Как я провёл лето

или Небо, Земля, Вода и Огонь!

/классное сочинение/

1

Мой друг Сергей, по прозвищу Джон, во всём является моей полной противоположностью. Он человек богатый, умный, рассудительный; эмоции, когда надо, прячет, не напивается на людях и умеет вести себя в приличном обществе. Злые языки утверждают, что он немного скуповат. Я им не верю. Со мною Джон всегда необыкновенно щедр. Даёт донашивать  свои вещички, совсем ещё не старые.  А они у него все дорогие, брендовые. Так что в любой модный  сезон я отменно прикинут. Те, кто разбирается в бирках, ошибочно считают, что я или хорошо зарабатываю, или, подверженный шмоточной страсти, безумно трачусь на одежду.   
Ещё Джон делает мне иногда подарки. Недавно, вот,  подарил переносной мини бум-бокс. С тех пор я всегда таскаю его с собою, в кармане рюкзака. Так что даже из кабинок общественных туалетов, когда я их посещаю по нужде, где нибудь в торговых центрах, или на вокзалах, доносятся порой и несравненный Моцарт, и сногсшибающий  Бетховен. Однажды восторженный  голос из  соседней кабинки попросил прибавить звук. Я, с радостью, исполнил просьбу. Тут раздался голос грубый,  да с противоположной стороны: «Уважаемые соседи! Дабы не мешать приятному прослушиванию музыки, можно я не стану за собою смывать? Вы, уж, не обессудьте, когда будете уходить, дёрните за верёвочку!» 
Но, это я так, к слову. Штрих к нашей высокой бытовой культуре.
Жена говорит, что лишь два человека в мире могут терпеть меня. Это она и Джон.
 Пожизненное прозвище своё  Джон получил в те времена, когда, будучи  кудрявым студентом, в неуёмных попытках понравиться девушкам и молодым  женщинам, сделал он ставку на гитару. Играл по случаю и без, как менестрель на галерее, или как соловей, из зарослей любовь зовущий. Ставка себя, в общем, оправдала. Плюс подкатил нежданный бонус от народа.
 В те времена встречались ещё люди, для которых человек с гитарой ассоциировался не только с вездесущими и, по всей видимости, бессмертными, Боярским или Антоновым. Вот один из таких людей и наградил, во многом  незаслуженно, студента Сергея заморским именем Джон. В честь  гитариста из очень популярной группы.  (Не путать с известным пианистом - педагогом, выступающим без группы!)   

