Перформанс по-иркутски

Было это очень давно... Очень давно это было, да... Очень. В те времена было, когда на "Кедре" разливали "Оранж" и "Лимонную Столичную", а на "Иркутскпищепроме" - "Адмирала Колчака". А если быть ещё точнее, то в 1997 году это было, в конце зимы и в начале весны. Предания свидетельствуют, что той зимою иркутский художник Петечка Ончуков столь душевно злоупотребил продукцией означенных пищевых предприятий, что у него Третий Глаз открылся. Да так хорошо открылся, что Петечка решил не пускать это дело на самотёк, а поделиться этой радостью с окружающим миром и открыть этот самый Третий Глаз всем своим друзьям, знакомым, малознакомым, а то и вовсе незнакомым людям. И, заручившись поддержкой таких специалистов в деле открывания третьих глаз населению, коими были и по сей день остаются искусствовед Тамара Драница и поэт Шманов, Петечка взялся за дело.

Я, помнится, с самого начала смутно догадывался о том, что выльется всё это в какое-то уж очень изощрённое нарушение безобразий и попрание основ, но даже и своим извращённым сознанием не смог до конца постичь Петечкин замысел. А Ончуков развил, тем временем, бурную деятельность: он подговаривал разных людей, кому-то звонил, кого-то поил, у кого-то сам пил на халяву - одним словом, вёл тайные переговоры со всеми и каждым... И вот, когда переговорная стадия была закончена, в двух залах Иркутского Художественного Музея разместилась странноватая и даже немного пугающая экспозиция: Петечке удалось собрать под одной крышей всевозможных непризнанных гениев со всего города. Иркутск всегда славился непризнанными гениями - всевозможными Подполь Верленами, Борисами Павианами и Сальвадорыванычами Далями - вот Петечка их всех и собрал...

По замыслу организаторов этой культурной акции, всё должно было выглядеть следующим образом: в музейных залах, на фоне своих работ, непризнанные гении должны были читать свои стихи и рассказы... но это - только в теории. На практике же всё оказалось куда, как эклектичнее: некоторые из непризнанных гениев рисовать не умели, зато стихи производили по-стахановски, и мечтали осчастливить окружающих прочтением этих стихов вслух; другие непризнанные гении, хоть и умели рисовать, но стихов не писали, и прозы не писали, и вообще в слове из трёх букв делали пять ошибок - зато, жаждали удивить мир своими картинами, рисунками, эстампами, офортами и инсталляциями из консервированных в трёхлитровых банках пластмассовых пупсов. А ведь были ещё и другие всякие гении - естественно, тоже непризнанные - которые где-то там по подвалам что-то репетировали, дули в трубы и стучали в барабаны, и тоже желали выползти из своего андеграунда на свет Божий и удивить всех-всех окружающих своим искусством.

Одним словом, компания в музейных залах собралась достаточно разношерстая, хотя и весьма амбициозная, и у каждого из участников где-то там во лбу, или ещё где, прорезался Третий Глаз, и глазом этим каждый видел что-то, чего простые смертные увидеть никак не могли. Открытие состоялось - на фуршет привлечённые Ончуковым спонсоры денег не пожалели - и через каждые три-четыре дня музейные залы оглашались воплями и подвываниями молодых поэтов, кои приходили туда, дабы потрясти глубиною своих рифм и образов почтеннейшую публику. Здесь нужно заметить ещё, что и в зрителях, и в слушателях недостатка не было: музейная касса работала в режиме нон-стоп, бабушки-билетёрши лишь успевали отрывать билетные корешки, а собранные Петечкой под одной крышей молодые и не очень дарования грелись в лучах всеобщего внимания. Но и не только: каждая встреча с читателями заканчивалась импровизированным мини-фуршетом - благо, гастроном №1 был в двух шагах. И все говорили, как же замечательно всё придумали искусствовед Тамара Драница, и художник Петечка Ончуков, и поэт Шманов: тут тебе - и живопись, и графика, и дизайн, и стихи, и проза, и концерты, и мини-спектакли, и выпивка, и закуска, и поэт Клошар опять напился и кого-то душит... и художник Мошкин прилёг и уснул прямо в зале, рядом с инсталляцией "Консервированное Детство"... Замечательно! Прямо, пир духа какой-то! А ещё и реэмигрант Рубинов свои ненормативные стихи читает! Красота!

Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается; закончилась и культурная акция "Третий Глаз" - она закончилась, разумеется, тоже фуршетом. Поэт Клошар по привычке душил в углу очередную юную нимфу, поэт Шманов читал стихотворение про Волка, и посвящал его каждому, кому он его в данный момент читал, а искусствовед Тамара Драница и художница Людмила Статных с тревогой поглядывали на быстро пустеющие коробки с водочными бутылками, и понимали, что сейчас всё будет выпито, и произойдёт конфуз, ибо до закрытия музея - ещё часа два, а расходиться никто не хочет, и все будут требовать продолжения банкета, а продолжать его, вроде бы, и не на что - вон, художник Мошкин сегодня даже у церебрального паралитика Бори, сидящего на паперти у гастронома, уже занимал... Короче говоря, в воздухе пахло банкротством - и тут креативная Драница нашла блестящий выход из ситуации:

- Так! - сказала Тамара, - вот мы сейчас, все втроём - я, Люда Статных и Днепровский, идём к Галине Евгеньевне Новиковой: деньги у неё есть, но взаймы она нам не даст. Поэтому, делаем так: мы приходим к Новиковой, предлагаем ей выпить вместе с нами у неё на кухне, и она на это, конечно же, соглашается. Галина Евгеньевна выдаёт некую сумму, мы вручаем её Днепровскому - и он, как будто, идёт до магазина, но на самом деле он идёт сюда, и приносит деньги для продолжения нашего банкета. А мы с Людмилой ещё полчаса сидим у Новиковой, материм Днепровского, который куда-то запропал, а потом, грустные, прощаемся и уходим - и возвращаемся в музей! Как план?

План был горячо одобрен всеми присутствующими, и мы выдвинулись к Галине Евгеньевне. Всё было сыграно именно так, как задумала Драница: мне, как самому молодому, была выдана сумма для закупки крепкого алкоголя, и с этой суммой я вернулся в музей - а Драница и Статных, попроклинав меня для приличия, через полчаса, как и было обговорено заранее, вернулись в музей и присоединились к нам. Праздник продолжался. Жизнь удалась.

Ровно в 20.00 нашу идилию нарушил музейный охранник: он поднялся на второй этаж, и в очень вежливой форме сообщил, что - того... собственно, музей-то уже закрывается... гардеробщица домой хочет... так что, дорогие участники культурной акции "Третий Глаз", пожалуйте-ка на выход. С вещами.

И вот мы стоим на улице, все - счастливые, пьяные и полные дальнейших планов на вечер: расходиться никто не хочет - все хотят продолжить это вакхическое нарушение безобразий, но денег ни у кого нет. Деньги есть у Галины Евгеньевны Новиковой, и искусствовед Драница вновь напоминает нам об этом. Но здесь возникает ещё один нюанс: дело в том, что мы уже сегодня, как бы, не только визитировали Галину Евгеньевну, но даже и брали у неё некую сумму... Более того: сумма эта была выдана мне, и я с этой суммой ушёл, и растворился, пропал в сыром мартовском тумане... А являться к Новиковой вторично, и вторично разводить на выпивку Народного Художника России - это уже какой-то верх беспредела. Верно?

Драница и здесь находит выход:

- Роман! - обращается она ко мне, - мы скажем, что на тебя напали хулиганы, избили тебя, и отобрали и деньги, и алкоголь - и тебе, после этого приключения, было неловко возвращаться к Галине Евгеньевне! Но мы тебя нашли - избитого и окровавленного, подобрали и обогрели, спасли и привели назад! Сейчас тебе Люда Статных синяк на глазу нарисует, для правдоподобия!

И в свете вечерних фонарей Людмила Статных рисует мне на левом глазу синяк. И мы выдвигаемся к Новиковой - прямиком по улице имени философа-постмодерниста Карла Маркса, к знаменитой "тридцатке", в которой Новикова проживает со своим угрюмым супругом.

Мы приходим: Тамара Драница, Людмила Статных, поэт Шманов, Петечка Ончуков, специалист по уличным вывескам Вася Уваровский, кто-то ещё... и ещё кто-то... и я, конечно же. И, поднявшись на второй этаж, попадаем в квартиру Галины Евгеньевны, где все наперебой начинают рассказывать хозяйке жуткую историю нападения на меня группы неустановленных лиц с последующим отъёмом у меня денег и крепких напитков и избиением меня - короче, опасности подстерегали на каждом шагу, и пули свистели над головой, и сапоги свистели... Кошмар. Как я жив остался?...

А Галина Евгеньевна - чистая душа! - верит каждому слову, и тут же отсчитывает купюры для продолжения банкета, и отправляет до магазина поэта Шманова и усатого, похожего на Сталина, Васю Уваровского - на этих-то точно никто не нападёт! - а меня окружает какой-то поистине материнской заботой, и усаживает в кресло, и спрашивает, не больно ли мне? А искусствовед Драница и художница Статных подмигивают мне хитро, и художница Статных испытывает тайную горрдость за свою работу: синяк, который она нарисовала вокруг моего левого глаза, выглядит просто устрашающе!

