Разрешите с вами изменить

О главном я не умолчу —
Мне и на это хватит смелости:
Да, я хочу тебя, хочу!..
Но, знаешь, меньше, чем хотелось бы.
Владимир Вишневский

Генка сидит, молча, в обнимку со стаканом, в котором плескается прозрачная как слеза младенца огненная смесь, именуемая в народе водкой.
Противнейшая, скажу я вам штука и наихудшее средство для расслабления по причине ядовитого и очень агрессивного свойства искажать действительность. Опять же похмелье...
Удовольствия на копейку, зато отходняк такой, что лихорадка и грипп, в сравнении с ним просто игра в песочнице.
Генка задумался: пить или ну его?..
Однако, душа мается и успокоить её более нечем.
И чего, скажите на милость, эта самая сущность так разгулялась — покоя не даёт, который день подряд?
А дело в том, что Верочка, жена его ненаглядная и мать двоих детей, произведённых совместно, взбрыкнула очередной раз: ушла жить к подвернувшемуся по случаю кобелю, которого злосчастная судьба лишила здоровья и благополучия, а супруга, в силу природной жалости и извращённого материнского инстинкта, его пожалела.
—  Петенька  такой неудачник, судьба отняла у него всё. Только подумай: инфаркт у человека, сахарный диабет, давление жуткое, жена бросила, детишки знаться не хотят. Всё одно к одному, в итоге не жизнь, стихийное бедствие. Петюня без меня не выживет. Я ему просто необходима, как вода или воздух. Буду спасать.
— А о нас с детишками, подумала? Кто нас от проблем и невзгод избавит, причиной которых в первую очередь ты со своей неразборчивой, инопланетной  жалостью? Это что же получается: жену отдай дяде, а сам иди к б****и?
Не пойму я тебя, Верочка. Вроде хороший ты человек, душевный, с тонкой чувствительностью, а ведёшься на призыв субъектов, нагло втирающих тебе байки, описывающих и представляющих свою лень, нравственную нищету и физическое тщедушие, как заслугу, благородство и бескорыстность, вызывая у тебя приступ необъяснимой альтруистической жертвенности.
Ты им пытаешься отдать всё, а взамен? В качестве возмещения, они вручают тебе себя любимого, только и всего. Со всеми их необъятными заморочками. Ведь кроме геморроя, эти господа ничем более не обременены: ни состоянием, ни семьёй, ни умом, ни благородством. Что у твоих подопечных есть, кроме болезней и потребностей? Да, ничего.
— Всё ты правильно говоришь, Геночка. Всё так. Наверно. Не знаю. Не всё так просто. Ты не можешь войти в его положение, а я могу. Несчастный он, неприкаянный, больной... нуждается во мне, как младенец в мамке. Не выжить ему одному. А тут я... Чем смогу, тем и помогу. Люблю его, опять же.
— А меня, детей, дом свой, наконец, судьбу свою беспокойную и неустроенную, любишь? Что за гормоны такие в тебе покоя не дают и влюбляться заставляют в каждого, кому хуже, чем тебе, у кого ни за душой, ни в сердце ничего — пусто.
— Да как же это пусто, если человек любить умеет. У него тело больное, а душа чистая, здоровая. За то и страдает бедолага, что сердцем светел. Души он во мне не чает, боготворит, обещает век на руках носить.
— Да тебя ли он любит, дурёха? Скорее сиськи твои налитые, фигурку точёную, да глаза цвета спелого гречишного меда — всего того, чего лишён в силу пребывания в закрытом медицинском учреждении, где ты укольчики  делаешь и горшки за ним выносишь.
А ещё ненаглядный твой вожделеет к заветному кусочку сладкого пирожка, какой скрывается под подолом белого больничного халата. Всё просто и ясно: секс ему нужен: бесплатный, безопасный, по причине принадлежности тебя к штатному медицинскому персоналу, да положительные эмоции для скорейшего выздоровления. И всё. И никакой любви. Голая меркантильность, грубый расчёт.
— А если и так... Он ведь ответить тебе не может, значит, говорить о нём вольно можно, что угодно. Но это нехорошо. Ты ведь не такой. Пошла я, с ним жить буду. Не отговаривай. Да, а тебя я очень люблю. И детишек. Скажешь им, что мамка в командировке  или ещё чего, сам знаешь.
