Шизофреник по имени Николаев

Пчела сказала: "Пойдём к Николаеву! Если что, у него и останемся - у него там целый дом, двухэтажный!"

Я этого Николаева, сумасшедшего городского, до этого раза два видел, не больше. Даже не общался с ним: какой смысл общаться с шизофреником? - а Пчела по нему тащилась. Ну, нравилось ей его глюки слушать, а потом пересказывать  его рассуждансы, под общий смех.

Короче, пошли мы к Николаеву. Был 1990-й год, и было лето: Пчела была одета (или - раздета?) очень даже вызывающе: мужская шляпа, майка какая-то, в облипочку и без лифа - так что, всё, что должно торчать, торчало через майку - а ниже была джинсовая мини-юбка и какие-то босоножки. Ну, и шнурок какой-то на щиколотке. А на другой щиколотке - цепочка золотая. Такая вот Пчела... Проститутка какая-то, а не Пчела; мне с ней даже неудобно по городу гулять было - все мальчишки шеи сворачивали, заглядываясь на Пчелу... А с другой стороны... с другой стороны, нам по восемнадцать было, и нам постоянно хотелось, и Пчела не стеснялась ебстественного желания...  Или вам в восемнадцать не хотелось?... Ладно, проехали.

Николаев, шизик этот, жил в старинном кирпичном двухэтажном доме, на углу Марата и Свердлова, в девичестве - Луговой и Баснинской. Дом раньше жилым был; потом его расселили, долго ремонтировали, в начале 90-х там "Финпром" обосновался. Потом, когда "Финпром" разогнали к чертям, там разные другие конторы помещались - они там и сейчас помещаются, но это к теме моего рассказа не имеет никакого отношения. Вообще. А имеет отношение к моему рассказу лишь тот факт, что в замечательном этом доме, который в девяностом расселили перед ремонтом, жил шизофреник Николаев. Жил в качестве и роли сторожа. И вот, мы с этой полу-голой Пчелой идём к этому Николаеву в гости.

Приходим.

Поднимаемся по чёрной лестнице, со двора: лестница - металлическая, крутая и страшная; в правильные царские времена по ней прислуга шустрила, а сейчас мы по ней поднимаемся: Пчела - впереди, а я - за ней. И я, воленс-неволенс, вижу на заднице Пчелы те плавки, которые мне ещё сегодня предстоит с неё стягивать - просто, потому, что лестница очень крутая, и я, всякий раз, поднимая голову, утыкаюсь взглядом сначала в эти плавки, а уж потом только различаю перед собою ступеньки. Железные ступеньки, которые кто-то когда-то приклепал на огромные железные же заклёпки к двум, опять же, железным же рельсинам, которые здесь образуют какую-то загадочную, очень острую и крутую диагональ... Честное слово, лучше бы они тогда, в конце девятнадцатого века, винтовую лестницу поставили - честнее было бы.

Ладно, взобрались мы по этой лестнице. В этом замечательном доме была и есть ещё одна лестница - каменная, парадная, пологая и очень удобная - но, перед ремонтом парадный подъезд закрыли на замок, а ещё наглухо забили изнутри. И по этой причине мы никак не могли воспользоваться ею. Вот и пришлось корячиться по этой чёрной лестнице, рискуя каждую секунду полететь вниз и сломать голову...

Поднялись мы на  второй этаж, и тут Пчела говорит: "Ромка! Ты не думай: Николаев - он не шизик! Он - нормальнее нас всех,  просто, он - странный. Так что, не грузись, ладно?"

- Да уж ладно, - отвечаю, - коль скоро, ты меня к нему притащила, буду делать вид, что всё происходящее - вполне нормально. Отступать дальше некуда: сзади - Японское море!

- Какое море?! - спрашивает Пчела, и рефлекторно оборачивается.

- Никакое, - говорю, - просто, кошки нассали.

