Princeps et dominus

Сто лет Новейшего времени. Пятьсот лет Нового времени. Полторы тысячи лет Средневековья. Две с половиной тысячи лет Античности.
Эти условные цифры напоминают нам о нашем пути, проделанном ради торжества гуманизма и цивилизации. В этом пути трудно разглядеть точку А – она сокрыта от нас во тьме веков. Точку B разглядеть ещё сложнее, ведь, хоть мы и находимся сейчас на ней, субъективность познания делает эту задачу очень трудной, если не невозможной. Опросив на улице десяток людей, мы услышим самые разные мнения о существующей сегодня на планете геополитической и экономической ситуации, такими же разными будут мнения и о России. Кто-то выскажет мнение о возвращении многополярного мира, кто-то даже скажет о возвращении Российской империи, кто-то, напротив, будет более скептичен и напомнит об изоляционизме русского мира западным сообществом. Если же мы спросим этот условный десяток людей о более глобальных вещах, например, об историческом векторе развития цивилизаций в целом, попросим их сравнить далёкие и не очень далёкие от нас эпохи, то ответы будут также различаться, хотя и с известным обобщением. Большинство наверняка ответит, что человечество заметно прогрессирует последние столетия, происходит машинизация труда, мир делается более открытым и глобальным, с каждым годом происходят всё более революционные открытия в самых разных областях знаний, в том числе космологии и медицине. Эти условные десять опрошенных, независимо от их пола, возраста, образования вряд ли станут спорить с тем, что наше общество более гуманно и развито, чем общество средневековой или античной Европы, не говоря о Востоке. Но так ли это на самом деле?
Да, та цивилизация, которую мы сегодня с гордостью представляем, была построена нашими руками по нашему образу и подобию, она предлагает образование, систему здравоохранения и конкуренцию на рынке труда. В этой цивилизации есть предложение всему, на что имеется хоть какой-либо спрос, эта цивилизация обладает обширным и доступным арсеналом информации, накопленной за тысячи лет. Но идеальна ли эта цивилизация? Тот же самый условный десяток респондентов ответит, что нет. В чём же проблема? Возможно, не все смогли интегрироваться в этот новый открытый мир? Может, кто-то недоволен качеством товаров и услуг или просто не может себе их позволить? Кто-то чувствует себя одиноким и несчастливым в глобальном информативном мире мегаполисов? Можно долго рассуждать о свалившихся на современного человека вызовах и проблемах, но в первую очередь, на мой взгляд, стоит задаться вопросом управления человеческими и природными ресурсами, порассуждать об устройстве той колоссальной и бездушной машины, винтиками и шестерёнками которой мы все являемся на планете Земля. Иначе говоря, порассуждать о диктатуре.
Любая власть в той или иной степени является диктатом, это заложено в самую её основу. Уравновешивая общественные, политические, экономические и прочие процессы, власть берёт на себя ответственность перед гражданами за их качество и уровень жизни. Когда же появляются антигосударственные или антисоциальные элементы, власть пользуется данным ей законодательством правом применять силу для их сдерживания или ликвидации. Это хорошо пояснил ещё Томас Гоббс в своём «Левиафане», где ключевая мысль заключается в том, что безвластное общество обречено на «войну всех против всех». У «Теории общественного договора», впервые сформулированной Гоббсом, есть как сторонники, так и противники. Но и те, и другие обычно сходятся в двух вещах – мир абсолютной свободы является утопичным (какая-то форма власти всё равно необходима), и недовольное большинство имеет право на восстание (если власть себя дискредитирует, она лишается всех привилегий и должна быть низложена). Теперь хотелось бы порассуждать об этом более детально.