— Они уже не такие маленькие, как прежде. Сами всё поймут. А тебе ещё раз скажу — глупая ты и беспринципная. Сама не ведаешь, что на что меняешь. Этому орку внутренний твой мир побоку, он приспособленец, ловелас и банальный альфонс. Другую бабёшку найдёт,  как только на ноги встанет, и выбросит тебя из своей жизни, как грязную использованную тряпку, помяни моё слово.
— Прощай, Геночка! И зла на меня не копи. Ты всё равно самый лучший. Если бы не ты...
— Тогда что тебя в это пекло гонит? Это выгодный обмен, купля-продажа?
— Это, жизнь. Моя, жизнь. Просто, она такая.
Генка поднял стакан, посмотрел его на просвет невидящими глазами и опрокинул в рот, не чувствуя вкуса или горечи, как родниковую воду.
Закуска в рот не лезет: почему, ну почему, он такой безвольный? Что заставляло прежде и теперь вынуждает его мириться с её ненормальностью? Нужно, с психиатром посоветоваться: вдруг, это болезнь или мания? Может, лечить  нужно... Не догоняет Генка, как человек может быть настолько беспринципным, просто никак.
Какая у них была любовь: проникновенная, нежная, бескрайняя — не чувства,  музыка.
Насмотреться на Верочку не мог, а она на него. Облизывали друг дружку как леденец, смаковали тактильные ощущения, незнакомые дразнящие запахи, сладкий,  незабываемый  вкус поцелуя, длинною в час, а то и больше.
С ума ведь сходили, от влечения и привязанности одновременно, до истомы, до изнеможения.
Когда однажды дело дошло до эротики, а позднее и секса — улетали в иные галактики, часами и днями не были в состоянии вернуться на грешную Землю. Первый раз в первый класс — всегда незабываемо.
Верочка была бесподобна и по-настоящему великолепна. У них напрочь отсутствовал практический опыт, который добывали совместными стараниями  посредством проб и ошибок, методом  тыка.
Неподготовленный организм тогда атаковали превосходящие силы гормонов, вызывая реакцию, как на боевые отравляющие вещества, поражающие одновременно сердце, мозг и нервную систему, парализующие сопротивление сторон.
Каждое прикосновение вызывало эйфорию, сходную с наркотической: соперничать с этой напастью не только невозможно, но и до жути не хотелось.
Кому захочется выбрасывать крылья и перестать летать, если природа наделила  этой уникальной способностью?
Только  ненормальный может отказаться от лучшего из того, что может предложить жизнь.
Конечно, деликатесы предпочтительно не жрать, а смаковать, но когда на тарелке лежит изысканная сладость, просто невозможно удержаться.
Разгоряченное тело, минуя мозг, торопится отведать новую,  такую соблазнительную, хоть и лишнюю, порцию вкуснятины: пусть уж потом будет хуже, но сейчас мы съедим всё.
Эротическое блюдо  не заканчивалось, сколько  ни черпай, как в любой истории со счастливым концом, как в сказке про чудесную меленку.
Завершение одного круга блаженства оборачивалось началом следующего, источником новых и новых наслаждений, разнообразию которых нет числа. Да и кто считал эту прибывающую наличность, поступающую в совокупности, которую Верочка вечно путала со словом совокупление, что вызывало неудержимый смех у Генки и неугасимый приступ железной эрекции.
Всё это было. Если подумать, то и не столь давно — меньше десяти лет назад. А словно целая вечность прошла.
Жили-жили, душа в душу, и на тебе... сюрприз. Так ведь не первый уже. Сколько их было. С тех пор, как Верочку перевели из детского отделения в хирургию всё и началось. Почти сразу.
Верочкина чувствительность изначально была запредельной: бывало, да не раз, когда от поцелуя у неё обносило голову, объятия заканчивались глубоким обмороком. Это совсем не мешало ей бросаться в омут эротических грёз с головой, причём она противник постепенности: хочешь удовольствия — прыгай сразу, окунайся, не думай о последствиях.
Она и не думала никогда, этим занимался Генка, исправляя раз за разом её прыжки налево.
Очередной мужичонка, которого она с любовью и лаской выхаживала в клинике, прикипал к ней, избавительнице, и сулил манну небесную, забывая, что крупу для этой каши купить не на что: банкрот.