И мы заходим. Мы заходим в бывшую квартиру: Пчела открывает одну створку двойных дверей, оббитую коричневым дерматином, и мы попадаем в бывшую квартиру, в прихожую. Ещё несколько секунд - и Пчела распахивает дверь в комнату; комнату я опишу чуть позже, а пока эта Пчела громко объявляет: "Ну, вот! Я его привела! Как и обещала! А теперь - знакомьтесь"

- Николаев! - говорит Николаев, поднимаясь с диванных подушек, лежащих на полу у стены. Над диванными подушками - видимо, вместо прикроватного коврика - висит, прибитое к стене красное знамя из гробового плюша, с гербом СССР, с надписью "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!". Над знаменем висит репродукция тропининской "Незнакомки" в багете, крашеном ужасной порошковой бронзой. Возле другой стены стоит старинное пианино; крышка распахнута, клавиатура залита свечным воском, и на верхней крышке инструмента - огарки, огарки, огарки свечей...  Окна - на две стороны, на подоконниках - газеты, на газетах трава сушится. Та, которая конопля. И в углу комнаты, на старой клеёнке - тоже трава сушится. И по всей комнате плывёт, разлитый в воздухе, пряный запах канабиса... Стены - жёлтые, беленые известью; в углу - изразцовая печь, под потолком - какая-то немыслимая старинная бронзовая люстра. И под подоконниками, возле крашеных батарей, стоят какие-то сумки... а из сумок что-то торчит... приглядываюсь к одной из них, и понимаю, что прямо из клеёнчатой сумки прямо в верхний угол смотрит курносое дуло автомата Калашникова... Твою ж мать, куда я попал?!...

- Николаев! - Николаев протягивает мне ладонь для рукопожатия, -  Я с тобой давно хотел познакомиться: мне нужно тебе кое-что рассказать... Полина! - это он к Пчеле обращается, - я денег дам, ты в "Океан" за пивом сгоняй, ладно? - Николаев берёт одну из сумок, стоящих под окном, ставит её на свой недо-диван, открывает... В сумке - деньги. То есть, сумка под завязку забита деньгами, я это вижу: пачки двадуатипятирублёвок и червонцев, а ещё - деньги в рассыпухе: пятёрки, трёшки... Николаев протягивает Пчеле несколько бумажек: - Полина, не в службу, а в дружбу, а?... До "Океана"?...

Пчела берёт деньги, и уходит.

- Видишь ли, - говорит Николаев, - здесь электричества нет, воду не вскипятишь, а сырую воду я вообще пить не могу... Как представлю, что в ней кто-то свои грязные ноги моет, что там, в воде, рыбы трахаются, так меня тошнит сразу же... Поэтому лучше уж пива попьём, гут? Ты, кстати, если хочешь пыхнуть, то забивай папиросу, - Николаев протягивает мне пачку "Беломора", - и себе тоже можешь отсыпать. Это Витька Цой привёз, хорошая трава...

Витьку Цоя я знаю: действительно, Витька, и, действительно, Цой. Кореец с Сахалина. Детдомовец. Усыновлён в нежном возрасте какой-то сентиментальной латышкой из Риги, а достигнув брутального возраста, мотается по стране с непонятными целями... Мутный тип, но никогда никакого дерьма я от него не видел. А траву я не курю, и план не курю, поэтому вежливо отказываюсь от угощения, и говорю:

- Может, по именам друг дружку называть будем? А то, "Николаев" - это как-то уж слишком официозно, протоколом попахивает...

- Николаев - это имя, - говорит Николаев, - а фамилии нет, я её потерял. Есть погоняло - "Репа" - это потому,что у меня табло, как репа. Но погоняло мне не нравится. Но ты смотри сам: если тебе не нравится называть меня по имени, то можешь "Репой" звать...

- Как фамилия может быть именем? Кончай уже понтоваться: не хочешь имени называть - не надо. Но только дурака из меня не делай, ладно?

- Да нет же! - Николаев подскакивает со своего дивана, - родители меня так и назвали - Николаев, в честь города на Украине! Чё такого-то? Некоторых людей называют Владимирами, в честь города Владимира - тебя же это не удивляет, правда? Хотя, - он мечтательно закатывает глаза и глядит в потолок, -  я бы предпочёл, чтобы меня назвали Воронежем!  - он смотрит на меня в упор, и начинает цитировать Мандельштама: "...Ты выронишь меня или вернешь,— Воронеж — блажь, Воронеж — ворон, нож..."

