Посмотреть на Вершину

Сидоров Михаил
   Не нравился мне этот снег. Не нравился и всё тут. Какой-то он был не такой. За спиной нормальный, а здесь не такой. Опустившись на колени, я потрогал его рукой. Плотность, вроде, та же и цвет... Потыкал ледорубом, даже на вкус попробовал – что-то в нём было не то. Не знаю что. Идти по нему не хотелось. Я посмотрел вниз. Обходить было далеко, но что-то меня сюда не пускало. Я снова отломил кусочек наста и кинул его в рот, поджидая Чела.
   Долговязая человская фигура, пыхтя и отдуваясь, приближалась ко мне по склону. Тишина стояла оглушительная и даже отсюда мне было слышно, как работают его лёгкие. Подойдя, он грузно плюхнулся в снег и посмотрел на меня исподлобья.
- Оттягиваешься?
   Он тяжело переводил дух и редкая щетина вокруг его рта серебрилась пушистым инеем.
- Да нет... Не нравится мне тут. Снег какой-то левый, да и вообще...
   Чел снял рукавицу и попытался проткнуть ледяную корку.
- Снег как снег. – он задумчиво пососал  ледышку и сплюнул на снег тонкую корочку. – И  что?
   Я посмотрел вниз. Обходить не хотелось. Идти вперёд тоже.
- Обходить надо.
- Пошёл ты!
   Убеждать его в чём-либо было бесполезно. Если Чел упирался, сдвинуть его не могли никакие доводы. Он лёг на снег и взгромоздил на рюкзак ноги.
- Дай попить.
- Фиг тебе! Пойдём в обход – дам.
- Дай попить, я вперёд пойду.
   Я развязал рюкзак и отдал ему термос. Пока он обжигался горячим чаем, я вогнал в снег  ледоруб и, продев карабин, размотал верёвку. Кинул ему узел.
- Пристёгивайся.
   Он сочувственно посмотрел на меня.
- Пристёгивайся-пристёгивайся, целее будешь.
- Видела б тебя  Аська – обрыдалась бы!
   Аська была женой Чела. Она сдувала с него пылинки, будила по утрам на работу и впадала в отчаяние всякий раз, когда Чел, собираясь в альплагерь, выбрасывал из рюкзака баночки с джемом и многочисленные, домашней вязки, жилеты.
   Нехотя Чел привязался. Надел перчатки, вытащил ледоруб.
- Может, всё-таки обойдём?
- Не канючь!
   Он с хрустом вогнал в наледь кошки.
- Ладно, пшёл вверх, отродье. Правее давай держи!
   Чел внимательно посмотрел на меня, открыл было рот, потом, видимо, передумал и послушно захрустел в заданном направлении. Он был от меня шагах в двадцати, когда под ногами у него что-то хрюкнуло и огромный пласт снега, с Челом в придачу, ушёл вниз. Ледоруб упорхнул следом и мне ничего не осталось как сигануть с гребня, надеясь, что верёвку не оборвёт и мы с ним зависнем по разные стороны. Но я не успел. Последнее, что я видел, был набирающий скорость Челов рюкзак с хлопающими по бокам лямками. Мелькнула мысль: «А пряжки-то говно – треснули!», затем меня с хрустом переломило в поясе, вмазало по затылку и я отключился...

   В трубу всё было видно как на ладони. Посреди склона рос каменный островок – одного занесло справа, другого слева. Верёвка выдержала и они зависли метрах в десяти друг от друга. Тот, что без рюкзака ещё шевелился, второй лежал неподвижно. К ним уже почти подобрались. Застраховались и стали медленно, по диагонали, спускаться. Оставалось немного.
   Совершенно беззвучно взметнулось белое облачко и огромная масса снега тронулась вниз. Когда их накрыло, пришёл звук – утробный, раскатистый. Через пол-минуты всё кончилось: месиво встало, котловину заволокло снежной пылью, лагерь окутала колючая завесь. В мгновение потемнело, забил озноб, расстёгнутые входы палаток щедро припорошило снежком. Потом осело, развиднелось и потихоньку начало припекать. Под ногами простиралась белая пустошь...

   Они по-прежнему оставались на месте. В яркой одежде, освещённые солнцем, чётко выделяясь на ровном, лишённом теней склоне. Теперь к ним не торопились. Поблёскивала оптика, вокруг наблюдателей велись оживлённые диспуты.
- Чуток пригреет ещё и кранты. Вопрос времени.
- СВД бы сюда – пристрелить, чтоб не мучились.
- Второй-то, похоже, всё.
- Или в отключке.
- Да какая разница – в отключке, не в отключке. Всё равно крышка. Смертники.
- М-да, «живые убитые». Первый раз вижу.
   Склон там был градусов тридцать и ниже выпадал в вертикаль метров на сто. Зрелище впечатляло, сюжет завораживал, продолжение, естественно, следовало.
- А кто теперь начспасом?
- А хрен его знает!
- Какой, в жопу, начспас – снега до дури, сойдёт всё до вечера.
- А вдруг не сойдёт?
- Сойдёт, куда денется, стена то южная.
   Снега было действительно много. По всему склону, сгорбившись, свисали ватные комья и глубокие, тёмно-голубые тени лишь подчёркивали всю мощь уже сформированных лавин. И всё это великолепие с гарантией валилось на голову первому, кто осмелится сунуться. Казалось, они медлят – притаившись и высматривая неосторожных, – чтобы, выждав момент, продемонстрировать свою беспощадную, цепкую хватку. День выдался солнечный, температура росла, обещая порадовать зрителей роскошным финалом.
- Воистину, каждый умирает в одиночку.
- Подожди, я что-то не въехал – туда больше никто не пойдёт, что ли?
- Ты что, слепой?
- Да нет, я то вижу. И они нас тоже, между прочим.
- Он что, из «школы»? Тебе ж объясняют...
- То есть спасы отменяются.
- А не спасы и были, дружище.
- А что же это было, по-вашему?
- Банзай-атака. Коллективное самоубийство.
   Рядом с готовностью засмеялись. Уходя, я заметил треногу с телескопическим объективом. Склонившись к видоискателю, человек старательно выставлял диафрагму, чтобы в нужный момент получить трагичный в своей простоте снимок. Интернет, глянец журналов, а там, как знать, может и «Уорлд Пресс Фото».
   Печать смерти.
   Печать гения.
   Скажите, что вы  чувствовали, нажимая на спуск?
   За спиной зажужжало и щёлкнуло: кадр первый, вид «до».
   Суки поганые!

