлежало его народу? И сколько еще вещей вот так разошлось по разным базарам, обогатив своих временных владельцев?
– Много всего оттуда было? – спросила я торговца.
– Немного, краса. Сгорело все, что квары не унесли. Потому и ценится так.
Ценится... Я посмотрела на человека, который так хладнокровно продавал чужое прошлое. Ценится. Понимал бы он что.
– Так то хванец был? – посмотрел мне в глаза купец. – Что книги купил? Люд мало говорит о нем.
– А на что он тебе?
– Увидеть. Да поклон передать с далеких земель.
Я разозлилась. Увидеть? Он им что? Шут? Клоун? Или все же правда поклон?
– А что ж ты воеводу не спросил?
– Спросил, краса! Да крут брат твой. Обиду мне зря нанес. Даже слушать не стал. Так хванец то был? До княжича? Он про остров расспросил, а о хванце не ответил.
– А ты на острове был?
– Не был, краса. Добро это купил у тех, что были. И слова их про остров запомнил. Знал, что сюда поплыву. Так хванец то был, краса? Ответь!
На миг я задумалась. Радим обидел купца, про Альгидраса не рассказал. Имею ли я право вмешиваться в это? И если Радим знал, что есть купец, спрашивающий про Альгидраса, почему он сам не сказал Альгидрасу? Оберегает его или же…
– А когда ты с братом моим говорил?
– Да как вы с княжичем ушли. Пришел книги просить не продавать. Обещал до темна вернуться. Да на вопросы о хванце осерчал. Хотя сам про остров спрашивал.
Значит, Радим узнал уже после. Я посмотрела на купца. Ожидала увидеть ухмылку, прячущуюся в густой бороде, но он смотрел серьезно и испытующе. Был он немолод и сразу видно, хорошо разбирался в людях. Вот и сейчас он словно гипнотизировал взглядом темно-карих, почти черных, глаз. Он видел, что я уже готова сдаться, но не давил. Просто ждал, не шелохнувшись. Даже когда налетевший ветер едва не сорвал ткань, натянутую над уже упакованным товаром, купец не дрогнул и не отвел взгляда. И я решилась.
– Что за поклон ему?
– Ты увидишь его? – напряженно спросил купец.
– Увижу, – со вздохом сказала я, стараясь не думать о том, на что сейчас подписываюсь и чем мне это грозит.
Он долго смотрел на меня. Так долго и пристально, что мне стало неуютно, а потом наконец проговорил:
– Передай ему этот свиток.
С этими словами купец выудил из сундука туго перевязанный плотный сверток.
– Да не потеряй. Он полземли сюда плыл.
– От кого он? – спросила я, принимая сверток.
– А то ни мне, ни тебе знать не надобно. Не потеряй, краса! Не разгневай Богов.
– Не потеряю, – пообещала я, а про себя подумала, что не из-за страха перед Богами, а из-за того, что это может быть важно самому Альгидрасу. Я уже повернулась уходить, когда купец окликнул меня.
Я быстро обернулась да так и замерла, не веря глазам. Купец молча протянул мне кинжал, который, оказывается, никому не продал, просто убрал.
– У меня не хватит денег, – едва слышно произнесла я, лихорадочно соображая, что готова упрашивать его, обещать, что угодно, готова сейчас отыскать Радима... Пусть тот спрашивал лишь о книгах. Думаю, он не откажет. Но купец лишь покачал головой: 
– Тот, кто продал этот кинжал мне, сказал, что взял его в доме с резьбой, что не сгорел. Отдай хванцу. Скажи: пусть его Боги будут добры к Насиму. Это мое имя.
Я почувствовала комок в горле, принимая кинжал.
– Спасибо, Насим! Я передам. И свиток, и кинжал.
– Ну, беги, краса! – строго произнес купец, хотя глаза на морщинистом лице улыбались. – Беги быстрее ветра. Нынче гроза будет.
И я побежала, думая только о том, как бы поскорее передать подарки Альгидрасу.
