Сет, Апоп и прочие гешвистеры

Их купили в этот оазис. Этот эбучий оазис весь мозг мне проел. Там торчит пальмочка, сям торчит пальмочка. Понатыкано. Всякие рожи полуголые шляются. Всякие потные, всякие трудящиеся. Дергают. Мозоли трудовые, такими пальцАми не подоишь себя. Тут спеца надобно. Чтобы пальчики гладенькие, чтоб себя только на это расходовал. Ну, короче, сморю на них на всех, как на мартышек за сеточкой. Очень завидую. ОЧЕНЬ, да. В моем возрасте твердо позднемальчишеском нельзя не завидовать. В моем возрасте только на кулак кончу свою мотать. Ну, не будем, на хер, о возрасте. Скажем так: я верблюд и со стороны сморю на новое поколение. На все это, на ихнее безобразие на прелестное. Пофиг, короче мне.

Короче, когда мы шли по песку, корабли пустыни, они на мне сидели оба в люльках, как дорогой товар. Брат и сестра. Спали. Их экономили. Лишь на остановках их снимали с меня и трахали. Трахались они с удовольствием. Им, походу, все одно с кем эбстись: хоть со мной. Она даже меня потрогала. Я вздрогнул — содрогнулся, как от землетрясения, и потекло, но тут ее на общий ковер, ко всем, потянули. А после она уже не могла, спала или без чувств была. А брат ее не думал обо мне вообще: вокруг мелькали всякие двуногие люди, желающие. А что верблюд тоже по-своему человек и желающий (и трудящийся!) — на это всем наплевать. И я харкнул на них. Они лишь взвизгнули. Им пофиг, конечно, я. Что там я — молчи, слюну копи. Нормально, считаете?..

Ну, походу, это у двуногих редко, чтоб брат с сестрой, гешвистеры, друг в дружке работали. Как бы это не очень — верно ведь? — хорошо. Потому как родится после урод — и куда его? Хрюшке в корм? Поэтому если брат и сестра, гешвистеры, это для людей очень даже заманчиво. Будто, как Раскольников, п е р е ш л и. Будто и не боятся. Хотя б поглядеть приятно, но, правда, сочусь всегда, и мучительно. Сочусь — а что толку? Одни подтекания…

Ну, короче, пришлепали мы в Фаюм, в этот оазис, собака его дери. Их, конечно, тотчас же и купили в местный в бордель, и меня — к ним в придачу. Типа рабочей скотиною. Им-то радость опять, а я себе даже не подрочи — только если под тобою предмет твердый, устойчивый. Но его надо еще найти. Так от тоски и подохнешь, целый день опору для жизни ищучи.

А про бордель ничего плохого вам не скажу. Изумительное местечко! Вроде снаружи дом глиняный и вокруг него глиняный же забор. Мимо пройдешь — не оглянешься. А внутри даже садик имеется, прудик в саду. В нем-то девки всякие голые и плескаются. Ну, и гости, конечно, туда — бултых! И всякая там в разные отверстия яростная возня начинается. А ты на заднем дворе колючку, как пидар, жуй. А там, в садике —  визги, печенье и весело.

Правда, у нас на хоз. дворе свинья оказалась понимающая, сердобольная. Хрю-хрю, хрю-хрю — и пятачком мне под стержень — хоп. Ну, я по пятачку своим и вожу, будучи хоть верблюд, а вежливый. А как брызну, она с земли прямо кушает. Ясное дело — свинья. Но душевная. Еще, бывает, посрешь на нее — она вовсе в этом пыхтит, катается. Не скажу, что у нас семья. Это адюльтер вроде бы называется? Но хоть что-то, хоть не один, прости господи…

А еще собака имеется большая и серая. Ее фашисты забыли, когда в Фаюм приходили. Зачем приходили, и сами, поди, не помнили, раз даже собаку оставили. Или она им шпионство по рации передает про в пруду подробности. Потому как немецко-фашистскому захватчику хочется на фронте ласки хотя бы по рации. А которые в буденовках — эти за фараона, эти немцев и вышибли. На память вот только собаку отняли. Но она гордая. Говорит: не буду я нюхать у твоего. Не та ты раса: верблюд двугорбый. То есть, я же и виноват! Чисто фашистская логика…

А еще есть бравый солдат Швейк, пленный из чешских предателей. Он у нас на цепи сидит. Вот ему с собакой почему-то естественно.