Несмотря на колоссальные знания, собранные историками и археологами, мы вряд ли вспомним первого диктатора в человеческой истории. Тем не менее мы можем опереться на опыт относительно цивилизованной Античности и вспомнить, как обстояли с этим дела, например, в хорошо изученном республиканском Риме. Мы помним из истории, что Римская республика сама по себе возникла как реакция на тиранию. После легендарного Ромула, основавшего Вечный город в 753 году до н. э. и единолично им правившего, был период Семи царей. Эти цари (которых, видимо, было больше семи) обладали разными характерами и амбициями, но все они внесли свою посильную лепту в дело процветания Рима – кто-то из них вёл завоевательные войны, кто-то предпочитал развивать архитектуру, кто-то закладывал основы религиозных культов и т. д. И лишь последний царь, Тарквиний Гордый, остался в римской памяти как деспот, который попирал все нормы и законы, а затем был изгнан из принадлежавшего ему города. Все его злодеяния точно не известны, но, так или иначе, Тарквиний на многие столетия привил римлянам ненависть к автократии. С его побега, а затем разгрома на поле боя сыны и дочери Рима начинают новую страницу своей истории – республиканскую форму правления. Эту новую форму можно сформулировать четырьмя буквами SPQR, что означает «сенат и народ Рима». Говоря сегодняшним языком, Рим из монархии стал парламентской республикой. Основные черты этой республики, которая именуется ранней, сформировались в V веке до н. э. Поздняя Римская республика берёт отсчёт с середины III века до н. э., когда мы видим стремительный рост и возвышение Рима над всеми известными ему геополитическими оппонентами. Повержен Карфаген, покорена Испания, затем и греческий мир становится частью большого римского мира. К началу I века до н. э. Рим возвышается настолько, что может позволить себе вести масштабные боевые действия одновременно на разных фронтах, в том числе и внутреннем. Так, в 71 году до н. э. Республика внутренними силами подавляет масштабное восстание Спартака, в то время как Помпей Великий со своими легионами усмиряет Сертория в Испании, а Лукулл – Митридата Понтийского в Малой Азии. Как сказал бы Маркс, Рим проводил империалистическую политику, хотя и не был ещё формальной империей. Но это было лишь делом времени.
Здесь стоит сделать небольшое отступление и взглянуть на римскую магистратуру повнимательнее. Высшими выборными должностями в годы Республики были: два консула, преторы (в разных количествах), два цензора, четыре эдила, четыре квестора, десять народных трибунов. Нужно учитывать, что после Суллы количество вышеуказанных магистратур не раз менялось. Назначаемыми же (в особых случаях) считались: диктатор, командующий конницей, интеррекс, децемвиры, военные трибуны. При самом первом рассмотрении этих бюрократических ступеней бросается в глаза две вещи – все ключевые должности Республики были выборными, и ни одна из них не обеспечивала концентрации абсолютной власти, а также на чёрный день предусматривалась должность диктатора, который хоть и имел свободу принятия решений, но назначался на строго ограниченный срок и был впоследствии подотчётен сенату и даже римскому суду. Логичным выглядит и количество консулов (два), ведь римляне считали, что вдвоём консулы смогут уравновешивать друг друга как на поле боя, так и в мирное время. Не случайно консулы были обязаны распускать свои армии, возвращаясь с победой в Рим. Собственно, так всегда и происходило до появления Суллы, который не только не распустил свои армии, но и с их помощью сделал себя диктатором. Диктатура Суллы принесла немало бед самым разным социальным группам, но она же и упорядочила римскую жизнь, завершив войны и зародив новую аристократию. Эта новая аристократия в лице Красса, Помпея и Цезаря, основав триумвират, в будущем уничтожит сулланскую конституцию и подготовит республику к имперской форме правления. Но никто из триумвирата, кроме разве что Цезаря, не сможет воспользоваться в полной мере плодами своих политических побед. Красс погибнет на парфянском фронте, Помпей и Цезарь падут жертвами устроенной ими же гражданской войны. Только племянник Цезаря, Гай Октавий, известный как Октавиан Август (Божественный), смог сполна вкусить почти абсолютной императорской власти. Юный участник второго триумвирата, мстящий вероломным республиканцам Бруту и Кассию, а затем и Марку Антонию, этот юноша смог сделать то, о чём тайно мечтали все римские бюрократы до него. Он вклинил себя в механизм Республики таким образом, что этот механизм фактически стал продолжением его воли, формально оставаясь республиканским. И здесь мы приходим к первому интересному вопросу – почему гордое римское общество на это согласилось?