В этот момент возвращается Пчела. Она принесла пиво, и теперь ставит его прямо на пол, потому, что в комнате Николаева нет ни стола, ни табуретки, ничего... И именно поэтому я до сих пор никуда не присел, расхаживаю по комнате туда-сюда, курю, а пепел стряхиваю в спичечный коробок. И Николаев, видя это, говорит мне:

- Знаешь, что такое пепельница? Пепельница - это приспособление для стряхивания пепла, если в помещении нету пола! Поэтому - на пол, на пол! - и тут он немного смущается:

- Вы же с Полиной у меня на ночь останетесь?... У меня в соседней комнате такая кровать есть - ты в восторге будешь! - он распахивает дверь в соседнюю комнату, и оборачивается ко мне: - Смотри! Балдахина нет - извини, но чистые простыни я вам дам! У меня на первом этаже - штук двести или триста железнодорожных комплектов!...

Я заглядываю в соседнюю комнату, и вижу огромную старинную двуспальную кровать - с латунными шишечками на изголовье и спинке, из никелированных трубочек. Кровать - да, роскошная... и развратная. Соблазн велик, но - стены... Стены соседней комнаты - мало того, что белены какой-то голубой известью, так ещё и покрыты плесенью... А Николаев смотрит на меня своими чёрными цыганскими глазами, и говорит:

- Вы уж сегодня на ночь с Полиной останьтесь, а то мне одному в этом огромном доме ночевать страшно... У меня тут - мало того, что друзья всякого своего добра натащили, - он кивает в сторону стоящих под окном сумок, в одной из которых лежит целая куча денег, а из другой по-прежнему жизнерадостно пялится в потолок дуло АК-47, - так здесь ведь ещё и привиденья ночами ходят! Стонут, охают, всякие звуки издают... Мне страшно... Так что, оставайтесь - я вам с Полиной не помешаю, я тихо сплю!...

Пчела уже скинула босоножки, и забралась с ногами на николаевский недо-диван; она сидит по-турецки, дрызгает пиво (и как открыть умудрилась? - я, например, до сих пор хожу по комнате, как дурак, с запечатанной бутылкой, ибо открывашек я в интерьере не наблюдаю) - и эта сволочь, Пчела эта, сидит на диване, и строит мне рожи, прикалывается надо мной! Рядом с ней на диване стоит её шляпа - и из этой шляпы она достаёт орешки, грызёт их, и рожи мне строит... умильная такая, на белку похожая... И рыжими своими волосами трясёт.

А Николаев продолжает:

- Здесь раньше людей пытали, тут в подвале застенки были пытошные! Я спустился, и мне страшно стало! Своды из камня сложены, двери решетчатые, в стенах - ржавые кольца! Жуть!... Сколько здесь людей замучили - представить страшно! И я ночами их стоны слышу!...

- Николаев, - говорю я, - ну что ты гонишь? Дом - конца девятнадцатого века; это - уже почти наше время - какие, к чертям, "пытошные"?! Сам себе наглючил - вот и страдаешь...

- Дом-то, может, и конца девятнадцатого, - Николаев смотрит на меня строго, - а подвал?! Иркутск горел, выгорал сто раз, а потом на старых фундаментах новые дома строили! Не знаешь, что ли? Вот, сейчас день светлый - а мне всё равно страшно туда спускаться! Если хочешь, сам спустись вниз, посмотри... Страшно там, и смертью пахнет.

Николаев забирает у меня из рук бутылку пива, берёт ещё одну, и открывает их - одну другой. Вручает мне открытую, затем таким же манером открывает вторую, отрывает от неё приклеенную на сопли этикетку (помню, что это было "Адмиралтейское" - тёмное, с чёрной этикеткой, с грязно-жёлтым корабликом и такой же грязно-жёлтой надписью) - чёкается со мной, и продолжает свой монолог:

- Ты в следующий раз с отвёрткой ко мне приходи: канделябры от пианино надо открутить. Ты их себе забери - ты же всякую такую шнягу старинную собираешь, я знаю. Я бы тебе всё фано отдал, но как ты его попрёшь? Его тут бросили хозяева прежние - ну, не пропадать же ему?... Само, конечно же, погибнет - так хоть подсвечники с него забери! И - это... у меня тут ещё старинная книга есть - тоже тебе! - откуда-то из-за дивана Николаев извлекает толстенный фолиант в потёртом кожаном переплёте, - Вот! "Полный сводъ Законовъ Россiйской Имперiи, томъ второй! Санктъ-Петербургъ, 1888 годъ! Ты же любишь старину всякую! Бери!...