И не оттого у него нет сил и здоровья, что растратил на альтруизм, а лишь по причине уязвлённого самолюбия, плутовства и безмерной величины закостеневшего эгоизма. Всё себе, для себя.
И Верочку он использует точно так же, привязав не любовью, а потребностями: как же – болен безнадёжно, покинут всеми, из последних сил борется с несправедливостью вселенной.
Нужно срочно спасать.
Ну, так брось ему спасательный круг — заставь лечиться, проводи аккуратно и своевременно процедуры. Дальше сам.
Так нет, эти пациенты любят, когда всё делают за них: ухаживают, страдают, содержат, а в качестве награды за отзывчивость и чуткость, предлагают они убогий немощный секс, цена которому три копейки в базарный день.
Что ещё может быть у истаскавшегося в поисках лучшей доли слабохарактерного мужичка, вечного любителя сладкого?
А ведь хочет иметь всё: всё сразу; всё сразу сейчас; всё сразу сейчас, абсолютно даром, да ещё с наваром в виде безвозмездного, можно сказать премиального, секса.
Верочка воспринимает эти эротические упражнения как соску для грудного младенца: чтобы не плакал, а ещё лучше, пусть поёт и улюлюкает, да бока на мягком диванчике пролёживает.
Спасительница тем временем деньжат на жизнь ему заработает. И не важно, насколько ей тяжело.
Придя домой Вера спокойно выслушает претензии, отчего так  долго её не было, не загуляла ли?  В клювике  маловато добычи принесла: значит, старается плохо, а раз так — сегодня остаётся без сладкого, да и разговаривать в таком разе с ней ни к чему.
Но это отговорки, причина иная — полное отсутствие потенции, влечения и энергии: поиграл мужичок в любовь и семейственность , пока сил хватило и приплыл на старое место, откуда предыдущая его супружница попросила отчалить по той же самой причине — лень, духовная и физическая, самолюбование и эгоизм.
О Верочке не думать Генка не в силах. Он даже сейчас не может произнести её имя иначе как  уменьшительно и ласково, потому, что любит безмерно.
Даже такую.
И тоскует, и ждёт...
Ждёт, когда Верочка раскусит очередного Серёжу, Петюню, Ашота, Гиви или Арнольда, изживёт свою неуёмную страсть к спасательным операциям. 
Ведь этого добра ей в полной мере, можно сказать за глаза, хватает  за операционным столом, где борьба, причём реальная, а не выдуманная, длится часами.
Там она реально спасает.
Страдания и лирика по полуживым потасканным персонажам условно мужского пола —  иллюзии и выдумка утомлённого, воспалённого воображением женского мозга.
Ну как она этого не поймет? Всё ведь у них хорошо: дом полная чаша, любовь и благоденствие.
Было.
Алкоголь никак не берёт. Так бывает.
Утром он обязательно почувствует опустошённость, апатию и слабость, заодно головокружение и тошноту.
Хоть бы на время убежать от происходящего, спрятаться, словно страус, в эйфорию пьяного состояния.
Верочка!
Генка всегда и много работал: вечные и бесконечные подработки позволяли семье не то, что не бедствовать, жить достаточно обеспеченно.
Он старался в меру сил и возможностей: подрабатывал на овощной базе, на товарной станции, грузил мешками с  цементом вагоны, таскал на листопрокатном заводе металлические болванки, копал траншеи и фундаменты. Успевал везде, где требовались рабочие руки и не спрашивали трудовую книжку.
Таких мест было не много, он освоил почти все.
Попасть на подработки не просто, там везде стабильный специфический контингент: разухабистые мужики с прошлым. Это персонажи, изукрашенные синими наколками, пьющие напропалую, если нет выгодного наряда и таскающие в подсобки дам лёгкого поведения, которые работу свою, любят безмерно, не отказывают даже при безденежье клиентов — дают в долг.
Дамы нисколько не стесняются дарить интим в антисанитарных условиях на виду у всех: охают, стонут и подмахивают, не прячась, пока прочие мужички пьют горькую, играют в карты и ждут своей очереди.
Генку от одного их вида воротит, хотя иногда встречаются вполне свежие экземпляры, которые стесняются своего нелёгкого бизнеса и одаривают не всех — с выбором. Но и они в его понимании лишь инструмент низменного удовлетворения похоти.