   Таким я его ещё не видела. Пришёл – отрешённый, сосредоточенный, а глаза волчьи. Ледяные. Собирает рюкзак и молчит: у меня аж внутри  всё заныло...
   Он нравился мне. C самого начала. Какой-то он был необузданный, дикий, из прошлых веков. Десперадо. Сатрап. Совершенно безумный. Захотел – сделал. Потом раскаялся, но и вида не подал. Это его безумие заражало, растекалось флюидами и даже взрослые, состоявшиеся уже мужики в его присутствии начинали заметно нервничать. Но тянуло к нему несказанно.
   Две недели назад я его знать не знала. Отдыхала в компании – машины,  шашлыки, телевизор от аккумулятора. И тут он. С рюкзаком, заросший – «Кэмэл Трофи», будто его неделю назад с парашютом скинули. Встал рядом на берегу, костёр развёл. Рыбы надёргал, коптить повесил – ну просто Мик Данди, Австралия. Инке, кстати, он тоже понравился. Мы и подошли. Мужики наши потом подтянулись – за нами, и тоже остались. Всю ночь он нам байки травил, а я оторваться от него не могла. Утром я уехала с ним. Оставила записку и две недели по горам, километров пятнадцать за день. За полмесяца – жизнь. Альтернативная. Или параллельная. Не знаю. Знаю только что прошлому – вот, от плеча. Насовсем. Без меня перетопчутся!
   Словом, вчера мы пришли сюда. Загорелось ему: посмотреть на Вершину! А тут такая фигня. Ну и психанул. Пришёл и стал собираться – один.
- Майк...
   Ноль внимания!
- Мне с тобой?
   Не-а, нету меня. Ма-а-айк, ау!
- Э-эй! Тук-тук. Энибади хё?
   "Господи, можно подумать я со стеной разговариваю!"
- Майк, блин, сделай рожу попроще.
   Ух, как вскинулся! Зверь просто.
- Вах! Зарэжэшь, да?
   Дошло, наконец. Подошёл, взял за плечи.
- Прости. Что-то я малость того… Давай-ка, собирайся по-быстрому.
- Мы их хоть вытащим, вдвоём-то?
- Хэзэ! Да это и не главное, на самом деле.
- То есть?
- Прикинь, каково им одним умирать? Даже если мы просто посидим, за руку подержим – уже легче. Может, передать что успеют, жене например... ну, понимаешь, короче.
- Типа как в «Рядовом Райене», да? Десант, пулемёты, всех косит по-чёрному, и капеллан под огнём ползает – причащает.
- Типа того.
   В общем, собрались мы, присели и тут к нам Муха подходит...

   Местечко здесь оказалось то ещё. Меня, честно говоря, предупреждали, но, блин, уж очень маршруты кайфовые. Оторвались мы, конечно, по полной. Наши, отмотав, разлетелись, а я осталась – вписаться к кому-нибудь и разочек ещё сходить. Только обломилось всё. Третий день кукую – никто не берёт. То ли рожа такая, то ли что...
   Жлобья на квадратный метр – немеряно, аж дышать нечем. Фирменные, яркие, навороченные, как из каталога. Все на пальцах: кто с Аляски, кто из Непала... Зуб даю – ходили там налегке, по тропам, и цифровухами щёлкали. Шмотьё на носильщика и вперёд! В отель “Як и Йети”.
   "Кофе, сэр?"
   Это было заметно. Прилетят  на вертушке и маются с аклимухи. Ребята говорили: пока до верха дойдут – все склоны уделают. А заползут на вершину -  блеванут напоследок и давай флаг разворачивать: банк такой-то, эмблема, фото.
   "А это, господа, наш генеральный… Он сейчас в Антарктиде".
   Рожи геройские, дальше некуда. Насуют мыльниц – только успевай поворачиваться. То так встанут, то эдак: и панораму им, и снизу вверх обязательно – чтоб выше нас только небо,  и портрет каждому персональный, и в обнимку всей кодлой. Но в основном они, конечно, внизу тусовались. Цедили шампанское, – вертолёт бухла, веришь? – общались, демонстрируя привезённым девицам пройденные когда-то склоны. Девахам скучно, – в гробу они всё это видели! – но молчат, отрабатывают. Белокурые грации в нулёвых “VauDe”. Зубы – фарфор,  загар – Мальдивы. Подиум. Эксклюзив. Такая вот шняга, короче. Поверенным через пол-континента цэу по мобилам, с ветеранами запросто – Витя, Володя, – а по вечерам обязательно пение. Да так, знаете, слажено, под дорогую гитару,  на три голоса, искренне:
   "Ми - ла - я   моя! Сол - ныш - ко  лес - но – е…"
   Свечки сквозь нейлон теплятся, чайник пофыркивает, и глинтвейн поварёшкой. Идиллия.   Но – строго по приглашениям. Только секьюрити не хватает, на входе.
   "Сожалеем, но сегодня - частная вечеринка. Покажите вашу визитку…".
   Мужиков даже искать не пошли. Поводили окулярами и успокоились. Сфотографировали, как мы конус лавинный топчем со «школой» – а всё равно больше не с кем было, – и убрались. Тут, как назло, заволакивать стало. Теперь снизу только пешком, а пока спасатели подойдут, часов двадцать пройдёт, как пить дать. Не успеют, короче. Словом, жопа полная: эти висят по-прежнему, идти туда некому, спасатели через сутки и весь актив – отделение «школы». Пять человек. Три дня в горах. Впервые, естественно. Хоть в одиночку иди. И стрёмно, и сукой себя при этом чувствуешь распоследней. Такой вот расклад. Поэтому когда этот кекс объявился – как камень с души, честное слово. Подошла, перетёрли. Держится вроде уверенно, хотя дама его, конечно... Но, в общем, ладно – не главное. Собрались. Сняли со «школы» снарягу, сколько поднять смогли, и двинули. Точь-в-точь по следам. Я ещё украдкой переплюнула и по лбу постучала, гляжу – он то же самое сделал и вдобавок пальцы скрестил. На удачу, значит. Ну, вроде наш человек, слава богу! Только вот скво его... Ну, левая совершенно! Ледоруб держит – глаза бы не видели. Ей-богу, лучше б из «школы» кого взяли и то больше пользы было бы. Но иду, помалкиваю: шоу-то не моё. Вдруг вижу, ёшкин коробок, догоняет нас кто-то! И ладно бы кто – а то Бандос, раздолбай недоделанный, собственной персоной…

