Потешный бастион

Друзья, эта повесть входит в состав книги "Страсти N-го уезда", которую бесплатно и без регистрации можно скачать с адреса, указанного на главной странице. Книга богато иллюстрирована!

Но это еще не всё! Существует еще и вариант в формате аудиокниги. 

Аудиокнигу "Потешный бастион" Вы можете бесплатно и без регистрации так же скачать с моего сайта, зайдя в раздел "СВОИМИ УСТАМИ" (колонка слева). Приятного чтения либо прослушивания!






Потешный бастион
(повесть)

Душно! без счастья и воли
Ночь бесконечно длинна.
Буря бы грянула, что ли?
Чаша с краями полна!
Грязь над пучиною моря,
В поле, в лесу засвищи,
Чашу народного горя
Всю расплещи!..

Николай Некрасов


Нелепые обстоятельства

…Александр оказался невзрачным мужичком лет 45-50 в мятой кепке, в серо-зеленой куртке, в штанах цвета хаки, и с черной дорожной сумкой через плечо. Мрачный такой, приземистый, с затравленными глазами. Типичный славянский гастарбайтер из глубинки. Хачи все же ведут себя нахрапистее, да и смотрятся несколько, так сказать, пассионарнее - может, потому, что всюду ходят шумною толпою. Это русские все больше поодиночке, как упыри. Отчего и страдают.
Мужик, застенчиво протянул Михаилу пакет (нечто, завернутое в крафт и перетянутое бечевой), дыхнув свежим спиртовым перегаром, процедил:
- Вот, значит, Михал Викторыч... Миссию свою, однако, исполнил. - И дядька сокрушенно так вздохнул.
Не любит Жуков, когда к нему по-отчеству. Обычно редактора любят поофициальничать - когда надо сообщить, что материал слетел с полос.
- Ну, и что здесь? – Глубоким голосом произнес Михаил – и тут же подумал: «Ч-ч-чорт, и откуда во мне эдакое ментарство...»
Мы зачастую (ох, да всегда, пожалуй...) меняем свое поведение в зависимости от среды. Многие в родных стенах играют в домашних тиранов, в то время как на работе являются забитыми мышками. Чего скрывать - в командировках Жуков сама учтивость, в то время как... Михаил вдруг вспомнил, как в Вологде наблюдал местную "звезду" (журналиста и писателя) Толю Ехалова: да не подступишься к нему, на горячем коне не подъедешь - священный сфинкс и отъевшийся пахан! И как-то он встретил того же Ехалова в столице, в редакции одного популярного журнальчика... Того же, да, оказалось, вовсе иного. Ему показалось, Толя на две головы ниже стал. Раздобревшая мышь - и все тут. Или, как минимум, тупой жирный хомяк. Ну, это в Жукове зло сидит. Дело было в Кириллове Вологодской губернии. Договорился о встрече с одним местным "Кулибиным": приходит ко времени к нему домой - жена и говорит:
- А Василь Петрович уехал. С Ехаловым, на рыбалку, дак...
- О, как... Мы же договорились...
- Вот и Василь Петрович то же сказал Толе-то. А Толя ему: "Да пошел он на хер, этот корреспондент!"
Хозяин жизни, в общем. Местного пошибу. И так приятно было Жукову наблюдать в Белокаменной шмат напряженного и недоверчивого сала!
...В общем, повел Жуков себя с Александром по-ехаловски. «Господи, - чуть позже терзал себя Миша, - это ж я в своем городе типа дома, ОНИ-то в Первопрестольную приезжают на войну!» Москва – как громадная дойная корова, которую все дойщики люто ненавидят. Даже те, кому удалось здесь закрепиться и обзавестись крышей. Для Жукова белокаменная – мегаполис, в котором он родился и вырос. Да, город тяжелый. Но фантастически многообразный и с возможностями, в чем и заключается не шибко божественная прелесть Москвы..
Если бы на своем сайте Жуков не вывесил свой контактный номер может быть, жизнь его протекала бы в более, так сказать, штатном порядке. Хотя, если уж говорить по правде, покоя зачастую и без того хватает. Сидишь порою и размышляешь: «Хоть бы какая сволочь позвонила, что ли…»  Впрочем, бывают в жизни и периоды, когда думаешь, что все уже порядком достали. Особенно, когда разгребаешь электронную почту, выкидывая долбанный спам. В общем, как это не пошло звучит, запела однажды вечером Мишина трубка. Позвонивший представился Александром и сообщил, что у него для Жукова посылка, из Н...й области. Александр, действительно говорил на наречии того региона - уникальном, такое ни с каким другим русским говором не спутаешь. Как и полагается в столице, договорились встретиться в метро, в центре зала.
Жуков специально подсчитал: бывал он в Н...й области восемнадцать раз, и действительно много всякого про тамошнюю жизнь понаписал. В основном - про забавные казусы. Эта Н...я губерния разлеглась на своеобразном "перекрестке" России; здесь веками натуженно пыхтел "котел народов, культур и цивилизаций", отчего в этом - с севера лесном, а с юга лесостепном - краю и сформировалась чарующая и занятная пестрота. Оттого он и зачастил туда, ибо фактура необыкновенно хороша. Материалы публиковались в разных СМИ, некоторые и не по одному разу. Один раз даже, едренать, в журнальчике «Нейшнл джиографик» Михаил Жуков засветился – именно материалом из Н…й области.
Ну, вот совершенно он не запомнил этого Шурика из глубинки. Так же, наверное, европейцы на пигмеев или каких-нибудь китайцев смотрят. "Все они на одно лицо – как валенки". Где-то Миша читал, что взгляд человека по мере развития прогресса начинает напоминать взгляд рыбака, наблюдающего, как в неводе теснится улов.
- Что там?..
- А мне почем знать. Мое дело – передать.
- От кого хоть весточка-то, Александр?
Гость-арбайтер как-то нехорошо улыбнулся, и, испустив спиртные пары, едва слышно проговорил:
- История непростая. Коротко не расскажешь. Там письмо сопроводительное, прочтете - разберетесь. Знаю, человек вы неплохой. По крайней мере, мне говорили...
Прибывающий поезд заглушил нерешительную его речь. Расстались по-столичному, без церемоний.
Дома Жуков, конечно, дал волю любопытству.
Четыре толстенькие тетрадки, такие, кажется, в старину называли "в коленкоровом переплете". Пролистал. Не слишком разборчивый грубовтый почерк, желтая бумага. Автор, видимо, слишком старался, выводя увесистые буквы, отчего вязь получилась на вид основательная, но по сути нечитабельная. Почему-то пришло в голову сравнение с аляповатыми дворцами нуворишей на Рублевке: внушительно, а жить противно.
Еще среди тетрадок затесались несколько вовсе пожелтевших листков. Ну, а венчал посылку еще один листочек, сложенный вчетверо. Поверху начертано: "Глубокоуважаемому Михаилу Викторовичу". Не любит Миша все эти закивоки, они судом попахивают. Отложил он все это послание в долгий-долгий ящик, точнее, закинул на антресоль, памятуя слова бывшего своего начальника, к сожалению, отошедшего ко Господу, Виктора Саныча Козлова: "Ничего не надо выбрасывать".
Минуло месяца четыре. Само собою, Миша уже и забыл о послании. А потому, когда по телефону некто пробубнил: "Я Александр...", мобилизовав арсеналы памяти, припомнить того Шурика из глубинки Жуков не смог. В конце концов, звонивший сам восстановил утерянное звено, вкрадчиво так заявив: "Ну, вы посылку-то... Прочли?" Александр уверил, что просто обязан передать письмо, причем, поклялся почему-то, что больше никогда не осмелится беспокоить. Ах, да, посылка! Дурацкие тетради...
Договорились снова пересечься в метро, в центре зала. Само собою, Жуков слазил на антресоль и откопал эти «коленкоровые» тетради. Выудил однажды проигнорированное письмо и все же прочел:

"Привет из Беловодья! Глубокоуважаемый Михаил Викторович! В наш затерянный в суете цивилизации "медвежий угол" изредка попадают газеты. В основном мы их используем по назначению, простите, бытовому, но, наткнувшись на один из Ваших очерков, я вдруг открыл для себя, что есть еще люди, которые на нас, «охламонов» с далекой периферии смотрят не как на японских макак в зоопарке, а с искренним уважением. Как минимум, Вы переживаете за судьбу подлинной, глубинной Руси, за что огромное Вам спасибо! С той поры как я открыл Вас для себя как автора, всю прессу, которая добирается в наши болота, перелопачиваю в поисках Ваших очерков. Вырезаю их и складываю в отдельный ящик. Нашим непременно даю читать. Не все разделяют мои восторги. Большинство считают, вся пресса от сатаны, а потому ее используют исключительно утилитарно. Но я лично считаю, есть совестливые люди даже в Ваших кругах.
О себе. Меня зовут Алексей, фамилия - Найденов. Часть моей биографии, а также история моего появления в Беловодье содержится в тетрадях, прилагаемых к сему посланию. Тетради эти включили мои записи за последние полтора года. В последнее время я получил настолько неожиданный опыт, познакомился со столькими необычайными людьми, что не смог удержаться, чтобы не доверить факты бумаге. Не скрою: посылаю Вам мои опыты в писательстве надежде, что Вы оцените мои труды и рассмотрите вопрос вероятной публикации. Если посчитаете мои потуги слабыми - смело выбрасывайте, данная рукопись имеет копии. Литературного опыта у меня немного, но он все же есть. Давно еще, в интернате я что-то пробовал сочинять, однако, некоторые обстоятельства вынудили меня надолго отойти от писательства. В колонии мне, правда, довелось трудиться редактором стенгазеты нашего отряда, однако, творческим данное занятие назвать можно с натяжкой.
Мне думается, рассказ о тех людях, среди которых мне довелось жить, будет поучительным. Они свободны – как физически, так и духовно. И это главное. В Беловодье я по-настоящему родился, или (простите за пошлость) прозрел. Свои записи посылаю Вам без какой либо надежды. Извините за навязчивость и не обессудьте.
И еще: они довольно субъективны и вовсе не претендуют на истину. С почтением, искренним уважением и творческих Вам успехов! Найденов Алексей»

Тетради пронумерованы. Миша раскрыл ту, на обложке которой аккуратно было выведено – почти продавлено шариковой ручкой: «Часть №1. Копия. Найденов А.М.» В самом низу забавная, но мрачноватая  приписка: «Правда горька, но без нее наша жизнь ничто».
Раскрыл тетрадь, попытался разобрать почерк. Вот начало:

«…Если жива мать моя, которую я никогда не знал, теперь бы я точно ей сказал: «Спасибо, что ты мне дала жизнь!» Раньше я в порыве отчаянья частенько твердил: «Кой черт ты меня произвела на свет да кинула, з-з-з-зараза!» Хотя, если уж правду говорить, все равно люблю ее… с-с-суку. Ведь в самые трудные моменты жизни моей я верил, что только мама способна меня спасти и защитить. Ох, противоречива душа человеческая. Столь раз я за свои злополучные годы слышал это поганое «Вы****ок!», что и… а вот и не знаю даже, что. Душа моя давно истерлась в злословии, я уж думал, нет в ней уже места для любви.
Люся премило сопит, отвернувшись к стенке. Очень люблю наблюдать ее почти детское лицо когда она спит. Она младше меня на восемь лет, но, признаться, опыта у нее хватает. Научила она меня многим премудростям – и так ведь тактично, умело…  Много раз думал: люблю ли я Люсьен? А вот, не знаю. Но жизнь свою точно отдам, чтобы у нее все было хорошо, чтобы вернула Людмила свое дитё, чтобы…»

Что ж, автор начинает с саморефлексии, раскрывает свои душевные раны и комплексы, попросту демонстрирует читателю личную человеческую слабость. Тоже вариант, вон, Пруст на данную тему размазывал томами. Однако, мужик не должен хныкать, нехорошо это, несолидно. Ну, да ладно, всякие бывают на свете мужики. И бабы тоже по воле Создателя разномастные. То есть, конечно, женсчины. Не слишком любит Жуков исповедальную прозу, а, точнее, не приемлет в принципе. Да и времени-то на чтение не хватает – чукча-то не читатель, а писатель.
…Второе свидание с Александром происходило в том же стиле. Посыльный заметно осунулся, казался свернутым в «букву зю». И все тот же перегар. К тому же гражданин заметно попахивал бомжатиной. На довольно помятом конверте красовалось неизменное: «Глубокоуважаемому Михаилу Викторовичу». Жуков спросил у гость-арбайтера:
- Так в чем срочность-то?
Миша уже не мог скрывать раздражения, и визави это чувствовал. Он пробурчал:
- Не мое дело, не смею знать. Извините…
- Ладно, - смягчился Михаил, - Александр, вам, может… денег дать?
- Не стоит. Все нормально, Михал Викторыч. Письмо приняли – и на том спасибо. Ну…
- Стойте. Погодите…
Жуков решительно оторвал краешек конверта. Достал листок. Развернул, прочитал. Текст небольшой, почерк не слишком уверенный, но разборчивый, и, кстати, принадлежит он явно не Алексею (Миша еще час назад разбирал его грубую увесистую буквицу), этот почерк очень похож на пропись школьника:

«Привет из Беловодья! Михаил, дело безотлагательное. Очередная атака на наш бастион принесла противнику успех. Мы вынуждены отступить в Серафимов скит, закрепились там. Некоторые наши попрятались по заимкам. Запасов провизии у нас достаточно, до грядущей весны протянем. Хватает и боеприпасов. Многого нам не надо – только бы не трогали. Но вот, трогают, скоты. Потерь у нас почти нет. Разве только убит Кирилл. Мефодий сокрушается, конечно, но мы его стараемся утешать, а так же убедили оставить свои эти зароки, так что он теперь полноценный боец. Имеются раненые, но легко. Вацлавас окончательно поправился, он полон сил и желания мстить. Наконец-то и Жора вышел из оцепенения, а стрелок он отменный. Михаил, если вы верите в какого-нибудь бога, помолитесь за нас! Особенно за наше будущее дитя. Алексей Найденов».

- И как это понимать, Александр?
- А так и понимать. Наверное, там проблемы.
- Где – там?
- Не могу знать…
Александр прятал глаза. Миша впился в мужицкое лицо своими полурусско-полуеврейскими глазами, ощущая себя доминирующей особью:
- И что с этим делать?
Длительная пауза. Два поезда прошумело, пока гость-арбайтер молчал. Все же выдавил:
- Ну, я, что ли… пошел.
- И кто вас держит? – резко проговорил Жуков тоном школьного директора.
Александр развернулся, и, несколько секунд поколебавшись, двинулся на эскалатор. Был вечерний час пик, и скоро его рабская фигура растворилась в толпе.
Еще в поезде Миша пару раз перечитал послание. Какой-то розыгрыш? И для чего… Хочешь – не хочешь, а надо разобраться, наконец, что в тех «коленкоровых» тетрадях понаписано. Ближе к ночи, после традиционного просмотра новостей и Интернет-рутины таки взялся за злополучную передачу. Очень скоро понял, что читать не слишком разборчивый почерк крайне неудобно. Миша взял ноутбук и стал переводить буквенную вязь, произведенную незнакомым человеком по имени Алеша в цифровой формат. По ходу, в меру индивидуальных способностей Жуков еще и редактировал текст. Слова, которые не разобрал, заменил на свои. Если честно, допустил многократную стилистическую правку. Далее – продукт Михаила Жукова с Алексеем Найденовым совместной деятельности.


Инцидент

…Если жива мать моя, которую я никогда не знал, теперь бы я точно ей сказал: «Спасибо, что ты мне дала жизнь!» Раньше я в порыве отчаянья частенько твердил: «Кой черт ты меня произвела на свет да кинула, з-з-з-зараза!» Хотя, если уж правду говорить, все равно люблю ее… с-с-суку. Ведь в самые трудные моменты жизни моей я верил, что только мама способна меня спасти и защитить. Ох, противоречива душа человеческая. Столь раз я за свои злополучные годы слышал это поганое «Вы****ок!», что и… а вот и не знаю даже, что. Душа моя давно истерлась в злословии, я уж думал, нет в ней уже места для любви.
Люся премило сопит, отвернувшись к стенке. Очень люблю наблюдать ее почти детское лицо, когда она спит. Она младше меня на восемь лет, но, признаться, опыта у нее хватает. Научила она меня многим премудростям – и так ведь тактично, умело…  Много раз думал: люблю ли я Люсьен? А вот, не знаю. Но жизнь свою точно отдам, чтобы у нее все было хорошо, чтобы вернула Людмила свое дитё, чтобы в ее жизни наконец воцарилась гармония.
Не буду пока будить – пусть понежится. Скоро ей обряжать скотину. Что делать – халява в нашем убежище на проходит: надо немало трудиться, дабы не издохнуть с голодухи. Мы должны сейчас с Жорой идти проверять верши. Это снасть хитрая такая из лозы – чтоб, значит, рыбу ловить, которая прет супротив течения. Плетнем перегораживается речка, а в небольшой проем вставляется сооруженный из ивовых прутьев “сачок”, в который рыба и попадается. Если такой “сачок” поставлен на рыбу, которая идет против течения, он называется вершей. Если наоборот, ту, что по течению отлавливает - веренькой. Мелочь проходит – крупняк задерживается. Для малых рек – устройство эффективное, рыбу порой можно лопатами черпать. Да мы много и не берем – только одну корзину. Остальную рыбешку всю выпускаем. Добычу обработают Жорины бабули. Они мастерицы это делать – а уж как коптят! Когда на нерест заходит судак или семга, их бабушки засаливают в бочках. Не шибко ароматное амбре от заквашенной рыбы – тухлятиной от нее несет – но, говорят, зимой нет лучшего средства от цинги.
Речушка Белая, приток более крупной реки Парани, невелика, считай, переплюйка, но в ней много всего водится. Даже хариус. Но только повыше по течению, там, где вода постуденее. Да и болото, среди которого прячется наше Беловодье – тоже кладезь. Жора уже немало передал мне таежных премудростей. Он – местная ходячая «энциклопедия дикой природы», «Дерсу Узала» здешних болот. А вот я учил Жору приемам самообороны. Меня-то жизнь настропаляла на борьбу за свое достоинство при помощи кулаков, ног и зубов, вот, делюсь… Сложные у нас отношения. Мне кажется, Жора меня недолюбливает. Но терпит. Ну, а я… хрен его знает. Для меня Жора просто нормальный мужик. Ну, чудаковатый, дикий. Одичаешь тут… А, пожалуй, я к нему отношусь как к доброму соседу, надежному напарнику – и все тут.
Иногда, впрочем, мне досадно, что Люся время от времени делит ложе и с Жорой. Постоянно себя осекаю: «Лёша, ты не собственник этой женщины, она свободна как ветер!» Да, действительно: какого лешего ты ревнуешь? Ты что ее – купил? А ведь, как я понимаю, спит Люсьен с дядей Васей. Амазонка… Но ведь сколько жизненной силы! А, может, она ею с нами, идиотами, делится?
Раньше я и не знал, что возможны такие отношения промеж полами. Какой-то, что ли, промискуитет. Но, видно, среда меняет и моральные нормы. В конце концов, мужиков в соку у нас несколько больше, нежели необремененных семьею дам. И я должен гордиться тем фактом, что до того как Петрович притащил мое бренное тельце в слободу, Люся проживала одна. Я же в ее доме - хозяин, а руки мои не токмо под одно заточены, но и под многие ремесла, без которых в эдакой глуши труба. Гордись, Найденов!
Уютно в Люсином доме. Как ни крути, это все же ЕЕ дом. Я здесь по большому счету все же не хозяин, а гость – пусть и несколько засидевшийся. Да и Люся – тоже гостья. Вот, не знаю, как точно и выразиться-то… Беловодье – мир так мною и не понятый. Уж сколько народу вольными ветрами сюда занесло… Все приняты, одарены кровом, пищей, теплом. А все равно ощущение абсурда. Никто от тебя не требует трудиться, делиться, помогать. А ты сам включаешься в эту ежедневную рутину. Иногда не хочется, поваляться охота. А советь берет – и заставляет идти и впрягаться. И никто ни на что не жалуется. Я долго к этому привыкал, ведь в Большом Мире мы все время чем-то недовольны. Нам все не так. А тут – все именно так. Гармонично, что ли.
Еще раз оглядел горницу. Дому, наверное, лет сто пятьдесят. Чуть накренился, но крепок еще. К матице прикреплен крюк. Люся говорила, раньше на нем висел очеп, а на очепу качалась зыбка. Сколько младенцев укачано было за все время! И все эти малыши выросли – и растворились в неизвестности. Нашел я эту зыбку на чердаке. Такая колыбелька – расписанная цветочками. Показал Люсе – она расплакалась… Эх, баба… Я там же, на чердаке, икону отыскал. Приладила Люсьен ее в красном углу, молится теперь вечерами. Мефодий книжку с молитвами ей дал, выучила вот. А я не молюсь. Зато пристрастился записывать. Тетрадки чистые (пусть и с пожелтевшей бумагой) в бывшей школе нашел, чернила, перья. Мне Люся: «Зря ты все. Никому это не надо. Разве только, ментам, если нас накроют…» Я Люсе: «Не бойсь, я знаю, что я делаю…» Хотя, на самом деле, не знаю. Просто, жизнь проходит. Жаль как-то уходящей натуры, хочу хоть что-то сохранить.
Здесь еще один фактор. Все на том же чердаке нашел я записи, которые восемьдесят лет назад делал безымянный обитатель здешних мест. Возможно, монах. Листки поизносились, не все читабельно. Но кой-то я разобрал. Разыгралась в Беловодье трагедия, благословенные места разорила и осквернила неведомая злая сила. Об этом написал человек, имени которого я не знаю. Прошло восемьдесят лет, и записи таки не сгинули. Может, и мои «письмена» достанутся «благодарным потомкам». Или не знаю уж, кому еще… Однако, если мыслить, что типа «никому это не надо», так вообще ничего не надо делать.
…Как и принято, встретились с Жорой возле бывшей колхозной конторы. Солнце едва только осветило верхушки деревьев, изо рта пар... утренняя благодать! Роса на траву ложится, вторые петухи провозглашают свою радостную песнь...
Перед дорогой перекурили. В лесу курить нельзя - таков закон добытчика. Жора научил меня в том числе рОстить ядреный самосад, правильно сушить табачный лист, крутить козьи ножки. Люся ворчит, не выносит она табачного дыму, а по мне, дак, курево - дело доброе, ибо способствует внутреннему сосредоточению. Пока здоровье дозволяет – чего не посмолить? Тем более, Жорин самосад зело хорош, маловреден и вообще приятен.
С Жорой хорошо просто так молчать. Это тебе не дядя Вася, который то и дело: бу-бу-бу, бу-бу-бу... Оно конечно, дядя Вася - гений, ежели выберусь однажды из нашей берлоги в Большой Мир, может, гордиться буду, что слушал такого человека и даже что-то вякал в ответ. Эх... где она - золотая середина промеж словом и молчаньем? Ну, разве только батька Сергий со станции "Раненбург" (как-нибудь обязательно про него поведаю)...
Ну, посмолили. И чё-то меня переклинило, спрашиваю Жору:
- Это, брателло, - я к нему именно так привык обращаться, - а почему ты ни разу не спрашивал о моем прошлом? Может, я бандюган какой...
Охотник хитровато улыбнулся самыми кончиками губ, на несколько мгновений призадумался и тихо, будто сам себе, ответствовал:
- Она есть, разница-то? Коль виноват - ответишь. Не перед народным судом - так еще перед каким...
Ну, да, тоже правильно. Мы ж не знаем, что нас ждет там, за последним порогом. А, может, и ничего.  В том-то интерес. В смысле, всей жизни интерес. Если б точно знали - про рай там, страшный суд или какую-нибудь карму, скучно было б. Все наперед ясно, только включай счетчик добрых и злых дел – и калькулируй.
- Отстал ты, брателло. Народных судов нет уж.
- И что теперь? Суды линча?
- Случается и такое. Но в основном районные, городские, областные. Верховный.
- Значит, знаком, Леш. С системой-то.
- Бывало.
- И как?
- В смысле…
- Для жизни-то полезно ли?
- Полезно. Одну истину узнаешь: с сильным не дерись, с богатым не судись.
- Надо же… А я, Леш, ее знал, в судах не побывав. Верховный суд, говоришь? Вот, и я про то же. Хе! Пошли, что ль…
Вообще, проверять верши – дело легкое. Корзину с рыбой только вот одному нести неудобно, потому парами и ходим. Обычно мы с Мефодием эту работу выполняем, но инок приболел, Жора подменяет. Зато мы с Жорою много вместе охотимся. Ему нравится, что я не пристаю с болтовней. А сейчас, вот, пристал. Чем вызвал явное недовольство «аборигена». А, пожалуй, получился у нас самый длинный разговор за всю историю наших отношений.
Жора научил меня пользоваться звериными тропами. То есть, отыскивать их по всяким приметам и сокращать путь в зависимости от обстоятельств. Зайцы, олени, кабаны, медведи лучше нас, людей, знакомы с местностью и готовы поделиться своим знанием. Если звериные тропы не проложены – значит, место гиблое. Поскольку мы живем в окружении болот, надо быть осторожным. Нигде мы не передвигаемся без длинных жердей, ведь трясина  - штука коварная. Топь может выдержать даже лося, но для человека с его относительно тяжелой поступью она станет погибелью. Пару раз я проваливался в трясину, но всегда кто-то оказывался рядом. Было фигово, ведь неприятности случились ранней весной, когда вода шибко студеная. По мере накопления опыта я стал более осторожным, внимательным.
Нынешнее время, когда близится осень, для ловли рыбы время самое золотое. Вода в Белой прозрачна, при наличии навыка и ловкости рук рыбу можно брать ночью, острогою с факелом, вольготно идя вдоль берега. Да мы и верши почти что все пооткрывали – хватает и двух. Действительно: на сей раз попалось много щук и сазанов. Что редко для наших краев, есть и стерляди. Уже набрали корзину, выпустили излишек – Жора встрепенулся, приложил палец ко рту, многозначительно на меня глянул. Я стал прислушиваться. Обычное журчание реки на перекатах, шорох листвы. Жора знаком указал мне присесть. Сам осторожно снял с плеча ствол (здесь обычай ружьишко, коли выходишь за «периметр», брать всегда с собою), и крадучись, пригнувшись, двинулся вниз по реке.
Я уж привык к таким инцидентам. Дикая, заповедная территория кишит зверьем. У каждого животного здесь свой участок, сфера влияния. По счастью, волки в стаи сбиваются лишь к зиме, сейчас их бояться не стоит. А вот лося надо бояться. Здесь поговорка такая: на медведя идешь – постель стели, на лося идешь – гроб точи. Медведь может покалечить, а вот лосяра – легко прибьет насмерть. Именно лось – царь леса, ему даже мишки дорогу уступают. Хотя, и кабан опасен – особенно весной.
Я уж встречался и с сохатыми, и с косолапыми (разве только с кабанярой пока не виделся). Теперь уж знаю: столкнулся нос к носу с медведем – демонстрирую свои отвагу и бесстрашие. Мишка знает, что делать с теми, кто убегает. Но всегда приходит в замешательство, ежели перед ним противник, который его не боится. Да и не хочет он лишний раз вступать в контакт с незнакомцем. Медведь чует опасность за полкилометра и старается избегать ненужных контактов. Тем более, по запаху он чует: если конкурент (медведь, забредший в чужую зону) – будет противостояние. Ну, а ежели иное существо – какой он соперник? Он спрячется в кустах, будет пережидать. Ну, и бывает, что напорешься…
Главное – не сдрейфить и не побежать. Можно самому зарычать, свиснуть. Мишка убежит первым. Однажды я попятился, споткнулся, повалился… И что сделал этот паскуда: подскочил – и вдарил мне лапой по заднице! Я тут же встал с земли-то (взял себя в руки), и повернулся в нему лицом. Наконец, стал загонять патрон в ствол. Я видел реально испуганные глазенки зверя. Хотя он и встал на задние лапы. Молодой был мишка, видно, нематерый, желающий поразвлечься. Меня Жора предупреждал: если косолапый встал пред тобой – он просто демонстрирует свою мощь – не более того. Щелчок курка – и он уже бежит! Кстати, пахнет медведь отвратительно. За последние месяцы я научился за сотню метров чуять медвежью вонь. Так что, и неожиданных встреч удается избегать, ибо для обоих лучше косолапого обойти. Особенно весною и в начале лета, когда медведицы пасут свой выводок.
Таежная правда дается, откровенно говоря, с трудом и шишками. Например, я не сразу понял, почему мы не уничтожаем то же медвежье отродье, освоившее территорию вокруг периметра. Оказывается, «свои» мишки – прекрасные наши… защитники. Жора знает нрав каждого, они предсказуемы. А убьешь косолапого… На его место придет другой – возможно, затаивший обиду за что-то на человека. И будет мстить. Они ведь – твари злопамятные. «Лучше свой шалун, нежели чужой шатун» - тоже охотничья присловица. Ближайших к нам мишек Жора всех знает. Некоторые даже персональные имена имеют - в зависимости от характера.
…Но сейчас что-то не так. Медвежатиной не пахнет... Лось, кабан – прут напролом, их слышно, а сейчас обычная таежная тишина. Я напряг слух. У меня с собою ствола нет. М-м-м-м-да… За полтора года, что я здесь, уже привык к общению со всяким зверьем. Если с Жорой за периметром – так он и не молчит вовсе, если возникает опасность. А здесь… вот ведь как мужика торкнуло-то. Я тоже почувствовал беспокойство. Вжался. Жду. На всякий случай, нащупал нож, перобу меня по старой привычке всегда под рукой. Чудятся (или нет?) какие-то шорохи. Сердечко стучит учащенно. Мучительно долго жду, кажется, с полчаса. Наконец, Жора возник. Тихонько вышмыгнул из кустов, на меня смотрит просящее, снова палец у рта. На охоте, в лесу мы привыкли понимать друг друга даже не с полужеста – с полувзгляда. Сели на корточки, еще некоторое время таились. Наконец, Жора зашептал:
- Двое. Мужчины. Кажется, в военной форме. Там, за рекой – пошли вниз…
Та-а-ак… Вообще говоря, пока я в Беловодье, заплутавшиеся бывали. Двоих, кстати, приютили, теперь они среди нас. Других выводили к ближайшему селению, Преддверию. Там есть телефон, цивилизация. Ну, и что те двое? Может, охотники… Жора зашептал снова:
- У них «калаши». Укороченные, как у десантуры.
- Ну, и… - откровенно говоря, ничего странного, на мой взгляд. Ну, предположим, вояки решили поохотиться. Изредка над нами «вертушки» пролетают. Нефти-газа здесь пока что не нашли, геологов не водится, граница далече, и мы знаем: если «вертушка» - всякие силовики любят в наших краях на какого-нибудь зверя сходить. Ну, там, менты, фээсбэшники. Мы же не на необитаемом острове живем. К нам никто не залетает, все знают: гиблое здесь место, кругом непроходимые болота. По крайней мере, так считается. Было как-то, зимой: сильные мира сего пару лосей завалили километрах в двух за периметром. Так их в «вертушку» - и все, улетели. Мы просто следы этого изуверства видели. Ну, а сейчас… - ты чего так испугался-то, брателло?
- Не пойму. Что-то не так. У меня чувство, они за нами… следили.
- А у тебя, случаем, не паранойя?
- Ладно. Пошли. – Обиделся мужик. Все же недолюбливает он меня.
Взяли корзину, двинули к слободе. У меня нет оснований подозревать Жору в том, что ему могли привидеться глюки. Не такой он человек, насколько я знаю. Так что молча, осторожно дочапали домой. Передали рыбу бабулям. Люся встретила напряженно. Мы ведь задержались на два часа. В размеренном ритме жизни Беловодья это срок. После завтрака, обычных трудовых обязанностей (я ведь еще и навоз должен убирать) мы, мужики, собрались на маленькое совещание.
Как всегда, Вацлавас, записной наш юморист вставил анекдот: «Плывут рядом в Японском море два траулера, наш и японский. Наши забросили трал, вынули: пустой. Японцы забросили, вынули: полный. Наши забросили, вынули: пустой. Япошки – полный. Наши опять – и… пустой. Япошки – снова полный. Япошки кричат: Эй, русски, план нет собрань давай!»
Иногда Вацлавас меня достает. Да и всех тоже. Но своей легкой энергетикой способен литовец снять напряжение. Это надо ценить. Тем более, мы с ним – родственные души. И в общем-то, в теплых отношениях. Хотя и он, и жена его, Мария – намного старше меня. Мы ж зеки прожженные, а рыбак рыбака завсегда видит издалека. То бишь, урка - урку…
Итак, наскоро обсудили инцидент. Жору интересовало, не сталкивался ли кто-то из наших с чем-то необычным. М-м-м-мда… У нас тут все в общем-то необычное. То есть, само наше существование – перманентное недоразумение. Ну, все, конечно, поняли, что охотник имеет в виду: не было ли признаков присутствия посторонних людей. Народ утверждал: не было ничего такого. Тем не менее, все же решили сходить по следам «случайной парочки с калашами». Вызвались идти вместе с Жорою Петрович и Вацлавас. Я промолчал. Откровенно говоря, плохо я знаю болото, а посему посчитал себя бесполезным «следопытом».