Мы помним догмат из философии Гегеля, что история – это не цепь случайных событий, а, наоборот, торжество закономерности, неизбежности, в центре которой находится мировой разум. Какие же закономерности, какая же неизбежность и чей разум вернули гордую Римскую республику к автократии? Для ответа на этот вопрос нужно вернуться к началу поздней Республики, к тому самому времени, когда Рим осознал стоящие перед ним геополитические вызовы и стал серьёзно ими заниматься. Каким было тогда римское общество? Каковы были его идеалы и ценности? Из рукописей Тита Ливия, Плутарха и других историков мы узнаём о консерватизме ранней Республики, а также о наборе качеств «идеального римлянина», который можно было сформулировать словом «Virtus». Насколько я знаю, это слово не имеет точного перевода, но в него традиционно вкладывают такие смыслы, как мужество и добродетель. При этом мужество здесь явно играет далеко не последнюю роль, так как Римская республика с первых своих дней была весьма милитаризированным обществом. Говоря проще, можно привести в пример легендарную Спарту, где жизни и судьбы граждан ставились в угоду Отечеству, а быт был весьма прост и невзрачен. Римляне эпохи ранней и средней Республики прекрасно понимали, что такое Отечество, и готовы были направлять всю свою «Virtus» на его благо, во всяком случае, в ранней, да и поздней римской мифологии мы находим этому немало примеров. Чего стоит только один случай, когда молодой римский патриот Гай Муций Сцевола, по легенде, сам сжёг свою правую руку на глазах этрусского царя Порсены, угрожавшего ему пытками. Неизвестно, насколько это было правдой, но на подобных мифах (достойных Спарты) воспитывались многие поколения римлян. Также ранняя Республика не знала роскоши. Вернее, роскошь, если и имела место в отдельных семьях, то не демонстрировалась напоказ и уж тем более ей не кичились. В «Истории от основания Города» Тита Ливия упоминается, что консул Корнелий Руфим, предок Суллы, был изгнан из сената за то, что у него было 10 фунтов серебряных изделий. Можно вспомнить и пример Сципиона Африканского, легендарного победителя Ганнибала. Он недолго почивал на лаврах своей победы, так как был заподозрен в присвоении многих военных трофеев и предпочёл суду добровольное изгнание, в котором и умер. Кстати, это весьма напоминает историю прославленного советского маршала Жукова, и во многом это не случайно… Так или иначе, подобных случаев из ранней (да и поздней) Республики можно привести множество, но ситуация заметно меняется, когда Рим становится мировой державой.
Мы по себе знаем, что победители иногда сталкиваются с более высоким уровнем жизни побеждённых, да и вообще эта тема не нова в мировой истории. По преданию, Александр Македонский, войдя в походную палатку разбитого им Дария, произнёс: «Вот это, по-видимому, и значит – царствовать!» Выросший в греческой скромности полководец был изумлён увиденной им роскошью. Наверное, что-то подобное чувствовали и римляне после взятия Карфагена. Всегда воевавшие за интересы Отечества, они начали понимать, что в этом мире существуют не только духовные блага. Вообще падение Карфагена можно рассматривать как некую точку отсчёта роста римской коррупции. Как пишет Саллюстий, уже в 111 году до н. э. нумидийский царь Югурта, уезжая из Рима, восклицает: «Продажный город — тебя весь можно было бы купить, если бы нашёлся покупатель!» Через полвека Рим становится продажным абсолютно, в первую очередь морально. Политика Республики утрачивает свою публичность, и государственные дела решаются уже не в стенах сената, а в атриях палатинских домов. «Virtus» уходит в прошлое, уступая место предприимчивости и амбициям. Римские оптиматы, столетиями охранявшие нравы и устои, теперь теряли своих лидеров, в первую очередь Помпея и Красса, которые прекрасно почувствовали дух времени. Эти двое вместе с Цезарем ощущали себя с каждым годом всё более вольготно, уже открыто заявляя о разделе сфер интересов всего государства. В апреле 56 года до н. э. в современной Тоскане прошла встреча триумвиров, на которой присутствовал весь цвет римской аристократии. Считается, что именно там была сформирована и одобрена новая доктрина развития Республики – известный и неизвестный мир делился на троих с молчаливого согласия элит. Вопрос о переходе на имперские рельсы уже не стоял, стояли другие вопросы – когда это случится и под чьим руководством? Ждать пришлось недолго, ровно через 10 лет после этой встречи Цезарь получил десятилетнюю диктатуру, а его главные идейные оппоненты, такие как Катон Младший и Метелл Сципион, покончили с собой. Ещё через два года не стало и самого Цезаря, а Республика снова увязла в гражданских войнах. Но начало было положено, бессрочная диктатура в лице Октавиана и его потомков уже маячила на горизонте.