   Бандос был огромен, шумён, неуклюж и громоздок. Ему уже стукнуло восемнадцать, сам чёрт ему был не брат и никто в лагере не воспринимал его всерьёз. Он постоянно сипел, хрипел, дохал, отхаркивал – что-то у него было с лёгкими, – и при этом беспрестанно курил жуткие, вонючие до остановки дыхания, сигареты типа “Тамбовский Вожак”. Считал себя записным остряком и щедро демонстрировал образчики пубертатного юмора, отчего окружающих брала оторопь и не покидало чувство неловкости. Толстый и неповоротливый, Бандос рвал палатки, опрокидывал котелки, прожигал спальники и без конца терял казённое снаряжение. Инструктора вешались. Даже Женя Зябликов – Царство ему Небесное! – интеллигент генетический, со всеми на «вы»,  и тот не выдержал: на второй день занятий стал отходить в сторонку и вполголоса, грязно как гопник, комментировать происходящее.
   А ещё Бандос пах. Как у всех толстяков его вегетатика оставляла желать лучшего и при малейшей нагрузке он сильно потел. Поначалу его ласково окрестили Потным Слоником, но после первой же ночёвки никто не соглашался жить с ним в одной палатке. У него пахло всё. Каждая часть его необъятного тела издавала неповторимый и редкий по своей интенсивности запах. У него пах даже спальник – выданный при продаже за утиный, пух которым он был набит, оказался на проверку собачьим и после первого же намокания от него несло, как от эскимосской упряжки.
   И такое вот чудо, лучезарно улыбаясь, догоняло нас на первом подъёме. Оно хукало, задыхалось, но сияло как начищенное, ни секунды не сомневаясь в том, что ему сейчас же простят все грехи и, хлопнув по плечу со словами «Молодец, старик!», примут в компанию…
- Вы только гляньте – явление Христа на родину. Ты что потерял тут, придурок?
- Я с вами...
- С нами?  Тебе чего было сказано? Тебе чего было сказано, а? Сидеть на жопе ровно, вместе со всеми, вести наблюдение и доложить когда спросят.
- Ну, это... вас же мало. Я и подумал: всё-таки спасы, лишние руки…
- Руки? Твои? Гони его на хер, Майк! Он нам тут наспасает, покойник ходячий. Он нам  тут так наспасает – камни взвоют!
   Бандос обиженно засопел.
- Ну чё ты, блин, в самом деле! Я вам ещё снаряги припёр и вообще, знаешь, Муха...
- Слушай, жирный, меня внимательно. Чтоб называть меня так, тебе надо хотя бы кем-нибудь стать, а пока что ты здесь никто, понял? Одно. Большое. Никто. Мешок с говном. И нех....й сипеть тут, с запалом. Твой номер шестнадцатый: молчать и слушать! А теперь – пшёл вон отсюда!
   Он растерянно потоптался и повернулся было назад...
- Стой.
   Бандос замер.
- Значит так: идёшь с нами. Молча. Совсем. Просто переставляешь ноги, вплоть до особого распоряжения. Идёшь след в след, ничего руками не трогаешь.
- Спасибо, Майк! Я...
- Курево здесь оставь. Фотик тоже.
- Так это...
- Всё. Потом подберёшь, если успеешь.
- А если не успею?
- Значит, не  подберёшь. Новый купишь.
- Ну, Майк...
- Всё, я сказал! И засохни. Реплики только по делу, понял?
- Понял-понял.
- Вот так. Мариш, состегнись с ним.
   