***
“Младший сын старосты совершенно не походил ни на кого в роду. За время, что он пробыл в Савойском монастыре, его успели подзабыть на острове. Да и что было помнить? Иногда Альмире казалось, что староста будет только рад, если младший сын не вернется из ученья. Даже ценой того, что прервется нить передачи знаний в роду.
Но он вернулся. Альмиры не было среди тех, кто встречал его на берегу. Правду говоря, она вообще не знала, встречал ли его кто-нибудь, кроме старосты. По обычаю должна была мать да еще старший брат. Но с братьями дружбы у них не водилось, а мать…
Альмире минуло пять весен, когда у старосты родился младший сын. Она была совсем дитя, но то, что врезается в память в детстве – врезается на всю жизнь. Старосту осуждали все: мать Альмиры, отец, бабушка и всяк, приходивший в дом. Только и разговоров было о гневе Богов. Все повторяли, что староста потерял разум.
А Альмира смотрела на него и думала: да, наверное, вправду потерял, раз взрослые так говорят. Только ее не пугала Та, что не с людьми. Наверное, потому, что когда Альмира год назад, погнавшись за котенком, забралась на высокий уступ и не смогла после оттуда слезть, а никто из родичей все не приходил и не приходил, на ее зов о помощи пришла Та, что не с людьми. Это был первый раз, когда Альмира видела ее вблизи. Это сейчас Альмира понимала, что та была совсем девчонкой. Но в четыре года все, кто намного выше, кажутся взрослыми. По правде сказать, Та, что не с людьми была тонкой, как веточка, и такой, что глаз не отвести. Наверное, потому, что не родилась она здесь, а приплыла из-за далекого моря. И почему-то никто не взял ее на воспитание, кроме Той, что не с людьми. И она стала такой же. Это только став взрослой, Альмира поняла, что признать свою судьбу и смириться с ней – разные вещи. Так и Та, что не с людьми, видно, не до конца осознала, что принадлежит Богам. И на свет появился младший сын старосты. Такой же тонкий, как веточка, и с такими же глазами, как у матери, серыми-пресерыми.
Иногда Альмира думала, как бы сложилась ее жизнь, если бы она была не она. Если бы в тринадцать весен старый Жрец не выбрал ее в служение Богам. Она была старшей дочерью в роду, у матери были еще три дочки и два сына. Было кому продолжить род, и мать не должна была горевать. Но Альмира видела, что выбор Жреца не по нраву родителям. И хотя ей самой было радостно стать избранной, отчего-то из-за грусти в глазах матери тоже хотелось плакать.
Ее обучили старшие жрицы, ее подготовили к тому, как она будет служить Богам следующие двадцать лет. Каждый мальчик, достигнув пятнадцати весен, должен был пройти обряд посвящения в мужчины и познать первую женщину. Их было девять жриц. Девять тех, что становились первыми для каждого мужчины-хванца.
Альмиру подготовили... Она верила в то, что она избранная. Она накрепко заучила каждый шаг обряда, неотступно ему следовала и помнила, что принадлежит не себе – Богам. Только нет-нет и вспоминались серые-серые глаза Той, что не с людьми, пошедшей против воли Богов и родившей сына. И пусть она расплатилась за это жизнью, но она… любила и была любимой. И в голову Альмиры порой лезло вот такое – женское, ненужное, совсем несбыточное.
Тех, что не с людьми, боялись и сторонились. Жриц же… Нет, их не боялись, не сторонились. Их приглашали на праздники и позволяли играть с детьми. Их уважали и почитали, к ним трепетно относились мужчины. Только… у них больше не было семьи. И жизни тоже не было. Поначалу Альмира еще ходила в дом матери, а потом перестала, поселившись одна в том же доме, в одной из комнат которого проходили обряды. И вспомнила, что, едва став жрицей, удивлялась тому, что другие восемь жриц живут каждая в своем доме, почти не заходя в те дома, где родились.