Верочка  совсем не такая. Генка даже мысленно не мог себе позволить сравнения её с этими падшими женщинами.
Да, она однозначно спала со всеми этими Петрами и Павлами, однако единственно из-за того, что считала секс неотъемлемым правом мужчины, с которым она живёт и ещё необходимой  потребностью в разрядке, по причине отсутствия которой многие неудовлетворённые мужчины очень часто попадают под нож хирурга.
Таких  страдальцев, которых оперируют пачками, Верочка видит ежедневно, а причина банальная: женщина "не даёт".
Ясно, что чаще случается наоборот, когда мужики сачкуют, порой не только от лени, а утомившись в объятиях альтернативной пассии.
Это не про неё. Вера здоровье каждого своего мужчины блюдёт неизменно, старается в меру своих способностей, коими природа не обделила.
Одноразовый секс не для Генки. Да и не встанет у него без любви. Уж это он точно знает.
Гена довольно рано почувствовал себя созревшим юношей: сначала у него набухла и заболела молочная железа. До этого он и не знал, что такое может быть. Пришлось испытать неудобство и боль. Вскоре после этого он  проснулся среди ночи в поту с неясными, но отчетливыми ощущениями эйфории и счастья, обнаружив на простыне и в трусах липкую субстанцию с резким запахом.
Конечно, мальчик испугался, одновременно озадачился вопросом: если я сделал что-то плохое, почему мне так хорошо?
Он точно помнил, что снилась девочка, хотя видел лишь размытый неясный силуэт, но знал точно, что это именно девочка, причём красивая. Она сделала что-то, отчего Генке стало приятно, сердце наполнилось кровью, мозг лучезарными эмоциями непреодолимой радости.
Именно тогда он и проснулся. Испачканная простыня заставила стыдиться, а испытанные эмоции  — мечтать о повторении.
Гена после этого подолгу не мог заснуть — пытался вернуть видение, которое неизменно приходило, но неожиданно, внезапно, не давая возможности продлить удовольствие.
Он боялся, что мама будет ругать, пытался спрятать следы “преступления” .
Мама внимательно на него посмотрела, обнаружив улики, погладила по голове, — когда же ты успел вырасти?.. — И больше ничего.
Значит, с ним всё в порядке. Надо спросить у друзей.
Те подтвердили, что с ними происходит то же самое и что такие ощущения можно вызвать самому, причём белым днем. И похвастались своими способностями.
Первая любовь случилась у него в пятнадцать лет с девочкой из параллельного класса.
В этом возрасте все мальчишки — щуплые голенастые скелеты, а девочки уже имеют вполне различимые женские формы с округлившейся попой и бугорками груди. Естественно, Генка засматривался, то на одну, то на другую, иногда на многих сразу и мечтал.
О чём, он и сам не понимал, не имея на этот счёт никакой информации, но непременно о любви: ведь о ней бредят и грезят все мальчишки.
Девочка подошла к нему сама.
— Ты на меня так смотришь, словно влюбился.
— Ну что ты, я просто...
— Не притворяйся. Ты тоже ничего. Понесёшь портфель. У меня он сегодня очень тяжёлый. Я Таня.
— Знаю.
— Чего ты знаешь? Ничего ты не знаешь. Мальчишки, только притворяются, что знают девочек, а на самом деле выдумывают, мне мама сказала. И всегда говорят, что влюбились, а сами только целоваться хотят. Ты тоже хочешь. Я знаю.
— Я, не умею целоваться. Я ещё ни с кем из девчонок не дружил. Меня Гена зовут. А портфель твой совсем не тяжелый, ты это специально выдумала, чтобы познакомиться. Но я его всё равно понесу. Ты на самом деле мне нравишься. Только мне много кто из девчонок нравится, а я никому. Ты первая на меня внимание обратила. Давай попробуем  влюбиться?
— Ты ведь даже целоваться не умеешь, а туда же — влюбляться собрался. Мы даже на свидании с тобой не были.
— Давай будем.
— Чего ты будешь? На свидании букеты нужно дарить, слова всякие говорить: про глаза, губы там, что самая красивая. Только потом целоваться, если девушка позволит.
— Ты же сама ко мне подошла. На букет у меня денег нет, а за то, что несу портфель, ты меня должна целовать. Три раза.