Краем глаза смотрю на Пчелу: она мне молча подаёт знаки - мол, я здесь ни при чём, ничего ему не говорила... Откуда Николаев знает про моё антикварное хобби - как тогда не знал, так и сейчас не знаю...

А он всучивает мне том, и продолжает:

- Я осенью отсюда тронусь уже. Здесь холодно будет, так я - на тот берег. Там - тепло, светло, и мухи не кусают!

- На тот берег Ангары? - зачем-то уточняю я, хотя понимаю, что речь идёт совсем не об Ангаре, и что в ответ я услышу какой-то очередной шизофренический гон. Так и есть:

- При чём здесь Ангара?! - Николаев психует, - я ухожу на Тот Берег Зелёной Реки! На Тот Берег Зелёной Реки, которая течёт в разные стороны! Ты по ней плывёшь - она течёт от Запада к Ленинграду; доплываешь до половины - и тут она течёт в другую сторону - от Востока к Салехарду! А там, на том берегу...

- Почему? - это Пчела с дивана вклинивается.

- Что - "почему"? - раздраженный Николаев оборачивается к девушке, и сверлит её взглядом, - Что - "почему"?!

Пчела даже немного пугается:

- Почему твоя Зелёная Река течёт то туда, то сюда?

- Ну... Ну, видимо, слоны с ноги на ногу переступают, - объясняет ей Николаев, и видно, что он успокаивается, - им же тоже тяжело всё время неподвижно стоять - вот они и переминаются с ноги на ногу,  суставы разминают...

- Какие такие слоны? - это опять Пчела.

Николаев подходит к пианино, его тонкие длинные пальцы опускаются на клавиши; Николаев лишь коснулся инструмента, но под его пальцами с грязными жёлтыми ногтями фано зазвучало, словно оргАн, выдав прекрасную, хотя и совершенно нестройную, какую-то сюрреалистическую, мелодию:

- Слоны... Слоны держат Землю... Их - трое: Асмодей, Белиал и Вельзевул - чтобы ты знала. Уже десять тысяч лет они стоят на панцире гигантской черепахи Тортиллы, которая плавает во Вселенском Океана, и держат на своих спинах это хрупкое фарфоровое блюдечко, на котором мы все живём. Ты разве не знала об этом? Об этом же в каждом учебнике истории и астрономии написано!

- Земля - круглая! - орёт с дивана Пчела. Она - материалистка до мозга костей, и николаевские рассуждения про плоскую Землю, лежащую на спинах трёх слонов, ранят её материалистическое мировоззрение, Земля имеет форму шара, и вращается вокруг Солнца! А вокруг Земли вращается шарообразная Луна! - Пчела хохочет, и кидает в Николаева горсть ореховой шелухи, и отхлёбывает своё "Адмиралтейское" из горлышка, - заканчивай уже прикалываться!

- Ну да, ну да, - многозначительно произносит Николаев, - Земля, конечно же, шарообразная... И - пустая внутри... Полина, - он впивается взглядом в Пчелу, ты видела картину Пабло Пикассо "Девочка на шаре"? Вот сама попробуй на шар залезть, пусть даже и на самый-самый большой - и попытайся удержаться на нём хотя бы минуту! Если бы Земля имела форму шара, то мы все давно бы упали с неё! - это вам просто втёрли эту ахинею, дураков из всех вас сделали, чтобы вами манипулировать можно было!... Этот бред о "шарообразной Земле" придумал Жан-Жак Руссо: ему масоны из "Великого Востока Франции" сделали беспроцентный заём, чтобы он мог дальше как-то концы с концами сводить - и поставили ему условие: придумать какую-нибудь лажу, чтобы можно было людей дурить. Вот он и придумал. А уже в двадцатом веке эту плесень на вооружение взяло КГБ - и морочит вам мозги! А вы верите...