   Ну и лицо у неё было, доложу я вам! Только не мог я Бандоса вниз отправить. Не мог и всё. Добрый он, хоть и мудак редкостный. Вернётся – заклюют его в лагере, а обозлится – всё, привет! Так мудаком и останется. Злобным. Сейчас же ему шанс выпал в себя поверить. По-настоящему. При любом раскладе. Уже изменится человек. А придурь, она со временем выйдет.
- Готовы? Пошли.
- Спасатели – вперёд!
- Закрой пасть, дебил! Шевели присосками…

   Было очень больно. Кровь не останавливалась, я заплевал под собой весь снег, а потом меня вырвало. Тоже кровью. Куртка примёрзла, а с ногами что-то случилось и шевелить ими я не мог. Руки оставались свободными, но на них, пока я был в отключке, натекло крови и теперь они отчаянно мёрзли. Я пытался подвигать ими, но при этом так отдавало в голову, что оставалось только дышать на пальцы и, время от времени, сжимать-разжимать кулаки.
   Неподалёку лежал Слон. Я не видел – дышит он или нет, но каким-то смутным чутьём знал, что он ещё жив, хотя ноги ему вывернуло – атас! Рюкзак остался на нем, и теперь он лежал, распластавшись, как морская черепаха на суше.
- Серёга.
   Слон не отвечал.
- Серый!!!
   Ни звука в ответ.
   Ч-чёрт! Ну, чего тебе, падла, обойти стоило?
- Слон!
   Мне было плохо. Если б мы только пошли низом...
- Слон!!!
   Твою-то мать, если бы мы пошли низом!

   Льда он не чувствовал – сто пудов! Знал, как надо ходить, страховаться, но в натуре льда он не видел. Бандос умел больше.
- Майк!
- Что?
- Состегнись с толстым.
- Для нафига?
- Состегнись.
   Силён, собака! По глазам всё понял – и хоть бы в лице изменился.
   Перестегнулись.
- Пойдёшь первым. – Это уже он сам, без меня, решил.
- Я? – Бандос охренел.
- Да. Давай, двигай.
   Тот ка-а-ак ломанёт.
- Хорошо придумано. Смело. Только давай-ка на пару решать, а?
- Ничего, пусть тренируется.
   Вот зараза, а? Педагог выискался. Вожак, ё!
   "Что-о-о, самка во главе моего отряда???"
   Угробит же всех, облажается и угробит!
- Бандос.
- А?
- Х...й на! Ледобур доверни, урод!
- Ну, зачем так, Марина? Он ведь старается…
   Надо же, заговорила! Не выдержала. Как же – такая несправедливость кругом!
- Майк!
- Ну, чего тебе?
- Стой где стоишь, не ходи дальше.
- Что стряслось?
- Перетереть надо.
- Надо ли?
- Надо Майк, надо.
   Подошла.
- Давай-ка, в сторонку – пошептаться.
- Давай-ка здесь.
- Ну, смотри, сам напросился. Майк, честно – ты ведь по льду не ходил ни разу?
- Ходил. Правда, давно...
- ...и неправда. Брось, на тебя же смотреть страшно, а на даму твою тем более. Вы ж в гробу одной ногой уже. И спасатели из вас – как из кобылы трубадур.
- Ну и в чём тут мораль?
- Майк, давай здесь, на горе, разруливать буду я, хорошо? Твоя идея – мой дизайн. Убьёмся же нахрен!
   Всё-таки с понятием парень.
- Хрен с тобой, банкуй!
- Вот и отлично!
   Он хмыкнул.
- Только я требую, чтоб меня называли полковником.
- Непременно, полковник. Слушай мою команду...

   Ни меня, ни Витю Муха в упор не видела. Маскулинум чёртова. Меня-то она не трогала, сами понимаете, а вот парню от неё доставалось по полной – только что не пинала. Стоит на страховке и так и треплет его, так и треплет. На секунду прервётся – нас с Майком откорректировать, – и снова: "Па-а  Ба-а-андосу-у-у! А-а-асколочным!! Пли-и-и!!!" И только шерсть клочьями. Но ходит здорово. Легко, как дышит. И дышит, кстати, тоже легко. Мы-то уже как паровозы, Витя вообще вешается, а ей хоть бы хны. Да-а, Майку до неё далеко, даром, что он двужильный. Кстати, он после разборки пригорюнился, но вида особенно не показывал. Но часа через пол не выдержал:
- Муха, бля, кончай говниться! Надоело.
- Слушай, если это тело соскользнёт, ты его не удержишь.
- Соскользнёт, если будешь давить. Он и так уже дышать боится. Оставь его в покое. Сам справится.
- Майк, это в твоих интересах.
- В моих интересах – мир в семействе. Целоваться в дёсны не обязательно, но в остальном, чтоб тихо было. Короче, всё. Кончай.
- Смотри, Майк...
- Смотрю-смотрю, не беспокойся, всё путём будет.

   Всё-таки человек Майк. Человек. Не то, что другие. Блин, ну почему, если кто-то стоит чуть выше чем ты, он тебя всё время пригнуть норовит? Взять, например, Муху – чморит всех, как в армии. Или нашего препода по электротехнике – его даже в сортире нарисовали. С портфелем. А на портфеле надпись: «Я несу вам всем пи…дец!». Особенно мне. Вот что я им сделал, а? А Майк, он всё-таки человек. Он мне сразу понравился, ещё вчера. Главное – простой. Разговорились – ощущение будто сто лет знакомы. А ведь он меня старше, намного. Надо будет спросить, сколько ему...

   Удержать я её не успела – ещё верёвка не натянулась, а Муха уже зарубилась. Главное, быстро так: хоп-хоп-хоп и все дела. Закрепилась и свободной рукой ледобур ввинчивает. А вот лицо у неё – белее снега и с ногой явно что-то не так. И не звука. Тишина полная.
- Майк!!!
   Первым оглядывается Бандос.
- Ох, ёбт!
   Они поворачивают и сразу начинают спускаться к Мухе. Та уже пристегнулась к крюку и лежит, закусив ворот.
- Что?
- Голеностоп.
- Сильно?
- Не знаю.
- Встать можешь?
- Нет, больно...