— Вот ты какой! А я ещё в тебя влюбиться хотела. Отдавай сюда портфель и проваливай...
— Ладно, так и быть, поцелую. Но только один раз. Вдруг мне не понравится. Хотя девчонки говорили, что это ужас, как приятно. И щёкотно. Уговорил. Только не здесь, а то потом дразниться будут: тили-тили тесто, жених и невеста.
Понравилось: целовались долго, помногу, самозабвенно и сосредоточенно, азартно дегустируя каждый вкус и нюанс.
С Таней Генка дружил два года. Скорее это была дружба, совсем не любовь: сердце как рассказывали друзья, из груди не выпрыгивало, а расставались после прогулок быстро и без сопливых сантиментов.
В семнадцать лет Таня влюбилась всерьёз. Но не в Генку.
Было бурное объяснение, последний поцелуй и продолжительные слёзы на плече друг у друга: успели привыкнуть к общению, расставаться было не просто.
Следующий сеанс любви случился по окончании школы. Эта были стремительные, шальные чувства ожидающих чуда подростков.
Только волшебства не произошло: девочка поступила в институт, где встретила пару из другой социальной страты. С ним и связала свою судьбу, оставив Генке на память тонкий аромат  возбуждённого, но не познанного женского тела, которое влекло и манило, но так и не дождалось никаких эротических действий.
Гена так и остался наивным юношей.
Верочка стала первой женщиной, с которой он просто не мог не иметь секс.
Она с первого взгляда засела в его сердце занозой, поразив воображение и чувства молодого человека, вытащив на поверхность  всё самое чувствительное и доброе.
Рассмотреть детально и описать внешность девушки он не мог по причине крайней стеснительности. Как только Верочка поднимала свои пушистые реснички, Гена опускал восторженный взор и начинал ковырять землю носком ботинка.
С первого дня он понял, даже почувствовал, что эта девушка создана для него.
Им не было нужды спрашивать о желаниях друг друга, договариваться — всё происходило само собой, словно по велению загадочной сущности, знающий о них и их отношениях каждую мелочь.
Если Генка задумывал её поцеловать, Верочка тут же протягивала  пухленькие яркие губки, свёрнутые в трубочку, позволяла шевелить языком во рту.
Стоило ему представить в воображении спелые холмики соблазнительной и совсем неизведанной вселенной её упругого бюста, как Верочка брала его руку и направляла за пазуху, где моментально наливались спелые ягодки сосков, рождая у него внутренние вибрации, вызывающие прилив крови и биение сердца.
У Генки, взбудораженного прикосновением, запирало дыхание и выключалось сознание.
Верочка многозначительно смотрела  ему в глаза, осторожно дотрагивалась до вздыбленной плоти, улыбнувшись, предлагала пойти к одному из них в гости, чтобы продолжить изучение географии, а заодно и анатомии, ведь училась она в медицинском техникуме и кое-что уже знала.
Генка не сопротивлялся, предоставив Верочке безраздельное право первенства.  Принятие серьёзных решений, касаемо отношений и занятий, тоже делегировал ей. Верочка не спорила, соглашаясь с любым мнением любимого, когда оно было.
Если есть в жизни совершенство, то это его Верочка. Генка не видел в ней ни единого изъяна.
Девочка  со всех сторон выглядела прекрасно: жемчужной белизны зубки, коралловая яркость пухленьких губ, точёный стан, высокая упругая грудь.
А бархатистая, детской нежности кожа, густая копна каштановых волос, блестящих и пушистых, тоненькие пальчики с миниатюрными ноготками, глаза...
Вот с глазами он никак не мог разобраться: они, казалось, постоянно меняют цвет, от тёмно-коричневого окраса до  медово-жёлтых оттенков.
Улыбка, никогда не сходящая с прелестного юного лица, доброта и щедрость, заботливость, покладистость. Кто ещё мог похвастаться такой подружкой?
На  Генку она всегда смотрела восторженно, с желанием, предлагала себя прямо сейчас, без промедления.
Юноша всегда хотел быть с ней и её, причём везде и постоянно.
Иногда избыток желания даже напрягал, поскольку такая озабоченность не давала более ни на чём сосредоточиться и частенько выпирала видимой частью прямиком на глазах у случайных зрителей.
Это была именно та любовь, о которой он мечтал. Всюду они были вместе, расставались лишь на сон и учебу.