Обидно, что всюду ограничения. Я иногда в Швейка плююсь, и собака кусает меня за горб, заступается за своего ненаглядного. Будто они вовсе не побежденные и право имеют кусать. А может, они просто с ума посходили, давно стали бешеные. Если так — то прощаю им.

Мне хочется, чтоб на мне ездил фараонский солдат в буденовке, хочу всей спиной чувствовать хер его. Хер у парня наверняка заковыристый. У них там в Мемфисе иногда даже по два хера из одной мошонки растет. Столичная штучка, не нам чета! Но фараонские солдаты — все конники, на верблюдах не ездиют. Как бы не для них мы как лошади. Только вози, терпи на себе всякое бабское барахло.

Ну, дальше я буду опять про гешвистеров: я не могу обмануть ваши же ожидания. Как-то вот взяли обоих их, вынули из пруда и к гостям самым знатным под стол направили. А за столом возлежали фельдмаршалы Чипаев, Буденнов, Конов, Жукив, Собаководов и их верховный главнокомандующий Осьминогов Тимофей Двенадцатый Ильич.

Гешвистеры над ними под столом четко работают, а гости делят карту Египта между собой. Египет у них, само собой, Древний, то есть, больше, чем нынешний, ну и, конечно, всяких там мумий в золоте — жопой ешь. Имеется, что делить, короче! Так что мне жаль гешвистеров: на них почти ноль вниманья наши доблестные захватчики, а все внимание древнему барахлу, чужому и духовно, конечно, смертельно чуждому, однако в честных боях завоеванному: не выбрасывать же теперь.

В общем, разодрали карту на шестерых, и потом Осьминогов Тимофей Двенадцатый Ильич говорит:

— Столько, братцы, золотишка нахапали — помирать даже ведь не захочется!

— А и незачем нам помирать, — возразил ему самый мудрый маршал Собаководов, он же и самый искренний. — Нехай другие вон, подчиненные, мрут, если им, дуроломам, так нравится. А мы будем жить-поживать да добра наживать, и жить по сто с лишком лет, а как все же скопытимся — все золото тоже с собой завещаем захоронить. Пускай дети-внуки сами свое добывают, горбатятся. А то небось хавальники разули уж.

— Верно, Собаководов, мыслишь ты про людей и про родню нашу эту особенно, — одобрил его Осьминогов Тимофей Двенадцатый Ильич. — Только смерти нашей и ждут, никак не допросятся. Но вот слышал я, от воров нужна здесь всякая черная магия. В частности, людей в жертву, двоих хотя б, принести на крайняк, тогда точняк и верняк будет, как в сейфе: оффшорненько. Только кого бы прирезать для этого?

— А гешвистеры-то на что? — Жукив решительный тут решил. — Бошки свернем — вот и вся черная эта ваша отсталая на фиг магия.

— Правильно! — поддержал его Чипаев, самый культурный, самый моральный такой. — А то блуд творят друг с дружкой, не по Писанию! Страмно смотреть.

— Страмно, но как-то волнительно, — потупил глаза скромный Буденнов (частенько стеснительный).

А Конов промолчал, потому что сейчас его как раз гешвистеры под столом в два языка азартно обслуживали.

Но кончив, он поддержал товарища Жукива.

Решили не медлить: чего ж?.. Гешвистеров извлекли из-под рабочего их стола, товарищи Жукив и Конов свернули им бошки уверенно четким военным маневренным рывком. Тушки, как вещдоки, забальзамировали: вдруг ихний смотрящий с черной магии припрется проверять, не было ль косяка?

Забальзамированных направили к нам на хоз. двор на солнышке просушить.

Но вот настала ночь, а с ней и черная эта самая стррррашная магия.