   Это же надо, как не повезло! Так облажаться, ёрш твою двадцать! Так облажаться. А сколько гонору было. Блин, ну кто бы знал! Позорище…

   Лодыжка. Наружная. Порезали коврик, зашинировали, скотчем закатали для жёсткости... Муха блестящими глазами мужественно смотрела в сторону.
- Фигня всё, Мариш. Не бери в голову.
- Вот ты и снова директор, Майк.
- Лишь над Бандосом.
- То есть?
- Мы наверх с ним, сама понимаешь. Гюльнара с тобой – под твою ответственность, учти. Палатку вам оставляем, горелку...
- Майк.
- А?
- Не надо палатку. Лучше коврик оставь. Тут не очень-то круто – съезжать на нём буду. С подстраховкой. А потом её принимать. Так и спустимся.
- До темноты не успеть.
- Успеем. Вниз не вверх. Пару ледобуров ещё оставь. А палатка вам самим пригодится.
- Думаешь?
- Бля буду! Давайте, мужики, двигайте. Время.
- Ладно, покеда.
- Майк, Толстый, вы это... Словом, я...
- Да брось ты, забыли. Верно, Майк?
- Дык! Давай, Гуль, осторожней тут. Муху слушайся.
- Майк...
- Но пасаран, мучачита! Пошли, Витёк.

   Заволокло. Это хорошо. Солнца нет – авось, ничего не сойдёт сегодня. Правда, не видно ни хрена, но уже почти дошли. Сейчас в скалы упрёмся, а от них вниз. Голова разламывается – сейчас постоять бы немного, отдышаться, а то совсем уже... Как там девчонки сейчас?  Хорошую Майк подругу себе нашёл, спокойную. Азиатка. Интересно, откуда она?
- Стой. Отдохнём.
- Угу. Слушай, Михаил, а Гюльнара, она кто? Ну, по национальности?
- А хрен её знает! Монголо-татарка. Я, кстати, не Михаил.
- А кто?
- Матвей. Даже Матфей.
- А так разве бывает?
- Бывает, если папа священник.
- А почему – Майк?
- А кто? Мотя?
- Ну, в общем, да. То есть, нет. Короче, ты понял… А тебе сколько?
- Двадцать девять, а что?
- Да так, просто спросил. А ты не священник?
- Что, похож?
- Н-нет, я просто думал – у них профессия по наследству. Ну, знаешь, молитвы там, с детства, посты всякие... А потом уже и вопроса не встаёт – куда после школы. Ты молиться умеешь?
- Что?
- Ну, это... профессионально. Ну чё ты ржёшь? Я в смысле – службы там, все дела...
- Ты верующий, что ли?
- Ну, в общем, да. Крещёный. И молитвы знаю. У меня даже иконка с собой. Вот, смотри. В церкви купил.
- Обстоятельный ты мужик. Ничего не забыл.
- Ну так! А тебе, наверно, вообще ништяк – батя, поди, насчёт тебя ежедневно у Христа на ухе сидит.
- Не знаю. Да мне, на самом деле, до звезды – я в церкви последний раз лет двенадцать  назад был.
- Ну!
- Точняк. Меня и в самом деле в семинарию хотели. Без вариантов – семья-то поповская, спокон веку ещё. И местечко мне уже забили, и попадью сосватали...
- Кого?
- Попадью. Ну, жену, блин. Из своих – кондовую, посконную, домотканную.
- Ну?
- Баранки гну! Благословили по всей программе и в Питер отправили. А там уже ждали – всё на мази было, только вьёт…
- А ты?
- А я, как в Питер приехал, в Первый Мед поступил. С наскока. С тех пор дома и не был.
- Ну, ты даёшь! А родоки что?
- Шухеру было – что ты! Потом улеглось вроде бы. Но дома не жалуют.
- Откуда знаешь?
- Брат пару раз приезжал, старший.
- Тоже священник?
- Ага.
- А ты?
- А я психиатр.
- Во, бля! А работаешь где?
- Сейчас нигде. Сезон закончится – устроюсь куда-нибудь до весны.
- А потом?
- А потом – в путь: за счастьем, золотом и славой!
- Здорово. А живёшь где?
- Где хочу. Устраиваюсь на работу, снимаю норку, набираю дежурств… Повезёт – живу у девчонки.
- Вот Гюльнара тебя не слышит!
- Не говори. Ладно, христианин, давай двигаться.
- Слушай, а вот...
- Хорош трепаться, время идёт.

- Э, чувак, ты живой?
   Кто-то тряс меня за плечо, рождая мутную боль.
- Майк, этот жив! Как у тебя?
   Я пытался открыть глаза, но что-то мешало. Что-то склеило веки и любое усилие кончалось гулкими ударами в голове и неудержимыми рвотными судорогами.
- Твою мать!
   Я, похоже, блеванул ему на руки.
- Майк, эта кровь изнутри! Что? Да нет, он целый, просто кровью блюёт. Что? Ноги? Слушай, не знаю, сам посмотри.
   Второй идёт от Слона. Их что, двое что ли? А где остальные? Блин, как холодно!
- Чего там?
- Живой. Дышит нормально, но поломан в хламину.
- В отключке?
- Угу. Слушай, там у меня термос – ототри ему морду от крови.
  Тепло. Наконец-то. Хоть по лицу тепло...
- Э-э, хорош! Хорош, блин. Нельзя тебе пить, слышишь?
  Их двое. Как же они нас утянут-то?
- Как же мы их потянем, Майк? Темнеет уже.
- По одному.
- Так темнеет же. Впотьмах что ли потащим?
- Поправочка – ты потащишь. Один.
- А ты?
- А я наверх, под скалы. Палатку ставить. Управлюсь – помогу.
- Ни хрена себе! Я ж повешусь с ними.
- Сто пудов. А ты чего-то другого ждал?
- Слушай, давай на пару?
- Назвался негром – полезай в Гарлем! Мне там ещё место найти, утоптать и палатку поставить. Так что вперёд. Цигель-цигель, а то стемнеет...
- Ни хрена себе!
- Всё, давай. Я пошёл.
- Чё – давай? Ты скажи что делать-то!
- Блин! Поднялся метров на двадцать. Застраховался. Площадку вырубил. Потом спустился, пристегнул этих и сверху – сверху, врубился? – через блок, по одному к себе зачелночил. По очереди. Верёвок хватит. Усёк?
- Усёк.
- Давай!