Вот закончат учиться, думал Генка, и непременно поженятся.
Так и вышло. В счастье и довольстве прожили  пять лет. За это время народились дочка и сын.
Генка боготворил свою Верочку и всерьёз был готов “… целовать песок, по которому ты ходила”. И она любила своего ненаглядного в ответ, делая для семьи всё возможное: выучилась шить, готовить деликатесы и дежурные блюда, дом всегда в чистоте, дети ухоженные.
Ей тоже повезло с суженым : муж деловит, работоспособен, заботлив, всегда наготове и безотказен как автомат Калашникова.
Счастье и благоденствие оборвались неожиданно. Верочку перевели из детского отделения больницы в хирургию, не простой сестрой, операционной.
Она летала на крыльях, восхищалась врачами, училась мастерству в своём нелёгком, но нужном деле, а затем "сломалась".
— Извини! Он без меня не выживет. Я ему нужна.
И ушла. Приходила домой, дети-то ещё маленькие, чтобы приготовить, постирать, погладить и уходила... обратно к нему.
Это было невыносимо. Генка уговаривал  вернуться. Жена была непреклонна.
— Верочка, ты с ним спишь?
— Конечно, гена, он же мужчина.
— А я кто?
— Если ты так сильно нуждаешься в женщине, я готова уступить. Ты мне  дорог, я беспокоюсь о твоём здоровье, но не думай, что это будет постоянно. Лучше, если ты найдёшь мне замену, по крайней мере, хотя бы временную.
— Но мне не нужен никто другой. Ты же знаешь — я никогда ни с кем тебе не изменял.
— Знаю. Поэтому люблю и уважаю. Ты лучший. Но Петенька без меня пропадёт. Он, человек-авария. У меня мало времени. Петя ждёт. Мне раздеваться?
— Да! То есть, нет. Я не могу... после него... вместе с ним. Это получается какая-то оргия извращенцев или вообще непонятно что. Ты считаешь меня мужчиной лёгкого поведения?
— Не валяй дурака. Это же в медицинских целях. И позволяй себе, пожалуйста, иногда, интим на стороне. Это в наше время вполне нормально. Сейчас с этим вопросом стало проще. Все понимают, потому, что век информации, а воздерживаться  мужчинам вредно.
— Ты так считаешь? Значит то, что между нами происходит — норма?
— Ну, не совсем так. Я не позволяю себе лёгкое поведение, поэтому честно призналась и ушла, чтобы не смущать тебя изменой или чем-то ещё.
— Извини, Верочка, но мне приходится произносить неприличные вещи: значит, получается, что ты не б****ь, а сестра милосердия?
— Не пытайся меня обидеть. Мне нечем тебе возразить. Со стороны так оно и выглядит, но ведь ты знаешь, что я всегда была исключительно честной. Могу заверить — нисколько не изменилась и люблю тебя по-прежнему. Спрашиваю последний раз — мне раздеваться?
— Пожалуй, да... но ты меня всё равно не убедила. Просто, хочу я тебя намного сильнее, чем презираю. Хотя, о чём я говорю? Какое презрение — обида, негодование, чувство утери чего-то самого важного в жизни. Видишь, до чего ты меня довела: я уже готов разделить тебя с убогим бездельником, укравшим у меня настоящее и будущее.
Верочка, посмотрела на Генку возбуждённо-медовыми, оленьими глазами, наполненными до края желанием и любовью. Супруги без промедления приступили к бурному соитию.
Да, они так и оставались мужем и женой.
Оргазмы следовали один за другим, неистовая энергия, казалось, не тратилась, а прибывала.
Неожиданно, в самый неподходящий момент, Верочка посмотрела на часы и спокойно произнесла, — Извини, Геночка, мне пора. Завтра увидимся.
— И завтра, тоже?
— Я же предупредила, что это одноразовая медицинская услуга. Ты же не думаешь на самом деле, что я б****ь?
Генка заплакал. Горько, навзрыд.
Это стало невыносимым.
Но изменить что-либо он не способен.
Может плюнуть на всё, выпороть глупую непокорную женщину, по-настоящему, солдатским ремнем, до крови, чтобы отбить охоту шляться по чужим мужикам?
