Мистерия Оживших Кукол

Жил-был Художник Борис. Он родился в сорок восьмом, и прожил сорок восемь лет, и умер в девяносто шестом. И перед тем, как он умер, над городом сгустилась Тьма: дело было зимой, а зимой Тьма приходит очень рано. Поэтому, Борис сначала включил в мастерской электрический свет, и только потом - умер. Он не собирался умирать - он собирался работать, но он умер - а электрический свет в мастерской так и горел целых две недели, пока кто-то не обратил на это внимание. Сначала постучали в дверь мастерской, думали - откроет, как всегда, лохматый, голый, в офицерских сапогах и цыганской шляпе, с топором в руке. Но он не открыл - он умер, просто об этом ещё никто не знал. Постучали другой раз, третий, затем начали ломать дверь:

...Ломают дверь, и долбят лаз в стене -
О, что вам, право, за нужда во мне? -
Я - умер. Я давно уже остыл.

В бреду я повторяю многократно:
"Мне быть на вас похожим неприятно!"

Когда дверь взломали, тогда всё и узнали. Свет горел уже две недели - ведь на город опустилась Тьма. Всё это время Борис был мёртв: ведь он умер. А на мольберте стоял новый холст, натянутый на подрамник, и рядом лежали кисти, и краски на холсте ещё были совсем-совсем свежие, и не успели высохнуть. И лишь любимая девочка Бориса, кукла Браби, смотрела на вошедших выбитыми глазами с укоризной: мол, что же вы так долго сюда не шли?...

Борис подобрал эту Барби на какой-то свалке. Он вообще тащил к себе в мастерскую всякий сброд - Барби (которая на самом-то деле была Варькой), Натэллу, Изабеллу, плюшевого тигра Шерхана... художника Коренева, художника Мошкина... искусствоведа Тамару Драницу... поэта Шманова... меня... Я же говорю: всякий сброд тащил он к себе в мастерскую! - тех, кого встречал на улице, кого находил на улице. И потом мы сидели в мастерской на Уткина, и пили водку, много водки... художники, поэты, сломанные куклы, выброшенные игрушки - все пили водку в мастерской Десяткина. Водка хранилась в холодильнике, который давно не работал. И под столом, возле электрообогревателя, тоже хранилась водка - но электрообогреватель тоже не работал, как и холодильник. В этой мастерской работал только Борис - а рядом с ним, знаете ли, трудно было на что-то претендовать, на какой-то профессионализм, на какое-то мастерство... Вот холодильник и электрообогревателем и не работали.

Мастерская была Мистическим Местом: в ней регулярно умирали... чтобы воскреснуть, поправив голову "мёртвой водой". Здесь говорили с Куклами - и Куклы отвечали. Воскресали-то все - только вот, хозяин, почему-то, так и пролежал все эти две недели на полу, мёртвый, и не воскрес. Вот и смотрела Кукла Барби на пришедших выбитыми своими глазами, и во взгляде читалось: "Ну что же вы так?..."

...Я познакомился с Десяткиным осенью девяностого, или осенью девяносто первого - не помню уже. Просто, однажды попросила меня бабушка сходить по магазинам, купить каких-то припасов. Я пошёл по магазинам, купил припасов, встретил Шманова, Шманов предложил поехать к художникам, я согласился. Закусывали мы в тот вечер теми самыми рыбными консервами, которые я купил домой - почему-то, этот факт особенно запомнился. А потом я очень часто бывал и в мастерской Десяткина, и в мастерской Коренева, и в мастерских Мошкина и Шпирко, и ещё во многих разных мастерских. Тот, кто хочет научиться разбираться в Искусстве, в Жизни и в Смерти, тот должен обязательно бывать в мастерских у Художников, пить с ними водку, и слушать, и слышать, и прислушиваться. Ибо, в мастерских Художников плохому не научат. Но сие актуально только и исключительно для тех, кто хочет научиться что-то понимать в Искусстве, в Жизни и в Смерти - а тем, кто просто хочет научиться пить водку, тем в мастерские Художников ходить не нужно и даже противопоказано: тот, кто хочет просто научиться пить водку, рискует научиться совсем не тому, чему он хотел научиться, и незаметно уйти в какое-нибудь иное измерение, стать мазком грунта на холсте, стать тряпицей для протирки кистей, стать бликом, каплей краски на подрамнике... Кто по мастерским хаживал, тот знает, насколько это увлекательно: там пьют водку, да, - но, предаваясь этому увлекательному занятию, о политике не разговаривают. И вообще, не разговаривают о том, что пошло и бренно. Попойка с художниками в мастерских - это Мистерия! - и в Мистерии этой задействованы не живые люди, нет; в ней задействованы Автопортреты, что на фоне Пейзажа пьют прямо из Натюрмортов, и закусывают Натюрмортами: протягивают руку к полотну, снимают с него только что написанный стакан - хоп! - и тут же, очень-очень быстро, с другого холста яблочко - ам! Хорошо!... Пошла беседа! О чём беседа? Разумеется, о снах:

- Вы все снитесь мне, - говорит Валера Мошкин, - пока я сплю, вы существуете, а когда проснусь, вы все исчезните...

Мы и не спорим: зачем спорить? - сами знаем, что так оно и есть. Только первым проснулся не Валера, а Борис - в наступившем году уже двадцать лет, как проснулся. Двадцать лет - и ни посмертного каталога, ничего... Только в позапрошлом году небольшая, камерная такая выставка в галлерее у Дианы Салацкой. Хорошая выставка, я был на ней...

Мор на художников, будто по плану -
Что происходит с тобою, Иркутск?
В городе - сухо: приходится плакать,
Вижу, как мечет начальство икру.

Дело гнилое - взаимные взятки,
А живописцы... понять нелегко.
...Что ж вы наделали, Боря Десяткин,
Коренев Серж, Александр Шпирко?!...

- это Боря Архипкин за несколько лет до своего пробуждения написал. А мы со Шмановым ещё пока продолжаем сниться уже проснувшемуся Мошкину.

Не подглядывай из зеркала,
Не рассматривай мой дом...
По судьбе, по исковерканной
Не пройдёшься утюгом.

Ни черта уже не сгладится,
Да и надо ли теперь?...
Под меня зачем-то рядится
И подглядывает Зверь
Из расколотого зеркала -
Взгляд блуждает, крив и кос,
И ухмылкой исковерканной
Завлекает под откос.

Буклет с репродукциями картин Десяткина был издан, ещё при жизни, в девяносто шестом. С замечательной статьёй замечательной Тамары Драницы. И был тот буклет издан в радикально-чёрном цвете, и спросил Мошкин у Десяткина: "Чего же ты, Боря, буклет в таких траурных цветах выпустил?..." - потом, вспоминая об этом разговоре, сам себя пугался Мошкин, говорил, что "накаркал". Вот ведь, как бывает...

...Что он мне тогда сказал - не Мошкин, а Десяткин?... Помню ещё, шашлык жарили прямо на костре, потом ещё девчонки ломаться стали... нет, не все, а только две каких-то молоденьких дурочки: мы, мол, масяни приличные, и вовсе не за этим с вами на катере поехали кататься, а так просто... Ну, наши-то подружки этим дурочкам всё объяснили по-свойски, по-женски, без синяков - но мы результатами их профбеседы пользоваться не стали: не хотят трахаться - значит, не хотят. А Борис их тогда здорово напугал: подплыл к ним под водой, и неожиданно всплыл рядом - огромный, лохматый и совершенно голый - ну, чисто, Джигурда Нептун! - вынырнул с шумом, и ка-ак заржал! Девчонки с визгом на берег выскочили - а Десяткин стоит в воде, и ржёт! И мы ржём. В тенис ещё потом играли, в город на катере гоняли - за пополнением стратегического запаса, естественно - а на обратном пути Валера Мошкин уснул на корме, и, когда мы причалили к берегу, вывалился за борт спросонья... Он уснул - а мы с берега кричали ему: "Валерьян! Валерьян!!! Выпить подано!" Он вскочил, и упал в воду. Десяткин сказал: "Сон, навеяный полётом Мошкина с борта катера за пять секунд до...". Так что же мне сказал тогда Борис?...

- Ты не бойся: я ещё ко всем к вам приходить буду, я ещё надоедать вам буду!

Вот и приходит: к Шманову - из зеркала, ко мне - в снах.

...Кукол он собирал на свалках, поднимал их, забытых и покалеченных, на детских площадкаж, возле песочниц и каруселей, в скверах, в каких-то дворах... Они потом все у него в мастерской жили, натурщицами работали.

Они потом все у него в мастерской жили, натурщицами у Бориса работали - ведь он знал, что они НЕВИНОВАТЫЕ, даже триптих написал: ОНИ - НЕВИНОВАТЫЕ. Где центральная часть триптиха? Никто не знает...