Когда пришла пора посвящения младшего сына старосты, Альмира втайне надеялась, что староста выберет ее. Хотя понимала, что шансы невелики. Она не была особенно красивой, а староста всегда выбирал для сыновей самую красивую жрицу. Она не была самой опытной и даже не была самой хрупкой, чтобы мальчик чувствовал себя рядом сильным и уверенным.
Однако случилось чудо: выбор пал на нее.
Младший сын старосты был в меру взволнован, в меру спокоен, ему не нужно было подсказывать, какой шаг обряда следующий. Он не пролил вино и сказал верные слова, принимая серебряный обрядовый нож, передавая который, Альмира, согласно обычаю, вручала ему всю себя без остатка, и пути назад больше не было: уже не люди – Боги становились свидетелями. А когда все закончилось, он вдруг сказал:
– Холодно здесь.
 А она рассмеялась и спросила:
– Неужто замерз?
На что он впервые ей улыбнулся, а потом прижался щекой к ее носу и сказал:
– Нет, у тебя нос холодный.
Никто никогда не замечал, что ей холодно или что она устала.
Младший сын старосты остался до утра. Обряд позволял остаться, но они никогда не задерживались. Каждый мужчина торопился к своей семье на празднество. Наверное, его просто никто не ждал. Наверное… Но ей хотелось думать, что причина была в другом.
Спустя две седмицы у нее начался сильный кашель. Так уже было раньше, после того, как она зимой сильно простыла. Кашель вернулся в разгар весны, и с ним не было никакого сладу. Какие уж тут обряды, когда сил с постели встать нет?
Но не бывает худа без добра. Младший сын старосты заглянул к ней вечером с каким-то отваром – травы пахли незнакомо, и кашель прошел через три дня.
И так случилось, что младший сын старосты стал приходить к ней просто так. Они подолгу разговаривали. Больше говорил он. Ей было страшно интересно слушать про его путешествия. Он много знал и был славным рассказчиком. А еще он улыбался будто солнышко. Альмира вдруг поняла, что так улыбался он только ей.
Однажды она спросила старого Жреца, не гневит ли она Богов тем, что они стали друзьями. Жрец ответил, что в жизни на все воля Богов и если так случилось, значит так нужно. Только смотрел при этом строго и печально. Альмира же вдруг поняла, что даже если бы Жрец ответил иначе, она бы ни за что не променяла то, что обрела, на милость Богов.
А потом как-то само получилось так, что младший сын старосты стал, верно, первым из хванов, кто во второй раз взошел на обрядное ложе, влившись в ее жизнь.
Спустя полгода к ней наведался староста хванов. Он долго расспрашивал о неважном: о здоровье, о том, все ли понраву. А потом вдруг сказал:
– Ты никогда не принесешь ему дитя. Ты это понимаешь?
– Не тебе говорить о том, что в жизни есть невозможное, – дерзко ответила она тогда.
– Твое тело отравлено за столько лет. Оно не способно родить ничего, кроме обрядовых слов. Альгидрас слишком молод и мало повидал в жизни. Верно, это моя вина, что он привязался к тебе. Пока все не зашло слишком далеко, это нужно исправить. Сделай так, чтобы он больше к тебе не ходил.
Она должна была повиноваться. Со старостой не спорят и с Богами – тоже. Но променять его солнечную улыбку на тоскливую и привычную серость? Нет, она не могла.
– Если я гневлю Богов, пусть они и карают. Я не стану гнать его от себя.
Староста кивнул, словно и не ожидал другого ответа. А в дверях обернулся и снова повторил:
– Ты не сможешь родить ему дитя. И ты это знаешь. А вот знает ли он?
И все завертелось. Будто не было других восьми жриц, будто весь свет сошелся клином на одной Альмире. Староста выбирал и выбирал ее в обряды.