Из дневника безымянного инока

Листочки с записями неизвестного обитателя частично истлели, чернила местами расплылись. Расшифровывать было непросто. Но я старался. При переписке я удалил старинные «яти». Приведу последнюю часть дневника.

Января 30-е, год от Р.Х. 1930-й
Уверен не вполне, что следующий приход отряда в наше Богоспасаемую обитель ознаменуется порушением и поруганием. Я знавал ихнего главаря, Федьку Шелкунова: он родом из деревни Преддверие, и много раз ходил к нам паломником по престольным да двунадесятым праздникам. Оно конечно, на сей раз Федька уезжал шибко злой. Отец-игумен не раскрыл ему, где ризница, и тот шипел зело, Богопротивные речи говорил. Так и сказал: «Не хочешь, батька, по-доброму, придем, силой заберем и все тут огнем праведным попалим!» Игумен за сердце схватился, увели его братья в настоятельский корпус под руки. В те-то времена, когда антихрист не взошел еще на престол нашей Руси-матушки, Федька был кроткий Богобоязненный мирянин. Сам его исповедовал не раз, причащал, и могу сказать, человек он добрый, или, по крайней мере, зла в душе не держал. Господи, не остави раба Твоего в неведении!

3 февраля 1930
Братия по разному отнеслась, когда отец-игумен благословил мощи нашего Серафима, заступника обители, схоронить под спудом, в тайном месте. Только четверо в тайну посвящены, да и те слово пред Всевышним дали, что ни при каких смертных муках тайну не выдадут. Некоторое шатание в пустыни началось уже давно. Одни говорят, надо уходить в скиты. Другие, что оборону держать здесь. Есть и такие, кто пытается доказать (то ли другим, а то и себе), что надо бы покориться силе. Наш вечный смутьян Доримедонтушка моду такую завел агитировать, что дескать большевистская правда построена на идеях Господа нашего Иисуса Христа. Мол, рано или поздно мир православный сольется с коммуняками, бо из одного живоноснаго родника питаемся. А вот у меня своя мыслишка. Думаю, ежели оно даже и так, не понесет кобылка двух седаков. Растопчут они нас, горемычных. Помню, в 20-м: прятали мы тех, из бедноты, кто в партизаны ушел, не вынеся зверств колчаковцев. Среди тех и Федька был. Очень помню, как сердечно он благодарил и нас, насельников, и слобожан – за то, что не выдали супостатам. Вот, десять лет минуло – и все в них, в мужиках, перевернулось. Не в силах постичь я, грешный, откуда взялось в них столько злобы! Может, от горя и вопиющей несправедливости этого мира?

9 февраля 1930
Во имя Отца, Сына с Святага Духа, аминь! Замечено, что реже гораздо стали находить в нашу Богоспасаемую обитель миряне. Кто-то сетует на плохой зимник, на голод. Но я заметил, что и среди прихожан далеко не все стремятся приступиться к Святым Таинам. В глазах многих читаю страх. В свечном ящике очень мало записок. Над монастырем нависло непередаваемое напряжение. Несколько трудников пропали. Братия пока спокойна. Видно, с последнего наезда отряда страхи поулеглись, и некто не изъявляет желание уходить в скиты. С войны осталось у народа оружие. Нам, инокам, грешно его в руки-то брать, а вот среди мирян да трудников есть такие, кто готов дать отпор супостату. Ежели до весны дотянем, сможем держать оборону. Провизии достаточно, а вот баб, стариков и детишек отошлем в мир.

12 февраля 1930
По благословению отца-игумена прятали святыни из ризницы. Причастны только четверо, надеюсь, никто больше не прознал. В соборе служили Литургию, по возможности, собрали там всех, в то время мы, причастные исполняли свой долг пред Господом. Слышал я, в светской Руси заправляет товарищ Джугашвили. Говорят, у него семинарское образование… наш он, из християн. Такие не могут предать веру-то православную. Это ж какая тварь способна подрубать корни, которые его питают?

16 февраля 1930
Уехали школьные учителя. Зато прибыл агитатор из города, под охраной трех красноармейцев. Созывали на сход народ, нас, братию приглашали. Я так пошел – послушать. Агитатор, по виду и нраву из рабочих, говорил о том, что монастырь не тронут, но в нем сделают сельскохозяйственно-кустарную коммуну. Рады будут коммунары, ежели иноки вольются в трудовой отряд. Мы, монахи, слушали со скепсисом. Знаем мы эти истории. Еще в начале 20-х в других монастырях коммуны зачинались. Коммунары проедали монастырские закрома, сжирали скот, после чего все коммуны и заканчивались. Еще прозвучало слово «колхоз». Что ж… оно, это слово нам знакомое. Наша, Беловодская община – и есть тот самый колхоз, коллективное хозяйство, построенное на Законах Божиих. Хочется верить, все будет хорошо и в колхозе. Ежели, конечно, не порушат вековые устои.

23 февраля 1930
Что-то нехорошее творится в слободе. Те, кто победнее и поленивее, возненавидели зажиточных и трудолюбивых. Прибыл небольшой отряд. Забрали семью Миньковых – всех, с шестью детьми и стариками. Погрузили на сани. Комиссар сказал, повезут их в ссылку, как «раскулаченных». Это ужасно. Степан Миньков – мой духовный сын. Семья работящая, если их «кулаками» и называли – только лишь потому, что трудились как пчелки Божии, а спать в страду удавалось, только опершись на кулаки. Я, конечно, был в слободе, пытался отговорить комиссара. Ну, повезут их в неведомые края… а там разве хуже чем у нас в Белогорье? Мы за три века в кошмарном болоте сотворили маленький рай. Шутка ли: арбузы выращиваем! А какое хозяйство у Миньковых: две лошади, четыре коровы, бык. Детишки мал-мала-меньше. Скотину конфисковали, она теперячи «колхозная» будет. А на деле дали ее на обряжение Ваньке Силуянову, пьянице и бездельнику. Уморит он скотину-то. Пристыдил я военных. Комиссар ответствовал: «Вас, людей Божиих, до поры не трогаем, но скоро и до вашего брата дело дойдет! Ежели контрреволюцию будете тут плодить…» Узнали мы, Федька Шелкунов в уезде стал большим начальником. Что ли, внутренними делами заведует, вся милиция под его началом. А может, податься в уезд и поговорить с ним по душам-то? Наш ведь человек, на монастырских хлебах взращен, благодать от мощей преподобного Серафима напоен! Отец-игумен не благословил. Велел ждать. И чего ждать-то, вконец?

27 февраля 1930
Дурачок Федорка, коего в слободе за блаженного почитают, предрек нам, инокам, скорую гибель. Миряне беспокоятся, ждут конца света. К нему теперь больше вопрошающих, нежели было к недавно отошедшему ко Господу старцу Силуану. У нас, в среде братии, настроения неплохие. Мы верим, что Святые Отцы, Пресвятая Богородица и Преподобный Серафим, Небесный Покровитель наш, не оставят Божиих людей в беде и унынии. Та благодать, что три столетия витает над нашим Никольским Беловодским монастырем, будет освещать наш праведный путь. Молитвами Святых Отец наших Господи, Иисусе Христе, Сын Божий, помилуй нас!

1 марта 1930
Преставился отец-игумен. Господи, приими с миром отца Владимира! Схоронили тихо, торжественно. Пришли на монастырское кладбище все слобожане. Молчали. На поминальную трапезу не пошли. Только Федорка на нами, грешными, увязался. Напился пьян, кричал богопротивные речи.

8 марта 1930
Отряд вошел в слободу, скоро будет в обители. Не знаю, что нас ждет. Встречать будем чудотворной иконой Николая Мирликийского, Угодника нашего, и с молитвою. Отче наш, всеобъемлющее Лоно Любви, Создатель и Воитель, помилуй нас! Да будет воля твоя! Всецело себя и друг друга твоему Провидению! Аминь!









Периметр

Люся Жору почему-то называет «Шреком». Вот уж не знаю, откуда такое… немецкое погоняло. Я ее спрашивал. Она сказала только, я неразвит в смысле искусства. Может, какой-то литературный персонаж. Надеюсь, положительный. Впрочем, какая к лешему разница. Абориген – он и есть абориген.
Вот, я все больше по казенным домам, с казенным жизнеобеспеченьем отирался, и до совершеннолетья не знал, что, оказывается, человек при желании может сам, без всяких внешних помочей себя обеспечить. Причем, при любых обстоятельствах. Шутка ли: жарить яичницу я уже научился взрослым мужиком.  Не говоря уже о прочих бытовых мелочах. А вот Люся, к примеру, с детства ко всему привычная, любая домашняя забота для нее не в тягость. Может, именно потому она и со мною, что мы такие разные.
Раньше я думал, невозможно существовать в отрыве от цивилизации уже хотя бы потому что надо где-то покупать соль. Без нее, в книгах пишут, человек помрет. Оказывается, даже в тайге, на болоте можно найти и естественные солонцы. Это выходы минеральной воды. И к ним ведут звериные тропы. Животные ведь тоже где-то соль должны находить. Так что, без соли мы не остаемся.
Мы здесь сами выращиваем жито, из зерна на водяной мельнице, которой, наверное, двести лет, мелем муку. Громадные такие каменные жернова исправно трудятся невзирая на смену эпох. Есть мука – можно готовить сотню блюд – начиная от киселя и заканчивая макаронами.
Бабульки собирают травы. И лечебные, и для употребления в пищу. Жаль, при советской-то власти к аптечным лекарствам приучились. Приходится Жоре в райцентр ходить – уважить своих… подопечных. А ведь в старину, говорит Любовь Васильевна, лечились только народными средствами. То же касается и алкоголя: из зерна старухи делают хлебное вино. Для сахару у нас выращивается буряк, потом его вываривают. При желании могут сделать и самогон – но так принято, что он идет лишь для медицинских нужд.
Еще бабушки квасят в бочках зелень. Эдакий «салат» хорошо идет зимой. Великолепные в Беловодье выращивают огурцы, которые – так же в бочках – зимой плавают в ямах при реке, наполненных ледяной водой. Много трав сушатся для чаев и лечебных отваров. В пищу идут желуди, орехи, корни, кора деревьев. В почете дикий лук и чеснок. О грибах и ягодах даже и речи нет. Говорят, в старину на слободе исхитрялись и арбузы выращивать, но ныне эта культура утрачена.
В общем и целом, если не лениться и проявлять старательность и сноровку, пропасть в поселении, оторванном от цивилизации крайне непросто. Даже одежду добротную нетрудно самому сделать: для нее есть лен и овцы. А уж прясть, ткать да пошивать здесь умеют все женщины. А еще Жора научил меня шить унты да катать пимы. Скажу: дело хитрое. Но одолимое. Я уж промолчу про все охотничьи премудрости. Признаться, ими я еще не овладел, чтобы меня тоже назвали… «Шреком». Но, как минимум, стремлюсь, уже и основательно знаком с нравами животных, которые с нами соседствуют. А это уже немало. И за периметром чувствую себя вполне уверенно.
Что мы называем «периметром». Представьте себе холм, окруженный болотами. Своеобразный «остров» в форме яйца, вид сбоку. Видимых подходов к холму нет, только тайные тропы. Неизвестный человек – так вообще не выберется, не зная пути. Была когда-то насыпная дорога, но она давненько поглощена болотом. Поодаль петляет речка Белая. Среди болот тоже есть островки. Там наши покосы, угодья. На двух островках скиты, там никто не живет. Еще имеется несколько заимок – для охоты, для житья в сенокосную пору. Но это все уже за периметром.
Внутри периметра деревня, тридцать пять домов с подворьями. Сейчас жилые половина из них, остальные стоят пустыми. На самой границе периметра красуются построенные еще при советской власти ферма, телятник, конюшня. Есть пространство и для выгона скота, а так же плантации для выращивания разных культур. У нас водятся коровы, козы, овцы. Есть лошаденка – для пахоты и других сельхозработ. Все компактно, миниатюрно, лишней площади не остается. Тем не менее, мы даже исхитряемся оставлять часть земли под паром, соблюдая «четырехпольную» схему земледелия. На самой вершине холма – кладбище. В юго-западной части «яйца» тоже на границе периметра, - неплохо сохранившиеся монастырские постройки. Это собор, надвратная церковь, трапезная, братский, настоятельский корпуса. Все они каменные, добротные. Сейчас там не живут, протопка каменных хором накладна. Разве только Кирилл с Мефодием – но они облюбовали келейку в надвратной церкви. Вот, собственно, и вся география Беловодья.
Я вот, что понял, будучи в разных коллективах. Всегда есть яркие личности и серая масса. Из обитателей слободы я знаю по именам всех. Но многие из них – «серые мышки» - незаметные, тихие, покорные. Они бы и рады были, если б их не вспоминали вообще. Есть среди них бывшие бомжи, продавшие свои квартиры в городах, а после, как перекати-поле, несущиеся по русским пространствам без шансов за что-то зацепиться. Они и здесь не задержались бы, но… здесь система такая, что думать не надо, ежели не желаешь. Комфортно. И нет пресса постоянного, как на зоне. Как в стаю сбились, что ли…
К нам в дом зашла Елена Валерьевна, бабуля, один из «аборигенов» Беловодья. В лучшие для этого селения времена она работала завфермой. Начальнический запал в ней сохраняется до сих пор. Не люблю… Хотя, бабу Лену есть, за что и пожалеть. Мужа похоронила, а сын взял – да и повесился на болоте. Было время (рассказывал Жора), на здешних мужиков прям эпидемия суицида напала. Тоже ведь хлебнула Елена Валерьевна. Когда она была еще девочкой, семью, тамбовских крестьян, раскулачили, выслали в Сибирь. Тамбовские волки и там разжилась – снова раскулачили – и на лесоповал. И ведь все равно выбилась в люди, начальником стала. Пережила и подъем Беловодья (да и страны в целом), и катастрофу. Одна вот теперь, как божий перст…
Баба Лена принесла печенья. Сидим втроем с Люсей, чай пьем. Самовар древний, «медный бес» с медалями, уютно так главенствует на столе. Елена Валерьевна, прихлебывая, рассуждает:
- А ить, говорять, конец свету скоро. Нехорошо на душе. Опять же, слухи эти, што нас перебьють – и у болото…
Сарафанное радио. Апокалиптика. Уже все знают про незнакомцев у реки. Тут кто-то подогревает слух: якобы какому-то генералу шибко понравилось Беловодье, и он хочет устроить здесь охотничью базу. Ну, а население – в расход. Кто нас спохватится-то? Мы тут все же не дикари, люди радио слушают, далеко не сарафанное -  российское. Знают про беспредел, что в стране творится. Есть второй слух, из разряда бредовых: якобы чечены имеют планы устроить здесь свою военную базу, боевиков готовить для свершения терактов. Ох, бабули, бабули… Наслушаются черт знает чего по лукавому эфиру, и воротят всякие, блин, домыслы. Впрочем, чего ждать-то от женщин, которые вторую половину своей жизни только и дели, что хоронили близких да встречали очередные невзгоды.
- Баб Лен, ну, чё вы нагнетаете-то? – Я стараюсь говорить тактичнее. – Да все будет хорошо. Разберутся мужики…
 - Знаки были. Ты вот ночами, небось, хорошо спишь, а мы наблюдам. - Баба Лена по-сибирски любит проглатывать гласные. - Давеча около полуночи наземь звезда упала. Полынью называется. И чего ты лыбишься-то, охальник?
Это ко мне вообще-то, я часто слышу от старух всю эту эсхатологию. Любят они мистику, старая гвардия. Ну, да: сейчас пора звездопада, а в здешних краях ой, какое звездное небо! Прям вся Вселенная как на ладони. Видимо, один астероид свалился совсем близко и не успел сгореть в атмосфере. Молчу. Баба Лена довольно сбивчиво поведала такую историю.
Это случилось в 1953 году. Сбились в банду дезертиры да беглые зеки. Их гоняли по лесам да болотам, и как-то банда попыталась захватить Беловодье. А как раз в ночь перед происшествием наземь упала очень крупная звезда. Аж небо осветилось как днем. Елена Валерьевна тогда молодая совсем была, гуляла, вот и видела небесное явленье. И рано утром бандюки захватили два дома с восточной части слободы. Но развить успех злоумышленникам не удалось. Среди обитателей Беловодья в те времена было много бывших фронтовиков, которые умели грамотно вести боевые действия. К тому же в те времена отлично работала телефонная связь, и дежурный почти сразу сообщил куда следует.
Беспредельщиков выбили за периметр, без потерь. Те закрепились в Серафимовом скиту. Уж не знаю, как его они нашли - я дак до сих пор не знаю туда тропы... Беловодские мужики окружили противника и держали осаду до подхода настоящего боевого подразделения. Говорят, все бандюг пристрелили на месте, а их останки после растащили дикие звери. С той поры не одно поколение детишек в слободе пугали сказками о "беглых", которые все еще прячутся по островам и охотятся на непослушных отпрысков.
Я грешным делом еще малек постебался над бабой Леной. Типа: " Угу, так вот с кем кажную ночку вы звезды-то считаете..." А у самого, если по правде, тоже нехорошо на душе. Впервые я Жору таким напуганным увидал. Люсьен чувствует. Положила подбородок на ладошку, внимательно и строго смотрит мне в глаза. Вдруг вопрошает:
- А чёй-то ты такой... Испугамшись, что ль?
Не знаю, как и отреагировать... Бояться вроде как особо нечего. Мало ли тут всяких бродит. Решился чуток уколоть:
- Вот, ня знаю, как там Жорка. В смысле, один.
- Да он и не один, вроде... – Люся выглядела растерянной. Чувствовалось, хочет что-то спросить, но не знает пока стоит ли.
- Эт с какой стороны посмотреть.
- Да хватит полунемеков-то. Я же чувствую: не в своей ты, Лёш, тарелке…
Напряжение снял пришедший дядя Вася. Я сразу к нему:
- Василь Анатольичь, здоров! Ну, и чего там зомбоящик передает?
Дядя Вася единственный на Беловодье, у кого есть телевизор. Он новости по нему смотрит, преимущественно закардонные. Нашим не верит. А вот мы, у кого радио имеется (не сарафанное, а "такое" - дядя Вася многим наставил портативных электрогенераторов, а я ему помогал) как-то привыкли наши новости слушать. То бишь, россиянские. Так что мы в курсе основных событий в стране. К тому же довольно часто к нам попадают газеты или журналы. Вообще говоря, мы их в основном используем в бытовом смысле. Но многие читают, в том числе и я. Иногда даже обсуждаем политическую ситуацию. Кто-то за Путина, кто-то – против. Я дак за Путина. Потому что чувствую: развалится страна без авторитетного руководителя. Да, он лукавый гэбист, своих везде рассадил. Но разве новый придет, тот же Навальный, к примеру: разве своих на рассадит? А путинских – посадит…
Дед угрюмо ответствовал:
- Как всегда. Продолжается разбор завалов. Ничего нового.
Я снова пристал к бабе Лене:
- Елена Валерьевна... А ведь говорят, в старину кажном доме у вас голубой экран имелся. А чё щас не пользуете? Ну, там сериалы, ток-шоу, концерты художественной самодеятельности...
Уж я-то знаю, что старинные, черно белые телевизоры есть действительно в каждом доме. В хорошие годы здешние много понакупали этого добра. А когда провода со столбов стырили и пропал свет, ящики по чердакам заховали. Я и на нашем чердаке такой же нашел. Но Люся сказала: «Убери в черту!» Помню, когда в юности еще в колхозе трудился, там старухи только и делали, что обсуждали перипетии всяких "Рабынь Изаур" да перемывали косточки теледивам. А тут – какое-то, что ли, табу на телевещанье.
Баба Лена неожиданно шустро отрезала, эдак хитро прищурясь:
- Ага. Вот ты и гляди. Продукт эпохи. Рэмбо, бубёнать. Смотрел бы поменьше на всякое, может, сейчас и не здесь бы вовсе сидел.
- Эт где же?
- Где, где... в...
- Лёш, - оборвал нашу светскую беседу дядя Вася, - пойдем-ка, что ли, покурим...
Дед не курит. Ясный пень, ему сказать надо что-то тет на тет. Москвич, культурный человек. Вот не люблю москвичей, заносчивые они и капризные как все выродки богатеньких семейств. А дядю Васю уважаю. Вышли:
- Тут вот, какое дело... помнишь, говорил тебе, что у меня есть сканер радиочастот. Сегодня утром включил. Редко включаю, ловить здесь нечего. А тут бац - и поймал. Радиопереговоры...
Рассказал дядя Вася, что переговариваются какие-то начальники - не то военные, не то ментовские. Смысл переговоров понять сложно - там что-то о каком-то "объекте", передислокациях, выдвижениях, зачистках - однако сила сигнала говорит о том, что радиообщение ведется в радиусе не более двадцати верст от периметра.
М-м-мда... Пока наши трое "следопытов" на разведке, надо бы мобилизовать мужскую часть населения Беловодья и устроить дежурство на предмет дозора. Ну, а перво-наперво на колокольне надвратной церкви решили оборудовать наблюдательный пост. Дядя Вася пошел домой за, как он сказал, "гаджетами" (вот уж, сколь словечек ученых у деда в арсенале!) - прибором ночного видения и датчиком отдаленного движения "объектов, излучающих инфракрасные волны". О, какой умный... даром что профессор! А мне почему-то вспомнилась песня, которую я как-то слышал по радио. Проникновенный баритон задушевно выводил:
Когда в лихие года пахнет народной бедо-ой,
Тогда в полуночный час тихай, неброскай
Из лесу выходит старик, а глядишь: он совсем не старик,
А напротив - почти молодой...
Люблю проникновенные песни, есть грешок.


Дядя Вася, философ и жулик

Дядя Вася однажды сказал (я специально даже на сон грядущий записал): "Есть три вероятных сценария посмертной судьбы. Первый: «имя твое будет забыто, прах твой истлеет, и не останется ни-че-го». Второй: «ёлы-палы, какого гения (гражданина, учителя, подвижника – варианты прилагаются) мы потеряли... и ведь не берегли!» Третий: «забудьте имя Герострата, не смейте упоминать имени Герострата, Герострата не было!» И мы вправе выбрать путь, которые предопределит наше бессмертие (или отсутствие такового). Хитро сказано. Жаль только, основная масса населения планеты Земля – те, кто истлеет без следа. И вот интересно: дядя Вася – на каком пути?
Вообще-то дядя Вася – патентованный и профессиональный жулик. Философом он является по состоянию своей натуры. Хотя, по своему земному призванию дядя Вася является все же гением, могшим прославить наше Отечество великими естественнонаучными достижениями. Разве только, не срослось… и все потому что времена не выбирают, в них живут и обирают. Еще относительно недавно по стране гремело название гениального гешефта, автором идеи которого являлся этот пятидесятипятилетний (столько дяде Васе сейчас годков) старикан.
Если он не соврал (а не верить дяде Васе у меня нет оснований), являлся сей славный муж профессором Московского Университета и доктором физико-математических наук. Поскольку этих регалий покамест не лишают, является и в настоящий момент. Ну, что ума у него палата – это точно. Именно дядя Вася придумал солнечные электрогенераторы, устройства для сбора и сжижения болотного газа, туалеты без запаха на основе торфа и прочую хрень, что в нашей слободе активно эксплуатируется. Ну, а я, будучи Винтиком и Шпунтиком в одном флаконе (так Люся любит шутить) помогал ему все это реализовывать на практике. Именно благодаря дяде Васе мы, живущие в отрыве от цивилизации, вовсе не лишены цивилизационных благ.
Ну, а лично я, к тому же по наущению дяди Васи проникся к творчеству русского поэта Некрасова. Где-то я слышал (кажется, на зоне), что Николай Алексеевич тоже был того… не совсем верной ориентации. Но разве это так существенно для поэзии? Вот, беру из Жориной библиотеки книжку Некрасова в очередной раз – и даже не могу удержаться, чтобы сделать выписки. Как верно у человека про нашу Россию сказано, и каким простым языком! Вот, например:

В столице шум, гремят витии,
Кипит словесная война,
А там, во глубине России -
Там вековая тишина.
Лишь ветер не дает покою
Вершинам придорожных ив,
И выгибаются дугою,
Целуясь с матерью-землею,
Колосья бесконечных нив...

Впервые услышал я эти строчки из Дядивасиных уст. Он вообще ходячая энциклопедия, память феноменальная у деда (простите уж, что дедом зову, но бороду он себе отрастил – не хуже, чем у Карла Маркса!). Да, действительно: у нас здесь, во глубине России вековая тишь, которая способствует сосредоточению и познанию себя самого. Исхитряемся мы в Беловодье и злаковые культуры выращивать - хлебушек на свои столы.
Некрасов теперь не на слуху. Так я понимаю, нынешние властьпридержащие боятся, что народ, прочитав написанное русским дворянином сто пятьдесят лет назад, поймет: все вернулось на круги своя. Рабы и господа, хищники и жертвы. Кровь народную сосут жалкие засранцы. Вот, сам нашел у Некрасова:

"Кушай тюрю, Яша!
Молочка-то нет!"
- "Где ж коровка наша?"
- "Стырили, мон шер!"
Барин для приплоду
Взял ее домой!"
Славно жить народу
На Руси святой!
"Где же наши куры?"-
Девчонки орут.
"Не орите, дуры!
Съел их земский суд;
Взял еще подводу
Да сулил постой..."
Славно жить народу
На Руси святой!

А ведь с немкой Татьяной Адольфовной, в воспитательной колонии мы читали эти стихи. Только жизнь еще не прожита была, чтобы нервом своим ощутить их пронзительность.
Дядя Вася частенько вечерами к нам с Люсей заходит. Ненадолго, так – чаи погонять, но мы о многом поболтать успеваем. В душе дед – человек молодой, порой я даже чувствую себя стершее дяди Васи. И знаете… счастлив он здесь. Никто из наших не ощущает себя счастливым, все придавлены обстоятельствами. А дядя Вася – в своей тарелке.
Что касается интереса к Некрасову (как к поэту, конечно), дядя Вася пробудил оный во мне, выпалив выразительно и без запинок вот это:

В минуты унынья, о родина-мать!
Я мыслью вперед улетаю.
Еще суждено тебе много страдать,
Но ты не погибнешь, я знаю.
Был гуще невежества мрак над тобой,
Удушливей сон непробудный,
Была ты глубоко несчастной страной,
Подавленной, рабски бессудной.
Давно ли народ твой игрушкой служил
Позорным страстям господина?
Потомок татар, как коня, выводил
На рынок раба-славянина,
И русскую деву влекли на позор,
Свирепствовал бич без боязни,
И ужас народа при слове "набор"
Подобен был ужасу казни?
Довольно! Окончен с прошедшим расчет,
Окончен расчет с господином!
Сбирается с силами русский народ
И учится быть гражданином.

Вначале я думал, его, то есть, Дядивасино сочиненье. Уж очень актуально звучит. Он часто говорит о том, что мы в России живем, под собою не чуя страны, что не имеем царя в голове, что в вере ценим лишь обрядность, что не уважаем законов. Отсюда и все напасти, сотрясающие Русь в последнее время. Мы ж не дикари здесь какие, радио слушаем, знаем, какие события в стране.

Итак, дядя Вася являлся профессором лучшего университета страны. Один, кстати, из немногих на мехмате... неевреев. В это, впрочем, не верил никто, к тому же со своей чернявой бородой и высоким лбом дед и в самом деле шибко смахивает на Карла Маркса, который, насколько мне известно, аккурат из "тех". А вышел гений математики из простой рабочей среды, вырос на столичной окраине. Родители - работяги на заводе Ильича (того самого завода Михельсона, где вождя мирового пролетариата чуть шлепнула эсэрка-иеудеейка Каплан). Он и сам толком не знает, откуда в нем математический дар. Говорит, в то время учителя были отменные и работал какой-то «социальный лифт».
Кстати, сейчас дядя Вася учит всех наших слободских детей. Молодой поросли теперь в Беловодье хватает. Надеюсь, из кого-то из них тоже со временем вырастет гений. А, возможно, взращенный у нас, среди непроходимых болот талант найдет примененье во благо нашей многострадальной и все же благословенной России. И труд ученых людей пойдет на созиданье, а не разрушение.
Дядя Вася мог бы получить и Нобелевскую премию. Но темы, над которыми работал тогда еще молодой ученый, засекретили, ибо все они имели прямое или косвенное отношение к оборонке. Всякие публикации в научных журналах дяде Васе были запрещены, к тому же его сделали невыездным. Дядя Вася не сетовал. Он весь отдал себя науке, даже пожертвовал ради нее личной жизнью. А существование в условиях полузакрытой шарашки математика вполне устраивало. Меньше искушений - больше возможностей к внутреннему сосредоточению.
Дядя Вася и сейчас как монах. И, кстати, не прекратил он своих исследований. За чаем рассказывает, удалось ему проникнуть в суть мирозданья. Иначе говоря, понять замысел Бога. Жаль, никто из наших не петрит в высшей математике, которая, по Дядивасиному выражению, «суть язык самой природы». А то бы и заценили.
М-м-мда. А все засекреченные тайны, над которыми дядя Вася корпел в своей шарашке, кэгэбистские генералы после провала советской власти успешно продали на Запад, после чего вместе с семьями свалили за кордон. Проживают они теперячи где-нибудь в Лондоне, Вермонте или еще не знаю, где там... Под охраной, как положено. А дядя Вася тут вот. Творит. А есть ли высший суд, чтоб воздать каждому по вере его? Рано или поздно мы все это узнаем. А пока что - покоптим ЭТО небо.
Как только пришла перестройка, у дяди Васи сильно убавилось оборонных заказов, а прибавилось иной работы. А именно, его заинтересовали математические модели... честного отъема денег у населения. Создавались грандиозные финансовые пирамиды. Конечно, идею ему подкинули. А он подхватил и развил с научной точки зрения. Что характерно, заправляли в этом гешефте опять же кэгэбешные (теперь, правда, уже фээсбэшные) генералы. Все банки, корпорации, благотворительные фонды, национальные проекты крышуются фээсбэ. Это не хорошо и не плохо. Такова реальность времени.
Конкретные пацаны из органов, само собою, светиться не хотели. По крайней мере, до поры - до времени. Ныне, как мы узнаем из сводок радионовостей, пацаны уже и в правительстве рулят, ратуют за повышение обороноспособности, грузят бедный народ, что типа нас окружают враги, льющие слюни на наши национальные богатства. Мы в жопе, затокрымнаш. Спасибо товарищу Пупкину. Какие к лешему богатства? Они их, гавнюки, давно прихватизировали! Тьфу, опять отвлекся...
В общем, дядя Вася взлетел. Стал он ни много ни мало - "отцом-основателем финансовой корпорации", строящей свою деятельность на основе "уникальных, не имеющих аналога в мире технологий". В сущности, в основе уникальности лежали дыры в законодательстве и великолепно построенная математическая модель. Ну, и еще неумирающая вера наших граждан у чудо, а так же элементарная алчность.
Корпорация называлась не МММ, но тоже была на слуху. Кормились у этого корыта всякие подонки и скоты. В том числе и великодержавные. В Кремль, в Дом правительства, в Думу бабло заносили коробками из-под "ксерокса". Далеко не бедствовал и дядя Вася. Получается, с негодяями он одним миром мазан. Данный факт он глубоко переживает. Квартира на Мосфильмовской, особняк на Рублевке, Мерс с водилою-телохранителем... все у него было. Проблема в том, что система, вопреки всеобщему мнению, все же своих сдает.
Зная, что согласно модели всякая финансовая пирамида рушится, дядя Вася только ждал первых предвестников (очередей недоуменных лох... то есть, партнеров у пунктов сбора "инвестиций" и выдачи "дивидендов"). Дядя Вася - математический гений. Но все же - не финансовый. Он почти с точностью до дня рассчитал, когда пирамида рухнет. Ему хватило ума не сообщать о своем точном прогнозе подельникам. Которые, слову, уже выбрали, кого они отдадут под заклание толпе и судебным органам. Но дядя Вася настолько уже был поглощен разработкой своей "теории мироздания", что забыл продумать пути неминуемого бегства.
Свалить-то он свалил. Но - в неизвестность, обреченный скитаться неприкаянным где ни попадя. Однако, это "средняя участь". Ряд подельников все же сели. Многие реально свалили и ныне ховаются в странах третьего Рим… простите - мира. Основная же масса партнеров в настоящее время занимают высокие государственные посты. И не спрашивайте их, где они заработали свой первый миллион! Все равно до правды вам не докопаться. А что касаемо народу, то есть, лохов, он продолжает верить в чудо типа доброго царя, партии реальных дел, ста десяти процентов годовых, неминуемой победы бабла над злом и прочей хрени.
Дядя Вася не говорит, каким макаром он набрел на наше Беловодье. А мы и не спрашиваем - всех заносит сюда Провидение. Скажу, капиталец у деда все же где-то имеется, и немалый. На него дядя Вася приобретает лекарства для наших бабушек, учебники для детишек, орудия сельскохозяйственного производства для нашего самосуществованья и прочие полезные вещицы. Сам дядя Вася неприхотлив, а главной роскошью на земле называет "роскошь человеческого общения". И сдается мне, он прав.