Я сразу почуял: идут уже!.. А все вокруг азартно храпели, и Швейк, измученный вечерней любовью с собакой, особенно. На всякий случай я дал струю, чтобы дополнительно землю под собой почувствовать: у меня струя — как пятая нога, если не видели. И боги людские лишь ведают, звук струи или сама моча, до них добежавшая, но разбудила от смерти гешвистеров! Сперва хер у братишки встал, потом он открыл глаза, начал соображать и потрогал первым делом сестру между ног по старой, наверно, памяти. Тогда и она открыла глаза, и они светились-искрились у ней как-то особо по-женски, роковым и преступным образом, будто камни драгоценные, но не раз уже краденные.

И тут вдруг так завоняло, что мне стало тошнехонько, и я утопил сердобольную хрюшку в моем этом себе неожиданном страстном блэ-э.

Но было уже не до оттенков отношений с самыми близкими. Тень, еще гуще, чем вонь, покрыло все вокруг, и мы оказались в этой во тьме, точно в утробе не рожденные еще головастики. Но тотчас яростно красный свет — свет пятипалых звезд — гордо прорезал над нами тьму, и тьма озарилась неясными широкими кольцами, и по ней побежали во все концы узоры и линии.

Теперь я понял, что на нас надвинулся гигантский Змей, гнусный Апоп, которого, впрочем, называют теперь и Гитлер, и что узоры и линии на его теле — сплошные свирепые лозунги. Это красные звезды Великого Сета взрезают с каждым движением кОльца Апопа: так дети и хулиганы режут на стволах деревьев свои безвестные короткие имена. И я даже мог бы прочесть иные слова (не будь я верблюд при этом): Балаклава, Иртыш, Исходник, Ра-Малах, Ра-Гожа, Ра-Рожа, Ра-Тожа, Ра-Всежа, Ра-Скукожа и что-то еще — уже в бесконечно длинных и скучных бухгалтерских цифрах, без залихватских и бравых букв.

Апоп тщился своими кольцами нас подавить. Но Великий Сет взрезАл его плоть своими пятипалыми кроваво четкими звездами, терзал все новыми лозунгами. Наконец, Апоп содрогнулся, как от толчка, и распахнулась его черная, будто тоннель, зловонная, ровно могила, бездонная, точно кратер, глотка, и один из гешвистеров — кажется, девочка — медленно пошла внутрь Апопа, и скрылась в нем навсегда.

И Апоп издох, исчез снова навеки! И может быть, навсегда.

Я взглянул на победоносные звезды Великого Сета с любовью и нежностью. И они мигнули мне, словно бы говоря: посмотри, кто под нами сейчас стоит. Я взглянул — это был брат-гешвистер. За ночь борьбы выросли у него усы и явилась во рту короткая трубочка.

Он шагнул к спавшему Швейку и пнул его ногой в хорошо начищенном сапоге. Швейк тотчас вскочил, судьбой приученный к дисциплинирующей покорности.

— На посту, часовой, ведь спишь! — мягко укорил товарищ Гешвистер Швейка. Тот бессмысленно отдал честь. Он и жизнь бы отдал с большим удовольствием — к чему ему самому эта жизнь на цепи?

Но товарищ Гешвистер не взял жизнь этого дурака. Он подошел ко мне и мягко сказал:

 — Уже утро. Поехали!

И я опустился на колени, и он взлез между моих горбов, товарищ Гешвистер наш дорогой.

И мы куда-то в рассвет, идиоты, тронулись.

Вокруг все пылало, и глаза горели наши от острого сверкающего песка. Это, я понимал, была месть ночного Апопа дневному красному Сету, что на мне качался, нашему Гешвистеру, товарищу дорогому. Я точно знал, что ночь скоро снова к нам явится, и Апоп вновь нависнет, и в нем, распаляя чудовище, будет тихо, как в песочнице, ковыряться своим остро заточенным от опыта клитором сестра гешвистер. А наш товарищ Гешвистер будет резать, естественно, не свою сестру, которая станет сутью Апопа, а лишь тело его.

А так они, зло и добро — два сапога пара, как по уставу жизни нам всем положено, выдано под расписку и будет спрошено, дайте срок!..      

9.03.2018
   
 
 

 


      
 
 


Рецензии
Мистическо-эротическое сказание на почве весеннего обострения))).

Cyberbond   05.04.2018 18:57     Заявить о нарушении