   Я поднялся шагов на десять. Бандос вырубал площадку. Внезапно хруст и пыхтение прекратилось и снизу донеслось лёгкое удаляющееся дребезжание. Затем оно смолкло. Всё было понятно – оранжевый воронежский ледоруб достиг перегиба и в данный момент находился где-то на полпути к леднику. Секунд через пять Бандос убитым голосом возвестил:
- Майк...
   Я молчал.
- Майк, я кайло прое…ал.
   Вот теперь можно и повернуться.
- Ё… твою мать! Что ж ты, бл…дь косорукая, всё теряешь-то, а?
- Майк, я нечаянно. На секунду темляк снял, а он...
- На секунду? Мудила! Нечаянно он… Сука!  Урод!!  Вредитель!!! Чем работать теперь будешь, а? Хером? Чё сопишь, чебуратор?
   Бандос был сражён наповал. От меня он, похоже, такого не ждал. У него даже слёзы навернулись.
  Ч-чёрт! Кажется, перебор.
- Ладно, Вить, извини – херня вышла. Забыли.
   Бандос молчал.
- Ну всё, всё! – Я спустился к нему. – На, руби. Я их упакую пока. Слушай, ну кончай ты сопли сосать, ну? Спальник где у тебя?

   Я ехал вверх. В голове бухало и взрывалось. Облака расплывались перед глазами огромной, не резкой массой, а потом, вращаясь, стремительно уносились ввысь, вызывая горькую, неукротимую рвоту. Кровь не шла, желудок был пуст, но диафрагма всё время екала, выдавливая едкую желчь. Воды мне не дали. Вдобавок я, кажется, наделал в штаны и, несмотря на то, что был завёрнут в пуховый спальник, отчаянно мёрз. Слону было проще. Он не чувствовал ничего. Осунувшееся, заострившееся лицо с провалившимися висками. В рот ему сунули какую-то трубку, и на губах у него от редкого дыхания наросла горка розоватого инея...

- Пошла!
   Муха, лёжа вперёд ногами, поехала на коврике вниз. Ледоруб она держала на изготовку, царапая лёд длинным пунктиром. Я медленно выдавала верёвку. Мыслей не было. Болели ноги и хотелось плакать. Отпустив Муху метров на двадцать, я тихонечко вою в горловину пуховки. Мне страшно. Очень страшно. И холодно. Слышите? Э-э-эй!
   Лю-ю-юди!
   Майк!!
   Муха!!!
   Что же она так долго! Темно, даже звёзд не видно. Я здесь одна. Совсем одна. Только верёвка натянута. Застыла, как я не знаю... 
   Вот, наконец-то! Чуть слышно: «Давай!». Я вывинчиваю ледобур и тихонько, шаг за шагом, начинаю спускаться. Ноги дрожат, в икрах и под коленями разливается вязкая боль. Останавливаться нельзя – Муха вконец замёрзнет. Начинаю всхлипывать, а потом уже просто реветь. Плевать, пусть видит! Пусть только скажет что-нибудь...
   Муху колотит дрожь. Она сидит скукожившись и плачет навзрыд. Руки у неё заняты веревкой и она пытается стереть то, что уже стекло, плечами. Я сажусь рядом. Вытираю лицо себе, ей... Теперь мы рыдаем на пару.
- К крюку... – Муха всхлипывает. – К крюку пристегнись.
   Пристёгиваюсь. Мы сидим и трясёмся.
- Суки! Суки!! Суки!!!
   Она кричит это вниз, этим, но облака гасят крик и эти, внизу, отдыхают спокойно.
   Мы сидим с ней вдвоём и воем. Нам холодно.
   Нам страшно.
   Мы устали.

   Один готов. Бандос этого ещё не знает. Он спит. Его трясёт. Сверху, с купола, сыпется крупный иней. Газ кончается, вода в котелке чуть тёплая. Я расстёгиваю молнию, вытаскиваю из-под мёртвого спальник и укутываю потеплее живого. Тем, что осталось, накрываю Бандоса. Мне не спать ещё час. Холодно. От спальника пахнет.
   Вылезаю наружу и, прыгая, пытаюсь хоть как-то согреться. Сразу срывает дыхание и начинает стучать в висках. Подкатывает тошнота. Высоко забрались. Вокруг тьма кромешная. Палатка задубела и стоит колом.
   Ч-чёрт, совсем забыл про девчонок! Спускались они резво – дай бог, не заночуют на склоне. Иначе хана – палатки-то нет.
   Хреново дело!
   Второй дышит на ладан. Виски провалились, нос острый – краше в гроб кладут.
- Бандос!
- М-м-м?
- Вставай, давай! Твоя смена.
- Да-да.
   И спит дальше.
- Бандос, бл…дь!
- Всё-всё, встал... О-ба, эт чё?
- Где? А-а, это... Это, Вить, минус один. Спокойной ночи.
- Майк, бля, ты чё?
- А чё – я?
- Ты ж доктор. Разбудил бы, искусственное дыхание сделали...
- Вить, это – покойник. Перелом основания черепа – за таких даже Иисус не брался. Так что не психуй, сиди, дежурь. Пей вот воду и смотри не усни мне тут. А то к утру нас снова станет четверо.