Рекогносцировка

"Следопыты" вернулись уже затемно, крайне возбужденные и заметно усталые. Рассказали кое-что интересное. Следы пришельцев отыскать было непросто, видно, ребята опытные, передвигаются осторожно. Помогло, что местность незнакомцы не знают, и шли они строго вниз по теченью Белой. А речка петляет среди болот изрядно, так что неизвестные потратили немало времени и поплутли.
Следы привели к устью Белой. На берегу Парани они теряются. Интуитивно наши исследователи пошли к мосту. Ну, так это место называется - в старинные незапамятные времена, когда еще болото не проглотило монастырскую дорогу, через Параню действительно переброшен был деревянный мост. Теперь-то от него остались лишь жалкие ошметки. Так вот, на том берегу замечен был... целый лагерь! Приходилось   действовать весьма осторожно, многого разглядеть не удалось. Но кой-чего разведчики все же установили. В сосняке развернуты несколько палаток, на вид - армейских. Близко к воде дымит настоящая полевая кухня. Людей видно было немного, но те, кого удалось разглядеть, военными не выглядят. Ходят мужики в трико, а то и в трусах - и с голыми торсами. Один парень подтягивался на турнике – приколоченной к стволам жердине. Несколько из этих «гимнастов» играли в волейбол. Смыл лагеря совершенно неясен. Такого в здешних краях не случалось.
Наши задержались – потому что Жора поднялся по Паране вверх, на спрятанной в кустах лодке сплавал в деревню Преддверие. Там живет бабушка, подружка его покойной матери, бывший медработник, жившая когда-то в Беловодье – Ольга Андреевна. Охотник надеялся, она что-то знает. Преддверие находится в стороне от Большака, но и здесь работает сарафанное радио. Медичка сообщила, что заехали «эти» позавчера. Привезли их на автобусах. Без особого шума. В тот же вечер двое из «этих» наведались в Преддверие на предмет - где тут можно разжиться самогоном. В деревне одни старики проживают да калеки, так что ушли "ребята" (ну, для пожилой медички тридцатилетние бугаи - те же дети) несолоно хлебамши, сильно расстроенные. Одеты гости были по-простецки, в спортивные костюмы. На вид, кстати, русские, а ведут себя культурно. Старухи между собою, конечно, обсуждали событие. Пришли к выводу: какой-то, что ли, слет. Или съезд. Может, студенты-аспиранты. Уж очень "ребята" приятное впечатленье произвели. Старухи вспомнили добрые советские времена, когда из областного центра в тогда еще живой совхоз пригоняли "шефов" - интеллигентов из всяких НИИ - помогать в борьбе с урожаем на подсобных работах. Жизнь в Преддверии, да и на центральной усадьбе в те дни заметно оживала – ибо новые лица привносили в унылую атмосферу трудовой обыденности некий «флер».
Возвращались напрямую, звериными тропами, а потому взглянуть еще разок на таинственный лагерь не удалось. В пути, конечно, полученную информацию анализировали. Даже Жора, человек, выросший в здешних краях и знающий почем фунт лиха, пребывал в недоумении. Ни с чем подобным он ранее не сталкивался - а потому версий у него нет. Петрович предположил: корпоративная тусовка. На предмет охоты-рыбалки-пьянки. С ЭТИМИ можно и сотрудничать. Например, в обмен за какие-нибудь полезные вещи указать клеевые места. Вацлаваса волновало, почему не видно женщин. Не в том смысле, конечно: уж, ежели увеселения – так они по идее должны проходить при живом участии милых дам. По крайней мере, в прежней жизни литовца именно так и проходили выезды на природу.
Да чего гадать-то? Небось, поздний вечер уже, утро будет мудренее. А у нас привыкли ложиться и вставать рано - обусловлено сельскохозяйственной необходимостию. Пока что никаких намеков на вероятную опасность. Тем не менее, на сон грядущий кой-чего успели, а именно - составить график дежурств на колокольне. Смена - четыре часа. Всего у нас в слободе 24 мужика. Двое недостаточно здоровы, им нет резону доверять караульную службу. 22, да с отдыхом - почти четверо суток;  обязанность плевая. Еще и несколько женщин, в том числе и Люся, просили, чтоб их в список внесли, но мы о выступили решительно против. Уж как-нибудь мы без баб. Обучение пользованию "гаджетами" дядя Вася назначил на завтра. Я как человек еще днем овладевший хитрыми приборами скрытого наблюдения, должен был вступить на дежурство первым.
По счастью, в Беловодье скопилось немало оружия и боеприпасов. Да, это охотничьи стволы, но попадаются среди них и нарезные. Когда-то здесь водилось много охотников. Да, пожалуй, охотниками были все мужики. Так что, если распределить – по два три ружья на рыло теперь выйдет. Да еще и дамам останется. Так – на всякий пожарный…
Перед тем как отправиться на пост, немного пообщался с Люсей. Она трепетно прижалась ко мне и тихо произнесла:
- Лёш… мне страшно.
- Ну, что ты, солнышко, - я стараюсь быть ласковым, - уже в жизни нашей столько всего было. И пережили, дак...
- Знаешь... я устала. Просто смертельно устала.
Я глажу Люсю по голове - как малое дитя успокаиваю. Вообще, я прекрасно знаю, что «сильную женщину» Люсьен только строит из себя. На самом деле ей очень хочется быть защищенной. И к сыну она хочет. Истомилась... Просто, так обстоятельства сложились. Неудачное замужество, досадное происшествие... "Не мы такие - жизнь такая" - так частенько говорили на зоне.
- Домой хочешь... А если ребенка сюда вытащить?
- И как ты себе это представляешь? - Люсины глаза все же чуточку зажглись. - Зависли в этой дыре по самое...
- Обычно представляю. Снарядим экспедицию. Дед поможет, он умный.
- Предположим. Ну, а дальше-то... что?
- Жить. Что же еще?
- И это, - она окинула взглядом горницу, - ты называешь жизнью?
М-м-м-мда... Уж не скажу тебе, Люсьен, ничего. Но – напишу все же – надо куда-то излить. Хотя бы на бумагу, что ли. У тебя хотя бы есть отчий дом. Тебя ждут, любят, надеются на тебя, дурочку такую из переулочка. Даже вот если случится такое, что тебя таки настигнет "карающий меч правосудия" – судья скостит, ты встанешь на "путь исправления" - и все у тебя получится. Выйдешь на волю – и к родным. А мне куда, ежели даже и "встану на путь"? Кто меня, лопуха эдакого, ждет… Была одна партия, на станции "Раненбург". Но там такой кадрище, что не дай боже...  Крепко она закладывала. Мог ли я ее перевоспитать? Ну, иногда у меня совесть взыгрывает... Возможно и мог бы. Наверное, поленился. Или испугался, что ли: втянет меня в это дело и всех святых на вынос. Сам-то, небось, не святой..
Люся, например, не пьет. Да никто здесь не балуется этим делом. Однако, я все же считал ее сильным человеком. По крайней мере, морально. Она и сейчас не плачет. Да и ни разу не видел я Люсю, распускающую нюни. Стоит передо мной хрупкое, ранимое существо. И понимаю: женщине и в самом деле страшно. Груз напряжения давил, давил… да и придавил, дак.
Я пытался говорить ей слова утешения, хотя и понимал, что они не слишком искренни. Пробовал ее ласкать - она уходила от моих объятий. Какой-то стоял промеж нами барьер. Психологический, что ли. У меня в сущности нет привязки к жизни, я - пожизненное чмо. Привычка. Опять на зону попаду? Впервой ли? А у Люси - привязанность, зарубка. Где-то во глубине России живет ее кровиночка. Сиротою живет - и это при живой-то матери... Я ведь тоже был когда-то так брошен. Да, при сыне – бабушка. Правда, неизвестно, какая, у Люсиной матери дитё могли и отобрать. Мы этого не знаем, мешают все те же обстоятельства. Мы что – законченные что ли рабы обстоятельств? Ра…бы? Вот те раз. До сих пор я уверен был, что свободные. И есть ли она – свобода?
Именно сейчас я впервые ощутил всю нелепость нашего положения. Занесло сюда, внутрь периметра каких-то отщепенцев. Дядя Вася нас зовет "счастливыми маргиналами", утверждает, что мы, глупцы, до конца не понимаем всю прелесть нашего положения. Ну, для него, может, и прелесть. Для меня лично все мое нынешнее счастье - Людмила. Остальное - театр абсурда, похожий шестьсот шестьдесят пятый сон Веры Павловны. Иногда мне представляется, что я, замерзая, заснул в лесу и все это Беловодье мне только грезится. Сон, замечу, все же интересный, так и не просыпался бы.
Среди нашего контингента встречаются таки-и-ие кадры! В кошмаре не приснится. Взять Игорька. Обычный мужик, в общем-то скучноватый. Сюда его занесло с женой, Ингой, и двумя детишками. Жили они на Урале, в маленьком рабочем поселке. Работяги оба, люди скромные, тихие. И в их поселке появилась одна цыганская семья. Стали с той поры поселковые парнишки, да и девчонки, подсаживаться на героин. Несколько мужиков, что обитали по соседству с цыганской семьей, по-свойски с наркодельцами разобрались. Короче, наваляли, выгнали и обещали: вернуться – убьют. А через пару недель в поселок на нескольких иномарках наехал «интернационал» из областного центра. Оказалось цыган крышеут целая бандгруппировка. Там, в банде, и Кавказ, и Средняя Азия, хохлы, и мордва… Только заехали в поселок – всех, кого встречали – избивали до полусмерти. Ну, и постреляли маненько из травматического оружия эти нелюди – даже в детей. Местные мужики таки дали бой. Вышли с охотничьими стволами – и выписали «мстителям» по самое небалуйся. Один из раненых ублюдков издох. Убийцею оказался Игорек. Ну, там все палили – просто, он удачно попал. Еще бы: в горячей точке, в Чечне служил. Вкус к убийству волей-неволей привили. И где искать правду – если и менты да суды оказались на стороне бандюг? Бабло покрывает зло… Вот и сбежала семья. От правосудия. Да у нас тут таких «кадров» - большинство. 
...Сижу на колокольне один. Падающие звезды стремительно проносятся по небосклону. Помню, в детстве еще пытался успеть загадать желанье, пока яркая точечка летит. Так ни разу и не успел. А желанье всегда было одно - чтоб меня нашла мама. Очень уж шибкие они - эти сгорающие в атмосфере камни. Ну, да звезды здесь не при чем. В смысле исполненья заветных желаний.
Взошел молодой месяц. Свет тускл, но мир "подлунный" уже можно различать. На болото пал туман, ощущение: холм наш будто в облаках плывет. Или по океану. В инфракрасный визир наблюдать периметр уже поднадоело. Яркие точечки ежей, лис, ласок, барсуков, или не знаю, кого там еще (разрешение прибора не такое и большое), изрядно утомили глаза. Я один – будто посередине Вселенной, а внизу простирается Земной Мир… Тихо, только где-то на болоте ухают ночные птицы.
Странно: в Беловодье совершенно нет собак. Кошки имеются, собак нет. Жора объяснял: цепные псы здесь не нужны, охотничьи – не приживаются. Зимой их загрызают волки, летом – медведи. А для охоты собаки и не надобны вовсе – много дичи слободские не берут.
Боже праведный! И что я, грешный, делаю здесь... Провиденье загнало меня, как, впрочем, и многих, в эту дыру. Без надежды, без будущего... но ведь с отрадою! Если бы не Люся, не знаю, что со мной сделалось бы. Вероятно, сошел бы я с ума и сгинул в болотных безднах. Именно сейчас, сидячи на колокольне под великолепными небесами, впервые я ощутил, что есть у мня по-настоящему близкий человек. А боль моя в том, что для Люсьен и я, и Беловодье, и наша потешная братия - лишь временная отдушина в антракте подлинной жизни.
Да мы все здесь такие. Кроме, разве, дядя Васи. Вдруг я понял: впервые с того дня как полтора года назад я замерзал в тайге, мне довелось остаться наедине с собою. Подумать завсегда хватает здесь времени - в большинстве собрался внутри периметра народ несуетливый, так что даже в моменты дружного совместного труда никто тебя не отвлечет от размышлений. Но в одиночестве я все же впервые.  Странные ощущения... На зоне примерно такие же - а все же не так как-то все. И там есть "периметр", только присутствуют еще два ряда колючки да вышки с охраною. Здесь "периметр" – всего лишь условная граница. Тут мы, конечно, на воле, а не в заточении. И ведь получается... воля для нас - клочок земли, холм посреди гиблых болот. Все остальное - агрессивная, преисполненная опасностей среда. Мы только внутри периметра чувствуем себя комфортно. Прям какой-то "бастион духа" для себя создали. "Потешный бастион". Заповедник отщепенцев да маргиналов.
Ха! Мне же здесь поверили на слово. А вдруг я убийца, маньяк? И ведь другим - тоже вроде как поверили. А могли тако-о-ой туфты нанести! Да, в общем-то, где гарантия, что мы друг дружке сказок-легенд не порассказали? И верим. А почему не верить… Именно что ПО СОВЕСТИ мы тут живем. Как человек сказал - так, значит, оно и есть. Людей обманешь. А вот того, кто повыше - вряд ли. Здесь у нас как центр циклона. "Глаз бури" - слышали? Это когда кругом катаклизм, а в середине солнышко радостно сияет и тишь. Иные склонны думать, "глаз бури" - это глас Бога. Не того персонифицированного существа, которого представляют себе набожные люди. А Бога, который равномерно разлит везде и во всем. Каждый твой поступок – даже если тебя не видят другие люди и ты знаешь, что никто не узнает о твоей мерзости – послание этой Великой Силе. И будет ответ. Именно такой, который ты заслужил.
Здесь в Беловодье не поклоняются фетишу, не исполняют ритуалы, а просто стараются жить по неписанным заповедям - в согласии с собою и природой. Примитивно? Как дикое племя "Мумбу-Юмбу… Ну, не без того. Зато, избавившись от некоторых достижений цивилизации, мы таки спаслись от ряда грехов. Впрочем, от кое-каких грешков вовсе и не спаслись. Мы не крадем, не завидуем, не лжем. Уверен, что все же не лжем. Уже неплохо. Для начала.
Еще всплыло сравнение с зоной. Там самое жесткое наказание - ШИЗО, камера-одиночка. Я-то старался режим не нарушать, не попал ни разу. Но матерые урки рассказывали: когда один – на третьи сутки такие демоны приходят! И ведь получается, самое высокое благословенье в Беловодье - не оставить тебя одного? Приходит в голову сравнение с муравейником. О, как: опустились до уровня насекомых. Пусть и высокоорганизованных. Но ведь что-то отличает нас от тех же муравьишек? Может, наши сомнения, страхи, надежды? Вот уж не знаю... В больших "муравейниках" - городах, государствах - человеческие существа тоже вроде как организуются. Но там они разбиваются на касты, партии, землячества. И каждый по сути - за себя, за свою семью, свой клан. А по большому счету - все против всех. "Кто не с нами - тот против нас". В какой книге я это читал…
И в тюрьме тоже каждый за себя. Замкнулся – и заставляешь себя не верить, не бояться, не просить. Здесь - все за всех. И что интересно: мы не боимся просить помощи, верим друг другу на слово. И… боимся? То есть, не боимся бояться. Для меня это загадка. По идее никто никому ничем в слободе не обязан. Однако, Беловодье живет как единый организм и ты понимаешь: без твоего вклада другим придется чуточку труднее. Инстинкт самосохранения? Коллективное сознание? Дядя Вася называет нас "идеальной общиной" и вековой мечтой человечества. Вацлавас - "кораблем идиотов". Кирилл - "блаженством нищих духом". Каждый из них по-своему прав. И мне интересно с этими людьми. По крайней мере, было бы любопытно узнать, чем вся эта вольница кончится. Ведь кончится - а?
Ночь вовсю властвует над нашим плывущем в тумане краем земли. Молодой месяц удивленно взирает на все это наше безмолвие. Живое дремлет в убежищах, и все существа из тех, кто не имеет обычая вести ночной образ жизни, питаются верою в то, что утро настанет - и оно будет добрым. Мы ведь здесь и привыкли существовать, заглядывая во времени не далее, чем в грядущий день. Что-то он нам принесет...

Люся, очаровательная убийца

Она не шибко-то любит приоткрывать завесу над своим прошлым. Но, понимаете ли... Женщина, с которой ты разделяешь ложе, должна быть кремнем, чтобы не выложить свою подноготную. Кто-то и меня обвинит в сплетничестве. Успокою: настоящее имя у Людмилы другое. И себе я придумал псевдоним, а вкупе и другим - всем, о ком я здесь веду рассказ. Ни один следак в случае чего не подкопается! Не думайте, что у нас в Беловодье одни дураки собрались. Очень даже не одни.
Люся - сугубо деревенский человек, а потому она здесь как рыба в воде. Вся рутинная сельхозработа для нее в легкоту – как дыханье. Может, она что-то и насочинила о себе (а кто из нас не любитель творить о себе мифы), только Люсина правда как-то не шибко казиста для сочиненья. Тем более что простой, добродушный нрав этой легкой на подъем и обаятельной женщины говорит о том, что врать ей вовсе не надобно.
Родилась Людмила в маленькой северной деревне, в многодетной семье доярки и механизатора. Отец рано сгорел, от пьянки и надсадного труда, и мать тянула шестерых детишек в одиночку. С малолетства Людмила привыкла трудиться, а такая привычка, к слову, воспитывается годами. После девятилетки пошла она работать на ферму, к матери. Ясно, молодухи из деревни стремятся бежать, исключений немного. Люся смогла поступить в техникум, в райцентре. Городок хоть и маленький, но живой, с веселой дневной и вечерней жизнью. Кругом леса, которые оборотистым мужикам помогли сколотить капиталы. На дискотеке Люся познакомилась с парнем. Он был сыном одного из преуспевающих лесопромышленников. Был...
Предприимчивый дядька, бывший партбосс "руководящей и направляющей силы" имеет значительное влияние в районе. А Людмила парню приглянулась прежде всего из-за ее природной скромности. Чего-чего, а этого добра в русских девушках из глубинки пока еще в достатке. Вот, у меня была такая, на станции «Раненбург». Тоже из деревни, в город на заработки подалась, выскочила неудачно замуж, осталась «соломенной вдовой». Она спилась, причем, именно от застенчивости. Много таких людей-то на Руси, кто скромность свою природную зеленым змием покрывает. Читал я в одной книжке, что поэт Есенин Сергей оттого и спился, что был деревенский лапоть, а в городе над такими потешаются. Впрочем, отвлекся я.
Девушка Людмила была доверчивая. Очень скоро подзалетела она от того сыночка. Тот проявил редкое благородство, от авторства отвертываться не стал, да и душа у него лежала к Люсе. В семье заправлял отец, человек старых устоев, да еще дороживший репутацией рода. Была свадьба - одна из самых шумных за всю историю города, начиная со времен Рюрика. Подарок от отца был поистине царский: он поселил молодых в отдельный коттедж. Надо сказать, строил дворец нувориш как раз для сына, который был у него единственным, то есть, подарок-то был прогнозируемым. Уже и детская комната была там предусмотрена, и заранее подобрана кандидатура няньки. У общем, наша "Золушка" обрела то, что обычно праведные и честные люди находят в сказках.
Родился сын. Здоровый, крепкий, на отца зело похожий. А, может, и не очень, ну, это с какого ракурса смотреть. По крайней мере, пацан северорусского облика. Люсины "акции" подскочили вверх, то есть, со стороны тестя и свекрови она получила изрядную долю благосклонности. Кроткий нрав, легкий характер невестки пробудил в старшем поколении благородного семейства нежные к девушке чувства. К ней перестали относиться как к "дурочке из дярёвни", сняли излишнюю опеку и даровали наконец почти полную самостоятельность. То есть, в доме Людмила уже заправляла сама.
Матерый предприниматель никак не мог смириться, что сын так и не получил достойное образование. И он пристроил отпрыска в Санкт-Петербург, в престижный университет, на дневное отделение. Парень, в общем-то интеллектом не блистал, но есть такие бумажки, которые решают всякие сложные вопросы. И только любовь нельзя купить. Секс – можно, а с любовью бумажки не дружат. Ни шатко, ни валко, но охламону удавалось переходить с курса на курс несмотря на личную недалекость. А между тем на долгие месяцы Людмила оставалась с дитём громадном доме одна.
Парень, наконец вырвавшийся из-под пресса тирана-отца, постарался хлебнуть свободы в полной мере. Это прямое доказательство того, что не всякому свобода на пользу. Короче, загулял муженек. Тятькины дензнаки возымели вполне ожидаемое действие: старший наследник "лесопромышленной империи» окончательно отбился от рук.
Тут еще один момент. Тесть зачастил в дом к невестке. Якобы понянчиться с внуком, но и потеснее пообщаться с пышущей здоровьем, скучающей по мужской ласке молодой женщиной. Хотя, в внуку немало внимания уделял тоже. Люся вначале на знала, как отнестись к приставаниям старика, но природа таки свое взяла. Тем более что старший наследник, наезжая из Питера домой, все реже вспоминал об исполнении супружеского долгу. Горе-муженек, видно, чувствуя конкурента в лице предка, пытался вымещать зло на законной супруге. Короче говоря, бил, хотя и получал сдачи. Людмила женщина не из слабых - но все равно всякий приезд мужа на каникулы знаменовался ссадинами и синяками на юном женском теле. В Питере у старшего наследничка текла своя бурная и сладкая жизнь. А если сказать вернее, утекала. Он вовсе не имел планов по окончании учебы возвращаться на родину и наследовать "империю" отца. Да и брак свой ранний он давно рассматривал как нелепую ошибку туманной юности. Только вот боялся наследничек признаваться в этом родителям. А перед женой, поняв, что Люся патологически порядочна и не будет стучать, уже и не таился. Называл супругу всякими словами, сплошь оскорбительными. Сына же (которого, к слову, зовут Денис) перестал считать за своего. По крайней мере, он в этом убедил себя.
Конечно, Люся не святая. Кой-кто не захочет - кобель не вскочит. Она и не скрывает, что мужская ласка для нее значит многое. Ее связь с тестем - не только драматическое недоразумение. Вероятно, ежели бы она хранила верность, жизнь Люсина потекла бы в ином русле. Но что случилось - этого уже не переиграть. Однажды, уже на пороге дома, перед тем как уехать в милый сердцу Питер, муж высказал Люсе все, включая и ее связь со стариком. Завязалась драка. В пылу Люся так двинула своего любезного супруга, что тот отлетел на три метра, ударился головою о что-то острое и отдал богу свою мерзкую душонку.
Конечно, Людмила перепугалась. По счастью, коттедж стоит на самой окраине города, на опушке леса. Женщина оттащила труп в чащобу и упокоила мужа в торфяной яме. Около месяца она вешала лапшу родственникам покойника, утверждая, что супруг, мило попрощавшись с семьею, благополучно отбыл в Северную Пальмиру.
Напряжение, однако, нарастало. Тесть, чуя неладное, донимал невестку допросами, да к тому же он затеял целую операцию по поиску сына, подключив местных бандюг. Кольцо неуклонно сужалось. В конце концов Люся, сдав сына матери в деревню, пустилась в бега. Ей повезло: аккурат в городке гастролировала преступная группа жуликов, странствующих по Руси. Аферисты дурили провинциальных чиновников и бизнесменов, вымогали у них деньги на разнообразные «грандиозные проекты», сулили доверчивым «буратинам» исключительный барыш и вовремя сваливали, оставляя лохов с носом.
Люся в этой банде пришлась ко двору. Во-первых, она обладает своеобразной харизмой, что помогало втираться в доверие, а во-вторых, разделила ложе с главарем преступной группы, человеком в общем-то порядочным и даже в чем-то благородным. Полгода жуликов носило по стране, и надо сказать, Людмила вошла во вкус. Свою долю она отсылала матери, предупредив, чтобы та держала язык за зубами. Все хорошее рано или поздно кончается. Однажды Люся покинула «бригаду», прихватив значительную часть общака. Она просто устала от бесконечного «перфоманса»; необходимость носить маску чрезвычайно утомляет психику.
Было очень трудно передвигаться по стране, поскольку Люся была объявлена в розыск. Из посланий матери она узнала, что труп таки нашли, убийца установлен и на Люсю объявлена охота. Тесть продал часть своего бизнеса, нанял команду головорезов – только лишь для того, чтобы найти и наказать невестку «по понятиям».
Несколько месяцев Людмила слонялась по стране в поисках хоть какого-то убежища. В Беловодье она попала как бы случайно. Почувствовав, что в очередной гостинице, в которой она ненадолго остановилась, за ней кто-то следит, она купила на рынке скутер и рванула из города в прямом смысле «куда глаза глядят». Ехала очередным проселком, и навстречу ей попался мужик. Оным оказался Жора, идущий в райцентр за лекарствами для своих старух. Люся остановилась, чтобы спросить его о том, куда она попала, то есть, ей надо было сориентироваться. Разговорились. И сориентировалась. Вечером Люся уже осваивала свой новый дом.