После первого обряда, который она совершила с тех пор, как Альгидрас стал ее, он не приходил две седмицы. Она видела его в деревне, один раз даже окликнула, но он не оглянулся, точно не слышал. А через две седмицы пришел сам. Долго бродил по ее покоям в молчании, переставлял вещи с места на место, хмурился, кусал губы. А она сидела у стола и делала вид, что занята завариванием трав. И все гадала: уйдет или закричит? Он не сделал ни того, ни другого. Просто подошел к ней и обнял. И она впервые разрыдалась на его плече.
И рыдала потом каждый раз, когда он приходил в ее дом после обрядов. И ей самой казалось, что она пахнет другими мужчинами, хотя знала, что ванна и благовония заглушают все. Иногда она задумывалась, чего стоили ему эти приходы. Он ни разу не упрекнул ее ни словом, ни взглядом, хотя не раз и не два она молча целовала сбитые костяшки на его руках, понимая, что он, конечно же, не затеет ссору ни с кем из этих мальчишек – это глупо: он знал, кто она и для чего предназначена. Но это знание, даже при всей его учености, не удерживало его от того, чтобы сбивать руки в кровь о безмолвные камни на той самой тропке, по которой когда-то его отец каждый вечер спешил к Той, что не с людьми.
Однажды Альмира набралась храбрости. Был ясный солнечный день, и младший сын старосты сидел на крыльце ее дома и точил охотничий нож. Альмира стояла на веранде и думала о том, что как-то незаметно ее дом наполнился его вещами: здесь стали появляться тяжелые книги в кожаных переплетах, его одежда, деревяшки, которые после становились фигурками, глядя на которые, казалось, что они вот-вот оживут. И ей это очень нравилось. Будто жизнь становилась настоящей. И так хотелось, чтобы однажды на дверном косяке, как раз рядом с его плечом, появились неровные – лесенкой – отметины, которые бы каждый год показывали, как вырос их сын или дочь.
Он точно почувствовал и обернулся. Его глаз был прищурен от яркого солнца, волосы взлохмачены, а к щеке прилипла свежая стружка. Верно, опять что-то вырезал. И был он таким родным, роднее всех Богов, которым она служила. Он улыбнулся, и Альмира подумала, что откладывать разговор глупо. Пусть уже все решится наконец.
Она подошла ближе и присела на корточки. Он потерся носом о ее нос, и сердце привычно сладко зашлось.
– А я ведь старше, знаешь? – вдруг спросила Альмира.
– Знаю, – усмехнулся он. – А почему спрашиваешь?
– Я постарею скоро, – ответила она почти шепотом в его губы.
Он отклонился назад, посмотрел на нее внимательно и звонко расхохотался.
Она почти собралась обидеться, а он уже притянул ее к себе и прошептал на ухо:
– Ты лучше всех. Глупости не говори!
– И ты со мной будешь? – ей правда было важно знать.
– Альмира, я всегда буду с тобой, что бы ни случилось. Почему ты спрашиваешь?
– Я… никогда не смогу родить тебе дитя. Нам… отвар дают все годы. Жрица не может родить дитя. Она не может быть связана с одним мужчиной.
Он посмотрел мимо крыльца на тонкую березку у окна.
– Ты уже связана с одним мужчиной.
Потом на миг сморщил нос и добавил твердо:
– Обряды – другое.
– Ты молод. Твоя женщина должна принести тебе детей. Слышишь?
Только Боги ведали, чего ей стоили эти слова. Вот сейчас он встанет и уйдет. И будет прав. Он молод. Вся жизнь лежит перед ним.
– Староста снова приходил? – медленно спросил он, все еще не глядя на нее.
– Откуда ты знаешь?
– Ты другая после его приходов. Грустная, смотришь так, будто я вот-вот плохое что сделаю. Или уйду. А я не уйду, Альмира, – вдруг обернулся он к ней. – И моя женщина принесет дитя! Слышишь?
Он резко притянул ее к себе и прижался губами к виску.
– Если хочешь дитя – будет, – твердо повторил он.
– Ты совсем не слышал? Я не могу!
– Все я слышал, – сердито сказал Альгидрас, решительно встал и исчез в доме.