...Когда те, кто взломал дверь в мастерскую, вошли в мастерскую, все они были там - и Барби, и Натэлла, и Зойка-Красавица, и плюшевый Шархан, и Бобик, и Пластмассовый Грузовик. Все были в сборе. И водка была - в том холодильнике, что не работал, и деньги, говорят, были - в бумажном свёртке, за батареей. И чего не жить-то было, Борис?... А когда после похорон мастерскую стали освобождать, то не было уже никого - ни Барби, ни Натэллы, ни Зойки-Рыжей. Ни плюшевого Шархана. Ни Бобика. Ни Пластмассового Грузовика. И никто не знает, куда они ушли.

Никто не знает, кроме меня: мне сам Десяткин рассказал. На своей выставке, которая случилась через восемнадцать лет после его смерти.

Они сами выбрались из мастерской. Прежде слезли со своих стульев и полок. Они заметили, что люди не закрыли дверь на ключ - лишь захлопнули её на защёлку. А защёлку можно было открыть.

Держась друг за дружку, помогая девчонкам преодолевать ступеньку за ступенькой, спустились с пятого этажа, и оказались во дворе. На улице была зима, и холодом тянуло с речки Ушаковки, а девочки были совсем раздетые, к тому же ещё и босые. Но это - ещё не самое страшное; хуже было то, что резиночки, стягивавшие изнутри их ручки и ножки, совсем растянулись, а кое-где и оборвались, и потому очень неудобно было идти. Натэллу, у которой была всего-то одна нога, пришлось усадить в Пластмассовый Грузовик, а Рыжую Зойку плюшевый Шархан посадил себе на спину - и, таким образом, Зойка отныне стала Оседлавшей Тигра. Безглазую Барби-Варьку, Борисову любимицу, вёл по ночному городу Одноухий Бобик: в ту ночь он стал собакой-поводырём. Потерявшие хозяина, повзрослевшие за одну ночь игрушки уходили в темноту, в холод, в пустоту ночных улиц страшного и безразличного к чужому горю города, в неизвестность...

Я встречал их потом. Они неплохо устроились: плюшевый Шархан обернулся Сибирским Котом, и ещё долгие годы жил в подвале замечательного дома на улице Киевской: жильцы дома регулярно подкармливали его, даже баловали свежей рыбкой - и Шархан прожил долгую и, наверное, по-своему счастливую кошачью жизнь, оставив по себе добрую память и многочисленное потомство.

Одноухий Бобик некоторое время бегал по городским помойкам, искал себе пропитание, чурался людей, никому из них не доверял. Однажды в районе Центрального Рынка его сбила машина, но он не погиб: нашлись, всё же, добрые люди, которые подняли и выходили сбитую собаку, и оставили Бобку жить у себя - правда, лапу пришлось ампутировать до половины, но это не беда: зато, живой и сытый. Мне об этом знакомый ветеринар рассказывал...

Девчонок я часто видел вечерами на Бродвее, возле ювелирного магазина "Алмаз": обычно, они приезжали туда ближе часам к одиннадцати вечера, и поджидали клиентов. Я жил тогда неподалёку, и каждый вечер выгуливал своих собак - а они, Барби, Натэлла и Зойка-Рыжая, завидев меня с противоположной стороны улицы, приветственно махали ручками и кричали что-то хорошее. И я покупал водку в ночном киоске, и мы пили её, прямо из горлышка пили, пуская бутылку по кругу, и смеялись. И под лакированым ботфортом на каблуке-"шпилечке" не было видно, что у Натэллы нет ноги, что внутри ботфорта - пустота. И под густым слоем косметики, под накладными ресницами было вовсе и незаметно, что у Барби нет глаз. Впрочем, может быть, она себе новые глаза вставила?... Не знаю, не интересовался.

Ну, и Пластмассовый Грузовик до сих пор раскатывает по городу: он устроился в службу такси - то ли в "Максимку", то ли в "Двойки" - и знай себе, колымит. Раза два или три я даже заказывал его, когда нужно было перевезти мебель - Пластмассовый Грузовик всегда делал для меня скидки. Одним словом, тоже хорошо устроился. Правда, разбился потом, в начале лета две тринадцатого...

Об этом Ночном Побеге Игрушек мне рассказал сам Борис Десяткин, через восемнадцать лет после своей смерти, на выставке в галерее ArtDiaS, у Дианы Салацкой. Он держит своё слово: приходит иногда навестить нас - вот и сегодня ночью напомнил о себе, приснился...


Рецензии