Смерть Берии

Честно говоря, Петрович, пришедший утром на смену, вынужден был меня растолкать. Говорит: "Дрых ты, Ляксей, как тот крокодил, проглотивший теленка! Аж причмокивал..." Перекурили это дело. И вновь я открыл для себя, что я что-то делаю впервые. Например, встречаю утро на колокольне. Чудно: отсюда слышно, как Кирилл с Мефодием свою литургию служат. Тоже ведь, чудаки: я ведь читал, что в оскверненном и неосвященном храме службы не допускаются. А вот интересно… они монахи. Типа. Им оружие вообще-то разрешено носить?
Обсудили вчерашнее. Петрович склонен считать, что ничего особенного не произошло. Надо, конечно, до конца понять, что за козлы в том лагере обитают. Может, хорошие люди. Чего мы все на негатив-то настроены? Или пошли на поводу у старух, будто жаждущих увидеть конец света? Ну, так – для разнообразия жизненных впечатлений. А то всю жизнь тут – ничего такого… экстремального и не увидели. Если не учитывать, что я вся их неказистая жизнь по сути – перманентный «экстрим». Сверху видна обычная слободская суета: кто-то выгоняет скотину, кто-то в огороде, в поле. Детишки торопятся в избу, где у дяди Васи школа. Туман сегодня не упал росою, поднялся кверху. По крыше колокольни застучали робкие дождевые капли. Сегодня будет пасмурный день.
Под крышею, на деревянной доске черная надпись: "Боже праведный и милосердный, спаси нас от всех бед и напастей. Аминь!" Будто углем написано. Интересно, как давно? Может тот самый инок, ведший когда-то дневник, приложил руку… По преданию, колокола утоплены где-то в болоте. От бабы Лены слышал легенду: якобы в случае страшной беды, ежели враг захочет погубить Беловодье, колокола выйдут из чрева земного и сами собою зазвонят. Ворог, охваченный паническим ужасом, побежит без оглядки. Часть захватчиков утопнет в болоте, а выжившие дадут зарок больше никогда сюда не возвращаться. Смешно было мне наблюдать, как Люсьен слушала бабу Лену, раскрыв свой очаровательный детский ротик. Прониклась... А бабуля могла бы устроиться в Большом Мире сказительницей. Ездила бы по стране, бабло срубала. Талант.
Уже начал я было спускаться по скрипучей лестнице на бренную землю - резкие далекие щелчки сотрясли воздух. Петрович сверху воскликнул: "Ляксей! С северо-востока стрельба. Очередями, блин..." Лицо оптимиста исказила гримаса, которую и словами-то не опишешь. Кажется, мужик недоумевал. Петровичу хотелось верить в то, что ничего страшного не случилось... до выстрелов хотелось – а теперь... Аутотренинг исчерпал свой ресурс. Все наши в слободе будто по приказу прервали свои занятия, встали - и напряженно вслушивались. Больше не стреляли, но люди продолжали стоять. Немая сцена, картина Репина.
Уже через десять минут в направлении предполагаемой пальбы выдвинулась целая наша экспедиция из восьми вооруженных мужиков. В том числе и я. Выйдя за периметр, двигались осторожно, старательно всматриваясь в марево и сверяя каждый шаг. Довольно скоро мы вышли на медвежью тушу. Жора почти сразу признал: "Ё-мое... Берия!" Этого косолапого охотник так прозвал за его вредный подленький характер. Любил, скотина, выскакивать из кустов и пугать тех, кто неосмотрительно заходил на его территорию. Вонючая туша Берии буквально изрешечена пулевыми отверстиями. Даже мне, охотнику малоопытному, видно, что зверь яростно метался, вероятно, пытаясь спастись. Поломанные ветви, примятая трава, разбрызганная кровь... Черные глаза Берии широко раскрыты, в них навечно застыл ужас. "Это ж сколько надо втюхать в такую тушу, чтоб убить! - воскликнул Игорек. - Глядите..."
Игорь протянул ладонь. В ней лежали несколько гильз. Сам я не слишком разбираюсь в оружии. Игорек пояснил: калибр 5,45 - такой имеет автомат АКС-74, оружие, с которым в армии воюет спецназ. Стволы легкие компактные, надежные. Разве только, убить сложновато - пулька мала. Чтобы повалить взрослого медведя, надо в нем проделать дыр двадцать. Он же к осени отожрался уже, все пули в сале застрянут. Похоже, Берия по своему обычаю хотел позабавиться, припугнуть гостей. Вот, вляпался...
Мы обследовали прилегающую местность. Жора насчитал не меньше пяти типов человеческих следов. Было не слишком приятно таскаться под моросящим дождем. Но что делать... На сей раз пришельцы смело отошли от русла Белой, а передвижение в болоте требует нехилых навыков. Смелые ребята зашли в наши глухие края… Похоже, довольно опытные, и наследили они, по оценке Жоры, крайне немного.
Т-а-а-ак... На медведя с таким оружием не ходят. И на что же они тогда шли? Я сходил к туше Берии. Случайная встреча? Ну, даже я, уж какой лошара, знаю: ничего случайного в мире не бывает. Почему-то меня тянуло еще разок взглянуть на морду лесного хозяина. Жалко мне было зверюгу - вот что. Оскалившаяся пасть, желтые клыки... Тут я понял, чего именно я подсознательно хочу. А хочу я еще раз убедиться в том, что эдакая зверюга умеет бояться.  На сей раз испуга в глазенках Берии я все же не прочитал. Скорее, мишка был похож на обыкновенное музейное чучело. Равнодушные ко всему пуговки… душа животного уже там – в мирах, где нет всей этой грёбаной суеты. И очень человеческая поза. Как будто медведь закрывал лицо лапами – ну, как ребенок – а злодеи его добивали в упор. Хладнокровные, ядрена вошь.
На сей раз вместе с Жорою и Игорьком по следам пришельцев вызвался идти я. Жора противился - я же невыспавашийся, несвежий - однако, моя решительность взяла верх. Тем более что я чувствовал мощный прилив сил. Адреналин, наверное...
Прошли километра два, и Жора растерялся. Дело в том, что следы ушедших таинственных незнакомцев уходили в двух направлениях. Трое ушли к реке, точно тем путем, по которым группа пришла. А двое (предположительно – их могло быть и больше) повернули строго на запад. Мне лично стало совсем уж неуютно: за нами тоже ведь могут наблюдать! Мы идем себе, а где-то в кустах прячется некто с неопределенными целями… Пожалуй что, боязнь неизвестности – не самый лучший из видов страха.
Игорь – самый опытный из нас в плане разведки. Он имеет опыт боевых действий, знает, что делать. Как-то он рассказывал, как его друг в двух метрах на растяжке подорвался и фактически, приняв в себя осколки, спас Игорю жизнь. Надолго Игорек не завис – решено было двигаться по следам меньшей группы. Часть болота, в которую нас занесло, со старых времен называется «Гиблицей»; место отвратное уже только потому что здесь много выходов болотного газа и трудно дышать. Да к тому же много, ну, вовсе непроходимых топей. Надо быть отчаянным человеком, чтобы отважиться идти через Гиблицу напрямки. Следы показывали, что пришельцы плутали несильно. Складывалось впечатление, что пара неплохо знает местность.
- Кажется, я знаю, тихо проговорил Жора, - куда их несет. Там… скит.
Я слыхал, конечно, про Серафимов скит. Но никогда там не бывал. Говорили, скит – это такая уменьшенная копия нашего монастыря. Там тоже остров, и при советской власти на нем был покос. А в церкви сено хранилось. Теперь все заброшено. Ну, и почему бы незнакомцам не знать сокровенное место? Лес – он общий… Между прочим желудок напомнил мне, что так я с утра и не пожрал. С голодухи ах пузо стало сводить. Видно, доза адреналина в моем организме истощилась, захотелось домой. И спать. И курить. Слаб человек… И все же от товарищей старался не отставать. Ружьишко мне досталось отменное, английское – фирмы «Голланд-Голланд», 450 калибра. Как это ни странно, нашел я ствол все на том же чердаке Люсиного дома, завернутым в мешковину и любовно смазанным. Была к стволу приложена и коробка патронов. Год производства на нем указан: 1903-й. Интересно, что на вставке выгравирован… слон. Как на старой пачке индийского чая… Жора, увидев, искренне был удивлен, языком поцокал: «О, везунчик! Да этот англичанин нашей деревни стоит!» Сам-то с тульской двустволкой ходит. Скажу только: у Жорика ствол пристрелян, а у меня – нет. Патронов мало, берегу, на авось надеюсь. Тем паче я не охочусь, стрелять мне не на что. Разве только, два, кажется, раза зимой волков отпугивал. Долбит «англичанин» громко – пугач знатный. А вот за кучность и дальность судить не берусь.
Осторожно передвигаясь, мы прошли за полтора часа не больше четырех километров. Практически, наши визави двигались по прямой. Причем, явно быстрее нас. У Жоры не оставалось сомнения: они идут к скиту. Еще через полчаса сквозь ветви уже можно было разглядеть холм и строения на нем. Здесь уж мы вовсе заосторожничали. Затворы взвели, на остров взошли почти плечом к плечу – каждый держит под наблюдением свой сектор.
Остров Серафимова скита – такой лысый пригорок диаметров метров в сто пятьдесят. Трава на нем чуть не по пояс, а на вершине холма – одноглавая церквушка. Крест на главе свернут набекрень, дверь – нараспашку. Чуть поодаль двухэтажный кирпичный дом с пустыми глазницами окон. Под дождем – вид прескверный, тоскливый. И самое хреновое – совершенно потерялись в траве следы тех, за кем мы идем. Неприятно…
Игорек применил слово «зачистить». Он первым осторожно вошел в церковь, в то время как мы вдвоем с Жорою замерли у входа. Через пару минут вышел, знаками указал, чтобы посмотрели и мы. Сам остался на выходе. Внутри – ничего особенного. Странно только было видеть деревца, растущие посередине залы. Спрятаться в церкви можно только за иконостасом (без икон – их, видно, сперли), но там – никого. Под самым куполом, там, где изображение Иисуса Христа, было шумно – резвились птицы. По полу пробежал бурундук. Обжитое место…
Далее, мне дали знак, что я останусь в церкви, буду прикрывать, а мужики «зачистят» келии. До них метров пятьдесят. Я пристроился у окна, наблюдая, как Игорек и Жора крадучись пошли к дому. Жора исчез в дверном проеме, Игорь остался снаружи, прижался к стене. Я, наставив ствол, внимательно всматривался в окна. Кажется, вечность пронеслась – а Жора не появлялся и не подавал знаков. Наконец, Игорь, вначале посмотрев в мою строну, а после перекрестившись, тоже шмыгнул в чрево здания. Через минуту вышел. На его лице я увидел гримасу недоумения. Он дал мне знать, чтобы я подходил. Когда подбежал, он шепнул: «Жорик… пропал».
Мы тщательно обследовали дом. Побывали на чердаке, в подвале… Ни-ка-ких следов! Оно конечно, мы с Игорьком не такие уж и следопыты, как Жора. Однако, если что-то произошло, какие-то признаки должны об этом свидетельствовать! Но признаков не было. Птички под куполом щебечут, их ссору резонируют своды церкви, дождевые капли шуршат о траву… Все естественно, как оно и должно быть. А Жора – бесследно попал. Мы, явно обескураженные, трусливо отступили в слободу.
До конца дня мы еще раз успели обследовать Серафимов скит, теперь уже всемером. Все те же покой, благодать, запустение. Возникла даже версия, что Жорик мог провалиться в подземный ход, который согласно еще одной сомнительной легенде прорыт между монастырем и скитом. Еще раз обыскали дом, на всякий случай – церковь. Облазили окрестности. Никаких намеков – даже косвенных. Будто растворился… или улетел. Что самое фиговое, из наших только Жора умеет идти по следам. Мы теперь – как слепые котята.
Вечером, будто не было бессонной ночи, никак не мог заснуть. Нервное перевозбуждение, наверное. Я прикинулся сладко дрыхнущим, когда Люся особенно долго, истово молилась у иконы. Самому, что ли, какую молитву выучить? Впрочем, я и не заметил, как провалился в сладкую пустоту.


Жора, последний из могикан

С  Беловодьем много неясного. Кой-чего об истории Никольско-Беловодской пустыни можно почерпнуть в дореволюционных книгах. Одна из них, носящая название "Описание монастырей русских", хранится в Жорином доме. Вообще, Жору на самом деле звать Егором Пономаревым. Но так уж исторически сложилось, что все его называют именно Жорой, по-свойски. Как и меня, впрочем, Алешей.
Про Жору и его бабушек я чуть позже, сейчас же хочу хотя бы вкратце рассказать об истории Беловодья. Я не случайно привел фрагмент найденного мною на чердаке Люсиного дома дневника неизвестного монаха. Дело в том, что в начале 30-х годов прошлого века здесь случилось нечто, отчего не стало ни монахов, ни прочего населения. По некоторым слухам, здесь был устроен концлагерь. Но это, повторю, всего лишь слухи, тем более что колючей проволоки, вышек и прочей лагерной атрибутики в Беловодье я пока что не встречал. Поверьте, в этой теме я смыслю.
Вот, какие сведения содержатся в книге.  Основал обитель почти 400 лет назад странствующий монах Кирилло-Белозерского монастыря Серафим. На холме, среди болот им была чудесным образом обретена икона Николая Угодника, после признанная чудотворной (ныне она утрачена, как, впрочем, и другие монастырские ценности). В книге не разъясняется, каким образом Серафим попал сюда. В те времена в здешнем таежном краю обитали разве что воинственные племена каких-то там зырян. Они, то есть аборигены, хотели убить Серафима, и в этом направлении совершали многочисленные попытки. Проблема в чем: холм посреди болот, на котором обосновался русский монах, являлся ихним языческим капищем. Какая-то таинственная сила в последний момент отвращала руки злодеев. И как-то поганый жрец, чувствовавший в Серафиме конкурента в борьбе за духовную власть, послал на злое дело целый отряд. Воины обступили келейку монаха (по иным сведениям, это была землянка) жаждуя крови. Серафим вышел с иконою в руках, и... неведомая сила перенесла его через злодеев. Инок опустился на воды реки Белой, и пошел по водной глади яко по суху. "Это шайтан, убейте его!" - воскричал шаман. Острые стрелы засвистели в сторону монаха. Но все они останавливались в воздухе, поворачивали назад и летели обратно. Одна из стрел поразила шамана - прямо в сердце. И Серафим начал пламенную проповедь, причем, на зырянском языке. Аборигены внимали ему, раскрыв рты.
Первыми послушниками подвижника стали его бывшие враги, охотники-зыряне. Так было  положено начало христианизации дикого языческого края. Лет через пятьдесят после кончины преподобного Серафима его мощи были обретены. Тело подвижника оставалось нетленным и благоухало. Много чудес явлено было и от иконы Николая Угодника. Обитель, названная Никольско-Беловодскоой пустынью, неуклонно разрасталась и преумножалось православным людом. На довольно тесном пространстве холма выросли не только собор, надвратная церковь, трапезная, братский и настоятельский корпуса, но и целое поселение мирян, называемое деревней Беловодье, а в просторечии - слободою. Отдаленность Беловодья от крупных городов и больших дорог не шибко способствовала прославлению обители во всероссийском масштабе, но пустынь за 300 лет не знала особых бедствий - вплоть до революции и гражданской войны. Это я понял из дневниковых записей безвестного монаха. 
Особая история у дороги, связывавшей Беловодье с большим миром. Она проложена через болото (это больше 15 километров), и по преданию строили ее не только монахи, но и паломники. Дорогу постоянно проглатывает болото, сей факт был известен широко, и каждый, отправляющийся в паломничество к мощам праведного Серафима с святой иконе, знал, что в путь к святому месту надо взять хотя бы несколько камней. После войны, когда в Беловодье затеяли колхоз,  камни навозили грузовиками. Сотни тонн щебенки! Однако техника не столь эффективно справлялась с задачей, нежели верующие люди, и дорога неуклонно погружалась в пучину.
В 60-е годы прошлого века до чего дошло: из-за утраты дороги расчистили в Беловодье площадку и организовали на ней аэродром, то есть, поле, пригоднное для посадки кукурузников типа У-2. Было времечко, возили самолетами на большую землю даже масло, выработанное местным Беловодским маслозаводом. Именно поэтому последние оставшиеся в живых беловодчане считают советское время "золотым веком" своей милой малой родины.       
              Колхоз именовался "Коммунаром".  Народ туда собирали из деревень, считавшихся неперспективными. Так же селили в слободе тех, кто был эвакуирован во время войны с оккупированных фашистами земель, а после не желал возвращаться в разрушенные в Европейской части СССР деревни, прознав, что они сожжены супостатами.
Жорина мать, Таисия Семеновна, родом со Псковщины. К сожалению, не застал я ее в живых, а ведь, как рассказывали знающие Таисию Семеновну, была она светлым и умнейшим человеком. Работала учительницей начальных классов в школе, располагавшейся в настоятельском корпусе. Много знала. Жора, мужик таежный и близкий к природе, если честно, про историю Беловодья знает немного. Схоронили Таисию Семеновну три года назад. Из старого, еще в советское время  жившего здесь населения остались только четверо: Жора да три бабушки: Любовь Васильевна, Елена Валерьевна и Марина Автономовна.
Я нахожу все же некоторую мистическую связь с Жорой. Его корни на Псковщине, и я найден был в Псковской области. Как мне рассказали, Таисия Семеновна девочкой еще была, когда их из села Волышово в 41-м эвакуировали вместе с элитными орловскими рысаками. В Волышове был старинный конный завод, основанный еще при царе. Казалось бы: какое дело было советский власти до коней? Впрячь их в лафеты – и на передовую. Так нет: спасали табун – для будущих поколений! Недавно узнал (случайно в газетке одной, из тех, что изредка до нас доходит): теперь, когда совок издох, конный завод похерили. Весь табун на колбасу пустили… Ну, да не в этом дело. Эшелон, в котором ехала Таисия, попал под бомбежку. Она была ранена, девочку отправили на Восток. Узнав, что родителей нет в живых, подросшая Таисия решила остаться в здешних краях.
Училась, вышла замуж за местного, из охотников. Вскоре после рождения Егора муж пропал в лесу без вести. Так и не нашли… Так что, Жора наш – безотцовщина. Но ни в коей мере не маменькин сынок! Гены отца взыграли в мужике вполне, хороший охотник из Жоры получился! И вся драма Беловодья разыгралась на Жориных глазах.
Случилась со слободою вот, какая беда. Каменная насыпная дорога провалилась в тартарары, а зимник проходим только с ноября до апреля. В застойные брежневские времена транспортную проблему легко решала малая авиация. Но пришла перестройка, пропал керосин в доблестных наших авиационных соединениях, и вообще нагрянул в слободу кирдык. Население Беловодья таяло неуклонно. Закрылись школа, медпункт, почта, ликвидировали сельсовет. В лучшие годы в слободе проживали до 450 человек. Колхоз "Коммунар" был на хорошем счету, и особенно славилось здешнее сливочное масло, которое самолетами возили прямиком в областной центр. Нарушили и маслозавод, и контора колхозная перестала существовать. Те, кто помоложе, конечно, старались убежать. И в итоге допрыгались до того, что из мужиков в Беловодье остался один Жора.
Жоре одно время везло: он в лесхозе состоял на должности лесника. Государственный человек, однако! Зарплата-то не ахти - так, копейки - зато на законных основаниях - при оружии, в казенной форме (которая, правда, за дюжину лет изрядно поизносилась, а новую начальство зажимало) и с полномочиями. К тому же Жора выполнял социальные функции: охотничьими болотными тропами он ходил в райцентр не только за зарплатой и новостями, а заодно забирал пенсии и почту для своих старушек.
В лучшие времена в Беловодье даже проведена была линия электропередач. Столбы сгнили, провода сперли предприимчивые охотники за цветметом. Ну, как-то слобожане свыклись в том числе и с отсутствием электрической энергии. Веками предки как-то исхитрялись жить без шустрых потоков электронов, при лучине - чем мы-то, современные люди хуже?
Оно конечно, плохо, что Жора к своим 35 годам так не обзавелся семьей. Видный-то жених: не выпивает, опять же. Гениальный охотник. Вот, лично я уже многим охотничьим премудростям у Жоры научился. Ну, а что касаемо женской ласки... Что-то от Люси мужику все же перепадает. Добрая она...
Ну, так вот. Леспромхоз развалился. Жору забыли сократить, да и вообще начальство о нем хитро запамятовало. Приходит как-то Жора в райцентр, а в конторе лесхоза совсем другие люди сидят. Да и вообще вывеска незнакомая. Люди не в курсе, куда пропало леспромхозовское начальство. Засада... Приходит Жора на почту, ему там и говорят: "Письма -  вот, а пенсий не будет. Твоих нет в списках..."  Бред - полнейший. Получается, трудились бабули, когда в силах были и помоложе, во благо державы, а тут бац - и "нет в списках"... Жора толком не знал, куда идти с этой бедой. Государственная машина до этого момента со скрипом, но все же работала. А тут в одночасье Жора остался без работы, бабушки – без пенсий. Что делать – двинул Жора назад, в слободу, чтобы успеть до темна.
Случилась на административном фронте вот, какая хреновина. На пороге были выборы – то ли президентские, то ли еще какие - и в район должна была прибыть делегация каких-то не то наблюдателей, не то карателей. Их там, леших, не разберешь. Власти шибко перепугались, что неведомые ревизоры, заранее внушавшие первобытный ужас местной властишке, разобравшись в обстановке, возопят: "Вы чё тут, совсем охренели? Двадцать первый век на дворе, а у вас в районе целая деревня без дорог и без света! Да вас, скотов, самих надо туда поселить!" Чинуши рассудили запросто, по-свойски: нет людей - нет проблем! Вычеркнуть к чёрту бабушек и мужичка из всех списков как "выбывших", авось, бог не выдаст, свинья не съест... Живут себе тихо эти слобожане, мы их не трогаем, они не просят себе каких-то благ... Ревизоры, кстати, ни в чем разбираться не стали. Пировали каждый божий день, не отказались от обильной мзды. И ретировались зело довольные.
Всей этой подоплеки Жора не знал. На самом деле, тратились старухи только на лекарства, а Жора на них сам мог заработать: он охотник, собиратель - добытчик, в общем. И бабульки в этом деле неплохие помощницы. Та же Автономовна великолепно умеет шкуры выделывать.
Так и зажили. Государство само по себе, слобожане – тоже кое-как бытуют-поживают. И, что характерно, никто не в обиде. Возможно, умерли бы бабушки, состарился бы Жора, и проблема снялась бы сама собой. Но, видно, еще не настал час погибели святого Беловодья. Неведомая сила стала притягивать в слободу разных людей. Первыми появились здесь монахи Кирилл и Мефодий…


Пленный

Весь день мы провели в суетливых согласованьях. Мнений много, и все противоречат другим. Вот, я лично понял: в такой ситуации обязательно нужен вождь.  Сия примитивная истина даже нашим далеким предкам была известна. Я уже не говорю о законах той же волчьей стаи... Это потому что ситуация меняется слишком стремительно - некогда размениваться на всякие бла-бла-бла. А лидер, которому группа доверит бразды, по крайней мере будет быстро соображать. Хотя, и не застрахован от ошибочных решений в условиях… как там жулики говорят… ага: валотильности.
По сей день мы как-то исхитрялись существовать без "вождя". Так сказать, жили мудростью коллектива. Мы с дядей Васей, при Люсином участии, за чаем нередко об этом болтаем. Дед уверен, у нас настоящий коммунизм. От каждого по способностям - каждому по потребностям. Дядя Вася - грамотный, он рассказывал, эдакий коммунизм испанские монахи-иезуиты лет четыреста назад создали когда-то в Южной Америке, кажется, в Парагвае. Не всем эта вольница понравилась - потому что в республике было отменено рабство, а во всей Америке на рабстве строилось благосостояние "белой расы". И еще в иезуитской стране отменены были все государственные институты - за ненужностью. Счастливо жили и без захребетников. На коммунистическую республику пошли войной. Шесть лет боевых действий. Вольница таки была побеждена. Но только после того как было уничтожено девять десятых ее населения.
А, пожалуй что, дядя Вася вполне подошел бы на роль нашего "национального лидера" (или как там его, лешего по радио называют...). По крайней мере, идеологический авторитет из деда получился нормальный. Одна бородища чего стоит! Это прекрасно понимает и Люся. Да и большинство наших не против. По идее. Нужен, нужен начальник. Потому что пахнуло бедой.
Без Жоры ощущается пустота. Оказывается, этот застенчивый деревенский парнишка здесь является своеобразным "склеивающим веществом", стержнем, вокруг которого и строится наша... потешная республика. Здесь нельзя жить без согласия с природой, без умного компромисса. И только Жора научил нас данному искусству.
Дядя Вася между тем дурака не валял - проводил занятия среди наших по овладению "гаджетами". Дело шло туго, не всякий имеет дар к технике. Мы усилили режим: к наблюдательному посту на колокольне добавлен пост на крыше фермы: оттуда лучше обозревается периметр, обращенный на север, к бывшей дороге. Постовым так же выданы были портативные рации. Они маломощные, максимум достают на три километра, но штука полезная. По крайней мере, уже можно координировать действия, ибо такие же рации в постоянное пользование получили Мефодий, Люся, баба Люба и Антон (есть у нас такой мужик – его дом у западной границы периметра). Естественно, центральный пульт – у дядя Васи. Дед будто чуял, основательно подготовился к защите.
Данные радиоперехвата, полученные дядей Васей, скудны. Какие-то совершенно непонятные и очень короткие переговоры об "объектах", "выдвижениях", "перемещениях в заданный участок", "группе один", "группе два", "группе три"... Игорек утверждает, "работают профи". Интересно - в чем "профи"? Уверенное передвижение неизвестных по болоту, по мнению деда, не проблема – при условии, что у группы есть какой-то "джи-пи-эс" и спутниковые карты. И у нас такое могло бы быть. Но нам не надо - мы все же знаем болото и тропы не теоретически, а своими жопами, которые не по одному разу вытягивали из трясин. В этом все же наш плюс - даже при отсутствии Жориного чутья.
Между прочим, решено было не выпускать из виду женщин и детей: при них всегда должен находиться человек с оружием - куда бы они не пошли. Очень похоже на "осадное положение", черт возьми. Неприятно...
Ближе к вечеру снарядили новую экспедицию. Отправились четверо: Игорек, Петрович, Вацлавас и я. Само собою, исчезновение Жоры вероятнее всего связано с лагерем "неизвестных лиц" на том берегу Парани. Грех не отправиться туда и разобраться, наконец, так ли страшен черт.
...На лодке переправились уже в сумерках, трое. Петрович остался на нашем берегу - наблюдать за лагерем со стороны. У нашей разведвылазки оказался значительный союзник: в лесу тарахтел дизельный генератор, под прикрытием его унылого рева мы могли передвигаться во тьме без боязни быть услышанными.
В самом лагере сложнее: он в сосняке, все неплохо просматривается. К тому же довольно светло - между брезентовыми палатками навешано несколько лампочек. Двигаемся от куста к кусту, местами – ползком. После дождя грязно, извозились изрядно. Но, сжав зубы, терпим.
Мы попали аккурат к ужину. Пахло гречкой, в одной из палаток, самой большой, слышались оживленные голоса, звенели ложки, стаканы. Один раз очень близко от нас прошел мужик в "адидасовском" костюме... между прочим, с "калашом" через плечо... Как назло остановился, стал вглядываться. Мы постарались «врасти» в землю, задержали дыхание. Руки судорожно сжимали ружья. Пронесло – постовой отвернулся, ушел. В одной из палаток в отдалении горел яркий свет. Дав знак товарищам, я подкрался с тыльной стороны, пристроился в тени от лампы, прислушался. Там, внутри, кто-то довольно громко докладывал, кажется, по телефону:
- ...Пока не ясно, Александр Тимофеевич. Группы на базе. Информация анализируется. Очень, очень осторожные… Хочется понять, какая стрктура, но...
Повисла пауза, видно, докладчик выслушивал того, кому докладывал. Начальник грузил долго, докладчик подобострастно сопел. И снова-здорово:
- Мы все понимаем, Александр Тимофеевич. Скоро переходим. Да, план решающей фазы сверстан... Да... Нет... Так точно. Утром, в ноль шесть ноль ноль... Как всегда.... Ну, что вы. Все будет сделано, товарищ генерал. У лучшем виде.. Хе-хе. И вам спокойной... Ну, все поняли, бесславные ублюдки? - Теперь он, видно, обращался к сидящим в палатке. Этого раскололи?
- Работаем, - ответил моложавый голос. – Там-то уж точно заговорит. Крепкий орешек…
- Хорошо, хорошо… Ну, я так, думаю, они там довольны. Пока все по плану. Степанов, что с данными?
Железный такой голосина несколько виновато ответствовал: - До конца не выяснили, Артур Олегович.
- И в чем проблема?
- Крайне закрытая структура. Осторожные, скоты. Четкая организация, дисциплина. С панталыку не возьмешь. И еще...
- Чего заглох, Степанов. Говори...
- Понимаете... Те прогнозы в оценке численности и вооружения... Их, похоже, надо корректировать. В большую сторону. Недооценили. Вероятно, потребуется подкрепление.
- Ну, ты мне не разводи тут, на... Подкрепление! Знаешь, что наверху скажут? Наверняка сам знаешь, бл...
Ну, там дальше много матом было говорено, я уж не буду воспроизводить. Явно, совещание идет не о грядущей охоте. Точнее, об охоте - но не на зверей. Мужчины в палатке принялись обсуждать еще разные технические проблемы. В этот момент я почувствовал, что в мою сторону кто-то идет. Недолго думая я откатился подальше, в еще более глубокую тень, и вскоре находился с товарищами, в кустах. Вкратце нашептал, что услышал. Игорек тихо скомандовал:
- Леха, ты здесь, страхуешь, мы с Вацем (он так Вацлааса зовет) берем... кого-нибудь.
Что ж... не мы первые, как говорится, начали. А ля гер ком а ля гер.  Мужики растворились в темноте.
Уже через семь минут мы тащили безжизненное тело к лодке. Там наш пленный очухался, стал трепыхаться. Один греб, двое удерживали. Мы, прихватив Петровича, отплыли подальше, вверх по течению. Там, у одной из тайных троп, спрятали лодку, постарались замести следы. Наша удача: "эти" не позаботились о качественной охране своего лагеря. Отойдя в лес на безопасное расстояние устроили перекур. Возбужденный Вацлавас рассказывал:
- У них там культур-мультур, биотуалеты. Срут в комфорте, как белые люди. А этому мы дали время. Чтобы просрался. Игорь - пацан что надо. Тюкнул - этот и не понял даже... Только тяжелый попался… бугай.
Да, Вацлавас действительно маленький, по сравнению с пленником – пацан. Зато Игорь нужных габаритов. Развязали пленнику, руки, вынули изо рта кляп. Игорек властно приказал:
- Теперь пойдешь своими ножками. Мы не служки тебе - тащить. Девяносто килограммов в тебе, дорогой, не меньше. Нам будет тяжело. Поял?
Пленник, стоя на коленях (Петрович сзади придерживал его связанные руки), помотал опущенной головой.
- Это чё, не поял... Дяденька не пойдет? А мы ведь можем и популярно объяснить...
Пара резких ударов в пах. Пленник, сплюнув, пренебрежительно выдавил из себя:
- Вы за это ответите. По закону. Вы не знаете, с кем имеете дело...
А голос-то знаком! Я стараясь быть отчетливым и убедительным, заявил:
- Артур Олегович... мы знаем несколько больше, нежели вы думаете. Не стоит вам капризничать, наверное...
- Откуда вы...
...Дочапал таки Артур Олегович до Беловодья своими ножками. Мы его даже чаем напоили. Точнее, пытались напоить - гордо оказывался вначале. Все же, хлебнул, даже шанюшками угостился от бабы Любы. Гость как-то удивленно смотрел на бабушку, таращился яко баран. Ночевать устроили почти в царских условиях, в отдельном доме. Разве только, под охраною. Зато - с развязанными руками.
В пути расспросами мы особо нашего пленника не донимали. Однако, не без помощи Игоревого кулака, выяснили, где Жора. Оказывается, в райцентре. Рано утром его должны отправить в областной центр. Пленник никак не хотел признаваться, что за ведомство занимается нашими делами и в какую контору шлют Жору, но, когда Вацлавас высказал предположение - "В уфээсбэ?" - он многозначительно крякнул.
Еще ночью дядя Вася вышел на прямую радиосвязь с противником. Начались переговоры об обмене пленными. Практически, к следующему вечеру уже были обговорены все условия. Похоже, повязали мы значительную фигуру, ибо противник соглашался почти на все.
Ну, допросом утренний разговор с Артуром можно назвать разве только с натяжкой. Сидели в горнице, за столом с самоваром. Пили чай с медовыми пряниками. Я ведь забыл сказать, у нас и пасека имеется, пчелки одаривают нас целебным полифлорным медком. Вначале Артур куксился, строил из себя героя советского союза. Но очень скоро отогрелся. Или, что ли, хитрый лис, сделал вид, что теперь мягкий и пушистый. Чтоб, значит, усыпить нашу бдительность. На всякий пожарный я все же своего "англичанина" из рук не отпускал.
На вид мужику лет сорок. Высокий, поджарый, лысоватый, чернявый. На кавказца похож.  Говорит на чистом русском, без акцента. Мы ведь не забываем про слух о чеченских террористах... Кстати, с брюшком. Ерепенился: "Да вы не понимаете, на кого руку подняли! Система вас в порошок сотрет и фамилии не спросит..." Да мы, вроде, ничего ни на кого не подымали. Живем себе - хлеб с маслом жуем. Нами же, кстати, выращенный хлеб и взбитое руками Автономовны масло. Не нахлебники мы и не намасленники.
В пылу довольно ленивой перепалки (все же кавказская кровь в нем есть, но не шибко горячая...) пленник выдал:
- Ну, а как же еще, если у вас тут... секта?
- Какая такая секта? - парировал дядя Вася.
- Ну, эта, как ее, бишь... тоталитарная.
- Ага, значит. Вот с этого места, пожалуйста, поподобнее...
Артур и выложил нам. Альтернативную историю нашей слободы. Оказывается, пока мы здесь обитаемся, в недрах специальных служб копился обильный материал о Беловодье. Якобы внутри периметра поселились сектанты, приверженцы некоей страшной религии. Неизвестно фээсбэшному начальству, кто нашей шайкой-лейкой заправляет, но есть предположение, что нити тянутся за рубеж. Мы уже несколько лет находимся в "оперативной разработке". Возможно, у нас тут "база экстремистов", задумавших государственный переворот. А с экстремизмом сейчас в стране жестокая борьба. О, как.
Артур умело все же уходил от вопросов на тему, кто организовал операцию, что за люди в лагере, какова их цель, какая роль отведена лично ему. Ясно было, мы повязали немаленькую шишку. Артур, почувствовав, что опасности для его жизни нет, стал вести себя немного развязано. Даже отваживался на едкие замечания. Например, увидев Люсю, цокнул языком: «Нехилая у вас тут житуха, екарный бабай!» Люся обворожительно улыбнулась. Я почувствовал, как к моему лицу прилила кровь ревности.
Однако, суббота, банный день. Несмотря на осадное положение, несколько банек у нас топиться. Полезная привычка - дело святое. Артур не отказался посетить баню. Охрану, конечно, мы не ослабляли. По традиции, "с устатку", положено принять. Мне нельзя, я с самогону нашего, на болотной клюковке настоянного, дурной становлюсь. Но все равно рядышком сидел, бдел, значит, со своим "англичанином".
Мужики хватанули - разок, другой. Крякнули, еще хватанули. Убрали. Не след расслабляться. Пленник тоже не отказался принять. Размяк. Я приметил, на шее его почему-то пуля на веревочке висит. Вопрошает:
- А в курсе вы, почему англичане Англо-бурскую войну выиграли?
Раскрасневшийся дядя Вася:
- Ну, я, к примеру, в курсе. Вы другим поведайте.
- Хорошо. Буры пленных принимали как гостей. Уважали, значит.
- Ну, и? - Вопросил Игорек. Кажись, наш спецназовец почуял своего, как рыбак рыбака. Как минимум, в вопросе звучали нотки уважения.
- Вот и ну. Англичане откармливались, убегали и... мочили со всей жестокостью. Без жалости.
- Зачем?
- Чтобы подчинить.
- Нормальный ход, - дядя Вася вступил несколько нервозно, - И зачем их подчинять? То бишь, нас...
- Не мое дело. Приказ.
- Па-а-анятно. Это значит, только жестокость и еще раз жестокость?
- Примерно так... - Похоже, Артур и сам был не рад, что затеял дурацкую дискуссию. - всякая силовая операция не предусматривает... гуманизм.
- И что же... нельзя по-нормальному договориться и разойтись? В сухую...
- Не-а. В сухую невозможно.
- А как тогда?
- Как, как... Маленьких - пиз...ть, больших - убивать. Более эффективного способа подавления сопротивления человечество пока что не придумало. А шуры-муры - это для мирового кинематографа. - в пленнике вновь взыграло кавказское - уж мне ли не знать... У меня знаешь, сколько таких операций в послужном...
- Операций, говоришь... - дядя Вася поглаживал бородищу, вид его был задумчив, глаза зло глядели на малосольный огурец, насаженный на вилку. Дед приподнял руку, повертел огурец... и с громким хрустом откусил.