Альмира осталась сидеть на крыльце, не зная, чего ждать дальше. Разум все понимал, а сердце – глупое, женское, что так к Богам и не ушло, – трепыхалось в груди. Неужто, правда? Неужто, все может быть? Или он просто хотел ее успокоить?
Он вернулся скоро, сжимая в руках выцветшую ткань. Альмира с удивлением узнала в куске ткани платье. Он сел рядом, не глядя на нее, и твердо произнес:
– Что сотворил один отвар, другой всегда исправить может. На то воля Богов.
– Богов? – Альмира расхохоталась и тут же зажала рот рукой, боясь, что смех станет слезами. – Мы прогневали всех Богов самой нашей связью. Не станут они нам помогать!
– Боги мудры, Альмира... – медленно произнес Альгидрас. – Моя мать... та, что родила, тоже прогневала всех Богов, но я появился на свет. Это ее платье. Мне мать... мне Алика отдала.
Альмира впервые услышала, что он назвал жену старосты по имени. До этого он не называл ее никак.
– Сказала, пусть будет. Память. Оно со мной все ученье прошло, – усмехнулся он.
Альмира затаила дыхание. Они много разговаривали, но никогда о том, что тревожило его: о родителях, о семье. Точно запрет стоял на этой части его жизни.
– Моя мать вышила эти узоры на всех своих платьях, – его пальцы разгладили жесткую, потемневшую от времени вышивку. – Я долго искал, что это значит. А потом нашел. Это не хванский узор. Не нашим Богам молилась она о сыне. И те помогли.
Альмира протянула руку и не решилась тронуть ткань. Но он сам взял ее ладонь и приложил пальцы к жесткой вышивке.
– Если я вышью этот узор...
– Нет, – он повернулся и прямо посмотрел в ее глаза. – Ты не будешь делать ничего. Только пить отвар. Боги помогли, но за то наказали.
– Но как тогда...
– Верь мне, – улыбнулся он.
И появились в той части дома, куда не ступал никто, кроме них двоих, узоры-заговор. Оплели окна, сундуки, ложе. И пахло в доме деревянной стружкой и горькими травами и замирало сердце оттого, что казалось, будто чужие Боги слышали те заговоры.
А потом случилась та ночь, когда староста дозволил чужеземцам остаться в деревне.
С самого утра тогда все было не так. Он все хмурился и кусал губы, а она не знала, как ему сказать, что чудилось ей, будто под сердцем теплится новая жизнь. Что случилось чудо, что он все-таки смог.
Она уже засыпала, когда его плечо выскользнуло из-под ее щеки. Он бесшумно встал, стараясь ее не разбудить, но она все равно распахнула глаза. Стало тревожно. Впрочем, ей отчего-то сейчас все время было тревожно.
– Что такое?
– Спи, – он коротко улыбнулся и быстро поцеловал ее в нос.
Она сонно улыбнулась в ответ, но улыбка тут же слетела с губ, когда она увидела, что он снимает со стены ножны с коротким мечом и убирает в сапог охотничий нож.
– Что? – повторила она.
– Не знаю. Шум. Собаки.
И только тут Альмира поняла, что вправду в деревне заходятся псы и раздается какой-то шум.
 – Не ходи! – вырвалось у нее.
Он оглянулся на миг и приказал:
– Здесь будь. Запрись. Хотя нет. Беги в горы. Беги к Той, что не с людьми. В Храм придут, а туда – нет. Быстро.
Она все еще не понимала. Тогда он с силой сдернул ее с постели и начал торопливо совать ей в руки одежду. Одежда падала из ослабевших рук, а она все никак не могла решить, сказать ему или нет. И пока думала, он уже выскочил за дверь и растворился в темноте, наполненной криками и собачьим лаем.
Альмира посмотрела на узор на наличниках и как никогда почувствовала, что чужие Боги не только сотворили чудо, но и заставят за него заплатить.» 

Обсуждение в паблике: https://vk.com/public158483622


Рецензии