Так почему же гордые римляне безропотно приняли единоличное управление? Единого ответа здесь быть, видимо, не может, но, исходя из кратко описанного выше исторического процесса, одна вещь точно кажется несомненной – римляне просто устали. Смута и неразбериха во внутренних делах, череда гражданских войн, возросшие амбиции элит истощили моральные силы Республики, подорвали многовековые устои самого римского общества. Нет, Республика не стала слабее, она не рассыпалась на части, как СССР спустя две тысячи лет (всё это случится уже с Римской Империей), но она стала другой. И это не заслуга одного только Октавиана, который немало потрудился для её блага, это заслуга всех тех, кто, сам того не ведая, готовил ему дорогу. Некоторые историки берут за точку отсчёта публичное убийство сенаторами Тиберия Гракха в 133 году до н. э. Кто-то же считает, что Республика «посыпалась» после сулланской гражданской войны 83-82 годов до н. э. Можно вспомнить и упоминавшуюся уже встречу в Тоскане, где обустраивали своё будущее триумвиры. Так или иначе, здесь трудно не согласиться с Гегелем: случайные события при ближайшем рассмотрении выглядят звеньями одной цепи. А что же Октавиан?
Октавиан Август был не самым одарённым полководцем, большинство его военных успехов принадлежит Агриппе... Но политиком Октавиан был весьма способным, это и позволило ему оставаться у власти более полувека – абсолютный рекорд римской истории. И где же были в это время гордые республиканцы? Почему никто не повторил «подвиг» Брута и Кассия? Ответов несколько. Во-первых, самые активные «патриоты Республики» уже почили на фронтах всех отгремевших гражданских войн, а те, кто остался в живых, предпочли приспособиться к новому порядку вещей. Во-вторых, порядок вещей был не таким уже и новым – Октавиан формально не требовал себе царских или божественных почестей, он считал себя первым среди сенаторов (принцепсом), только и всего. Другое дело, что он умело создавал собственный культ чужими руками и направлял общественное мнение в нужное ему русло (до боли кого-то напоминает). А в-третьих, Август дал народу самое необходимое: хлеб, зрелища и стабильность. Ну и, конечно же, он боролся за соблюдение старых традиций, достаточно вспомнить известный указ, призывающий граждан появляться на Форуме в тогах, а не в плащах. Был ли Октавиан на самом деле таким добродетельным «отцом Отечества», вряд ли знали даже его близкие, но он должен был им быть – как в угоду бюрократическому аппарату, так и в угоду толпе. Стоит признать, что октавиановский «медийный образ» был выбран безукоризненно и до самой его смерти работал на ура. На всех его изображениях, дошедших до нас, мы видим молодого устремлённого человека. Его статуи и фрески тиражировали во всех римских провинциях, чтобы каждый гражданин Империи имел представление о своём Императоре. На монетах изображались его достижения, даже самые спорные (как, например, возвращение Парфией штандартов Красса). Он был повсюду и не был нигде, он неуловимо прошёл по десятилетиям, «приняв Рим кирпичным, а оставив мраморным», как он сам о себе сказал в своих «Деяниях». Он покровительствовал искусствам, при этом не чураясь репрессий для неугодных творцов. Он расширил границы Империи и наполнил казну, одновременно заложив бомбу замедленного действия в виде преторианской гвардии. Он создал миф имени самого себя, в результате чего бога стало разглядеть в нём проще, чем человека. Говорят, его последние слова были обращены к жене: «Ливия, живи и помни, как жили мы вместе. Здоровья тебе… Прощай». Слова не бога, но человека. Но перед этим, по той же легенде, он произнёс и это: «Кажется, я хорошо сыграл комедию своей жизни». И это больше похоже на настоящего Августа.
Годы его правления можно назвать золотым веком для Римской республики, ведь по сравнению с предыдущими десятилетиями хаоса и неразберихи это действительно был прыжок вперёд. Но эта Республика уже никогда не стала прежней, хотя бы в силу того, что Август не решил главной задачи – не наладил работу тех институтов, которые отвечали бы за преемственность и легитимность власти. Это в будущем не раз выходило боком для римлян, ведь на самом верху мог оказаться как и созидатель в виде условного Траяна, так и безумец в виде условного Нерона. И это тоже до боли что-то напоминает, а именно, последствия любой диктатуры в любой стране, например, в СССР.