Моя непутевая жизнь

Даже и не знаю, что про себя-то рассказать. В смысле, хорошего. Сплошная цепь несуразностей да бяк. Рожден я не знаю где, не знаю, от кого и кем. Нашли меня на станции «Дно», в пятидесяти метрах от здания вокзала, между путями; был мне при обнаружении приблизительно месяц от роду. Я обретен завернутым в "конверт", мирно почивавшим в плетеной корзине. Наткнулась на меня осмотрщица вагонов Зинаида Нестерова, шедшая осматривать вагоны. Характерно, что все мое "приданое" было идеально чистым, да и дитё, в смысле, я, отличалось ухоженностью и отменной упитанностью. Все эти премилые подробности я разузнал в своем личном деле, которое выкрал, будучи в интернате в поселке Багряники. И они до сих пор будоражат мое, возможно, шибко нездоровое воображение: вдруг я отпрыск каких-нибудь высокопоставленных, благородных родителей, и моя потеря – звено в цепи трагических случайностей, могущих стать сюжетом латиноамериканского сериала?
 Оттого-то и фамилия моя Найденов, что я найден, ну, а имя мне, бедолажному, дала железнодорожница Зинаида, рассудив, что, ежели я послан судьбою - значит, богом. А "божий человек" - это Алексий. Меня и записать-то хотели именно «Алексием», но в последний момент передумали. Пошла для меня череда казенных домов, своеобразные и в чем-то полезные для развития инстинкта выживания круги ада. Дом малютки в Кашине, дошкольный детдом в Елатьме, детдом в Шуе, Багряниковская специальная школа-интернат... Должен признаться: еще в Елатьме на меня навесили ярлык "дебил", что обусловило мое дальнейшее "специальное" образование. Да, проблемы с математикой и русским языком у меня были, но позже, в Вольской воспитательной колонии, когда со мною в школе занимались грамотные учителя, выяснилось, что я просто медленно и туго дохожу до сути. С гордостью скажу, что среднюю школу я окончил без троек, а по литературе, географии, химии и геометрии я вообще был лучшим.
Там же, на зоне, я пристрастился к чтению. Учительница русского и литературы Татьяна Адольфовна Штункель (она из поволжских немцев) приметила, как я нестандартно пишу сочинения, сама протолкнула меня в редактора стенгазеты нашего отряда. Подсовывала мне полезные книги, да и вообще старалась как-то повышать уровень моей внутренней культуры.
Да-а-а... А должен был я отмотать восьмерик, но через четыре года, в 19 неполных лет, я обрел волю. Вынужден сознаться, за что мне наваляли эдакий срок. Мне было 15. Мы, несколько пацанов Багряниковской школы-интерната, без разрешения воспитателей выбрались в поселок Пречистое и там разжились портвейном. Выпили. А дальше я ничего уже и не помню. Утром просыпаюсь в интернате, а меня уже пришли повязывать менты. Оказалось, я - соучастник группового изнасилования и даже главарь банды. Да, в то время в нашей группе я был самым долговязым. Не знаю уж... Все пацаны показали пальцами на меня, короче, сдали. На суде и тетка показала, та, которую признали потерпевшей. Она старше меня на двенадцать лет. Раньше-то я эту Маньку знал, мельком, она в Пречистом известную репутацию имеет. Да, я не сахар в ту пору был, всякие грешки имел. Но, видит бог, женщины не познал. Мне вкатали восьмерик исправилки, а всем моим "подельникам", бывшим друзьям-товарищам, условные сроки.
С моей статьей на детской зоне было немало пацанов – дураки, не добавишь, не убавишь. Не сказать, что детская колония - сахар, но школа хорошая, тем более что там, в Вольске, люди нормальные. Универсальное правило зоны - не верь, ни бойся, не проси - применимо ко всяким слоям нашего общества. Это факт, проверенный мною на собственной шкуре. Вспомнилось, что человеком-то впервые я себя почувствовал именно на детской зоне - и все благодаря учительнице.
 Был случай у нас. Отморозок один, на воле еще пристрастившийся к травке, взял Татьяну Адольфовну в заложницы, прямо в школе, после уроков. Дождался, когда все из класса выйдут, и приставил к ее горлу заточку. Такое у нас нечасто случается, но бывает. Что тут сказать... Еще и охрана прискакать не успела, я уж дверь-то выломал - и стрелою к ним. Я этого придурка уже знаю, в первые пять минут на мокряк он не пойдет, потому что еще не осознал своей власти над жертвой. Но через пять минут действия его будут непредсказуемы. Он и зенками хлопнуть не успел - выбил я железку из его руки, мы сцепились на полу-то. Тут и охрана подоспела. Свинтили обоих, да еще и накостыляли - некогда им разбираться-то, ху ис ху. Что мне за это было? Да ничего не было, отчитали за агрессивность. Спас человека – и все тут. Начхать на последствия и несправедливость (столько я этого дела на свою беду принял, что аж душа зачерствела) – надеюсь, если мир горний есть, там мне воздастся.
И знаете... Я был уверен тогда, абсолютно уверен в своем поступке. Это необъяснимо. Втайне я представлял, что Татьяна Адольфовна - моя мама, и я спасаю ее от неминуемой гибели. Замечу, наказание мое начальник колонии приказал в личное дело не записывать. Иначе и не светило бы мне УДО. Есть и в тюрьмах порядочные люди!
Скажу, что после инцидента в школе Татьяна Адольфовна ко мне охладела. Она, как и все другие учителя, была уверена, что я подверг ее жизнь риску. Здесь, понимаете, есть особенность. Учителя заходят в школу с воли, нас туда приводят под конвоем, а после уроков все расходимся туда, откуда пришли. Не знают учителя, что такое зона! Там, понимаете… развиваются звериные инстинкты. Ты спишь – но все равно чуешь опасность. Ну был я на сто десять процентов уверен, что не успеет тот отморозок ничего плохого сделать! Да-а-а… остыла ко мне училка русского и литературы. И даже сторониться меня стала. Позже, повзрослев, я понял: мы все втихую ненавидим тех, кому хоть чем-то обязаны. Такова человеческая натура. Разошлись наши с Татьяной Адольфовной пути. Зато я не охладел к книгам!
На воле судьба мне определила городок Данилов. Дали комнатушку в общаге, работу. Общага - двухэтажный барак на окраине, в местечке, называемом Горушка. Когда-то там была пересыльная тюрьма, ну, а теперь - жилище для таких вот, как я, бедолаг. Среди контингента имелись и те пацаны из Багряниковского интерната, что тогда меня сдали. Я зону прошел, у них все нормалек, а в финале все тот же барак на Горушке. И что характерно: из наших, интернатовских, многие уже и спились, а у меня после той злополучной вечеринки с портвейном и Манькой какой-то стержень внутри встал. Заставляй - пить не буду.
Непросто жить среди эдакого контингента, но... здесь я ходил в авторитетах. А пацанье, дак - так вообще от меня шарахалось. Комната мне досталась нехилая, эдакий пенал два с половиною на четыре. Записался в городскую библиотеку, вечера сплошь чтению посвящал. Полюбил Чехова, Мельникова-Печерского, Ремарка, Лондона. Особо зачитывался Горьким. Во, мужик русскую глубинную жизнь знал-то! Я даже удивился, почему немка мне Алексея Максимовича (опять же, тезка...) не подсовывала. Она все Бунина, Тургенева, Лескова... Нормальные писаря. Но дворяне. У них, как ни крути, своя правда - благородная. Оно может, и у меня неизвестно какие крови (хотя, по внешности я - мужик-мужиком), но среда сотворила меня плебсом.
А вот с работою вышла беда. Меня определили в Сельхозтехнику, слесарить. Кой-чему я на зоне обучился, руки, что называется, на месте. Ну, тружусь месяц, второй, третий... А тугриков нету. Первое время я жил-то на те баблосы, что мне по выходе с зоны дали. Но их я проел. Конечно, я к начальнику, а тот: "Алеша, потерпи, кризис сейчас, вот, выправимся..." Так и хочется выругаться русским матом. Сколь живу, только и слышу: кризис, кризис... Мне кажется, они специально напридумывали кризисов, чтобы сподручнее было воровать. И все мы терпим... И что за нация-то такая? Начальник еще с месяц кормил меня терпежами, а жрать-то охота.
У нас на Горушке был "смотрящий", Толя-Катях. Нормальный такой пацанчик, у него четыре ходки на зону. Он нашему брату пропадать не давал. Данилов - крупная узловая станция, там локомотивы перецепляют, пассажирские поезда подолгу стоят. Ну, треть населения городка станцией кормится. Чтобы просто так прийти и продать, к примеру, редиску, эта фишка не пройдет. Нужна крыша - ментовская и бандитская. Толян последнюю и представлял. Мне дали торговал мягкими игрушками. Ходил такой, весь обвешенный Чебурашками, слонами, мишками, обезьянами, попугаями и прочей китайской хренью. Особо пассажиры ко мне подходить побаивались - уж больно у меня рожа мрачная - но на жизнь, однако, хватало.
 И как-то получаю я письмо, от своей училки-немки. Татьяна Адольфовна сообщала, что вышла на пенсию. Здоровье у нее сильно покачнулось, да к тому же случилось у нее страшное горе. Сын в Чечне погиб. Их, юных солдатиков, бросили в самое пекло, и всех перебили как котят. Теперь Татьяна Адольфовна ненавидит того генерала - прежде всего за то, что ему присвоили Героя России, а генерал русских мальчиков не жалел. И вообще она ненавидит ЭТУ страну (так и написала), и готовится переехать в Германию на ПМЖ. Да.... Вот ведь судьба-то: нас, тех, кто крадет, насилует, даже убивает, на бойни не посылают. Гибнут лучшие - те, кто невинен. Разве справедлива эта жизнь? Еще училка просила у меня прощения. Она осознала, что я действительно спас ей жизнь. Ну, вообще-то я знал.
После отхода последнего поезда наши, с Горушки, по обычаю нажираются. В эту ночь я присоединился к ним. Наутро меня в моем "пенале" подняли с койки менты. Мне вменялось соучастие в преступлении. Якобы мы по предварительному сговору избили и ограбили мужика. Конечно, я ни черта не помню. Хватанул с ходу два стакана портвейну - все у меня поплыло. Потерпевший меня не опознал. Сказал только: "Темно было. Может, он, а, может, и нет..." Но я ж уже «меченый». И впаяли мне четыре года общего режима - за разбой в составе орггруппы. Рецидивист, однако... Хотя, судья пожалел, учитывая положительные характеристики из колонии для малолеток и с места работы, от начальника Сельхозтехники.
На зоне, в поселке Поназырево, было тоскливо. Работы не давали (производства стояли, начальство сетовало на отсутствие заказов), и опять много времени удавалось посвящать общению с книгами. Там, в Поназыреве, открыл я для себя Ахто Леви, Варлама Шаламова, Виктора Астафьева. Стал чувствовать Достоевского, и за многословием Федора Михайловича учился нащупывать сам нерв человеческой жизни.
Еще один положительный опыт приобрел. Весною, осенью нас, зеков (из тех, кто покрепче и без склонностей), посылали трудиться подсобниками в подшефные колхозы, участвовать в битвах за урожай. Приметил меня один председатель, дядей Ваней его все звали. Никто не мог починить зерносушилку, а я взялся - и починил. Золотые дни - это деревенское житье! Ну, а харчи - чисто на убой. Мне дядя Ваня предлагал по освобождении к нему идти, сулил и "гарну кралю" (он хохол), и жилье. Но, выйдя на волю (снова по УДО) я пошел своим путем. Дело вот, в чем. В тогдашние свои 23 я ни разу не видел большого города. Так получалось, что города я проскакивал, сидючи взаперти в спецвагонах. На зоне, в Поназыреве, крутились у нас людишки, окучивали тех, у кого срок заканчивается, на предмет выгодной шабашки. Вот и я клюнул. Некий Артем набирал бригаду, строить в Подмосковье дачи для богатеньких москвичей. Ну, вот, и попал я. Под Можайск.
Возводили коттеджик какому-то то ли банкиру, то ли следаку, то ли бандюку. По крайней мере, пальцы веером расставлять тот умел. Основательно строили, сколачивали опалубку, ставили арматуру, заливали бетон. Тот, который Артем, быстро пропал, месте с нашими справками об освобождении. Сказал, уехал формальности с регистрацией утрясать. А рулил нами бригадир Серега, нормальный деревенский курский мужик. После дяди Вани я вообще деревенских уважать стал. Серега и сам пахал как папа Карло, но и нам, уркаганам расслабиться не давал.
Нормально работали, с умеренным огоньком. Но рвался я все столицу нашей родины поглядеть. А Серега отваживал: "Куда ты, паря, лыжи-то навострил, на первом же углу ментяры повяжут! Что ты без ксивы? Червяк..." Не то, что бы я обиделся - на обиженных всякое там возят - но стало несколько не по себе.  Тварь я дрожащая, или... В общем, пошел я на станцию Шаликово, сел в электричку и рванул в Первопрестольную. Еду, еду.. контроллеры ходят, но до меня не доёживаются (неужто рожу такую отрастил?..). Леса за окнами все меньше, строений больше, дома большие показались. Уже и представляю себя на Красной площади, у мавзолея дедушки Ленина. Может, и на труп вождя мирового пролетариата удастся глянуть… Рядом Большой театр, Детский мир, Лубянка… это на зоне знающие люди всю эту географию рассказывали. Ну, совсем уж громадины за окном. Спрашиваю попутчиков: "Москва?" «Не, - говорят, - пригород». Ну, ладно. Прошло еще с полчаса. А дома еще выше - их ряды все тянутся, тянутся... Опять вопрошаю: "Москва, что ль?" Дедок один разъясняет: "Только самое начало Москвы-то. До центру еще ой, как пилить!" Ладно. Сижу, наблюдаю в окно город. Серый такой, невзрачный, заборы похабщиной расписаны. Сам стараюсь от мата воздерживаться, чужую брань с трудом терплю, так что не по себе мне стало. И это столица? Да еще злословия на заборах по отношению к власти. Сам-то я по казенным домам ковался, не привык к эдакой свободе самовыражения. За один только мат при начальстве пять суток ШИЗО. В размышлениях о противоречивости воли я счет времени потерял. Встрепенулся: вагон пустой. Машинист объявляет: "Конечная, просьба освободить вагоны".
Выхожу. Пустынный перрон, дождь, как назло. Читаю название станции: "Щербинка". Выхожу на площадь при вокзале, там бабулька носками вязанными торгует. Спрашиваю, конечно, что за Щербинка такая и почему не Москва.  Бабушка добрая попалась, объясняет: На конечной, Белорусском вокзале, поезда Смоленского направления не в тупик заходят, а дальше идут, по другим направлениям. Промахнулся я мимо города-героя Москвы, на Тульское направление попал. Ладно. Бывает. Разузнал я, что электричка обратно через час, пошел послоняться.
И тут, аккурат, откуда ни возьмись, появились они. Менты. "А, предъявите-ка, гражданин, ваши документы..." Обучен я жизнью простой истине: с сильным не дерись, с богатым не судись. С ними, властьимущими как с дикими зверьми надо: не возражать, резких движений не делать, в глаза не смотреть. Я нарушил все три завета, то есть, полез в бутыль: "А по какому, собственно, праву..." И в глаза одному гляжу  - пристально и насмешливо. Короче, свинтили меня и в обезьянник. Право вспомнил… забыл я, дурень, в какой стране живу. В ЭТОЙ.
Поймал себя сейчас на мысли: пишу как оправдываюсь в чем-то. А я ведь сейчас не на суде. Хотя... Тут с какого боку посмотреть, ведь я еще не все рассказал-то. Через три дня появился в изоляторе Артем, тот пацанчик, что в Поназыреве нас вербовал. Выручил он меня, бедолагу. Подтвердил, что я есть я и все такое. Но вот, какая редька: отвез он меня на станцию "Столбовая", высадил, выдал мою ксиву об освобождении и официально сообщил: "Парень ты, может, и хороший, но наша фирма не уважает вольных путешественников..." Остался я на перроне, один, без денег и вещей.
По идее, мне надо было вернуться домой, в Данилов, в барак на Горушку. Но, коли меня назвали "груздем", то бишь, вольным путешественником, - почему бы не изведать свободы уж с лихвой?
В белокаменную уже больше не тянуло, видно, неплохо меня фараоны привили супротив вируса мегаполиса. Похоже, спонтанные, немотивированные поступки - мой фирменный стиль. Порешил махнуть я на юг, море настоящее, Черное посмотреть. Колония наша, та, которая для малолеток, в Вольске, была почти рядом с Волгой, на высоком берегу, считай, почти над обрывом. И всегда-то меня манили дали, открывающиеся за великой русской рекой. Мы, пацаны, созерцали сей отрадный пейзаж сквозь два ряда колючей проволоки, да с вышками по бокам… И за четыре года ни разу не вышел я на утес, дабы по-настоящему вдохнуть полной грудью тот самый воздух, коим когда-то Стенька Разин да Емелька Пугачев свои легкие наполняли. Едва освободился, нас, счастливых пацанов, свезли на станцию, затолкали в спецвагон и отравили на Север. Наверное, мы не заслужили человеческих отношений. Но... короче, были мы еще детьми, и по своей же глупости не наигрались вдосталь. Вот, захотел я еще поиграть в путешественника уже зрелым мужичарой.
На перекладных добирался мучительно, в конце концов "завис" на станции "Раненбург". Вот не знаю даже, но шибко меня привлекло это название. И еще один момент: когда электричка приближалась к станции, увидел я девчушку в белом платьице стоящую на пригорочке и махающую ручонкой – проезжающему поезду. Практически, мне. Поразил меня контраст: белоснежное платье, чумазые ноги, и запачканное искренне улыбающееся личико. И так на меня накатило: чего это я таскаюсь неприкаянный? Какое к лешему море, ты вообще, Алеша, заслужил море-то? Сошел я и направился к красивому такому храму, высящемуся вдали. У нас на Горушке тоже красивый и большой храм. Местные его не жаловали, да и в те времена в храме был склад Сельхозхимии, грубо говоря, воняло там неимоверно. А здесь... вот, не знаю, какая сила меня потянула.
 Пришел - уже смеркается. Навстречу толпою бабушки идут. Подхожу, возле входа в церковь священник с мужиком беседу ведут. Жду в сторонке, наблюдаю. Поп ненамного старше меня, бороденка такая куцая, росточку невеликого. И в детской, и во взрослой колониях батюшки у нас бывали, все ходили, воду кисточками разбрызгивали. За бога говорили, но я не шибко в это дело-то верю. В общем, избегал я попов. Ну, куда я с моими статьями? Однако, батька сам меня приметил, хотя, мой пыл вроде как и поугас. Он сам ко мне подошел: "Здравствуйте, с праздником! Христос воскресе!" Какой праздник?  Наверное, ихнего брата специально в семинариях (или где еще...) обучают втираться в доверие к людям. Типа цыган. Или меня урки понапугали на зоне, что даже попам верить нельзя? Вообще говоря, есть древнее поверье: встреча в дороге с попом – к несчастью. Да разве, когда я поперся к храму, с чёртом искал свидания? Не знаю, какими там фибрами души, но в этом батьке почувствовал я неподдельную искренность.
Все про себя отцу Сергию (так батьку звать) выдал как на духу. Никогда в жизни до этого момента не откровенничал. Что нашло? Вот, бывают же такие люди, которым ничего не страшно сказать. Заканчивали мы мою неказистую исповедь у него дома, за чаем с пирогами. Матушка его, Антонина, приятная такая, тихая женщина. А детей своих у них, к слову, нет. Вот, узнал человек, что пришел к нему насильник и разбойник. И ведь ночевать меня оставил в доме своем. А наутро, после службы своей церковной, свел меня в город и пристроил временным разнорабочим на крахмальный завод. Директор завода, Юрий Алексеич, видно приятель Сергию, без возражений меня взял, справку об освобождении только мельком глянув. Даже «подъемные» дал – чтобы я прибарахлился.
Поселили меня в вагончике, с таджиками-гастарбайтерами. Плохого о них не скажу, народ чистоплотный, рассудительный. Ну, меня они сторонились, все по-своему промеж собою балакали. После совместного жития с людьми из Средней Азии никак не могу теперь называть их чурками. Первое время я на разгрузке с таджиками пахал, но скоро, прознав про мою техническую сметку, перевел меня Юрий Алексеич в ремонтники. Легкий он человек и с юмором. А, главное, порядочный. Жаль, мало таких на Земле.
Я и по церкви мастерил, конечно, за доброе слово, не более. Интересный мужик, этот батька Сергий. Москвич по происхождению, между прочим. Никому он не навязывает своих идей. Я курю, а батька ни разу мне за это не высказал. Слушает больше, чем говорит. И, что главное, все в конечном итоге получается по-егойному.  До сих пор не уверен, что в бога верю вообще, но месяца через два сам к нему подошел с просьбою, чтоб он меня окрестил. Хотя, до этого промеж нами ни разу на эту тему разговору не было. Батька тогда ответствовал: "Надо подготовиться, Алексей, Катехизис пройти, молитвы выучить..." Представьте, с месяц ходил я в воскресную школу. Матушка Антонина детишек учит, я в уголку литературу духовного толка читаю. По счастью, с чтением у меня проблем нет. Да и с усвоением материала – тоже. Хотя, много вещей было непонятно. Например, Христос изгонял торгующих из храма, а в наших церквах торгуют. И еще: «Не мир принес я вам, но меч», «кто не с нами – тот против нас». Ого… экстремизм, однако. Впрочем, как я понял христианство все же религия любви, а не религия страха. Уже это хорошо, а углубляться дальше во всю эту теологию – только крышу себе сносить.
Весною, когда город расцвел уже, батька убедил меня в том, что все же я должен ехать туда, где меня пропишут: в Данилов. Негоже взрослому мужику на собачьих правах существовать. Не хотел я. На крахмальном заводе с женщиной одной познакомился; она разведенная, с ребенком. Уже и сошлись почти, но… Жила та женщина на окраине Чаплыгина (так город именуется, где станция "Раненбург"), в столетней халупе. Считают ее "соломенной вдовой" потому как два года назад муж уехал на заработки в Москву и больше не возвращался. Прислал только письмо о том, чтобы его больше мужем не считала. Обещал ежемесячно присылать деньги на содержание ребенка. Два раза прислал, а потом, видно, забыл. Почему-то я не удивился, узнав в ее ребенке ту самую девчушку в белом платье, что махала ручкой проезжающему поезду. Настей ее зовут. И все бы, может, хорошо, да женщина выпивала. Нечасто, но конкретно. Буквально, в запои уходила. Батька и говорил, чтоб я не торопился с ней. Вот, побываю в Данилове, верну себе полноценное гражданство, пропишусь, тогда и можно будет что-то решать. Разлука - вернейшее средство проверки всяких чувств.
Ехать довелось через эту гадскую Москву. У Ярославского вокзала случайно я встретил Серегу-курянина, бригадира, под началом которого мы, урки, дачу банкиру строили. Там, у Ярославского, «плешка», несчастные работяги хотя бы какую работу ищут. Вот и Серега искал. Оказалось, работодатель кинул на хер всю бригаду. Построили они коттедж, тот прислал наряд ментов (он и впрямь то ли ментовским, то ли фээсбэшным  начальником оказался), те свинтили бригаду, на пустырь свезли, отмутузили и бросили. Вот и вся социальная справедливость. Я дал Сереге денег на поезд до Курска. Хотя бы одно доброе дело в жизни сотворил.
На горушке ждала меня новость. Пришла та самая Манька из Пречистого. Предстала предо мною почти старуха, смердящая, согбенная, с распухшим лицом. Слезно просила предо мною прощения за то, что оговорила. Спал я тогда себе тихо в уголку, пока приятели ее, как грица, оприходовали. А оговорить меня вынудил дуру-бабу якобы «нечистый». Ей, видишь, скоро на тот свет, цирроз печени загоняет во гроб, и хочет Манька раскаявшейся пред Господом предстать. Ну-ну. Во мне ни злобы к Маньке, ни жалости. Проехали, а назад уже ничего не возвратишь. А, коль чистым перед богом быть хочешь – ему и докладывай. Если бы не тюрьма, может, у меня еще хреновее судьба-то получилась. А так – хотя бы начитанным стал.
Вот совершенно не страдаю от подлости человеческой. Судьба казенная  - она такая: не по этой статье, так по другой на зону бы угодил. Свобода выбора и все такое? Ну, знаете... А вот, я думаю, мы только незначительно можем поправить в своей судьбе какие-то мелочи, а в общих чертах она предначертана. Да, я читал рассказ про раздавленную бабочку и последствия. Но, может, не будем путать сочиненье с жизнью? В общем, дал я Маньке на бутылку и отпустил, сказав, что зла на нее не держу. Та еще для плизиру поползала на коленях по моему "пеналу", и ускакала прочь.
Сельхозтехника моя совсем развалилось, как и все сельское хозяйство района. Тут как раз Толя-Катях подсуетился: сезон, многие наши кто в запое, кто в отстое, и на перроне не хватает работников. Согласился я хотя бы до осени Чебурашек этих чертовых поносить по платформам.
Ну, поносил. С месячишко, наверное. По правде говоря, почуял я, что погружаюсь в неприятное болото, снедает меня заскорузлая обыденность. Каждый раз, засыпая, давал себе слово, что утром схожу в библиотеку и запишусь. Но утром как-то то ли лениво, то ли стыдно. Своей хари уже стесняться стал… ну придет эдакий в библиотеку: «Любезная, а не соизволите ли подать Ивана Сергеича Тургенева…» А тебе в ответ: «Вам, сударь, его отварить или отпарить, и чем будете запивать?»
И однажды, ближе к вечеру, кто-то хлопает меня по спине. Холеный такой мужичара, в красном спортивном костюме «Боско-Рашия», улыбается до ушей, сам пышет благородным перегаром. Долго я не мог понять, кто это, а он сам разъяснил: Колька из нашего Багряниковского интерната. Пока я на зонах университеты проходил, этот Колька по спортивной части пошел. И представьте себе, стал чемпионом пары олимпийских каких-то игр. Я так и не понял – то ли по бегу, то ли по плаванию. Заехал вот, проведать родные пенаты, разузнать, кто как устроился.
Очень он обрадовался, конечно, что все мы, то есть, те, кто не продвинулся по жизни, в анусе. Я все еще сирота, а его-то харя уже не пролазит в ворота. Это дело Колька предложил обмыть. Хватанули в привокзальном буфете. Я чувствую, что мне больше не надо, но спортсмен предложил добавить. Что ж… закатились в кабак в центре Данилова, еще долбанули… Проснулся я утром на полу в своем «пенале», на Горушке. На постели Колька дрыхнет. Разбудил меня стук в дверь: менты приехали – вязать. Свинтили, что характерно, и Кольку. На нас вешали ограбление продуктового магазина: якобы ворвались, девушку-продавщицу загасили, схватили с полки две бутылки коньяка и были таковы. Ни я, ни пара-олимпиец ни черта не помнили.
Что здесь сказать… свидетели показали, что продавщицу бил Колька. Крепко он ее своей накаченной лапищей «приласкал», сотрясение мозга у несчастной девушки случилось. Кольке впаяли четыре года. Мне – три с половиною. Судьба меня миловала: несмотря на Колькину крышу, на звонки из столицы, районный судья проявила объективность и главарем признала чемпиона. Да-а-а… бывший мой однокашник, конечно, рыдал при оглашении приговора – сущий ребенок. Ну, а я… дурак – и все тут. Побывал в свои неполные двадцать пять и насильником, и разбойником, и грабителем вот теперь.
Сидел я на зоне в северном поселке Карпогоры. Ничего не могу сказать – хорошая колония, «красная» - порядки и все такое. Один раз, что уж совсем для меня было удивительно, приезжала на свиданку та женщина, со станции «Раненбург». Изначально мне очень радостно было – хоть какая, а близкая душа… ой, как нам порой не хватает-то, чтобы нас вспоминали в трудную минуту и дарили тепло. Но женщина в первый же час свиданки нажралась той самой водки, которую мне в грелке пронесла, и романтические отношения окончились, так и не начавшись. Ну, ежели у меня-то крыша едет от познанья зеленого змия – на что мне такая подруга?
Третий срок – уже тенденция. Оттрубил я его нормально. Пахал на пилораме, в свободное время опять много читал. Редактировал газету нашего отряда, писал в нее. В отряде меня даже «Толстым» прозвали. Конечно, с ударением на последнем слоге. Авторитетом я стал в пенитенциарном мире – вот, дела-то какие. Снова вышел я по УДО. Местным поездом доехал до Архангельска – и не знаю, куда дальше-то лыжи свои навострять. В Данилов, в замкнутый круг? В Чаплыгин, к батьке и на крахмальный и к алкашихе? Куда не плюнь – всюду засада.
Вот, стоял я на берегу Двины... Шумит большой город, чайки истошно кричат в небесах... И снова перепутье: куда же на сей раз потянет меня, горемычного, судьбина? Где-то здесь, рядом совсем, Белое море, там, как рассказывали мне на зоне мужики, те, кто из местных, поморов-трескоедов, Соловецкий архипелаг. На нем монастырь, туда, ежели не врут, можно попроситься в трудники. Знающие говорят, монахи не отказывают даже прожженным уркам, до поры нашего брата не трогают, не грузят уставами какими-то  афонскими. Правда, недели через две, ежели новичок не оправдывает, силой отправляют на материк. Нет, не тянет что-то уже по святым местам, лучше уж по несвятым. По большому счету, монастырь - тот же казенный дом с четырьмя стенами, небом в клеточку и режимом. Хватит, накушался.
Еще, сказывают, можно наняться в бригаду - лес там валить, искать в недрах нашей необъятной земли нефть, а то и добывать какого зверя, к примеру, белька. Деньга там, говорят, длинная, мужики с зоны мне парочку адресочков подкинули. Обещали, что три судимости - не аргумент против моей кандидатуры.
Белое, Черное море... какая к лешему разница? Хоть Японское. Я вот почему свои ощущенья сейчас описываю: наверное, лучшие минуты в жизни всякого человека, когда он тешит себя надеждою, что только от его персональной воли зависит судьба. Боже, какими мы порой бываем наивными! Но как прекрасны мгновения воли!
Вот и тогда, в Архангельске я воображал себе, чудачина, что мой решительный шаг способен круто поменять планиду. Шагнул я в сторону желдорвокзала. А почему бы и не Японское море? Сибирь ведь тоже типа русская земля. Добрался я до Вологды. От нее и до Данилова моего злосчастного рукой подать, но по счастью поезда на Восток через прекрасный город с резными палисадами идут минуя мою «столицу злого рока», через станцию "Буй". А все равно, когда проносился мимо малой своей родины (хоть и на приличном расстоянии), сердечко-то, ядренать, щемило. Я ж простил мою сучку-мать, оставившую меня на станции «Дно»… Мы, люди, все же прощать и любить умеем. Только не всегда хотим себя заставить поверить в свое умение.
Трясся все в общих вагонах, среди простонародья. Интересно так-то тащиться: народ едет на малые расстоянья, соседи часто сменяются, и нет-нет, а кто-то свою историю поведает. А я страсть как люблю человеческие истории. Случалось, попутчики предлагали и выпить, но я все же держался яко кремень. Однако, скажу прямо, от хавки не отказывался. И уносило, уносило меня на Восток к неведомому Японскому морю. Проехал и станцию «Поназырево» видал в окне один из своих зекинских университетов. Была мысль сойти с поезда и податься к дяде Ване. Но представил себе: спросит председатель: «Где был?» Что ответить – правду, что опять сидел?
На четвертый день, утром меня за ногу дергают. Отворяю зенки: мент надо мною стоит. Годы злосчастные воспитали во мне прежде всего интуицию. Сразу понял: неладное. Рядом с ментом мужичонка. Ногами сучит, фараона науськивает: «Он это, он… только прознаться надо, куда чемодан заховал…» Вытолкали меня на станции, название которой я так и не разглядел. Завели у конурку, и там давай пытать: «Куда вы дели личные вещи гражданина N?». Та-а-а-ак, думаю, теперь уже и вором буду. Причем, точно – ни у кого ничего не украв. Трезв ведь был, яко слеза Мичурина. Мужичонка-то дальше поехал, а я остался на этом безымянном полустанке в статусе подозреваемого. Скажу правду: очко у меня… того. Жим-жим. Опять же, чутье: чувствую, ЭТИ (трое ментяр) будут на меня навешивать все свои «висяки». Ну, я крепкий орешек, на понт меня брать бесполезно. Терпи, парень! Ну, и пошевеливай извилинами-то.
Попросился «до ветру». Менты добрые. Только, повел меня один из этих остолопов, не позволив накинуть верхнюю одежду. А скажу: было начало зимы, зело морозно, аж мандраж. Хорошо. Пристанционный клозет тесненький, но, замечу, чистый. Как на зоне. И, что главное, было в нем окошко. Ну, я через него и утек…
Шел перелеском, пересек поле, снова перся лесом. Вышел на грунтовую дорогу и двинул по ней. Неприятная, скажу, прогулочка: коченеют у меня конечности-то, прежде всего руки. Какое-то время тащился я по этому пути, пока не появилась в поле зрения телега. На ней мужик и женщина. Чего уж скрывать… встал я на их пути, остановил экипаж и насильно пассажиров высадил. С мужика пальтишко его снял, шапку, отобрал рукавицы, развернул гужевой транспорт и был таков. Те, местные пейзане, только рты раскрымши на мой разбой глядели. Как в шоке. По правде, я в первый и единственный раз в жизни преступное деяние совершал на трезвую голову. И, замечу, получалось у меня все это легко. Даже на удивление.
Ну, не знаю… может, и выдержал бы я прессование тех ментяр, что на станции. Характер у меня в общем, закаленный. Но пятое чувство подсказало: «Алеша, борись и спасайся!» Я боролся, конечно. Наверное, часа полтора гнал дорогою лошадь. В конце концов, она все же встала, думаю, выбилась из сил. Посмотрел я, что в телеге: сумка, там какая-то провизия, шмотки. Лыжи, кстати, имелись. Ну, для хитрости я отошел километра на два назад, экипировался – и рванул напрямки, на Восток. Кстати, вовремя: уже из леса увидел я сразу два ментовских «козла», несшихся в сторону оставленной повозки. Что же: бесстрашного бог ведет.
Шел до темна. Чего уж юлить, жутковато стало: мороз наяривает шибче, местность уж вовсе незнакомая... Заиграло очко-то. Уж мысль стала свербеть: а не вертаться ли взад? По счастью, в сумке нашлись спички. Разжег костер, перекурил это дело. Произвел ревизию добытого, простите, нечестным путем провианта: дня на три вполне растянуть можно. Ну, а дальше - что? Вот она воля - получай, брат Алексей Найденов.
Ночь я пролежал, свернувшись калачиком на ветвях подле костра. Слушал далекий вой волков, истошные крики ночных то ли птиц, то ли зверья. Утром снова двинулся вперед - по направлению к восходящему солнцу. Два раза пересекал малоезженые дороги, опасливо перебирался через замерзшие речушки. Однажды увидел вдали населенный пункт, однако, свернуть не решился. Ближе к вечеру мне здорово подвезло: набрел на избушечку, видно, охотничью заимку. Такая, аккуратненькая, три на четыре, сруб совсем свежий (на зоне в архангельской тайге в древесине я очень даже неплохо научился разбираться). Про такие я слышал, в них всегда есть спички, соль, посуда. Зеки из таежников не солгали: я даже нашел чай.
Вечер у меня был царский, ибо печурка, возле которой были любовно сложены сухие дрова, дарила уютное тепло. Не буду здесь подробно описывать свои сны, но, поверьте, они были сладки. Снилась мама. Я с детства и ругал ее нехорошими словами, и привык представлять ее себе эдакой большой, доброй женщиной, не шибко красивой, но... все понимающей. И все принимающей -  благосклонно и великодушно. Удивительно, но в матушке со станции "Раненбург", той, что учила меня, горемычного бугая, закону божьему, я признал тот персонаж из моих снов, что являлся ко мне всю жизнь – но до обидного редко. И это я понял только здесь, в чужой избушке, запрятанной в лесной глуши.
Утром проснулся я оттого, что изрядно озяб - да еще звериное какое-то дикое чутье внутри меня взыграло. Прямо поземкою в моем мозгу: что-то не так! Мне показалось, за мелким окошком, амбразурой, затянутой полиэтиленом, промелькнула тень, и, кажется, заскрипел снег. Могло почудиться - волей-неволей разовьется тут паранойя. К тому же в щелях свистел сквозняк, порождавший дикий, занудный хор. Я крадучись подошел к двери и стал прислушиваться. Прихватил у печурки два полена... одним подпер дверь, другое нервно сжал в руке. Минут с пятнадцать я мучительно внимал тишине. Ну, вовсе замерз, да и здравая мысль наконец во мне взыграла: если тебе, Алеша, и суждено сыграть роль жертвы, исполни ее достойно!
Я не спеша возобновил огонь в печи. Разложил на грубо сколоченном столике остатки еды, заварил крепкий чай, почти чифир, и стал смаковать пищу, отнятую мною у мирян. Закурил. Ну, тут природа, само собою разумеется, возобладала. Захотелось мне до ветру - аж терпежу нет. Чего уж трусить - пора ставить решительную черту подо всеми этими кошмарами!
Отворив скрипучую дверь, я некоторое время привыкал к свету - уж шибко ярким сегодня было солнце. Едва я высунулся из хатки, что-то тупое резко ударило меня по темечку… посыпались из глаз искры, и наступила темнота.
Меня по жизни бивали неоднократно, и я познал на своей шкуре, что сопротивляться не надо - только тебе во вред будет, а нужно расслабить мышцы - это и значит "держать удар". Очухался от нокаута я быстро, принял позу плода в материнской утробе, прикрыл лицо руками и стал дожидаться, когда эти лоси устанут. Притомились, наконец. Затащили меня в избушку. Я лежу, они на койку сели, закурили. Двое. На фараонов не похожи. Одеты в хаки, но явно не из органов. Разве служивым положены бороды-то? Я, памятуя наше исконное "не верь, не бойся, не проси", тупо гляжу в их сторону. Изображаю покорность. В глаза пялиться нельзя - человек непредсказуемая зверюга. Они, будто я дичь какая, а не  гомо сапиенс, затеяли между собою обсуждение: "Ну, как мы с ним? Навроде, очухался..." - "Свяжем, что ль?" - "Да нет, наверное... Мы, кажись, его так обработали, что… щ-щ-щенок". Мужик выругался трехэтажным матом.
- Эй, - это уже ко мне, - на дороге ты, что ль, Петровых-то грабанул?
Помалкиваю. Сплюнул кровавую харкотину.
Мужики молча курили и несколько растерянно глядели - не на меня даже, а в мою сторону. Мучительная пауза длилась, казалось, бесконечность. В конце концов, один из них, пустив слюну на бычок и аккуратно растоптав его, раздумчиво произнес: "Ну, все. Наверное, будем, что ли кончать". Что кончать? Впрочем, я уже прикидывал вероятные варианты своих личных действий и не придавал шибко большого значения словам. Они, кажется, были без оружия (огнестрельного), это плюс. Я еще не повязан - это второй плюс.
Нечасто получаешь удовольствие именно оттого, что выбрал именно тот самый момент. Едва один из этих нагнулся ко мне, раскручивая веревку, я, сделав прием "ножницы" (о, я им еще в интернате овладел!) ловко свалил мужика с ног. Бугаи были в толстых бушлатах, что для меня являлось третьим плюсом, ибо верхняя одежда стесняла их движения. Я схватил полешко и от всей души саданул упавшему по лицу. Что ж... они на меня засаду устроили, яко на дикого зверя, а я просто усыпил бдительность таежных людей. Закон тайги. Второй так и сидел на койке, разинув варежку. Мне показалось, мой внезапный демарш и свирепый вид его загипнотизировали. Первый, схватившись за свою окровавленную харю, отчаянно выл. Каждая потерянная секунда мне во вред -  подскочил к тому, на койке. Он по-детски прикрылся руками. Я с размаху приложился поленом по его ноге. Да, брат, не я первый начал, вопи - не вопи, получил ты возврат должка.
 Я выскочил наружу. Все-таки башка после ихнего нокаута трещит, сосредотачивался я с трудом. Взгляд выхватил два ружья, приставленных к срубу. Наверное, прикладом одного из них меня и загасили… Лохи, однако, эти горе-охотнички... Курки взведены, были готовы меня шлепнуть, а тут - расслабились... Неосмотрительны вы, ребятки дорогие!   
Мозг работал стремительно, несмотря на шум в голове. Уверенно я направился по натоптанной ими тропке, и метров через сто наткнулся на снегоход типа "Буран". Техника для меня знакомая, да и руки у меня из того места растут, какое надо. Ого, да я король положения! Я уверенно вернулся в избушку. Те двое испуганно зырили на меня. М-м-мда, хорошо, когда ты банкуешь! Я молча (но краешком глаза все же наблюдая за фраерами) оделся, собрал в сумку остатки провизии, прихватил лыжи. У одного из ружей вынул патроны, положил в карман. Ствол бросил на пол. Скажу честно: был горд тем фактом, что смог одолеть противника, не проронив ни слова. Кураж, блин. Жалко ли мне было этих людей? Ни на копейку. Как там у Шекспира: "Бывает зверь жесток, но и ему знакома жалость, нет жалости во мне – а, значит, я - не зверь". Начитался, вот... Толстой недоделанный. Теперь уже я уверенно глядел в виноватые глазенки того, кому изуродовал ногу. Он что-то шипел, кажется: «Не убивайте нас, у нас де-е-е-ети…» У меня ведь ружье в руках… Я еще раз сплюнул – теперь уже презрительно.
Бензину хватило километров, наверное, на восемьдесят. Когда мотор в последний раз хряпнул и заглох окончательно, я изучил содержимое бардачка. Там были только железки - разного рода капканы - да приманка в виде дохлых грызунов. Невелика моя добыча...
Дальше скажу совсем уж коротко. Да и рассказывать, откровенно говоря, особо нечего. Два дня я шел все в том же восточном направлении, две ночи кое-как кантовался у костра, свернувшись калачиком. Вначале думал, убью какую-нибудь зверюгу, сожру, но оказалось, зверь просто так по лесу не ходит. Ну, не охотник я, чтоб знать, как зверя добывать! Не набрел я и на человеческое жилье. Кажись, попал я ну, в совершенно необитаемую зону. Здесь я, видно маху дал - ведь, когда летел на "Буране", несколько раз пересекал наезженные дороги. Надо было все же держаться их. Третий день уже и сил не было идти. Пробовал жевать какие-то ветки, во рту только гадостно было. Вот тут и охватило меня полное отчаяние. Ружье казалось трехпудовым. Сбросил я его – поплелся налегке.
Еще задолго до темна я начал в меру сил обустраивать лежанку. Обустроил, а костер… не захотелось мне его разжигать. А ведь чувствую, что руки, ноги коченеют, и такое приятное тепло стало меня обволакивать. Я улегся на свое одро. Сомкнул веки. Пытался представить себе маму – именно такою, как матушка Антонина со станции «Раненбург». Почти сразу я погрузился в сладкую дрему…
…Очнулся от резкой боли в конечностях – уж так стало меня ломать! Полумрак, чернота над головою, и… вдруг склонилось надо мной лицо. Женское. «Мама?» - Пронеслось в голове… Кажется, я и произнес это слово.
- Ну, маму вспомнил, - заговорила женщина приятным голосом, - тебя как звать-то красавчик?
- Так, это… Алексий… - Таким странным показался мой голос…
- Божий человек? – Она по-детски хихикнула. Такое простое, приятное лицо. Нет, это не мама. Наконец, я стал концентрировать мысли, понял, что я лежу в помещении.
Я промолчал. Она приподняла уверенной рукою мою голову приложила к губам что-то теплое:
- На, попей, дак. Молоко…
Я глотнул пару раз. Подавился. Закашлялся. Она приподняла меня за плечи и трижды стукнула по спине:
- Жив будешь. А меня Людмилою зовут. Люсей.


