Гл. 38 из Солёного детства в зоне

 
                Пихтовка


Через неделю мы с Шуркой уехали в Пихтовку.
Пихтовка – большое районное село, расположившееся по обоим берегам таёжной речки Баксы - притока Шегарки. Само название село, видимо, получило от обилия вечнозелёного пихтача и кедрача, росшего на улицах, пустырях, огородах. Около избы Коржавиных, где мы поселились, тоже росло много кедровых деревьев. Крупные смолистые шишки привлекали нас. Мы впервые узнали вкус кедровых орехов. После уроков мы теперь подолгу швыряли палки, сбивая их. И нас никто не гонял. Кругом, в селе и за селом было море кедрача! У нас во Вдовино и дальше, до самой Пономарёвки, кедры не росли – болотистое место, низина. А здесь, всего в пятидесяти километрах от Вдовино была тьма кедрача! Запомнили мы надолго этот сытый сентябрь и половину октября! Ведь орехи очень вкусные и высококалорийные. Мы впервые в жизни отъедались орехами.

На центральных улицах Пихтовки были уже двухэтажные дома на каменных фундаментах с вывесками: «Райпо», «Райсовет», «Правление», «Рабочая столовая», «Баня», «Почта» и др. Для нас, никогда в жизни не видевших таких больших двухэтажных домов, это было непривычно. В свободные от школы часы целыми днями ходил по селу, изучая вывески, подолгу смотрел, открыв рот, на непонятную мне жизнь в этих учреждениях, на новых людей.
Но особенно меня заинтересовали названия улиц.
Во Вдовино, как я уже упоминал, улиц не было. Их только начали присваивать с моей лёгкой руки (на своём доме впервые написал – ул. Болотная №1), чем очень гордился!
Дом Коржавиных был на одной из центральных улиц Пихтовки - Первомайской. Кроме этой улицы, здесь было их много:   Медвежья, Кривая, Заливахинская, Болбутинская, Крапивная.

 Пятнадцатилетний деревенский паренёк, маленький, худенький, в широченных парусиновых штанах и рубахе навыпуск, кирзовых сапогах, остриженный на лысо (от вшей), я, видимо, представлял забавное зрелище. Был неуклюж и смешон, когда от любопытства стоял, разинув рот, и подолгу смотрел, силясь понять что-то в этой новой для меня жизни.

 
Один раз мне повстречались трое пьяных великовозрастных парней, которые шли в обнимку и, видимо, наблюдали за мной. Кто-то из них что-то сказал и они расхохотались. Долговязый детина – тот, что был в центре, развязно заорал:
– Эй, дярёвня! Ты не из берлоги? Откуда такой любопытный?
Кровь хлынула мне в лицо, я съёжился! Меня никто так ещё не оскорблял! Беспомощно оглянулся назад, как бы ища у кого-то сочувствия! Но наглый верзила, истолковав это по своему, хмыкнул:
– Да, ты, ты! Это я тебе говорю, морда деревенская! Заспанная!
Я молча проглотил обиду. Да и что сделаешь? Их было трое, и все старше и больше меня раза в полтора!
Я сразу убежал домой и в курятнике у Коржавина проплакал до вечера. Долго меня жгла обида. Теперь понял, что в мире есть много нехороших людей и надо привыкать жить рядом с ними. В моей деревне меня все любили и уважали, а здесь начиналась настоящая проза жизни.
Но всё-таки я стал презирать себя. Почему не ответил на оскорбление? Ведь надо мной просто надсмеялись! Пушкин, Лермонтов, Печорин это бы стерпели? Ни за что! А я струсил. Ну, побили бы меня, подумаешь! Не убили бы! Зато всё равно в душе эти негодяи зауважали бы меня – один на троих! Нет, надо в дальнейшем отвечать на такие оскорбления! Приняв такое решение, успокоился. Но с тех пор не стал больше ходить по незнакомым улицам Пихтовки.

В первый же день учёбы учительница делала перекличку и знакомилась с новым 8 «в» классом. Очередь дошла до меня, вызвала:
– Углов!
Я поспешно вскочил и ответил громко:
 – Я!
Все рассмеялись. Я покраснел до корней волос, сел, сбычился. Почему они смеются? Может, фамилия смешная или я смешон? Зачем так подобострастно вскочил? Нет, надо себя уважать и быть степенным, это людям нравится. Но надо всё равно изучить историю своей фамилии.
На второй день я записался в школьную библиотеку и попросил пожилую библиотекаршу:
– Есть ли у вас какие-нибудь книги, справочники по истории фамилий?