- Да чёрт с нею, с Землёй, - Николаев повернулся ко мне, - на Том Берегу Зелёной Реки лес стоит столетний - видел бы ты этот лес! - у ёлок и сосен стволы - чёрные, а хвоя - фиолетовая! Представляешь?! А у лиственниц - сиреневая! Так, мало того, что сиреневая - она ещё и посыпана чем-то, словно инеем - и светится в темноте! Днём тоже светится, если поглубже в чащу зайти. А трава у них там - малиновая, или вишнёвая - всё от разновидностей травы зависит. Я там был уже одиннадцать раз: переплываешь на Тот Берег Зелёной  Реки - там сторож в избушке живёт: хороший парень, кстати, дружок мой... Японец, самый настоящий. Только фиг ты поймёшь, что он - японец: одет по-нашему, и говорит по-русски, и морда - вернее, лицо - ни разу не узкоглазое. Но - японец, только тайный... Живёт там, медитирует, Букишку созерцает...

Пчела прыснула смехом:

- Кого-кого он там созерцает?

- Букишку, - отвечает Николаев, - Медведя Букишку. Этот Медведь Букишка там, в чёрном лесу по багряной траве бродит, шишки собирает, песенки поёт... А устанет - приляжет на мох, и задремлет, а мы ему снимся... А высоко в небе над ним летают Лётчики - весь день летают, а как стемнеет - спускаются с небес на землю, садятся на свою взлётно-посадочную полосу, и ведут неторопливые беседы. Их движения плавны, взгляды чисты, а речения - мудры и правильны. Прекрасные Лётчики! - счастлив, воистину счастлив тот, кто внимал их речениям! Они постигли Сыктывкар!...

Здесь уж я пивом поперхнулся - смотрю на Николаева в упор, и спрашиваю:

- Кого они постигли, твои расчудесные лётчики?

- Сыктывкар, -  повторяет Николаев, - это город такой на Том Берегу Зелёной Реки. Здесь тоже есть Сыктывкар, но - не такой:  здешний Сыктывкар - убогий и скучный, грязный городишко - совсем не то, что тот Сыктывкар! О, если бы ты увидел его, ты стал бы самым счастливым, и одновременно, самым несчастным человеком! Счастливым - потому, что ты увидел бы самый прекрасный из Сыктывкаров, а несчастным - потому, что тебя бы туда постоянно влекло вновь. Но для того, чтобы увидеть этот прекрасный Сыктывкар, нужно самому стать немного Сыктывкаром... Я там одиннадцать раз был, и скоро вновь туда отправлюсь...

...Пчела поднялась с дивана, и теперь парила в воздухе - или мне это только казалось?... У Николаева тоже появились какие-то странные признаки - а какие, я так и не мог понять, но что-то странное, небывалое и неестественное точно появилось в его облике. Он продолжал вещать:

- Самое главное - детям не доверяй! Дети - это и не дети вовсе, а убивающие нас убийцы! Мы уже - уже! - рождаемся взрослыми, просто нам потом прививки делают, и мы всё забываем... КГБ прививки делает. Ну, и мы думаем, что были детьми - а они нам потом ещё и фотографии подбрасывают, на которых мы - как будто, дети. А на самом деле, дети - это таинственные убийцы; они своих убийственных инстинктов сдерживать не могут - то кошку керосином обольют и подожгут, то собаку изувечат... Вот, смотри! - Николаев подводит меня к окну, открывает створку, и кричит во двор: "Кис-кис-кис!"

- Видишь, - спрашивает он меня, когда на его зов под окно выбегает хромая кошка, - дети её убивали, а я её спас! Весной всё было.... Раньше она со мной на диване спала, а теперь, вот, по двору носится! Цой у меня деньги прячет - говорит: "Николаев, сколько надо - бери!" - вот я и взял немножко денег, в клинику напротив сходил. Они там, в клинике, ухо-горло-нос лечат, но я им сказал: "Лечите кошку - я вам заплачу, сколько надо!", и деньги показал. И - что ты думаешь? Вылечили! Бегает!...