Гиперболоид

В обмене пленными мне поучаствовать не удалось. На дежурство надо было заступать - моя очередь охранять северные подступы с крыши фермы. Да, там все просто было - договорились о встрече "три на три", на нейтральной территории. Стороны пребывают на противоположных берегах Белой, меняемые встречаются на середине речки. Там неглубоко, по пояс. Если в омут не угодишь.
На прощание, еще в слободе, Артур нам сказал: "Ребят, зря вы это все. Плетью обуха не перешибешь. Сопротивляться будете - только хуже получится - поверьте. Система работает как американский авианосец. Ну, да господь вам судья..." Между прочим, горячо пожал нам руки, а Игорька с дядей Васей приобнял. На всякий случай мы все же послали тайными тропами группу сопровождения. От этих отморозков ждать можно чего угодно. Впрочем, неприятных инцидентов не случилось.
Жора вид имеет не героический, но помятый. Фингал под глазом, рассечена губа. Прихрамывает. Злой - как сволочь. Похоже, изрядно досталось мужику. Рассказал немного. Обращались те козлы жестоко, угрожали чуть не расстрелом. В общем, неласковые какие-то. К таким в лапы лучше не попадать. Особенно Жора в обиде на меня с Игорьком. Как лохи себя вели в скиту. Буквально из под носу у нас пара боевиков утащила нашего товарища, а мы носами даже не повели. Я считаю, Жора неправ. Мы ведь не ниньзя, откуда нам знать все тонкости диверсионного искусства? Игорь все свое умение применил. И в конце концов, именно наш спецназовец добыл "обменный фонд".
Ну, да ладно... теперь мы нашего следопыта просто обязаны оберегать. Отдохнув совсем немного, Жора поспешил тщательно обследовать периметр. Я к тому времени уже сменился, тоже поучаствовал. Как там у Игоря это называется: «зачистка зеленки», кажется. Наша торопливость оказалась не пустой: обнаружены были два "схрона", наблюдательных поста, оборудованных в кронах деревьев. По счастью, пустые. Оказывается, какое-то время наше Беловодье находилось под "колпаком"... Мы "схроны" трогать не стали, просто усекли, какие именно участки просматриваются с неприятельских НП. "Тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать..." - раздумчиво произнес обычно беспечный Вацлавас. Кольцо сжимается? Ну, не слишком. По крайней мере, как утверждает Жора, троп, ведущих к нам, все же конечное число. Тем более что обороняться как-то менее хлопотно. Хотя, лучшая защита все же - нападение.
Сформировали особую "команду", которая принялась ставить на тропах капканы, ловушки. Для защиты - смехотворно, но нервы противнику потреплет изрядно. Ее возглавил Мефодий. Он опыт имеет - долго на острове жил и всякими промыслами мужскими овладел. Тем более, как монах он не может брать в руки оружие. Ну, а капканы - не оружие, все же.
С любопытством наблюдаю, с какой деловитостью все наши исполняют дела. Впору отчаяться, запаниковать.  Действительно - на что мы надеемся? Уж коли некая сила взялась вытравить наше "осиное гнездо" - по любому они своего добьются. Хотя... какая-то во всех наших живет надежда. Не могу и понять-то, на что. Даже старухи - и те стараются нас подбадривать. И помогать. Пока мы занимаемся проблемами нашей беловодской обороноспособности, бабушки, как и все женщины, взвалили на себя сельхозтруд, который обычно справляют мужики. Мобилизация физических и моральных сил? Пожалуй... Против лома нет приема... А если и мы найдем лом? Тогда уж надо поглядеть, чей крепче...
В книге про Наполеона, написанной ученым со странной фамилией Тарле (ее я нашел в Жориной библиотеке), читал: корсиканец покорил много стран и народов. Но зубы сломал только об испанцев и русских. Потому что в Испании в России столкнулся с народной войной. Мы здесь, в Беловодье все же народ. В нас сильна идея. Это идея свободы. Мы - анархисты? Не без того. Но суть не в этом. Прежде всего, мы - люди, которым не по душе пришлось существование в обществе, в котором... как там наш полукавказский пленник сказал... маленьких пиз...т, больших - убивают? Нормальная такая парадигма. И это общество, в котором попы ходят под ручку с президентом, а тот на пару с премьером стоят в церкви со свечками как со стаканами. Государственная религия любви? Ну-ну...
Я фактически принял на себя роль порученца при дяде Васе. Он - наш "начштаба", координирует все действия и строит стратегические планы. Тактические маневры на Игорьке, практически, он наш полевой командир. Жора… ну, хотели его в начальники разведки, да он какой-то убитый. Пообломали они парня, дядя Вася сказал: посттравматический синдром. Видимо, так задуман мир: на "гражданке мы равны, в условиях войны сама собою формируется строгая иерархия. Может, так и рождаются диктатуры - когда над обществом нависает внешняя угроза?
...Зашел в храм, дядя Вася просил разобраться с вопросом, насколько годится он в качестве фортификационного сооружения. Приятно, что дед мне доверяет, однако. Кирилл, плотненький такой, крепко сбитый, растирает краски. Они с Мефодием специально курятник держат - для яичного белка - а для красок разыскивают минералы и перетирают. Потом не белке готовят естественную краску. Натур-продукт. За последние два месяца, что я не заходил в храм, работа значительно подвинулась: одну из стен украсила обновленная фреска. Я не сильно разбираюсь во всей этой иконописи, но, как понимаю, это "страшный суд". Ну, там - грешники голые всякие страдания принимают, типа в аду, все в красных тонах... ну, очень похоже на современный ночной клуб. Сам я не бывал - фотки в журналах видал. Нарисовано с чувством. Наверное, художник сам все это пережил. В душе. Или наяву. В сущности, все равно, где пережил, главное – прочувствовал. Это заметно.
Плохо приспособлен храм для вероятной обороны. Окошки узкие, обзор неширок. Дверь деревянная - легко выбить. Да и вообще все внутри простреливается, спрятаться можно разве что в алтаре. Пожалуй что, надвратная церковь с колоколенкой получше будет: там и обзор, и переходы, и вообще доминирующая высота. Так и скажу деду. Господи, до чего дошли: храм рассматриваем в плане "угла обстрела"...
Мефодий с первого дня беды сразу включился в общее дело. Кирилл - ни в какую. Правда, еще позавчера заверял: "Прижмет - в стороне не останусь..." Даже от дежурства на колокольне отказался, сослался на то, что там с оружием надо быть. Я лично напряженно отношусь к этим "Дольче и Габано" русского православия. Но, по крайней мере, терпимо. Каждый сам в ответе за свои поступки. Вроде, наши иноки никому своих предпочтений не навязывают. Значит, хрен с ними.
С Мефодием мы в сущности кореша. Частенько плечо к плечу работаем. Кирилл для меня - "темная лошадка". Есть люди, с которыми легко. Они без заморочек - вот какие дела, будь проще и к тебе потянется всякая тварь земная. А Кирилл - с заморочками. Даже не знаю, как к нему и подступиться-то. До того как к нам пришел враг, вполне можно было жить и без контактов с теми, кто тебе противен. Ну, а сейчас... хочешь – а один за всех, все за одного.
Пока я деловито бродил под гулкими сводами, Кирилл усиленно тер свой камень. Хотя и поглядывал на меня. Искоса, украдкой. Ну, блин, думаю: Тоже мне Микеланджело Буанаротти. Вспомнилось: "...а был ли убийцею создатель Ватикана?!" С-с-святоша... Был бы святым - не занесло бы сюда, дак. Не люблю тех, кто считает себя умнее других. Незаслуженно, то есть. Вот дед – он умнее. А Кирилл, мне кажется, только выёживается.
Красивая черная борода Кирилла сумасшедше топорщилась. Вообще, он больше напоминал старика-лесовика. Или еще какую нечисть. Все же я решился съязвить:
- Ну, и чё там пророчества говорят? Когда нам кирдык?
Я и сам испугался своему голосу, многократно отраженному от сводов и вернувшемуся ко мне звонким гулом. Встрепенулся, аж мурашки по телу. Нормальная здесь акустика. Вот, почему, когда иноки свои литургии служат, их так слышно. Мне Мефодий говорил, Кирилл задвинут на пророчествах святых отцов. Типа вся история уже написана в книгах, нам остается только отыскивать нужные места. И так все у них хитро устроено, что мы нужное пророчество обнаруживаем пост-фактум. Спекуляция все это - вот какое мое убеждение. Потому что под события любые словеса можно подогнать. Они все равно стараются писать туманно, обтекаемо. Поди, например, объясни рельефно, что значат эти «кони апокалипсиса»…
Кирилл остановил свои "фрикции". Молча глядел в пол. За бородою не поймешь выражение его лица. Все же изрек - так же язвительно:
- Наверное, вы хотите от меня услышать, что на все воля божья?
Он со всеми на "вы". Интеллигент.
- Ну, об этом я уже знаю. Так, я о пророчествах. Апокалипсис, и все дела...
- Где? - инок выпалил это слово так громко, что его еще с полминуты носило во внутренностях храма, получилось: "Йе-йе-йе-йе-е-е.."
- В периметре, где.
- И к гадалке ходить не надо. У нас все будет... как надо.
- Кому?
- В смысле...
- Надо - кому?
- Ему. - Кирилл кивнул в сторону алтаря. Перекрестился.
- Ага. Значит, все-таки, божья воля. Вот такая и вся ваша религия. У-вэй.
- Чаго?
Мне черт возьми, приятно, что я знаю то, чего не знает православный монах. У-вэй - буддистская парадигма: "ничего не надо делать - все само собою образуется". Укатал я тебя, монах! Ваш "промысел божий" - не более чем оправдание пассивной позиции. Да если бы не свалил в нужное время из Большого Мира, братан, тебя б давно в психушку упекли! Поял? Но это я только про себя ворчу. Не буди лиха - пока оно... Вслух же сказал:
- Эх, батюшка, батюшка. Страшно далеки вы от народа. Вот, в чем беда-то.
- Если удастся приблизиться к чему-то другому, значит, надо быть далеким от народа. 
Вдруг вспомнилось: "если пьянка мешает работе - брось ее на хрен - работу свою..." Непросто, однако вести беседы, когда думаешь одно, а говорить надо другое. Напрягает. Я вновь начал грузить оппонента банальностями:
- Угу. Вдарили по одной щеке - подставь другую. Народ поймет.
- Кто-то кого-то заставляет жить вопреки воли божьей?
- В принципе, да. И уж, коль пошла такая пьянка...
И хотел сказать о том, что нам наболтал пленник. Но не успел. Снаружи что-то загрохотало. Мы выбежали из храма, и...
Прямо над нами нависло пузо вертолета. Оно казалось огромным. Воздушный поток чуть не сшибал нас с ног. "Вертушка" опускалась на площадку между храмом и настоятельским корпусом. Травы испугано прижались к земле. От борта до поверхности оставалось метров семь. Из открытой двери "вертушки" вылез ствол - он повернулся в нашу сторону и раздались хлопки. У наших ног стала вздыматься пыль. Кирилл схватил меня за руку и рывком втащил внутрь храма. Наконец, я вспомнил, что у меня есть "англичанин" и взвел курок.
Вдохнув и выдохнув три раза, прошептав: "Ну, с Богом!", я резко высунулся в проем, чтобы выстрелить. Я успел увидеть человека в каске, готового спускаться по веревке, спущенной из дверцы вертолета... и тут!
По "вертушке" со стороны колокольни ударил яркий-яркий пучок света. День пасмурный, и пучок казался огненным столбом. Человек в дверце закричал, его вопль даже пересилил шум лопастей. Он скрылся в чреве вертолета и дверца захлопнулась. Огненный столп обрел синий оттенок и ударил по кабине пилота.  «Вертушка» взмыла вверх. Секунд десять повисев метрах в пятидесяти, "вертушка" резко развернулась и улетела на северо-восток. Стало так тихо - аж в ушах зазвенело.
- Ми восьмой... - пробормотал Кирилл.
- Что?
- Армейский вариант. Старая посудина, прошлый век. Я на таких бортах тыщу раз летал.
- Что это было? Десант?
- Разведка боем. Проверка на вшивость.
Подбежал Игорек:
- Как вы тут... живы?
- Нормалек, - сказал я, - а это чё, гиперболоид инженера Гарина?
- Типа. Дядьвасин "гаджет". О, зырь!
Появился сам дядя Вася. В руках он держал продолговатую хрень, по форме напоминающую балалайку:
- Так-то, господа. Вот что можно сотворить из продуктов китайских народных промыслов. Нужно только многократно усилить и позаботиться о емком источнике энергии. И вот вам... Вуаля!
Вечером, за чаем дядя Вася, артистично закатив глаза, декламировал стихи:

Сыны "народного бича",
С тех пор как мы себя сознали,
Жизнь как изгнанники влача,
По свету долго мы блуждали;
Не раз горючею слезой
И потом оросив дорогу,
На рубеже земли родной
Мы робко становили ногу;
Уж виден был домашний кров,
Мы сладкий отдых предвкушали,
Но снова нас грехи отцов
От милых мест нещадно гнали,
И зарыдав, мы дале шли
В пыли, в крови; скитались годы
И дань посильную несли
С надеждой на алтарь свободы.
И вот настал желанный час,
Свободу громко возвестивший,
И показалось нам, что с нас
Проклятье снял народ оживший;
И мы на родину пришли,
Где был весь род наш ненавидим,
Но там всё то же мы нашли -
Как прежде, мрак и голод видим.
Смутясь, потупили мы взор -
"Нет! час не пробил примиренья!"
И снова бродим мы с тех пор
Без родины и без прощенья!..

Как я понял, его любимый Некрасов. Настроение у все было приподнятое. Но не засиделись, устали. Очень скоро мы остались с Люсей одни. Прибрались, собрались спать. Я приобнял ее, но она отвела руку. Строго посмотрела мне в лицо. Тихо проговорила:
- Знаешь… Кажется, я… беременна.
- И кто отец? – парировал я почти мгновенно.
- Ну, ты, Найденов, и дур-р-рак…


НЕсвятые Кирилл и Мефодий

Вот, не знаю даже, как и рассказывать-то про нашу эту "сладкую парочку". Мужички-то они нормальные, разве что несколько нетрадиционные, что ли. На зоне у нас таких хватало. Я-то спокойно ко всей этой ориентации отношусь, ведь каждый любит то, к чему склонен по природе своей. Вот я, к примеру, люблю художественную литературу, помастерить и... Люсю. Причем, так и не разобрался, что - в первую руку. В общем, всякая тварь выбирает по себе предмет своего обожания. Главное, чтобы не мешать другим и не навязываться. А многие из ЭТИХ, между прочим, именно что навязывались и приставали. Это я про тех говорю, с кем лично сталкивался по жизни. А по книжкам знаю, что среди этого контингента повышенный процент гениев. Природа, видно, не зря такую закавыку выдумала. Сам я данной участи избежал (пока что). Не знаю уж, стоит ли данным фактом гордиться. Замечу разве, не всякая тварь избежит искушения. Да и вообще: кто без греха – пусть первым бросит камень.
Но я в сущности не об этом. Кирилл да Мефодий тоже имеют немало всяких пристрастий и талантов. Тот же Кирилл сейчас реставрирует фрески в соборе. Мефодий - потрясающий рыбак, пожалуй, поудачливее даже Жоры. Поймал себя сейчас на натуральном ханжестве. Что я несу? Рассказываю о драматичных судьбах двух гомосексуалистов - и все брожу вокруг да около... Жалеть их глупо - мужики взрослые, самостоятельные, а вот рассказать о перипетиях судеб двух русских людей - так это пожалуйста.
Вот ведь странно: и Жорины, и мои корни, и корни странных монахов тянутся в Псковщину. Подвизались два сих славных мужа в одной знаменитой не только на всю страну, но и на весь мир святой обители - вначале в качестве трудников, ну, а после - послушников. И вроде бы все у молодых людей было нормально на духовной стезе. Получалось-то у них молиться и нести послушания в принципе неплохо, но у Купидона по отношению к паре православных мужчин имелись свои, далеко идущие планы, несколько расходящиеся с парадигмою христианства. Не в той части, что Бог есть Любовь, а в смысле содомского греха. Отцы святые эдаких отношений двух сердец, мягко говоря, не одобряли. Хотя, до некоторой поры мужественно терпели.
У обоих молодых людей был один духовник. Как честные пред Господом товарищи, Кирилл и Мефодий говорили на исповеди все как есть - без вранья. Бога-то, кажется, не обманешь... Старец довольно затруднялся в принятии решения. В конце концов, он решился разлучить развратников, надеясь, что время, пост с молитвою и раздельное существованье многое помогут вылечить. Кирилл был благословлен на обучение в семинарии, в другой епархии, Мефодия отправили в самый дальний скит, на остров посреди большого студеного озера. Кирилл учился на священника и иконописца, Мефодий, следуя древней традиции христианства, удил рыбу и предавался долгим философским размышлениям "на берегу пустынных волн". Многие находят в этом счастие и смысл жизни. Ну, это я так – к слову…
Мы с Мефодием часто вдвоем рыбачим. В прямом смысле этого слова (чтоб вы не подумали чего). Нормальный мужик, природу любит, много молится (вот, не могу понять смысл всей этой молитвы...), только, разве малоразговорчив. Однако, кой-чего удалось выудить и у этого "схимника".
Как я понял, в православном мире, вопреки противным слухам, немного содомского греха. Все подобные факты святые отцы стараются заминать, отправляя согрешивших подальше от людского суда. Но в случае Кирилла с Мефодием свою роль сыграло одно дополнительное обстоятельство.
Аккурат со временем, когда наши иноки засветились со своими амурными несуразностями, то самый знаменитый монастырь сослали епископа той самой епархии, к которой некогда принадлежала наша Беловодская пустынь. Предстоятель был заподозрен в связях с романтичными юношами. Данный эксцесс замять не удалось. Его подхватила пресса, что в конечном итоге, подогреваемое гомофобией нашего здорового и агрессивного по отношению ко всему нестандартному общества, привело к широкой огласке и репрессиям внутри церковной иерархии.
Карьера наших божиих людей, находящихся в разрыве друг от дружки, развивалась довольно гладко. Очень скоро по благословению своего отца духовного они приняли монашеский постриг. С глаз долой - из сердца вон? Но ведь разлука, как многим известно, кой-что бережет...
В общем, суждено было в один прекрасный день сердцам юношей возъединиться и слиться в блаженной гармонии. Надо заметить, почти с самого начала отношений оба довольно тяжко переживали свою необычную связь, а в разлуке испытывали физическое страдание от космического одиночества. Любовь – такая штука… в ней так легко пропасть… впрочем, кажется не мои это слова. В какой-то старой песне так пелось. Чего скрывать - бывали в их разъединенном существовании и моменты, когда хотелось навсегда расстаться со своей  непутевою жизнью, а это ведь самый страшный грех – когда ты божий жар… то есть, дар отвергаешь (по крайней мере, так в книгах пишут). Спасало, что оба по натуре в сущности оптимисты и жизнелюбы. Влюбленные, безумцы и поэты лучше переносят невзгоды жизни. Потому что одержимы и не зациклены на неудачах.
 Однако, ищущий да обрящет, жаждущий да напьется. Выпускнику семинарии Кириллу дали приход в селе, в Тверской области. Очень скоро там же возник Мефодий - в качестве диакона. Проблема, собственно, была в том, что Мефодия вовсе не благословили оставлять остров. Снова скандал... Служителям и духовному начальству уровня благочиния удалось утрясти дело: днем с огнем не найти теперь священника, добровольно согласного на служение в глубинке. А тут, понимаешь, добровольцы…
Первое время местные жители не могли нарадоваться. Годами ни одна сволочь не соглашалась ехать в из богохранимую весь, а тут - цельных два экземпляра! Да еще такие аккуратные, культурные. Обходительные и обстоятельные. Храм Божий стал как конфетка. Возрадовалась паства благолепию. А немногим погодя стали все же примечать: батюшки-светы! Попы-то, эт самое... того. Ручка в ручку ходють. Старухи терпели-терпели, да и понаписали в епархию. В смысле, доносов.
Надо сказать, епархия некоторое время отмалчивалась. Начальство думало, все рассосется. Дефицит духовных кадров и все такое. Не рассосалось. К тому же, жизнь на приходе, ранее считавшимся проклятым, все же наладилась. Пару раз епископ наезжал, наблюдал отмечал прилежание в службе, особую душевность клира. Но в деревне всегда так: коль взъелись на тебя неформальные лидеры общества, пиши "пропало". М-м-мда... в общем, пришлось Кириллу с Мефодием менять место служения.
Припомнили Мефодию, что он практически слинял с острова, то бишь, уехал без благословения своего духовника. Принятие решения для начальства было мучительным. И все же оно было принято. Их перевели в другую епархию, а, если говорить просто, изгнали с глаз долой.
Попали наши горе-соколики в Рязанскую губернию, в скит, братия которого немало трудилась на сельскохозяйственном поприще. Скит являлся по сути довольно крупным сельхозпредприятием, поставлявшим продукцию в один прославленный русский монастырь. Кирилла определили на скотский двор, Мефодия -  полеводческую бригаду, и, надо сказать, трудились оба по-стахановски и с молитвою на устах. Виделись мужики нечасто, да им, в сущности это и не надо было. Мне Мефодий как-то признался: для них важна ДУХОВНАЯ связь и осознание, что родственная душа где-то рядом. Кажется, в старину это именовалось «платонической любовию». Простите за грубое слово, секс здесь на последнем месте. А может и вообще кстати не при чем. Кто читал "Идиота" Федора Михалыча, где весьма тонко отслежены отношения двух духовно близких мужчин, данную область человеческого бытия поймет.
Вероятно, и здесь бы все у Кирилла с Мефодием было нормально. Более того: наши монахи получили приставку "иеро-", то бишь, пошло у них повышение по духовной линии. Но во всяком обществе, к сожалению, находятся злопыхатели, способные ради карьерного росту и удовлетворения личного садистско-людоедского инстинкта на большие и мелкие подляны. Потекли в епархиальное управление «докладные записки», содержащие всякие мерзости.
Однажды в пустынь пришло распоряжение. Как в той песне: дан приказ ему на запад  - а ему, грешному, в другую сторону. Друзья на сей раз порешили не смиряться с участью, определенной чужими дядьками (хотя, если уж и судить строго по вере, на все воля божья), а пошли по беспределу. Иначе говоря, ударились в бега.
Еще давно, на острове, Мефодий прочитал в дореволюционной книжке про наш Никольско-Беловодский монастырь. Поскольку в современных справочниках и энциклопедиях о таинственной обители не сообщается ничего, иноки пришли к выводу, что место святое, как и многое у нас на Руси, брошено и позабыто. Что характерно, они почти что угадали. Изначально целью иноков было возобновление духовного служения. Замечу, данная задача ими достигнута вполне. Жаль только, среди нынешнего населения Беловодья не встречаются особо верующие. Просто, некому заценить красоту службы, которую творят Кирилл с Мефодем. Но творят они все же исправно. Как минимум, в собор теперь войти – одна радость. Красиво там стало!