   Во попали, а? И Майк тоже хорош – хоть бы лицо ему прикрыл. Лицо серое, глаза не прикрыты. И руки. Руки – просто пи...дец!
   Блин, не могу! Смотрит.
- Майк, ты спишь? Майк...
- Чё?
- Майк, я не могу. Давай вытащим.
- Спиной к нему сядь.
- Майк, ты привык, тебе по херу. А я боюсь.
- Чего?
- Ну, это...
- У меня в рюкзаке шоколадина – можешь съесть половину. Угощаю.
- Майк!
- Зае...ал! Станет светать – разбудишь.
- Слушай, будь человеком.
- Слушай, займись чем-нибудь, а?
   Даже головы не поднял. Вот скотина!
   Блин, ну смотрит же! Не могу.
- Ты куда?
- Наружу. Не могу я, понял?
- А-а, чтоб ты сдох, бери за ноги!
- Майк...
- Ну, что на сей раз?
- Давай ты...
- Хер тебе! Привыкай. Бери, кому говорю!
   Вытащили. Меня повело.
- Во-во, давай. В аккурат твоей блевотины не хватало.
- Сука... ты... Майк, понял?
- Что ж ты тогда за мной увязался, салага?
- Я бы пошёл, если бы...
- Если бы, да кабы... Чё те мешало?
- Я не знал – как.
- А я, думаешь, знаю? Такой же засранец, как и ты. Так что заткнись. Ещё раз вякнешь – получишь в морду. На, пасть оботри. Вода в котелке. И чтоб тихо мне! Дай отдохнуть. Развиднеется – понесём.

- Надо идти, замёрзнем.
- Я не могу.
- Надо. Вставай.
- Я не могу-у-у.
- Вставай, кому говорю!
- Оставь меня.
- Я те оставлю! Я те так оставлю – своих не узнаешь! Вставай, быстро.
- Уйди-и-и.
   Я бью её ледорубом. Бью сильно, аж самой страшно. Она визжит, потом уворачиваться, потом вцепляется мне в лицо. Чую на губах кровь, зверею и, высвободив руку, несколько раз накатываю ей между глаз. Она отваливается назад, не целясь выбрасывает вперёд ногу.
   Дикая боль!
   Завывая, качусь по склону. Она, очухавшись, прыгает вслед и наваливается на меня сверху. Я плачу уткнувшись в наст. Кровь, снег, сопли – всё на лице.
  Сволочи. Какие все сволочи!
- Уйди-и-и! Уйди, гадина! Падла лакированная!
- Мариша, прости. Прости, Мариша.
   Она гладит меня по голове, потом осторожно переворачивает. Нос у неё разбит и из него капает мне на лицо, на пуховку, опять на лицо... Вот и побратались, блин. Дружба, скреплённая кровью.
- Снег. Снег приложи.
   Прижав снежок к носу, она осторожно касается шины:
- Как ты?
- Нормально.
- Больно?
- Угу.
- Прости...
- Ну чё заладила? Всё уже, мир. Цепляйся...

   Склон выполаживается. Похоже, спустились. Теперь только прямо, по ровному. По ребятам. Они где-то там, под нами.
- Давай, я тебя на спине...
- Ты себя-то донеси, тоже мне – шерпа выискалась! Ладно-ладно, не злись. Верёвка не нужна больше – свяжу ледорубы, будет подпорка. Ты пока подвигайся, разгони кровь по ногам.
- А ты?
- А мне, по ходу, уже по фигу – отморозила.
   Я режу верёвку, связываю ледорубы. Она, сняв ботинок, массирует мне пальцы. На стопу смотреть страшно. На ту, что в шине, наверно, тем более!
- Ну, как?
- Никак.
- Совсем никак?
- Совсем.
- Ляг на бок.
- Зачем?
- Надо.
   Она расстёгивает куртку, штаны и, задрав свитер, сует мою ногу туда. В тепло. Накрывает свитером и сидит сгорбившись. Так нас и находят...

   Вот свезло, так свезло! Палатку накрыло сверху, со скал. Слизнуло в момент. Уволокло вниз и там стронуло всё, что ещё со вчера висело. Ну, я доложу, было зрелище!
- Ох, ни хрена себе!
- А?! Супер, да?!
- Мега!
   Под нами клубилось белое месиво. Срывая снег со склона, оставляя обнажённые рёбра, в долину с рёвом неслось косматое чудище, выстреливая в небо сверкающий снег. Мелкие ручейки стекали по кулуарам и, вливаясь в общий поток, оставляли за собой в воздухе голубые спирали. Склон вздрагивал, внутри всё ёкало, колотило под самым горлом и сквозь истеричный восторг неотступно тукала мысль: мы живы! мы живы!! мы живы!!!
- Ай да Бандос! Ай, молодца!
- А ты говоришь... Жалко, «Зенита» нет. Из-за тебя, между прочим.
- Я говорю? Я молчу. Я теперь всё время молчу. Я теперь из твоей фотки значок сделаю и на пальто носить буду. И фотик тебе подарю, какой хочешь. И коньяком буду поить до старости. И сам напьюсь.
- Значит, я теперь не салага?
   Я легонько саданул его ледорубом в ключицу.
- Поднимись, сэр Бандос! Посвящаю тебя в...
- Брось, Майк. Внизу меня быстро разжалуют.
- Кто – эти? Ну, так мы им напомним кое о чём. А чуть что – в грызло: чтобы знал, говно, кому кланяться!
- Эк тебя растрясло, Майк, сам на себя не похож.
- А ты думал! Тут, брат, как на войне – всё случай решает.
   Это точно. Будил я его, будил... в конце концов, из котелка так  легонечко – у-у-у, что было! И чтоб обоих тащить тоже я настоял. Упёрся рогом и настоял. Решили, что когда совсем зашьёмся – покойника бросим.
   Вот. Сделали мы три ходки и в самом начале четвёртой – к-а-а-ак! Нам-то по барабану, мы в стороне, на гребне, но – блин! – до костей проняло.
- Девок бы не накрыло.
- Да брось ты, Майк, они уже в лагере поди. В полный рост небось уже хрючат.
- Твои бы слова да богу в уши. Жрать хочешь?
- А что – есть?
- Конечно. Шоколад, овсянка...
- А греть на чём?
- Так съедим.
   Посидели, пожевали овсянки. С сахаром. Посмотрели сверху, как пыль лавинная оседает. Снежком осадили это дело и тронулись.