Через четверть часа возвращаются наши гонцы Шманов и Уваровский, и праздник вновь продолжается. Да, праздник продолжается: мы закусываем солёным омулем, и солёными огурцами, и выбегаем курить на балкон, и опять возвращаемся за стол, и пьём за искусство - куда в нас вся эта водка помещалась? - и снова закусываем, и снова выбегаем на балкон покурить.

А балкон в квартире Новиковой - о, это что-то с чем-то! Вернее, новиковский балкон, как и все прочие балконы дома №30 по улице Карла Маркса в Иркутске - это что-то БЕЗ чего-то. В смысле - без ограждений. Вообще. Почему так получилось, я не знаю - да только как построили этот дом в самом начале 1950-х, так и стоял он до самого конца 90-х безо всяких балконных перил: просто, торчит плита бетонная - и всё. В Иркутске эти балконы называли не иначе, как "балконы для самоубийц".

Мне в тот вечер на роду было написано огрести себе приключений - ну, я их и огрёб: стоим мы, значит, на этом балконе - я и Уваровский - я курю, а Василий не курит, он говорит мне что-то такое... возвышенное и вдохновенное... о том, какие мы все молодцы, и как круто всё было... и, как старший товарищ, хлопает меня по плечу... А вот этого-то делать было и не надо.

В какую-то долю секунды мир вокруг меня перевернулся; я даже успел увидеть ярко освещённое окно первого этажа - только почему-то увидел я его вверх тормашками. А затем я воткнулся головой в сугроб - да-да, в грязный мартовский сугроб - и обмяк. Приговаривая разные плохие слова по адресу Васьки, вылез из этого чёртового сугроба, и увидел Ваську, который глядел на меня сверху, с новиковского балкона.

- Ты жив? - спросил Уваровский.

- Иди нахуй, Вася, - ответил я.

- Жив, - констатировал Уваровский, - Поднимайся к нам, сейчас подъезд откроем.

Галина Евгеньевна бушевала больше всех: она требовала, чтобы я поклялся ей!... самой страшной клятвой поклялся!... как матери!... что я никогда-никогда больше не буду связываться с этой компанией, со всякими уваровскими, шмановыми и драницами - а то, мало того, что меня сегодня чуть ли не до смерти избили, так эти гады меня ещё и с балкона сбросили!... А я клялся, и просился в ванную комнату, помыть лицо и голову, ибо сугроб, в который я головою воткнулся, был на редкость грязен...

...Когда я закончил свои гигиенические процедуры, я чувствовал себя даже хорошо - что, учитывая мой недавний "полёт шмеля" со второго этажа, было даже как-то странно... Я вытирал голову чистым мохнатым полотенцем, я смотрел на себя в зеркало - красавец прямо! Упал со второго этажа, а - ни царапины, ни синяка!...

НИ СИНЯКА!...

Я же смыл с лица шедевр Людмилы Статных! Кошмар, позор, разоблачение!... Что делать?...

Людмилу Статных вызвали по моей просьбе в ванную комнату, и она тут же спешно стала создавать на моём лице новый шедевр. Но ни я, ни она второпях не вспомнили о том, что прежний свой синяк Людмила выписывала мне на ЛЕВОМ глазу - а сейчас она старательно гримировала мне ПРАВЫЙ глаз. Мы этого не учли...

И вот многострадальный я присоединяюсь к Обществу, и добрейшая Галина Евгеньевна Новикова смотрит на меня с материнской любовью, и наливает мне в рюмочку, и рыжики маринованные мне на тарелку подкладывает... она смотрит на меня, и говорит:

- Ромочка, а почему у вас синяк с левого глаза на правый переместился? - с таким искренним участием и нежностью в голосе спрашивает, что у меня и водка, и рыжики в горле застревают. И, прокашлявшись, я говорю:

- А это у меня сегодня Третий Глаз открылся...

Я уверен: Новикова обо всём догадалась. И, если бы не моё падение с балкона, которое было самым, что ни есть, настоящим, она бы должна была выгнать нас, комедиантов несчастных, и, выгнав нас прочь, она была бы права, сто раз права! Но в том-то и дело, что Галина Евгеньевна была настоящей Художницей, от Бога, и к жизни относилась, как к одному сплошному творческому процессу и импровизу. И наш перформанс с синяком тоже оценила по достоинству. Спасибо ей за понимание и чуткость...


Рецензии