Я не случайно вспомнил о Советском Союзе, ведь история Октавиана при ближайшем рассмотрении прекрасно накладывается на историю Иосифа Сталина – одного из самых ярких и известных диктаторов в мировой истории. Я не знаю, хорошо ли изучал Иосиф Виссарионович историю Римской республики, но все ключевые приёмы Октавиана он повторил в совершенстве. Хотя справедливости ради стоит отметить, что этому способствовали сами исторические реалии. Взять хотя бы положение дел в Советской республике и Римской на момент появления двух вышеуказанных персонажей – и тут и там мы видим затяжные гражданские конфликты, которые сопровождаются стремительным падением уровня и качества жизни, расколом элит, заговорами и прочими «прелестями» анархии. Можно возразить на это, что Сталин пришёл к власти уже в относительно спокойное время, когда гражданская война была выиграна. Но это справедливо лишь отчасти, потому что ко времени его прихода задачи восстановления народного хозяйства и идеологического примирения победителей и побеждённых никуда не делись. Затем Сталину пришлось получить контроль над важнейшим политическим центром молодой Советской республики – над партийным бюрократическим аппаратом. Не эту ли задачу в своё время блестяще решил Октавиан, возвысившись над сенатскими оптиматами? Идём дальше. Сталин прекрасно понимал важность стабильности и консерватизма в деле управления государством, поэтому с каждым годом он всё больше работал над созиданием своего «медийного образа», чужими руками, естественно. Изобретать велосипед ему не пришлось. В стране, прожившей почти всю свою историю под единоличным управлением, прекрасно работал образ царя-батюшки, но царя справедливого, мудрого, неустанно думающего о своём народе. Поэтому не случайно были разогнаны и репрессированы все самые «оголтелые революционеры», не случайно восстановилась спайка с церковью (хотя бы и формально), не случайно произошёл отход в сторону укрепления институтов семьи, не случайно вернулись армейские чины и регалии, комиссариаты преобразились в привычные министерства и т. д. Сталин, как и Октавиан, понимал, что революционность хороша единожды, но править обществом будет не она, а консерватизм. И вот ещё – Сталин, как и Октавиан, никогда публично не требовал себе особых почестей или регалий, они оба даже не единожды от подобного отказывались. И дело не в том, что эти люди были чужды атрибутов власти, просто они понимали, что это работает по-другому. Чтобы править половиной мира, не обязательно иметь на плечах мантию, а на голове корону. Напротив, можно и в сапогах всю жизнь проходить, показывая свою народность. Но истинно управляет тот, на ком завязано это управление, тот, кто подобно пауку в темноте ловит вибрации своей паутины, чтобы вовремя принять необходимое решение. Поэтому диктатура, в противовес демократии, никогда не бывает публичной, ведь как только она выйдет в публичное поле, рассыплется весь тот миф, который её составляет.
Но что самое важное – любая диктатура, начинаясь как принципат, рано или поздно окончит доминатом, абсолютизмом. Даже не потому, что диктатору всегда мало этой самой власти и он хочет ещё, – просто сами люди в слепом экстазе будут требовать у него ещё большего ущемления своих свобод. Ведь запуганный и униженный человек сам отдаст что угодно за хотя бы иллюзию своей безопасности и стабильности. Поэтому тираны не падают к нам с неба – мы порождаем их сами.