Нет, не может он обидеть свою Верочку. Хочется, чтобы она передумала и вернулась сама. Ведь какой чувственный только что у них получился секс, даже лучше, чем прежде.
Вернулась Верочка столь же неожиданно, как и ушла.
 — Надеюсь, ты меня примешь? Я возвратилась к тебе и детям, потому, что миссию свою выполнила. Он мне изменил. Я застала этого засранца в нашей с ним постели с другой женщиной, довольно молодой и привлекательной. Выходит, выздоровел, ему больше не нужна поддержка. Теперь я за него спокойна.
Генкиной радости не было предела: Верочка вернулась. Счастье-то, какое.
Началась прежняя размеренная жизнь.
Очень ненадолго.
Через несколько месяцев она вЫходила, вернув с того света, ещё одного неудачника, затем ещё и ещё.
Каждого из них она брала под опеку, оставляя мужа и детей. И всех без исключения “любила”.
Генка выкушал последнюю каплю прозрачной огненной влаги, задумался ещё раз и произнёс, — а пошло оно все! Пора меняться. Завтра, да, прямо завтра, просплюсь, побреюсь и пойду изменять. С первой встречной, если даст. Ха-ха! А куда она денется с подводной лодки. Или я не сокол?
Проспав до обеда, Гена встал, побрился, побрызгался одеколоном, надел свой лучший костюм, впрочем, он у него единственный, и побрёл на охоту.
Первую встречную, в принципе, не очень хотелось. Как назло на глаза попадались дамы или не его возраста, или совсем не в его вкусе.   
Неожиданно, на самом-то деле в результате поиска, появилась она, та самая, которую искал: девушка стояла невдалеке от автобусной остановки с потерянным, чрезвычайно грустным и явно расстроенным лицом.
Не смотря на печальное настроение дамы, Генка оценил её привлекательность выше четырёх баллов, но слегка ниже пяти. Осмотрел придирчиво, довольно цокнул языком и решительно двинулся к ней.
— Девушка, у меня серьёзная проблема. Мне изменила жена. Представляете, с каким-то странным субъектом. У него даже имя ненормальное — Ашот. Вы не могли бы помочь мне отомстить вероломной женщине методом измены?
Девушка смерила Гену странно-заинтересованным, изучающим взглядом.
Улыбка неожиданно озарила её лицо. Девушка засмеялась  и произнесла, — с превеликим удовольствием. Представляете, а Ашот, кто знает, может быть тот же самый, изменил мне.
Я стояла и думала, что бы такое предпринять, чтобы этому козлу насолить. Значит, мы будем квиты. А–ха-ха! Вы меня удивили. Никогда ещё мне не было так легко примириться с гнусным предательством. Ну что, для начала в кафе? Нужно хотя бы познакомиться.
— Вы считаете это тот самый Ашот?
— Да какая, в сущности, разница, если мы с вами выяснили, что все Ашоты — подлецы. Мы им покажем, как изменять приличным людям. Так изменим, что чертям тошно будет.
Генка и Ларисой, так звали спутницу, весело и беззаботно, под ручку и со смехом пошли мстить.
Похоже, мир совсем перевернулся, если это стало так просто, пожалуй, проще, чем сходить с друзьями в кино.
По дороге Лариса рассказала анекдот в тему: девушка эмоционально и очень темпераментно объясняет своей подруге ссору со своим бойфрендом, — битый час объясняю своему идиоту, что не изменяю ему, а он, скотина, уперся рогами и не верит...
Генка, выслушал и задумался всерьез: а пусть Верка живёт с этими духовными  инвалидами. Больше на выстрел не подпущу. Я не изменяю, просто пытаюсь измениться. Сколько можно  пить стадом из одной посуды? Вера, конечно, единственная, но не одна. Сколько можно болеть? Пора, пора, принять  таблетку от зависимости, вылечиться и жить дальше.
Позднее он клял себя, свой характер, болезненную привязанность и вскакивал от каждого незнакомого шороха в подъезде, надеясь, что в дверь постучится Верочка.


Рецензии
Какое оно, лекарство от любви? Вот какое - новая любовь.))

Ирина Полонская   26.11.2018 19:45     Заявить о нарушении
Клин клином вышибают. Бывает, что с таких незатейливых моментов настоящие чувства начинаются.

Валерий Столыпин   26.11.2018 20:09   Заявить о нарушении