- Николаев, - это опять Пчела-материалистка голос с дивана подаёт, - а что у тебя там из сумки такое высовывается? - и рукой показывает на автоматный ствол. Встаёт, шлёпает к окну, открывает сумку...

- Ромка!!! - то ли, восторг, а то ли ужас в голосе Пчелы, - гляди!!!...

Я уже знал, что там лежит. Нутром чуял. Поэтому и подходить не стал: понятно же, что в сумке под окном лежали стволы. Зачем мне на них смотреть? - чем меньше знаешь, тем лучше спишь. Верно?

А Николаев походит к окну, Пчелу от сумки оттесняет - достаточно грубо, кстати - и говорит:

- Полина, не тобой это положено - не тебе и нос туда совать, а то сыктывкарму себе испортишь. Если деньги нужны, скажи, - расстёгивает ту сумку, из которой сегодня уже извлекал деньги на пиво, достаёт две пачки фиолетовых "четвертных" с Лысым - и нам протягивает:

- Берите, пригодится. Если надо будет ещё, то придёте и скажете...

В каждой пачке - по две с половиной тысячи совецких рублей. В банковской упаковке. Настоящих. И Николаев всучивает их нам:

- Сейчас пойдёте гулять - мороженного себе купите, пива... на "Чёртовом Колесе" в парке покатаетесь... Берите.

Меня колотит. Меня бьёт мелким бесом. Зачем я пришёл сюда, в этот пустой дом, в эту комнату, в которой шизофреник Николаев гонит мне что-то про Зелёную Реку и Плоскую Землю - гонит среди оружия, наркоты и каких-то диких, явно незаконных деньжищ?... Я отпихиваю от себя пачку "четвертаков", но шизофреник Николаев берёт меня за ворот рубашки, расстёгивает верхнюю пуговицу, и засовывает пачку прямо под рубашку:

- Бери. От чистого сердца. Или тебе каждый день дарят по два с половиной куска?...

- Пчела, - говорю, - летим уже отсюда, а?... В парке погуляем, мороженого купил, пива попьём... На "Чёртовом Колесе" покатаемся...

Мы уходим. Мы опять спускаемся по очень-очень крутой чёрной лестнице, которую склепали из каких-то железяк и рельсов в конце девятнадцатого века. Пчела спускается первой - и я сверху смотрю на её шляпу, и вмятина в этой старой чёрной мужской шляпе напоминает мне тощую задницу. Мне неудобно спускаться - то есть, неудобно физически: в одной руке я держу подарок Николаева - второй том Свода Законов Российской Империи 1888 года выпуска - а другой приходится держаться за перила. А под рубашкой болтается и щекочет живот другой николаевский подарок -  пачка двадцатипятирублёвок...

Мы спустились, и вышли на улицу. Николаев открыл окно, и окликнул нас:

- Вы, всё же, вечером приезжайте - место есть, кровать есть, чистое постельное тоже есть. А то, мне одному - страшно... И... - здесь он запнулся, - ты это... с Лёвой поменьше якшайся: сдаст он тебя, как пить дать, сдаст! И донос зелёной ручкой напишет!

Вспоминаю об этом сейчас - и меня передёргивает, и прошибает мороз по коже: разговор наш состоялся в июне 1990 года - а в марте 1998 года, через восемь лет, донос на меня накатал Лёва Недочипуренко - следователь Бергман мне этот донос потом даже показывал: зелёной пастой написал Иудушка, ага...

...Николаева нашли через год, замёрзшим на трассе, где-то под Тулуном. Следов насильственной смерти на теле не было: просто, шёл и замёрз. Я теперь точно знаю, куда он шёл: он шёл на Тот Берег Зелёной Реки. 

А Пчела в тот вечер свою золотую цепочку с ноги потеряла... Такой вот Сыктывкар.

___________________________

ФОТОГРАФИЯ ТОГО САМОГО ДОМА. Два окна справа, на втором этаже - ну, и балкон - это и есть та самая комната, в которой жил шизофреник Николаев.


Рецензии
Это просто замечательно. Спасибо вам!

Виктор Корф   02.01.2018 16:24     Заявить о нарушении
Было б, за что... Но - польщён. Спасибо Вам.

Роман Днепровский   02.01.2018 21:57   Заявить о нарушении