Здесь наступает черёд следующего и, пожалуй, главного вопроса – так ли страшен доминат, как его малюют люди с либеральным мышлением? Ведь мы видим, что тоталитарные системы весьма устойчивы и эффективны в годы войн, неразберихи, кризисов… Ведь смог же вышеупомянутый Октавиан положить конец римскому бардаку, смог же закончить гражданскую войну Мао, смог же победить фашизм Сталин и т. д. Всё это выглядит очевидным и логичным, пока не присмотреться более внимательно. Во-первых, по истории чаще всего оказывается, что «бардак», который героически превозмогают диктаторы, – дело их собственных рук, когда путём различных провокаций и идеологического давления назначается враг (как внутренний, так и внешний), которого нужно одолеть. Во-вторых, любая диктатура опирается на лояльных себе людей, иначе она просто не способна существовать. Эти лояльные люди далеко не всегда способны соответствовать своим занимаемым местам у верховного трона, что в перспективе приводит к деградации как элит, так и всей государственной конструкции. В-третьих, происходит, пожалуй, самая страшная вещь, которая только может происходить с обществом – монополизм в политике, экономике, религии и общественных отношениях в целом. Этот монополизм, говоря иначе, отсутствие конкуренции приводит уже не просто к деградации, но и к разрушению государства в целом, поскольку конкурентно способные индивиды этого государства либо устранены физически, либо подавлены морально. А что такое вообще Жизнь и Цивилизация, как не конкуренция мыслей, идей, людей и государств? Поэтому сама идея домината противоречит эволюции человеческого бытия и превращает всю нашу жизнь в вечное служение мифу, который был слеплен в угоду чьих-то амбиций. Пример античных римлян, который я привожу в этом размышлении, на мой взгляд, прекрасно показывает динамику развития и последующей деградации огромного сообщества людей, построивших уникальную цивилизацию, но не сумевших её защитить. И голос этих людей продолжает доноситься до нас сквозь тысячелетия, предупреждая о тех угрозах, которые встают перед каждым обществом и народом. Но история ведь ничему не учит, не так ли?
Можно было бы провести ещё немало параллелей с Римской и Советской республиками, но завершить свои рассуждения я хотел бы нашими днями. На мой взгляд, сегодня мы не очень далеко ушли от римлян времён Октавиана. У нас (как и у них когда-то) сегодня за спиной великий исторический период, закончившийся тем не менее смутой и переделом власти. Мы вышли из этой смуты с мечтой о сильном и справедливом Хозяине, который наведёт порядок и восстановит историческую справедливость. Какое-то время так и происходило, и мы даже начали погружаться в мещанский сон, где царит размеренная и тихая жизнь. Но время не стоит на месте, и любой Октавиан рано или поздно отправляется на суд людей или богов, оставляя после себя растерянную и одинокую империю. Чем ярче личность этого условного Августа, тем горше то послевкусие, которое после него остаётся в любой общественной сфере. И тогда наступает время для каждого из нас задуматься – а что же мы создали за эту отведённую нам эпоху? Стал ли наш кирпичный Рим мраморным? И если стал, то какую цену мы за это заплатили и заплатим? А если из кирпичного он сделался глиняным – зачем тогда вообще всё это было? Наверное, это те вопросы, которые всегда стояли и будут стоять перед веками и народами.
Диктатура и демократия вовсе не являются антагонистами, они произрастают на одном и том же поле человеческих надежд и устремлений. Во все времена и во всех странах люди хотят жить лучше, чем их предки, они боятся войны и болезни, нищеты и смерти. Они готовы превозносить любого, кто хотя бы пообещает им надежду, не говоря уже о том, кто и правда что-то выполнит из своих обещаний. Но если власть, тем более единоличная, всегда занимается созданием иллюзорного мифа о своих победах и достижениях, то простой человек вынужден в этом мифе жить, периодически оглядываясь по сторонам и сопоставляя реальную картинку со своими ожиданиями. И, к сожалению, чаще всего они не сходятся. Было бы глупо отрицать, что демократия также бывает больна нереализованными ожиданиями или целыми «потерянными поколениями», но она как минимум даёт свободу выбора. Доминат же «в долгую» практически всегда даёт лишь бесконечные установки и невыполнимые обещания, существуя по формуле «самоотречение – застой – разрушение».
Тот же Гегель как-то сказал, что история повторяется как минимум дважды – первый раз как трагедия, а затем как фарс. В этом есть своя логика, но какие бы роли мы ни играли в этой трагедии, всегда стоит помнить, что режиссёр не идеален, он такой же человек, как и мы. Он не является непогрешимым, всеблагим, правым во всём и успешным во всех своих начинаниях. Скорее всего, мы просто не всё о нём знаем.
Чтобы не разочаровываться, не нужно очаровываться.


Рецензии
Прочитал с интересом. Можно было бы поспорить, но думаю, что не стоит - забьете знаниями.... Удачи.

Александр Аввакумов   16.06.2018 08:38     Заявить о нарушении
Спасибо, Александр. Надумаете поспорить - возвращайтесь, всегда рад.

Частный Мыслитель   16.06.2018 11:47   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.