Эйфория

Внезапно пришла в Беловодье Ольга Андреевна, бабушка из Преддверия. Сказала, ЭТИ уже начали борзеть. Заходят в деревню – и берут, что хотят. Кур там, овощи, консервы. И все им спиртное подавай, а в магазинах берут бесплатно. Как опричники – заваливаются молча – и забирают с полок. Полрайона уже взвыло, теперь их называют все «оккупантами проклятыми». Ольгу Андреевну по-особому обидели: у нее несколько овечек – так они приехали на бронетранспортере пьяные, забор снесли, тут же на дворе всех застрелили из автомата и забрали. Правда, на прощание культурно сказали: «Спасибо, бабуля, за шашлык!» Вот бабушка обиделась и ушла к сыну покойной подруги. То есть, к Жоре. Она просто не знала, что наш Жора теперь уже воробей-то стреляный, причем, ее же обидчиками. Рассказала: уже такой разговор в деревнях пошел: «Достали оккупанты – уйдем в Беловодье, там хотя бы сволочей нет!»
Снова наблюдали с нашего берега Парани лагерь. Неприятель поумнел: ребята ходят с оружием, по периметру - постовые. Подогнали, однако, БТР, с-с-с-скоты. Его пушечка аккурат в нашу стону нацелена... неприятно. Эти козлы поняли, кажется, что недооценили противника, то есть, нас. Это плохо: следующая атака придет на новом качественном уровне. Нельзя давать противнику знать, что ты умнее паровоза, в любой жизненной ситуации всегда надо уметь дурачка-то включать.
После инцидента с попыткой высадки вертолетного десанта прошло два дня. Мы обследовали территорию за нашим периметром и установили: большая группа готова была атаковать в случае успеха атаки с воздуха. Их операция сорвалась, отползли, скоты. Но за ними следующий ход, а, значит, мы заранее в проигрышной позиции.
Конечно, я в состоянии эйфории. Это ж надо: возможно, мне суждено стать отцом! Даже если биологический отец не я, в интересном положении любимая женщина... Круто! Говорили, Автономовна владеет навыками повитухи. У на в Беловодье уже лет тридцать как никто не рожал, не растеряла ли навыков? Пока что дал Люсе слово помалкивать. До конца ведь пока неизвестно, что там. Эти мысли, исполненные приятного томленья, затмевают все остальное. Мою рассеянность не могут не заметить мужики. Все списывают на усталость и меня отсылают домой. Поодиночке у нас теперь не ходят. Оправляемся вдвоем с Петровичем.
Петрович из тех, с кем хорошо молчать. Надежный дядька - даром что из казаков. Идем молча, торопливо. Погода, наконец, наладилась - сквозь ветви весело проглядывает солнце. Наткнулись на лосиху с лосенком. Мать отпрянула, а довольно крупное ее чадо полминуты с любопытством на нас глядело. Я вскинул "англичанина" и тихо сказал: "Пух..." Звереныш галопом убежал к матери. Тропа вплотную приблизилась к Белой. На половине пути сели перекурить. Скрутили козьи ножки, набили ароматным самосадом. Я, конечно, весь плаваю в своих мечтаниях... и тут Петрович меня в плечо бьет, дает знак: "Прислушайся, мол!"
Да, впереди шуршание. Среди листвы замелькали очертания. Мы резко откатились в яму, плюхнулись в трясину. Затаились. От тропы нас отделяют несколько осиновых стволов, мы - за корнями большого дерева. Господи! я забыл на поваленном стволе, возле самой тропинки, свой ярко-голубой кисет! У, лох... Успеваю разглядеть четыре фигуры - в форме цвета хаки, с оружием, «монопенисуальные», как роботы-полицейские. Мы вжались в жижу, стараемся не дышать. Авось, пронесет...
Не пронесло. Похоже, они остановились у места нашего перекура. Тихо... И вот мы слышим приближающееся шуршание травы. Ч-ч-чорт, курок не взведен, Петровича - тоже...  начнешь щелкать - наверняка услышат. Берданка старая, шумная, сволочь. Да что там услышать... увидели.
Над нами навис боевик. Наставил на нас дуло своего "калаша". Мы тоже наставили. Немая сцена. Вид у парня (молодой, лет двадцать пять ему...) все же глупый. Чую: ему ведь тоже страшно, блин! И че-то меня подмыло улыбнуться и подмигнуть. В голове проносится целая мысленная комбинация: "Да откуда он знает, что наши стволы не стрельнут? А может, у нас тут засада..." Парень тоже недоуменно так улыбнулся. Показал два пальца - типа "виктория". И на доже: опустил "калаша" - и отошел! Свистнул своим - видно, подал какой-то знак.
Мы таки курки взвели. Заняли позиции, удобные для боя. Ждали, ждали... а боевики, похоже, растворились. Я осторожно, под прикрытием Петровича, сходил к бревну. Кисета своего не нашел. А так, рассудить: шли две группы - обе на базы свои возвращались. Ну, пересеклись... наверное, боестолкновения никто не хочет. Нахрена? Все хотят жить, и по возможности здоровыми и счастливыми. Вот и разбрелись как в море шаланды.
И все же неприятно, что чужаки слоняются по нашим местам уже как по своему двору. Вдвойне скверно, что у нас нет хороших средств связи - те рации, что есть, уверенно достают лишь в пределах периметра... Может, дед что-то придумает?
Дядя Вася согласился: серьезный прокол. Для новых "гаджетов" нужны составляющие, а чтобы их достать, надо как минимум до райцентра добраться. Но сейчас покинуть периметр для деда затруднительно – он ведь начштаба. Ну, а если только у ЭТИХ отобрать... А что касаемо разведгрупп - всех не засечешь. Да и не шибко они опасны: поняли умнички, что нас на понт, да кавалеристским наскоком не возьмешь. Бастион оказался не таким и потешным, как им думалось спервоначалу. Это же подтверждают и данные радиоперехвата. Нервные они стали, друг дружку всякими такими словами поругивают.
К вечеру вернулись и другие наши, наблюдавшие за вражеским гнездом. Там все оживилось. Подъехала новая техника, контингенту прибавилось. Подкрепление... Наверное готовятся к решающей фазе. Мы, собравшись в доме Ивановых (он самый большой), решали, что делать с детьми и женщинами. Если реально начнется пальба, ЭТИ, кажется, щадить никого не будут. "Маленьких - пиз...ь, больших - убивать". Не думаю, что Артур шутил.
Фигурировали разные предложения. Вплоть до идеи всех немужчин отправить временно в скит. Отказалась: там тоже надо организовывать охрану, а это, получается, тот же периметр – только в уменьшенном масштабе. Возобладало следующее решение: женщин и детей размещаем в пяти домах на западной окраине слободы. На крышах - белые флаги (из простыней). Это "демилитаризованная зона". Мы же будем держать оборону с центром в надвратной церкви. Стратегическая высота.
Натаскали туда провизии, запаслись водой. Сколько сможем протянуть?  А это уж - как срастется... Несколько человек решительно выступили против: слабую половину возьмут в заложники и будут нам диктовать условия. Но здесь надо выбирать: либо мы рискуем близкими – либо не рискуем. Даже если их сдаем врагу. Так, кажется, монголы во времена Чингисхана поступали. Посему остановились на гуманном решении вопроса.
И ведь, так мы поступим только в случае, ежели мы все же уступим периметр. Пока что периметра мы не уступили. Ряд женщин высказались за равноправие. Нахрапистей всех - Антономовна, супруга Петровича. Типа, все вместе должны стоять стеной, если уж держать оборону - так скопом. Марфа-посадница, ё-мое. Ну, да: муж да жена - один сатана. Но ведь, это не касается, наверное, ратных дел? В общем, так: решено не доверять дамам оружия. Пусть о детях думают, а не о всякой... обороноспособности.
Хочу подчеркнуть вот, что. Наш сход рассматривал много сценариев дальнейшего развития событий. Например, вариант массового исхода на новые, более дикие земли (отвергли, ибо бежать некуда – достанут везде), рассредоточения (отказались - не все такие опытные таежники как Жора, мы просто загнемся; да и переловят...), атаки на стан противника (глупо с берданками-то супротив современных вооружений - да и в таком случае мы действительно станем преступниками-террористами...). Не рассматривали только один сценарий: коллективной сдачи. Хотя, по идее в нашей ситуации он, как раз представляется наиболее разумным.
Люся на всем протяжении нашего "вече" помалкивала. Надо сказать, со вчерашнего вечера вопрос залета мы не задевали – даже оставаясь один на один. А, может, приколола? Да, вряд ли... Зачем? Ведь слово давал не просто так, с бодуна. Как-то стеснялся я заговаривать на эту тему и когда пришли домой. Не распространялся я и о дневном инциденте. Столько уже негатива, решил я, не стоит, наверное, добавлять. А то ведь, каждая новая капля рискует переполнить стакан терпения. Теперь нас трое... А хотелось бы, чтобы - четверо. Я имею в виду Люсиного сынишку, который сейчас неизвестно, где и с кем...
Раннее утро началось с новых выстрелов. Далеких, едва слышных. От них проснулась Люся - я дрых мертвецки. Очухивался долго, но еще успел различить автоматные очереди на северо-западе. Впечатление, что идет бой. Мы отправились на разведку вшестером. Еще властвует утреннее марево, туман... Само собою, осторожничаем крайне. Едва вышли за периметр, Игорек двоих отослал назад: есть вероятность провокации, основные силы могут напасть с другой стороны. 
Километрах в двух наткнулись мы на жуткую картину. Ошметки одежды, раскинутые на ветвях, многие куски измазаны в крови... Кровь на траве, на листве. Мы нашли пустые автоматные рожки А еще - рацию. И рюкзак. Ощущение, что здесь произошел жестокий рукопашный бой с поножовщиной. Что же случилось? Жора внимательно изучал следы. И радостно изрек:
- Есть бог-то!
Разъяснил: это бывшая территория покойного медведя по кличке Берия. Того самого, которого наши визави шлепнули несколько дней назад. Сюда пришла новая особь. И, как видно, шатун имеет о-о-очень крупный зуб на людей. Вероятно, есть у мишки богатый опыт «дружбы» с гомо сапиенс… Отряд противника пробирался в сумерках. Довольно большая группа, человек двадцать. Ну, и наткнулись на свою беду. Зверь попался коварный - умело посеял панику в стане непрошенных гостей. Те и не поняли, что происходит, начали палить почем зря.  Возможно, зацепили кого-то из своих. Гильзы, кстати, уже не только 5,45, но и 7,62. Это значит, теперь уже стрелять будут "неподецки". Отомстил, значит, косолапый... и за свою какую-то обиду, и за Берию. Да и за нас в общем-то. Сам того не предполагая… Простой закон жизни: за все поступки надо платить. И кредитор всегда приходит внезапно. Ранен, скорее всего, и медведь. Если не издохнет и таки залижет раны, с ним будут проблемы и в будущем. В этот сектор, однако, теперь лучше не заходить вообще.
Дядя Вася с отбитой нашим невольным союзником рацией разобрался быстро. Сказал, хороший "гаджет" - настоящий "японец", бьет на полсотни верст. В наглую связался с противником. Ответил наш друг, Артур. Дядя Вася:
- Эй, там, на проводе! Потери есть?
- Дед, что ль?
- Неважно. Беспокоимся, дак.
- Все нормально. А что это было?
- Мы здесь не причем. Ваши люди, товарищ полковник, вступили в героическую борьбу с дикой природой.
- Не поял...
- На нашей стороне, Артур Олегович, выступили... естественные силы.
- То есть, вы хотите сказать, засада не ваша? Не верю.
- Ваше дело, товарищ полковник. Баню в субботу топить?
- Не паясничай, дед. И я не полковник. Пока еще...
- Ах, до звездочки один шаг - да мы тут на пути встали. Понимаю, незадача. Зубы не обломаете?
- Но почему у вас наше имущество, если вы не при чем?
- Хотели вас спасти от сил естественной природы. Не успели. А имущество можем передать. Если вам угодно.
- Да уж. Желательно. Мы по-серьезному придем - вы нам все... отдадите.
- Вы любите творчество Эйзенштейна?
- Не поял.
- Кино в детстве смотрели: "Александр Невский"?
- Теперь поял. Но мы к вам не просто с мечом, а с мечом закона. Это существенно, дед. Вот что. Хватит пиз...ть. Сдавайтесь, ваше сопротивление бессмысленно. Не стоит проливать кровь без смысла.
- Вы своим прошлой ночью это говорили? А дырочка-то в погоне уже просверлена, дак.
- Дед. Ты меня достал.
- А? Не разберу.
- Собирайте манатки, складывайте оружие и выходите к периметру. Сухарей насушили?
- Что такое? Непонятно. Наверное, батарейка села.
- Да по-хорошему говорю, дед. Кончайте эти ваши игры.
- Ась?
- Все ты слышишь. Ладно. Пока что - конец связи. Все.
- Язык мой - враг мой, - пробормотал раскрасневшийся от радиоперепалки дядя Вася, - затеял тут... хуливар.
Вступился младший сын Ивановых, Ванька:
- Василь Анатольич, все правильно сделали. Совсем у обнаглели. Хозяева жизни. Их бог наказал - и еще накажет.
- Может быть, может быть... - Дед ласково потрепал буйную растительность на макушке мальчика. - А ты что здесь забыл, Вань? Все твои уже собираются. Беги - помогай родителям...
Дядя Вася проговорил, обращаясь сам к себе:
- Цуцванг. Но это ведь - в игре. В жизни все иначе, в жизни есть полутона. Должен, должен быть выход...

Ивановы

Именно Петрович спас мне жизнь. Нашел мое бренное тело, замерзающее в лесу, отогрел, оттер, и две дюжины верст тащил до слободы. А то, что я попал в дом к Люсе - чисто ее инициатива. Вот, хочу отметить одну особенность человеческой натуры: мы всегда тихонько недолюбливаем тех, кому хоть чем-то обязаны. Хороший человек Петрович, во всех смыслах хороший, но напряженность между нами все же присутствует. Мне все же стыдно за то, что я ему должен, Петровичу стыдно за то, что спас мне, дураку на букву эм, жизнь. Да-а-а... Несовершенен человек. Вот, снова вспоминаю мою учительницу-немку. Вы даже себе представить себе не можете, сколько досад и обид я перенес после того как я защитил Татьяну Адольфовну от беспредельщика и она ко мне охладела! Ведь я относился к ней как к маме... Ее поздние извинения нисколько не залечили душевную рану. Почему? Думаю, оттого, что значительная часть отпущенного на этой планете прожита, и ничего уже не воротишь. Проехали.
Тут недавно дядя Вася изрек: "В жизни так: спас кутенка - уже за него в ответе..." Это мы лосенка из капкана вызволили, рану обработали и отпустили. Неизвестно, оставила свое дите мать-лосиха либо где-то таится, ждет... Ежели матери нет, плюнула лосиха на кровинушку - по-любому погибнет. Дилемма... (О, каким словам меня дед-то научил!). Лосенка мы выпустили. Когда рану залечивали, в его красивых глазах читалась благодарность, сам шелохнуться не смел. Но драпанул от нас, будто мы шайтаны. И вот, думаю, если выжил зверь, теперячи человека ненавидит. Впрочем, оно и к лучшему. В дикой природе ненавидеть для всякого вида полезнее, нежели... Нет, не любить. Межвидовая любовь - нонсенс. Ненавидеть полезнее, чем относиться равнодушно.
Ну, так я про Петровича и его семью. Ивановы (именно такая фамилия у Петровича, его супруги Антоновны и их детишек: Таи, Вари, Карины и Вани) столкнулись не то чтобы с "межвидовыми" отношениями, а с межэтническими.
Родились и выросли Ивановы в старинном русском селе Ильинское, на берегу славного озера Иссык-Куль. Село было основано 250 лет назад казаками, Петрович и Антоновна сам из казачьих родов, и данным фактом безмерно гордятся. Двое их детишек родились в Киргизии, двое - уже в России, когда Ивановы осваивались в текстильном городке, на Волге.
Так вот, я про засаду, которая скрывается за всяким равнодушием. Власти Российской империи, когда строили планы расширения владений, особо не доверяли киргиз-кайсакам и прочим степным племенам. Именно поэтому новые земли осваивали преимущественно казаки. Полувоенные поселения с людьми, мирно распахивающими целину, но способными мгновенно мобилизоваться, занять боевые позиции и дать отпор врагу, были самым эффективным методом колонизации. "Вот вам, кочевники, степь, нам же, оседлым русским, дозвольте обживать берега озера!" Эдакая конвенция действовала два столетия, и всем было комфортно. Но пришла советская власть - с новою парадигмою. Теперь обитатели империи строили социализм, в котором все равны и нет раздела сфер влияния. Тоже интересная модель - но при условии, что в головах нет Средневековья с "клановым" мышлением. В имперской модели тоже имеются изъяны, но мозговой определитель "свой-чужой" весьма помогал разрешать конфликты и способствовал сохранению культур. То же само, кстати, происходит и в дикой природе. Это называется «экологическим равновесием». Коммунистическая идеология определила иной ориентир. Все вместе, в едином порыве должны идти к светлому будущему человечества. Вот и пришли, здрасьте-пожалста!
В селе Ильинском нейтрально относились к киргизам, доля которых среди населения неуклонно возрастала. Ну, что ж... социализм - так социализм! Однако, советская власть кончилась. Немного времени прошло, и по домам русских людей стали ходить молодые возбужденные киргизы (обязательно толпою) и просто так заявлять: "Слушайте, русские свиньи, сваливайте отсюда к шайтану, или мы всех вас перерэжим!" Демарш можно было воспринять как проверку на вшивость. Пока еще никого не "рэзали" и вообще актов физического насилия не наблюдалось. Но вот, какие пироги... Во времена казачества наличествовали моральные границы, пресечение которых воспринималось как посягательство на святое. Грубо говоря, за эдакие наезды могли запросто бошку снести. Теперь таковых препонов не существовало. Нация, которую русские воспринимали нейтрально (ну, вякают что-то себе киргизы - и хрен с ними...), теперь заявила свои права и стала нахраписто давить на психику. На эдакую агрессию некому и нечем было ответить. Как сказал бы дядя Вася, русские «потеряли пассионарность».
 Ивановы в то время трудились в совхозе. Хорошо работали, как обычно. Родители еще живы были, мирно обустраивали личные подворья, будучи пенсионерами. А тут: "Убирайтесь, свиньи и оккупанты!" И не было силы, способной противостоять организованной агрессии «пассионариев»...
Ивановы тогда совсем молодыми были, оптимистично настроенными, легкими на подъем. Здесь не трафит? Поищем еще, где... Подались в Новосибирскую область. Там с радостью принимали молодых и работящих, в хозяйстве пристроили: его - скотником, ее - телятницей. Но, видно, в стране вообще завьюжила беда. Местное хозяйство было признано банкротом, платить перестали, посоветовали зубы на полку положить до лучших времен. Подалась семья Ивановых в европейскую часть России, в один городок в верхнем течении Волги. Там немногим ранее пристроились некоторые репатрианты из Средней Азии (себя они называли "беженцами"), в том числе выходцы из села Ильинского. Друзья сообщали, есть работа, а так же жилье можно по-дешевке купить. К тому времени скончались его и ее родители, ни при каких условиях не желающие оставлять Ильинское. Похоронили стариков, продали киргизам за копейки отчие дома. С трудом, но набрали денег, чтобы купить жилье в российской глубинке.
Городок, куда Ивановы переселились, называется Юрьевец. Между прочим, один из древнейших русских городов. Я про него в одной книге читал, про лидера Великого Раскола протопопа Аввакума. Священник пытался в Юрьевце установить християнские порядки, за что был бит и с позором изгнан. Отсюда вывод: даже если правда за тобой, не спеши ее насаждать: сначала сделайся авторитетом. Когда Ивановы обосновались в Юрьевце, действовал там еще льнокомбинат, которому требовались работники. Антоновна устроилась прядильщицей, Петрович - механиком в ткацкий цех. Именно в Юрьевце у Ивановых родились двое младших. Особо не жировали, но и не бедствовали. До поры. Начались на комбинате перебои с сырьем. Великая страна перестала выращивать лен. Хотя, начальство комбината настраивало работников на лучшее и сулило златые горы. Аккурат в то время начался в стране потребительский бум. Народ стал брать кредиты, дабы приобрести поскорее какой-нибудь набивший оскомину бренд. Общество потребления – что тут скажешь… Не остались в стороне в данном движении Ивановы.
 Купили в кредит плазменный телевизор, двухметровый холодильник "Бош", аэрогриль, ноутбук, игровую приставку "Соню" и посудомоечную машину. Хотелось еще, конечно, автомобиль, но пока еще семейный бюджет не тянул. И слава богу! Хотя...
Проблема в том, что льнокомбинат обанкротился и работникам перестали платить. Задолженность была почти за год, но руководству на данную проблему было глубоко начхать. Петрович пытался подвизаться гастарбайтером, то есть, ездить в Москву на заработки. Вышло не слишком удачно: в первый раз заплатили копейки, а во второй получилось вообще кидалово. Прям как в моем случае, чёрт бы его задрал. Деньги выплатили, свезли работяг на вокзал, а там их повязали менты и вообще отняли все. А между тем кредиты Ивановы брали под залог своей недвижимости, то есть, квартиры.
Банк недолго думая подал в суд. Естественно, суд постановил выплатить все без всяких оглядок на многодетность и все такое. И приставы пришли описывать имущество. Все в этой системе схвачено: Ивановых переселили в общагу, добро конфисковали, квартиру отняли, но продана она была с молотка за такие копейки, что их не хватило даже на половину кредитных долгов. Все очень хитро: приставы хорошо на этом деле нагрели волосатые ручки… Должен был последовать новый суд. Кредиты записаны были и на Петровича, и на Антоновну. Хорошо, арестовывать их не стали, взяли только подписку о невыезде. А то бы родителей в тюрьму, детей – в те же Багряники. Адвокат, которого Ивановым предоставило государство, сразу сказал: «На снисхождение не надейтесь! Вы – козлы отпущения системы...» И накануне суда семья решилась бежать.
Без родины, без правды, без защиты скитаться непросто. Да еще и с четырьмя детишками… Вот я думаю что: Ивановым дали бы небольшие сроки, да и то в колонии-поселении. Вышли бы по УДО через годик-другой, малышня бы в детдоме до времени покантовалась бы. И с законом остались бы в дружбе, и вообще… Так нет: выбрали они иной путь. У них в семье особые отношения: боятся разъединиться – и все тут. Их дядя Вася в Беловодье привел. Говорил, на станции нашел Ивановых – голодными, затравленными. Вот, дети вырастут – куда им теперь? Младшенький, Ванька Иванов, как утверждает дядя Вася, имеет математический дар. Возможно, дядя Вася взрастит гения, который в будущем раскусит какую-нибудь теорему и прослалвит Матушку-Россию. Но как ему легализоваться с Большом Мире – чтобы родителей не засветить?


В жизни всегда есть место…

Эйфория слишком скоро проходит, "свято место" занимает проклятая усталость. Смертельная, необоримая. Обязанности свои исполняю, скрепя зубы, через немогу. Хорошо теперь понимаю, каково нашим предкам приходилось в осажденных крепостях. Один только блокадный Ленинград чего стоит... А может, прав был Кутузов, оставивший Москву на разграбление и сожжение? А защитники Козельска совершили непростительную ошибку… В книжке про Наполеона читал, что корсиканец называл нас "скифами" и не мог понять тактики русских. А какая там тактика... "Выжить" - вот и вся тебе стратегия, тактики же как не было так и нет.               
Еще трижды прилетали "вертушки". Нависали на солидной высоте, видно, изучали нас, как какое-нибудь агрессивное племя в Амазонской Сельве. Дядя Вася вытаскивал свой «гиперболоид», но до применения так и не дошло – осторожничать стали, гады. Боятся – значится, уважают. Мы живем здесь как сорняки, вне рамок ихнего понимания "правильности" - вот, в чем наша беда. Может, мы вообще для них – раковая опухоль, которую поскорее надо уничтожить. Сбросить на нас небольшую такую атомную бомбу – из тех, чей срок годности истек. Мы и по радио часто слышим: «Бандгруппа уничтожена…» Ну, пока это не про нас, а про другие «раковые опухоли». Не наказали бандитов, не нейтрализовали, а именно что уничтожили – как моль. Бандиты, значит… Их беда в том, что они даже не пытаются нас понять, потому что мы для них не люди, а явление. Им всех, обязательно надо построить. Эдакий тоталитаризм, что обидно, у них в крови. Царя у них в голове нет - вот, что я скажу. "У нас приказ"... И за приказом удобно прятать свою совесть. Не надо включать мозги - там, наверху все за тебя решат. Дядя Вася этот заплыв по течению называет научным словом "мейнстрим".
И ведь они свято уверены, что, ежели являются частью системы, система их не сдаст. Ох, сколь раз я в жизни наблюдал, как система "своих" не только сдавала, но и сжирала - аж крякала от удовольствия!
...За неделю осады стрельба внутри периметра случалась только единожды - когда с "вертушки" пытались высадить десант. Рано или поздно рецидив должен был случиться, ведь "сундук Пандоры" уже открыт. Произошло это в полдень, когда солнышко припекало неожиданно яро для начала осени, а значительная часть наших была занята на жатве яровой пшеницы. Война-войной, а сельхозтруд никто не отменял.
Пальба послышалась из собора. Перепугались все - ведь из-за акустики казалось: артподготовка началась. А чё - эти холуи и установки "Град" вполне могли подогнать. Почему бы не попалить почем зря? Некоторые от этого получают кайф... По счастью, взрываться у нас ничего не стало. У страха глаза велики. Позаботившись о детях и женщинах (отправили их в демилитаризованную зону, под защиту белых флагов) мы заняли позиции вокруг храма. Стрельба в соборе к тому времени затихла.
И вообще - будто уши заложило. Только слышно, как воздух горячий дрожит и нос щекочет - от порохового духа. Если ЭТИ там закрепились - они ошиблись. Непригоден храм для войны. Или... Они ж - профи, а мы таки чайники... Напряжение на пределе. Игорек уже было рванулся, чтобы перебежками добраться до стены собора, как мы услышали:
- Мужики! Все нормально. Вывожу...
Со скрипом отворилась дверь. Показалась незнакомая, подтянутая фигура в военном комбинезоне. Руки - за головой. За ним - второй, третий... Следом, весь в крови, Кирилл. Ну, не весь, конечно, но лицо точно все красное, разбитое вдрызг. Подрясник черный, на нем ведь ни хрена не видно. В руке у монаха - автомат, через плечо перекинуты еще два ствола... Инок неожиданно грубо скомандовал:
- На колени, бисово отродье!
И к нам:
- Вот, смотрите: доигрались, голубчики...
Кирилл сплюнул кровавой слюною. "Голубчики" пали на колени. Игорь спросил:
- Еще там - есть?
- Все - тут... - прохрипел монах. Сбросил оружие наземь, присел, опершись о стену храма, схватился руками за голову. К нему подбежал Мефодий, приобнял, полой своего подрясника стал вытирать кровь с лица своего духовного брата. Кирилл разрыдался.
В этот момент выстрелы раздались со стороны демилитаризованной зоны. Послышались отчаянные визги. О мы, лохи! Ведь мы наших оставили без охраны! Мужики бросились туда. Мне Игорь приказал остаться с пленными.
Стрельба продолжалась минут пять. За это время мы с Мефодием связали бугаев, двум дали по мордам - для острастки. У нас тут Женевских конвенций не водится. Кирилл взял себя в руки - молился. Автоматные очереди слышались реже, хлопки наших берданок не унимались, из чего можно было сделать вывод: по крайней мере, не сдаемся! Я, стараясь выглядеть солидно, обратился к тому из пленников, кто мне показался старше:
- Что - выкусили?
- Да пошел ты нах... - Ответил тот надменно. Обжег меня ненавидящем взглядом, и добавил: - При-дурки.
- Очень приятно, Лёша, - ловко съязвил я. У них тоже хватало ссадин, а вид их почему-то навевал сравнение с пленными фрицами в Сталинграде.
Парень отвернулся. Мы примерно ровесники. Блин, так и бы и отмутузил! Не я пришел в твой дом, а ты ко мне. Отожрался... бык. А вслух произнес:
- Это где ж таких выкармливают?
- Тебя туда не пустят. Вот ты скажи, какая сука капканов у вас там понаставила? - солдат кивнул на свою ногу. Штаны порваны, кровь.. Попался, значит, голубчик.
Тоже самое хотел произнести вслух. Вдруг прибежала разгоряченная Люся:
- У вас веревки еще есть? Пополнение...
Вскоре привели еще четверых. Тоже молодые, накаченные. Гоблины. Петрович расстроено сообщил:
- Вацлаваса ранили...
Оказалось, когда мы скопом ринулись к собору, отослав женщин с детьми на демилитаризованную территорию, совершено забыли подумать о том, что клюнули на примитивную наживку. Группа на храме всего лишь отвлекала наши силы. Основной удар был по западной части. И только Вацлавас в последний момент почуял неладное и таки решил сопроводить слабую половину.
Боевики вышли открыто, не таясь. Приказали всем сбиться в кучу. Вац имеет рост невеликий, из толпы он не выделялся. Женщин с детьми погнали за периметр. Как стадо. Вац уже на границе периметра выскочил из толпы, сшиб одного из бугаев с ног - и ловко спрятался на пасеке. Наши побежали к ближайшему дому.
Эти бараны принялись палить по ульям. Вац перебегал от одного улья к другому, даже успевал перезаряжать. Конечно, дробью нанести значительный урон врагу затруднительно, но, по крайней мере, было выиграно какое-то время. Главное: наши остались внутри периметра, а дома и стены тоже бойцы. Помогли еще пчелы: они яростно жалили боевиков, внося в их стан несуразицу. Тут как раз подоспели мужики. Противник отступил за периметр, а четверых пленили.
Жаль только, Вацлаваса дважды задело - у него ранения в плечо и в бедро. С трудом остановили кровь, он без сознания. Среди наших женщин есть медработник, Та самая Ольга Андреевна, которая к нам сбежала из Преддверия, сейчас ему оказывают помощь. В остальном у нас, слава Богу, без потерь. Все у них было рассчитано до мелочей: малая группа захватывает собор, отвлекает основные наши силы, в то время как ихний ударный отряд берет в заложники наше самое святое. По их мнению, гениально: маленьких пиз...т, больших - убивают. А на мой взгляд – подлость. Наверное, даже Чингисхан до подобной мерзости не опускался.
Но - не срослось. План сломался о Кирила и Вацлаваса. Троица довольно легко проникла в собор. Кирилл настолько был поглощен своей живописью, что потерял всякую бдительность. Но в последний момент, видно, какие-то нематериальные силы помогли. Кирилл никогда и никому не рассказывал о своем прошлом - даже Мефодию - а оно, похоже, богатое и разнообразное. Бьюсь об заклад, Кирил воевал. Вероятно, именно потому он в веру и окунулся, что настрелялся в свое время.
Диверсанты было скрутили монаха, да тот вырвался из рук ублюдков, а спрятаться в храме можно только в алтаре. Те сдуру принялись палить по иконостасу. Теперь там полно дыр. Безбожники! Именно эту стрельбу мы приняли за канонаду. Один из них рискнул зайти в алтарь - посмотреть, жив ли еще инок. Ну, тут Кирил им и задал! Сначала первому - а после и остальным двум. Знай наших!
М-м-мда... Они, гады, четко понимали, что делают. Здесь не могло обойтись без предательства. Откуда-то они узнали про женщин и детей. Проверка личного состава установила: пропал один из наших мужиков, бывший бомж. Он из тех, кому мы оружия не доверили. В семье не без урода. Пока мы судить не будем человека - может, его взяли в качестве "языка". Противник коварен, ждать он него можно всего. Но и мы, однако, не лаптем щи хлебаем. Горстка «отребья» дала прикурить крутым профи! Не зазнаться бы.
Дядя Вася вышел на связь с Артуром. Опять у них случилась ярая перепалка. Тем не менее, командиры договорились, что мы выведем пленных к Паране. Не ровен час, медведь задерет - а на нас вину навесят. Артур обещал в отместку передать лекарства для лечения Вацлаваса. Хоть один среди них… не окончательное быдло.
В конвоирах был и я. Разговорил одного солдата - на тему гуманизма:
- Зачем овец у бабы Оли зарезали. Вы скоты, что ли?
Тот оправдывался "Это не я, не я..."
Ну, я ему и высказал. Громко, чтобы слышали все. Ведут себя, как оккупанты на нашей русской земле, население против себя возмутили. Молчат, будто говна в рот набрали. Может, и правда кто-то из них - овец-то порешил. Тот, который в капкан попался, вякнул:
- А вы чего там у себя развели? Если б не вы, не сунулись бы в вашу жопу. У нас ведь тоже семьи, дети. Мы домой хотим.
- Ну, и валите домой! - рявкнул Жора. – Зачем будили лихо?