   Высота. Затылок раскалывается. Ноги отстёгиваются. Спотыкаемся. Падаем. Тупим. Блюём овсянкой. В желудке муть. Во рту сушь. Голова кружиться. Пить хочется. Спать. Умереть.
   Бандос, распи...дяй, теряет перчатки. Достаю шерстяные носки – одевай на руки! Одевает. Рвёт. Огрызается. Как же – крутой теперь! А клиент, между прочим, уже в коме. Дыхание уредил, зрачки поехали...
- Так, Вить, кидаем покойника – второй чехлится! Дай кайло.
   Спешно выравниваю поверхность – чтоб не скатился. Бандос, упав на карачки, выворачивается с туберкулёзным надрывом.
Кладём.Куртка у него красная, на белом фоне заметят издалека.
- Пошли, Витя.
 
   Как в тумане всё... Снег, склон, верёвки... Вчера не так... Вчера  легче... Да-а, похоже «наелись»... Горло першит... Это от рвоты, от рвоты... Попить бы... Снег не катит – сухой, падла, только хуже ещё... Ну, чего ты орёшь?.. Чё орёшь? Х...ёво мне, понял?.. Задолбал... Век бы тебя не видел... Есть, принял! Теперь к крюку его надо, где-то тут у него карабин был... Бл…дь, где у него, козла, карабин?!  Есть... Давай, Майк...  Давай, говорю... Сука, горло-то как болит... И ни ногой сюда больше – в гробу всё это... 

- Майк, у меня с горлом не то...
- У меня тоже.
- Глянь, а?
   Зев пылает. Рыхлый, отёчный, миндалины на пол-глотки. Прекрасно. Только этого не хватало.
- Говно дело. Ангина. За грудиной першит?
- Есть малость.
- Дуй-ка ты, голубь, вниз.
- А ты?
- А я потихоньку тут.
- Е...анись, Майк, ты чё?
- Вить, послушай внимательно. Ангина у тебя уже есть. Через час – бронхит. Через два – пневмония, через три ты покойник, усёк? Так что – пулей! Роняя кал.
- Майк, полдороги осталось. И спасы должны подойти, самое время им. И погода вроде...
- Слышь, калека, а вдруг бабы не дошли вчера, а? Или накрыло их утром? Уже двое тогда. Плюс ты...
- Да дошли они, слушай, – налегке ведь почти.
- Дуй вниз, герой сраный!
- Майк…
- Убью нах...й!

   Ну, вот и всё, чувак, одни мы с тобой.
   Верёвку к крюку и осторожно, на всю длину, вниз. Пошёл, родимый…
   Извини, но не довезти мне тебя.
   Так, завис. Теперь к нему – осторожненько, по верёвке, особо не нагружая…
   Не успеют они. И дружок твой – того, и самому тебе недолго уже – видел, видел зрачочки твои – ни хрена не светит тебе!
   Где тут у него карабин? А, вот он! Ледобур в лёд, карабин в ледобур. Зажим на верёвку и вверх...
   Спасы где-то рядом. Авось, наткнутся на нас.
   А вот теперь самый стремак! Вывинчиваю ледобур и медленно, без кайла, на одних кошках, спускаюсь. «Шаг. Остановка. Другой. Остановка. На чём-то там, блин, спустился он ловко...».
   Голова-то как кружиться. Сейчас, упаду.
   Бля, падаю!
   Руки в стороны!
   Стой!
   Стой, кому говорят!!!
   Устоял.
   С-сука, бля!
   Ну, порядок?
   Пошёл.
   Верёвку к крюку и осторожно, на всю длину, вниз. Пошёл, родимый...

- Стой. Стой, где стоишь!
  Спасатель. Настоящий. Можно даже потрогать…
- Ты чего?
- Да так.
   Всё.
   Кончилось.
   Теперь можно не думать.
- Там внизу такой толстый...
- Встретили твоего кореша.
- Не, ты не понял, у него пневмония.
- Да он уже в лагере. Под капельницей.
- А девки?
- И девки.
- Целы?
- Целы. Ты давай, лучше, ложись.
   Это пожалуйста. Это запросто.
- Там, выше, ещё один – готовый. Красная куртка. Вверх, по следам… увидите, в общем.
- Увидим-увидим. Лежи давай…
      
   Стопу Маришке сохранили, только пальцы пропали. Зато Майк через два дня был уже на ногах. Мы гуляли с ним по набережным, пару раз пытались выйти на пляж, но в окружении загорающих тел становилось невмоготу. Лучше всего было нам в больничке. Там было тихо, прохладно и почти всё время мы проводили вчетвером.
   Близилась осень. Майк перекинул свои шмотки ко мне и стал присматриваться к психосоматическому отделению. Витя шёл на поправку, а Муха уже вовсю разъезжала на кресле. Накануне того дня, когда за ней должны были приехать, она выдвинула идею – собраться через год, с хорошей снарягой и...
   Бандос отказался наотрез. Майк тоже. А мне вот понравилась. Перемигнувшись, мы всё-таки уломали их – собраться всем четверым и смотаться туда ещё раз.
   Просто так, парни.
   Просто так.
   Посмотреть на Вершину.