Она мне выдала что-то из справочников и одну книжку. Я узнал, что фамилий на Руси не было вплоть до отмены крепостного права. Были только у царей, знати, дворян, офицеров, помещиков и т. д. В большинстве своём фамилии своим крепостным давали помещики, чванливые бояре и купцы. Нередко, глумясь над беззащитным народом, они давали самые неожи
данные, смешные, мерзкие фамилии, чтобы ещё больше унизить рабов и крепостных! Поэтому в России и по сей день много унизительных фамилий! Изучив истории фамилий, в дальнейшем возненавидел «потомков современных» и старался не дружить с людьми, носящими великосветские и высокомерные фамилии типа – Романов, Шуйский, Князев, Боярский, Оболенский, Галицын и др. Наверное, это наивно, но…


Кроме нас с Шуркой, на постой у Коржавиных остановились ещё двое парней – Муковкин и Пирогов. Они были одноклассниками Шурки и оба жили в Пономарёвке. Пирогов – коренастый, басистый, с аскетическим лицом, художник по натуре. С ним сразу сдружился Шурка, так как он ему стал разрисовывать красивыми фрагментами, орнаментом каждый лист дневника. Цветными карандашами он разукрасил в дневнике каждую песню, стихотворение, монологи. Вычурные цветы и заставки, яркие тени, архитектурные рисунки – откуда только рождалась в голове у Пирогова фантазия? Не знаю, кем он стал, но это был несомненный талант среди нас! Если на него кто-нибудь обратил внимание, и он развил свой талант под чьим-то руководством, то из него получился, вероятно, великий художник, архитектор, оформитель, скульптор.
Муковкин–крупный и рыхлый малый с лоснящимся, прыщеватым лицом. Круглые щёки, мясистый нос и голубые глаза, он вечно мечтал и постоянно кого-то любил. Всё свободное время, при случае, он навязчиво рассказывал о какой-то девчонке из Пономарёвки, которую страстно любил.

Жили мы с хозяевами все в двух маленьких комнатах. Долгими зимними вечерами, сделав уроки, мы садились вокруг гудящей тёплой печи и коротали время. Маруська, моложавая, голубоглазая, ладная телом сибирячка, хлопочет по дому и в сараях. Её муж – Коржавин Иван Афанасьевич – лет на двадцать старше её. Остроносый, вихрастый, с маленьким «птичьим» лицом. Молча уставит, близко расположенные, усталые глаза на открытый огонь печи и выплёвывает скорлупу жареных семечек. Страсть он любил их. За вечер перед ним пол покрывался толстым слоем шелухи. В печке потрескивает огонь, в комнате тепло, блики на стенах, свет не зажигается. Мы все четверо ведём нескончаемые юношеские разговоры. Иван Афанасьевич никогда нас не прерывает и постоянно молчит. Мы даже не замечаем его, как будто его нет!

 Но приходит, управившись со скотиной и птицей Маруська, и мы сразу замолкаем. Каждый вечер она «пилит» Ивана за его родных, которые живут через дорогу:
– Сегодня опять видела твою мамашу! Сделала вид, что не заметила меня. Да и я не стала здороваться! Подумаешь, фифа! Чего молчишь, дуюман! А сестричка твоя тоже хорошая штучка! Ругает меня за глаза, люди передали! Что им надо?

 
Иван Афанасьевич невозмутимо молчит. Это её злит ещё больше, и она его «разжигает», «пилит» ещё пуще, ругает, оскорбляет, но он как будто не слышит. Наклонится к открытой топке печи, бесстрастно выплёвывает шелуху семечек под ноги. Не помню, чтобы Иван Афанасьевич хоть раз взорвался, вышел из себя.

Но ночью Маруська мстит ему по-своему. Мы все четверо спали на полу – прямо над нами их кровать. Хочешь, не хочешь, а приходилось, пока заснёшь, слышать кое-что.

Возня, шёпот, ругань – иногда бедный Иван Афанасьевич летит к нам на пол!


Рецензии