Мациявичкус

Есть ведь такие люди… способные зарядить коллектив энергией жизнелюбия. И совершенно незлопамятные. Я лично в глаза называю Вацлаваса «лесным братом», памятуя дела, которые творились на его родине, в Литве, после войны. А ему по барабану. Маленький, поджарый, с усами, как у Чапаева – Вацлавас выглядит юношей, хотя на самом деле у них с Марией пятеро взрослых детей. Живут дети на пространстве бывшего СССР – в Крыму, на Камчатке, в Калининградской, Мурманской и Белгородской областях. Супруги говорят, достойно отпрыски живут. А сами вот, тут колупаются.
История особая, но, впрочем, типичная. По крайней мере, для нашего царства-государства. Щас ее расскажу. Только отмечу одну особенность: Вацлавас – правоверный католик, а Мария – человек православный. Причем, воспитывалась она в старообрядческой семье – до сих пор не уважает «никоновские» церковные книги и крестится двумя перстами. И, что характерно, при наличии духовного конфликта все у них в личных отношениях вполне гармонично. Вот ведь как в жизни бывает-то! И не венчаны, кстати, ибо так и не договорились, в какой вере брак легализовывать.
Интересные отношения у супругов и с православными братьями Кириллом и Мефодием. Не то, что они спорят о преимуществах той или иной конфессии. А скорее подкалывают друг дружку, стараются поддеть. Эти поддевки со стороны наблюдать забавно. Чаще всего верх в словесных поединках одерживает Вацлавас, ибо у него язык как шило. Цеплять он мастак. Правда, всегда умеет соблюсти меру – уколоть – но не больно, победить – но не методом уложения на лопатки. Например, НИ РАЗУ Вацлавас даже не намекнул на необычные отношения Кирилла с Мефодием. А ведь мог…
В Беловодье Вацлаваса привела Мария – потому что монах Серафим основал монастырь в «дониконовские» времена, а значит, обитель неосквернена. Впрочем… все это вторично. Первопричиной было все тоже бегство, спасение от преследования. А все же не могу не отметить один существенный момент. Оно конечно, и у Марии, и у Вацлаваса, и у Кирилла с Мефодием веры разные. Но поклоняются они все же Иисусу Христу. А ежели посмотреть совсем уж глобально, христианство - религия любви и всепрощения. Ну, ладно, внутри периметра наши верующие договорились -  и то слава Богу. Может, у нас тут и в самом деле какая-то, что ли, благодать. А вот в мировом масштабе сколько католики перешлепали протестантов, никониане - последователей Аввакума... Одна только Варфоломеевская ночь чего стоит! А чё в Исламском мире творится: сунниты с шиитами колбасятся уже который век...
Вацлавас любитель вставить вовремя анекдотец, да просто кинуть острое словцо, снимающее общее напряжение. Но про религию он не шутит. А вот дядя Вася шутит. Как-то он анекдот рассказал. Помер Папа Римский, очутился в раю. Его встречает апостол Павел, спрашивает: «Ну, и кто ты, человече?» Папа запросто отвечает: «Папа… Римский» - «А это – кто?» - «Ну, наместник Господа Бога нашего. Иисуса Христа. Глава христианской церкви. На Земле…» - «О, как… нут-ка, погоди…» Уходит, возвращается с мужчиной, ну очень похожим на Христа: «Вот, знакомьтесь: Иисус Христос. Повтори-ка, человече, и кто ты?» Папа повторил. Иисус удивленный ушел. Возвращается с толпой мужчин, ну, очень похожих на апостолов. И говорит: «Помните, на Земле мы создали кружок рыбаков? Представляете… он до сих пор существует!»
М-м-да... Так я, бишь, о Вацлавасе. По молодости двинулся он из своей литовской глубинки на Север, заколачивать длинную деньгу. Попал в Западную Сибирь, в поселок, где жили добытчики газа. Со своим характером он - душа компании. К тому же работник что надо (а трудился Вацлавас в должности плотника), да и не злоупотребляет, кстати.
Однако, засада была вот, в чем. Эксплуатация наших недр в те времена считалась "комсомольской стройкой". Вацлавас комсомольцем не являлся, и не вступал в коммунистический союз молодежи из принципа. Он считал, что родная Летува незаконно оккупирована Россией. Одно дело - братская дружба народов (а у литовцев гораздо больше общего с русскими, нежели с поляками), другое - наглый захват территорий. Своей позиции парень не скрывал, да и, честно говоря, даже в те времена среди «комсомольцев», героически осваивавших богатый углеводородами Север, встречались и замшелые урки, и отъявленные националисты (те же западные украинцы, к примеру, или казахи), а потому начальство лишь следило, чтобы на национальной почве не разгоралась поножовщина. Скважины бурят, месторождение осваивается – значит, и план будет, и премия. Следовательно, местное начальство в случае выполнения задания ждет прямой путь в главк из этой дыры.
И случилось так, что весельчак Вацлавас влюбился в повариху из столовой, русскую девушку Машу. Мария тоже из глубинки, из кержаков, и на Север она подалась ради лучшей доли - хотелось избавиться от излишней опеки своей патриархальной семьи. Надо сказать, Вацлавас ей почти сразу приглянулся - она любит легких людей - и чувствовала Мария, что в за литовцем будет как за надежной стеной. Однако, дело в том, что еще до знакомства Марии с Вацлавасом за нею ухаживал неплохой парень, комсорг экспедиции. Литовец сразу разобрался с соперником - по-свойски. До драки не дошло, но мужской разговор состоялся. Комсорг не шибко-то приударял за Машей, были у него и другие "кадры". Но зло все же затаил.
И вот однажды Вацлаваса вызывают в город Ханты-Мансийск, в КГБ. Типа на беседу. Ну, а там… в общем-то ничего особенного: человек в штатском положил на стол стопку бумажек: «На вас здесь жалуются, молодой человек. Вы и вправду ведете антисоветскую пропаганду?» Времена были брежневские, мягкие. Состоялась профилактическая беседа на тему: «Если вам что-то не нравится у нас – сваливайте за кордон…» Вацлавас не свалил, а вернулся к месту работы. И навалял комсоргу – потому что узнал его почерк. В общем, угодил литовец на зону – за злостное хулиганство и причинение телесных повреждений.
Мария, бросив денежную работу, переселилась в город Новая Ляля, там Вацлавас сидел. Уже через полтора года его выпустили и они расписались. Устроился Вацлавас на Лесозавод, там же, в Новой Ляле – вальщиком леса. Очень скоро дорос до бригадира. Даже в техникуме заочно выучился. Мария нигде не работала - в семье каждые два года появлялось прибавление, и жена оставалась домохозяйкой. Жили на далеком лесоучастке к поселке Шайтанка. Надо сказать, хорошо жили. Шутка ли: литовца за отличную работу представили к Ордену Ленина. Даже несмотря на то, что партию литовец почти открыто презирал. Он просто любил работать и умел правильно организовывать коллектив.
И вот беда: в райцентре появился новый партийный босс – тот самый комсорг, который когда-то подло обошелся с Вацлавасом. Чувствуя свою вину, секретарь райкома продолжал строить козни семье. Мациявичкус (такая фамилия у Вацлаваса, Марии и их детей). В различные органы снова пошли анонимки. Есть же такие люди, которые будут мстить до упора… На сей раз Вацлавасом заинтересовалась прокуратура. Ему «вешали» хищение горючего в особо крупных размерах. Топливо действительно пропадало. В поселке Шайтанка были школа, медпункт, детсад – и Вацлавас отпускал горючее, если надо было везти в райцентр больного ребенка или роженицу. Как бригадир, именно он отвечал за ГСМ. Бригада гнала план, выполняла пятилетку за три года, и некогда было за расходом топлива особо следить. В общем, состоялся суд и литовцу «впаяли» восемь лет строгача. Могли и больше, но помогли госнаграда и хорошая характеристика с работы. Могло быть и меньше, но партбосс организовал шквал анонимок, в которых «доброжелатели» сообщали о «многочисленных злоупотреблениях», устраиваемых «злостным врагом советской власти».
Упекли мужика в поселок Ивдель. И снова Мария, как жена декабриста, с детьми – подалась вослед за супругом. И опять литовец, честно трудившийся в заключении, вышел на волю по УДО. Теперь, с двумя судимостями, Вацлавас мог рассчитывать только на рядовую работу. Поселилась семья снова в Новой Ляле, устроился литовец на тот же лесозавод, простым вальщиком. Начали строить на окраине городка свой дом. Тот самый комсорг-партбосс пошел на повышение, Новую Лялю оставил. Вацлаваса в народе уважали, с радостью принимали в любой компании. Детям Мациявичкус смогли дать достойное образование, женили их, отправили в Большой мир.
 Уже и советская власть кончилась, и компартия перестала быть «руководящей и направляющей силой». Правда, обанкротился лесозавод. Предприятие приватизировали, рабочим раздали акции, ну а малограмотные работяги, не слишком долго думая, продали акции по дешевке некоей фирме. У нее был хозяин, известный в области криминальный авторитет по кличке «Батон». Этого рабочие не знали. Да и как можно предположить, что член «уралмашевской» бандитской группировки возьмет – да и выкупит завод? Гендиректором же поставили того самого «злого гения». Этот бывший комсомольский вожак не бывал в Новой Ляле, рулить приезжали «шестерки», которые скоренько распродали на металлолом все оборудование, а людей оставили без содержания. Две тысячи человек, вынуждены были положить зубу на полку.
И как-то Вацлавас в составе инициативной группы поехал, в Екатеринбург – за правдой. В областной Дом правительства их не пустили, пригрозили: если не уйдут к черту – все окажутся в обезьяннике. Стояли они, думали: куда податься? Трассу, что ли, перекрыть… И тут подъезжает «бумер», седьмая модель. Из него выходит «комсомольский вожак». Тот самый. Уже и пузо отрастил, и поседел. Но выглядит холеным, довольным жизнью. Вацлавас на вид щуплый, но жилистый, крепкий. Всю жизнь тяжелым физическим трудом занимался. Подскочил он к своему обидчику и второй раз в жизни начистил ему морду. Хорошо начистил, тот в нокауте очутился. Все произошло так быстро, что «босса» не успели защитить телохранитель и водила. Когда они попытались свинтить Вацлаваса, на помощь пришли друзья-работяги.
Само собою, пришлось спасаться. Созвонились с Марией: и ей надо быстро уезжать из Новой Ляли. Менты все куплены – жену могли взять в заложницы. Так Мациявичкус пустились в бега…


Колокола

...Четыре утра, сменяю Петровича на колокольне. Чудесная звездная ночь, как там у поэта: "в небесах торжественно и чудно..." Эх, жаль, я не поэт. В последние три дня общее настроение на подъеме. Мало того, одержали решительную победу, так еще нашего полку прибывает. Пятнадцать новых штыков!
ЭТИ исхитрились настроить супротив себя весь край. "Оккупанты", видно не могут вести себя иначе, чем по-хамски В Жориной библиотеке книжка есть автора Мережковского: "Грядущему хаму". Если вся эта петрушка все же закончится и выживу, надо взять, почитать. Кажись, она про ЭТИХ. Мужики из сел, деревень - те, у кого есть свое оружие - уходят к нам, за Параню. Мстить. Молва, оказывается, - страшная сила. Уже все знают: дракон если и непобедим, все же не всемогущ. Волну народного гнева, сказал на днях дядя Вася, можно остановить только нечеловеческой жестокостию. Но рано или поздно придет ответная волна, которая ИХ таки накроет.
Сидим вот тут среди болот, храним... гордое терпенье. Кой по кому из наших, возможно, плачет тюряга. Но, думается мне, в жизни своей нечто мы уже свершили. Познали, что ли, вкус свободы. А на миру и смерь красна. Хотя, если честно, помирать не хочется ни за какую идею. Жить охота - вот, какие пироги. Когда замерзал один в тайге - уж точно в мыслях с жизнью расстался - и без сожаленья. Ныне все иначе...
...Петрович, пожелав спокойного утра, сообщил: все спокойно. "Гаджеты" ведут себя тихо, даже, наверное, слишком подозрительно тихо. Аж зверушки не попадаются в поле зрения. Последняя разведвылазка показала: кажись, ЭТИ сворачивают лагерь. Особо верить их маневрам не стоит, однако, вероятность того, что нам по крайней мере, дарована передышка, имеется. Игорек говорит: на войне нельзя расслабляться, а готовиться надо только к худшему. Но Люся, например, заявила вчера: "У меня такое чувство, все будет у нас хорошо!" Не верю, ё-мое, в женскую интуицию. Хотя, и хотелось бы верить...
Ёлы-палы, в последние дни даже полюбил такое вот одиночество - когда ты вроде как один, никто тебя не грузит, а с другой - ты ответственен за все населенье нашего многострадального и все же благословенного Беловодья. Практика показала, в этих приборах толку немного: всякого зверя они  принимают за вероятного противника, о чем тебе  сообщают своим противным писком. Однако, мы уязвимы - это факт. А вот, что победимы - еще не факт. Все почему: "гаджеты", которыми так любит окружать себя "цивилизованный" человек, подводят. Причем, с завидной постоянностью. А человеческий фактор пока еще выручает. Оно конечно, мы не "парни из стали" обыкновенные русские маргиналы. Возможно, канонические отбросы общества - читай "На дне" Максима Горького. Но все же мы не быдло. Это как минимум.
Мысли мои унеслись совершенно - в какие-то идиотские пространства. Типа мы с Люсей вызволяем ее сына, у нас рождается дочь, потом еще сын... Всем нашим дружным семейством мы отправляемся к Черному морю. Поселяемся в домике под пальмою, там, где свои сказки нашептывает нашим детям шорох прибоя, и.... с-с-стоп! Эт что же, свое будущее я все же связываю НЕ с Беловодьем?
К чему себя обманывать? Для всех нас периметр - всего лишь зал ожиданья, временное прибежище в океане наших страстей. Думаю, даже Жора с удовольствием свалил бы из слободы. Ему хорошо бы наняться в какую-нибудь геологическую партию или бригаду охотников-промысловиков. Чего он все тут – как старик-лесовик? Молодой ведь еще, полжизни минимум впереди. А старухи, думаю, жалеют искренне, что жизнь утекла в этой дыре, а ни черта хорошего они так не увидели. Вот ведь, какая засада - а вы говорите: "свобода", "коммунизм", "община" и все такое. Поживите в эдаких условиях, в вечной борьбе со стихиями - много всего такого поймете, о чем не рассказано книжках о "прекрасной жизни" в согласии с матерью-природою. И еще одна хрень. В своих мечтаньях я много всего воображаю. Только не представляю, что мы с Люсей вазюкаемся со скотиной, сгибаемся в огороде, пилим дрова. Этот тупой деревенский труд ради пропитания, однако, заколебал. Ни хрена не делать, и чтоб все у тебя было - вот вековая мечта человечества. А русские народные герои - Иван-дурак с лягушкой, Емеля со щукой да Маша с медведем. Нажраться от пуза и завалиться мечтать - вся «национальная идея». А пашут пусть чучмеки. Разве не так? "Золотой миллиард", говорил дядя Вася, именно так все и залупенил. В одной книге репродукцию видел, одного, кажется, голландского художника. Имя запамятовал, но прозвище запомнилось: "Мужицкий". Там, значит, трое работяг обожрались, упали под стол, лежат, смотрят на небеса и чё-та там себе воображают. Подпись: «Страна лентяев». Это про нас. То бишь, про человечество. Что - не нравятся мои откровенья? Любите пасторали про пастухов с пастушками? Ну-ну.
...Вдруг я почувствовал на своем лице что-то, ну, очень неприятное. Красная точка... на носу, на щеке... И в глаз - аж ослепило! Я упал на пол. Вовремя: "гаджеты", укрепленные на кирпичной кладке стали лопаться! Меня обдало пылью, полетели пластмассовые ошметки. Я понял: стреляют! Похоже, снайпер то ли пожалел мою рожу (и жизнь), то ли не успел - долбит по приборам. Наверное, эти ублюдки окончательно озверели, решили нас убирать поодиночке.
Еще совсем темно, лишь слабое марево на востоке. Около пяти, наверное. Вглядываюсь в щель в стене. Чувства обострены. Четко осознаю: в лесу, за периметром - движенье. Началось? Бужу по рации Петровича, Игорька. Прикидываю, откуда стреляли. Если снайпер один (палили с юга, коль звука нет, ствол с глушителем...), значит, северная часть стрелявшему не видна. Рискую высунуться. Тихо. Теперь уже взвожу курок "англичанина" - чтобы наверняка. По рации вызывает Игорек, спрашивает, что вижу. А я не вижу ничего, только интуитивно догадываюсь, тем не менее докладываю о замеченном противнике. Надо же: веду себя как полноценный солдат, говорить – и то стал солдафонским языком – кратко, четко, тупо! Даже сам себе удивляюсь…
Слышу шаги по лестнице, весь напрягся... успокаивает условный свист. Это Мефодий. За ним - еще двое наших. Тащат что-то ужасно тяжелое. Объясняют: пулемет "Максим". Он еще во времена гражданской был запрятан на одном из чердаков. Жора обнаружил его давненько, но никому не говорил - ждал "черного дня". Вот, настал... Уже достаточно расцвело, чтобы ориентироваться. Устанавливаем ствол на станок, вставляем ленту, но не знаем, куда направлять "оружие революции". Связываемся со штабом. Говорят: ждите...
Пытаюсь всмотреться в темноту - и вижу тени, передвигающиеся от периметра к конюшне. Ага, значит... И тут - громкие хлопки в лесу, с запада, где наша демилитаризованная зона! Мефодий громко и радостно произносит:
- Ну, вот! Столько этих шумовых растяжек понаставили... Наконец-то сработало, бубёнать!
Сообщаем, чтобы выдвигали отряды к конюшне и поближе к демилитаризованной зоне. Петрович успокоил: женщины и дети уже в безопасном месте. С такими силами мы уже способны оборонять слабую половину.
В районе конюшни началась пальба. Там пухнуло, повалил дым. Похоже, шашки, дымовая завеса. Уже достаточно светло, чтобы увидеть фигурки, убегающие за периметр. Там, за конюшней, у нас сточные ямы. Надеюсь, хоть кто-то из этих негодяев провалился. Слышны крики. Дым заволакивает лес, еще несколько выстрелов, воздух рассекают трассирующие пули, на болоте срабатывают еще пара шумовых растяжек. И тишина.
Мы даже не успели сообразить, как пристроить "Максима". Выглядываем с колокольни украдкой. Дым рассеивается, рассвет золотит кроны деревьев. День будет солнечный. Крайне сомнительно, что добрый... Нас вызывают в штаб (двух мужиков я толком не знаю, они из вновьприбывших). На наблюдении остается Мефодий, к нему подошлют чувака, знающего пулемет. Штаб в трапезной. Здание сильно потрепано временем, зато почти в центре Беловодья. Нас встречает Игорек. Он деловит, ведет себя уверенно:
- Периметр мы закрыли, ни одной позиции не оставлено. Ваша задача: сменить наших на конюшне, ты, Лёш, старший. Участок трудный, «ахиллесова пята» диспозиции. Сдадим – они завладеют половиной слободы. А не хотелось бы. Задача ясна?
- Есть, товарищ… а ты кто по званию-то?
- Рядовой. А это важно?
- Ну, не знаю… - Я и сам застеснялся, смутился. Чего спрашивал – сам-то по званию - урка, по роду – шиш без масла. – Мы пошли, что ль?
- Осторожно. Снайпера… Нате вот. - Игорь протянул нам холщовую суму. – Тут дымовухи. В случае чего – зажигайте, ветер на вашей стороне. С Богом!
Успел узнать: Вацлавас пришел в себя, у него спадает жар. Жить будет. С Люсей все в порядке, она со всеми женщинами. Настояла, чтобы ей выдали оружие. И еще несколько наших барышень теперь вооружены. Чувствует она себя теперь полноценным членом, шлет мне горячий привет.
Пробираемся очень осторожно, пригнувшись. На открытых местах ползем. Все промокли от обильно выпавшей росы. Конюшня – полуразвалившееся кирпичное здание, у которого нет половины крыши. Его, говорят, еще те, дореволюционные монахи строили. Если сдадим – под обстрелом будет вся слобода, а противник поимеет славное укрепление. Наши - те, кого мы сменили - уже обустроили уютные «гнездышки» возле окон – аж сена постелили. Эх, люблю аромат сена! На таком и помереть не так хреново… хотя, желательно подрыгаться еще, есть у нас еще дома дела. Разделили дымовухи, расселись. Считаю свои боеприпасы: тридцать три патрона. Надо же, так за всю войну ни одного не истратил!
Наверное, где-то с час мы сидели на своих номерах. Жуть – тишина, только кузнечики стрекочут в травах, ветер крадучись завывает в пустых стенах. Мыслей успел передумать много. Изредка переговариваемся с мужиками. Сереня и Антоха – так их звать – в армии служили, оба десантники, дело знают. У одного из мужиков, как я понял, ЭТИ дочь пытались изнасиловать. Еле отбили. Боевики ушли из ихнего поселка, но обещали прийти и наказать за «дерзость». Как я понял, настроены мужики решительно. Хотят хорошее боевое оружие добыть, жалеют, что мы автоматы тех семерых пленных сдали. Ну, и снайперскую винтовку неплохо бы. Да и гранаты не помешали бы. У Антохи, впрочем, нарезной ствол. Из него он вполне может и убить. А, пожалуй, ЭТИМ с нами уже и повозиться придется.
Вдруг, будто гром среди ясного неба – а небо сегодня действительно на редкость чистое – будто из преисподней раздался голос:
- Эй, вы! Внимательно меня слушайте!
Опаньки… знакомый голос. Наш старый дружок Артур.
Антон прокомментировал:
- Надо же… Звукоусилительную установку умудрились сюда принести. Эт в каком клубе они ее сперли, гавнюки?..
- Фашисты… - глухо произнес Сергей.
«Глас из преисподней» продолжил:
- Сопротивление бесполезно, вы окружены. Пожалейте своих родных. Будьте благоразумны. Никто не пострадает, если вы сдадите оружие. В случае сопротивления вы будете уничтожены. Понятно? У-нич-то-же-ны. На месте. Предлагаю всем сходиться к храму. Оружие складывать у входа. Повторяю: никто не будет подвергнут насилию в случае отказа от сопротивления. Вы преступаете закон, препятствуя законным действиям представителей федеральной власти.
Пауза. Через минуту залебезил другой голос. Я сразу узнал: тот наш бомжик, который пропал несколько дней назад. Даже имени его не хочу упоминать…
- Мужики! Да нормально все тут. Они правильные пацаны, не обидят. Дык, сдайтесь вы – глупо же. Их много, вас – мало. Жалко ведь вас. Ну, так примерно…
И снова наш Артурчик:
- Долго говорить не буду. Скажу просто. Ваши главари – преступники. По ним плачет тюрьма. Подумайте: вас ведут в пропасть. В пропасть – понимаете? Вы попались на их удочку, они вами манипулируют. Если они сейчас запугивают вас – не слушайте – это очередной их бред. Задержите ваших главарей, отберите у них оружие. Вам наверняка зачтется. И к вам обращаюсь, Василий Анатольевич. Пожалейте людей. Да, они вам пока что доверяют. Но у всякого доверия есть предел. Вы умный человек, прекрасно знаете, что, если будут жертвы, вы сядете пожизненно. Если выживете. А так – у вас остается шанс. Прикажите людям сходиться к храму и складывать оружие. Итак. Времени на размышление даю немного. Ровно пятнадцать минут. Через пятнадцать минут начинается штурм. Повторяю: у наших людей приказ стрелять на поражение. Каждый, кто попытается оказать сопротивление, будет уничтожен, каждый, кто проявит благоразумие и сдастся, будет прощен. Мы пришли не уничтожать. Мы устанавливаем законный порядок. Подчинитесь. Не приказываю – прошу. Все – в храм. Итак, на размышление – пятнадцать минут. Время пошло.
Повисла тишина. Смотрю: в глазах моих соратников – испуг. Задумались мужички. Да и я тоже… того. Действительно, страшно. По рации – голос Игорька:
- Ну, как настроение, Лёх?
- Херово, - Отвечаю честно. – Гебельсовская пропаганда действует. А у вас там чего?
- Все нормально. На понт берут. Не думаю, что у них достаточно сил. Не забывай, брат, ваша позиция – ключевая.
- Не забываю.
- С Богом!
- Аналогично.
- До связи.
В храм, говоришь идти… Раньше слушал, что у человека перед смертью в мозгу проносится вся жизнь. И сейчас проплывают прям перед глазами эпизоды моей непутевой жизни. Неужто к смерти? Спрашиваю у Серени с Антохой:
- Ну, чё, братва?
- В смысле белых флагов? – Сергей произносит слова с ёрническим тоном. – А кто за все дела ответит? Ты-то не обосрался, что ль? А то какой-то, будто палку проглотил…
- Бог не выдаст – свинья не съест. Прорвемся.
- Ну-ну… - Сергей смотрит не на меня, всматривается в периметр. Антон перекрестился. Ладно…
А часов у нас, между прочим, нет. Не знаем мы, когда эти пятнадцать минут кончатся. Опять стрекот кузнечиков, солнце золотит паутину в пожелтевшей траве. Мир, однако, прекрасен, не хочется из него уходить. И тут – свист!
Шш-ш-ш-ш…Пух! Кажется, взрыв на колокольне. Наверное, из гранатомета пальнули. И целый грохот выстрелов! Пули закалашматили по кирпичным стенам, несколько из них просвистели мимо ушей, тюкнулись о кирпичи внутри. И – Бух-х-х-х! Взрыв на стене. Пыль, ни черта не видно. И тишина. Понял: уши заложило – оглушило взрывом. Догадываюсь зажечь дымовуху. Бросил, зажег другую – еще бросил. Удивительно – кругом ад, но я ни черта не слышу! Оглох.
Пыль улеглась, дым унесло в сторону периметра. Вижу: мужики мои стреляют. Я тоже, наконец, разок пальнул из своего «англичанина». Перезарядил – еще разок пальнул. Еще перезаряжаю – вижу, наконец, человеческую фигуру, показавшуюся метрах в пятнадцати. Успеваю – бабахаю. Фигура упала, вижу – отползает назад. В ушах появился звон. Я читал, что так бывает от контузии. Звон усиливается. Но, кажется мне, это не просто такое гудение. Кажется, это звонят… колокола. На разный тон, да еще они играют какую-то мелодию. Сереня с Антохой удивленно переглядываются. Антоха шевелит губами, наверное, что-то говорит. Начинаю различать слова: «К…..а, Ко…ла, Коло..ла, Колокола…» Я слышу, ёкарный бабай! Это что же: я не оглох - и колокола звенят на самом деле?
Действительно: эдакие колокольные рулады! Я такие на станции «Раненбург» слыхал. Только эти – необычайно громкие. Страх какие громкие! В голове пронеслось: «Может, новая Дядвасина фишка?..»
Даже не знаю, сколько еще продолжался волшебный звон. Может, пять минут, а может, и час. Постепенно он стихал, стихал… и вот – снова тишина. Даже кузнечики молчат. Связываюсь со штабом:
- Ау! Что это было?
Ответил Игорь:
- А хрен его знает. У тебя есть версии?
- Дядя Вася?
- На сей раз, без меня обошлось как-то. – Это уже дядя Вася отвечает. - Пока не расслабляемся – ждем…
Еще где-то через полчаса две группы вышли за периметр на разведку. Сообщили: противник, похоже, отошел. Маневр? А вдруг, это ихний такой хитрый ход? Еще через пару часов и я участвовал в вылазке. Противник не обнаружен ни в километре от периметра, ни далее. Находим брошенные части снаряжения, вещи. Жора утверждает: убегали ЭТИ без оглядки, будто охваченные паническим ужасом – об этом говорят следы. Ближе к вечеру в составе большого отряда ходил к Паране. Лагерь противника пуст. Рискнули переправиться. Там нет ничего – только утоптанная земля да мусор. Кажись, враг и в самом деле свалил.
Когда вернулись в Беловодье, уже у периметра нас встречала почти вся слобода. Сияющая Люся бросилась в мои объятия. Дядя Вася, поглаживая свою бородищу, задумчиво произнес:
- Необъяснимо… я же не верил в чудеса.
Потом, глядя на Восток, неожиданно резво воскликнул:
- Ну, что, выкусили?!
Хотел еще рукой изобразить неприличный жест – уже поднял правую руку, сжатую в кулаке, а левую перекрестил… но вовремя осекся. Вокруг все-таки, женщины, дети…


Рецензии