Недавно Джон заявил мне:
- Домский, что ты торчишь жарким летом в городе? Приезжай и живи у меня на даче.
- Ты что, и в правду, согласен меня терпеть? – удивился я.
- Ни за что! Это выше человеческих сил! Поэтому я зову тебя не на ту дачу, где мы живём всей нашей дружною семьёй! – пояснил он. -  А на другою. Пустующую.  С большим земельным  участком.  Купленную этой зимой на базе отдыха «Наука».    
- На «Науке»! – воскликнул я, – Какая радость! Конечно, поживу, коли не шутишь! 
Джон всегда разумно распоряжался деньгами. Вкладывал их в ценные бумаги, и, по возможности, приобретал недвижимость.  На «Науке» он купил уже третий дом. И это были правильные вложения. Ведь дачи с каждым годом дорожают. А деньги с каждым годом дешевеют. Тут надобно иметь умную голову. Всё рассчитать, продумать!
- Скоро всё рухнет! - говорил Джон загадочно – глубокомысленно. – А это вот, – он указывал то ли на покосившийся дом, с облупившейся местами краской, то ли на поросший бурьяном участок, - это останется!
Мистикой веяло от его слов. В такие моменты взгляд Джона  загорался глубоким внутренним светом, отблеском прозорливого  ведения о будущем.
Мне сразу представлялась катастрофа, всегда разная, но, поистине ужасная,  а посредине, – островком спокойствия, - преобразившийся участок с яблонями и малиной, с красивым новым домом, службами, всеми делами, и лужайкой, посреди которой сидит на плетёном кресле закутанный в плед мистер Джон с котом на коленях, и со свежим номером «Файнейшинал Таймс», открытым на странице котировок акций, в руках.   
Свой жизненный успех Джон связывал с женой Гульназ. Они  встретились в стенах казанского финансового института, где  белокурый  аспирант Сергей вёл семинары по бухучёту. Заприметив красивую и умную студентку, Джон приложил все силы, чтобы захватить её в плен. В чём и преуспел, впервые обойдясь без помощи гитары.  Он так и говорил всем. В чём секрет  успеха? Находите толковую студентку, само собой очаровательную внешне, обучаете её всему, и бережно ведёте по карьерной лестнице – всё выше, и выше, и выше, а дальше уж - сама, сама, сама!
Но, вернёмся к «Науке». Что же это за «Наука»? «Наука», друзья мои, это элитная часть «Светлой Поляны». Перед «Наукою» Поляна – помойка. Это как в спорте есть разные лиги: высшая и первая. Разные уровни.
 Тут надо пояснить, для тех, кто никогда не бывал  в наших краях, что такое, собственно, Светлая Поляна.
«Светлая Поляна» - это большая база отдыха под Казанью, километрах в тридцати, вниз по течению Волги. Находится это прекраснейшее место на левом, пологом берегу великой реки. Поляна окружена отлично смешанным лесом, с преобладанием высоких корабельных сосен, которые прекрасно так живописал земляк наш Шишкин. От их запаха голова идёт кругом! Воздух свежее разве – что в горах.
(Да и то, в горах дышать приятно, лишь  до определённой высоты. А потом, забравшись выше, начинаешь задыхаться, хватать воздух ртом, как рыба на суше: ап! ап! Это мы на себе испытали!) 
Медведей нет – сразу вас успокою! Они остались только на картине.  Лоси тоже куда-то свалили. Но это даже хорошо! А то они гуляли тут, подлесок жрали, кусали и портили деревья.  Зато полно куянов (это зайцы), лис и ежей. Наверху, возле озёр, живут ещё и кабаны. Мы с ними предпочитаем не встречаться. Обходим друг друга стороной, словно рассорившиеся соседи, вынужденные терпеть присутствие друг друга. Пока обходится всё вроде без эксцессов.
 В советские времена на Светлой Поляне были построены базы отдыха от разных казанских предприятий. А также частные дачи, огороженные забором и охраняемые собаками, дабы по-свински пьющие представители  рабочего класса не мешали времяпровождению культурно пьющей  научной интеллигенции.
 Вот эти частные дачи, место отдыха профессуры и их семей, и есть «Наука».
 С началом перестройки и последующим великим развалом всего и вся, домики на базах были распроданы оптом и в розницу. Всё пришло в запустение.  Дачи тоже стали понемногу продаваться. Но не столь быстро. И совсем по другой, более высокой  цене. Тут кто будет спешить?
 На «Науке» ещё витал дух советской интеллигенции. Дух времени ушедшего безвозвратно.  Его своеобразный запах.
Вот  на этой «Науке»,  я  и поселился временно, по воле Провидения.  Хотя, по правде говоря, все мы тут временно, где бы ни проживали.
Предоставленный мне земельный участок оказался донельзя запущен. Вернее так - на нём дикая природа одерживала верх над человеческой садоводческой культурой. Зато, старый дощатый  двухэтажный дом, ровесник карибского кризиса и попытки освоения целины, держался молодцом на своём твёрдом каменном основании! 
- Живи и наслаждайся! – сказал Джон, вручая мне ключи от дома.
И я продолжил наслаждаться жизнью в новых условиях.
Пришлось с собой взять и жену, конечно. Как без жены? Нет, можно, в общем-то, и без жены….  Но, тогда, я никогда не занялся бы земледелием, садоводством, разведением рыб - всем тем, что зовется у нас сельским хозяйством. Отвлекался бы на суету, на разное, на разных….
 А тут, я вдруг услышал зов природы! Земля звала меня к себе. Во мне проснулась генетическая память предков – крестьян - землепашцев.
 Не будем же мы льстить себе фантазиями о благородном происхождении? Мы - гордые потомки смердов и холопов!  Господа, как говорится, все в Париже, или постреляны большевиками!  Да и те, кто в Париже, давно уже лежат на Пер Лашез, или на других тамошних погостах поскромнее.  В общем, нет более господ – лежат в земле французской! Не называть же господами, их потомков. Это уже:  мадам – месьё! Сантехники и шофера с отличной родословной.
 А я припал к родной земле.
Припал, сначала, в прямом смысле. Так как в день заезда, в первый же вечер, хорошо отметили мы новоселье. По-нашему! По–научному!
Как водится, не обошлось у нас с Джоном и без споров. Я говорил ему, что деньги ничего не значат. А он мне отвечал, что значат! Он мне привёл такой пример. Спросил, за какую сумму я соглашусь вести, предположим, на радио передачу о российской попсовой музыке? Не в смысле критики, а наоборот – хвалить там всех и вся, и восхвалять, и рекомендовать, и продвигать. Только по честному! На некоторой сумме, (какой – не скажу), я сломался. Сказал, что да – вот он предел моих принципов! Но, добавил, что всё равно я это никогда не полюблю: ни этих певцов, ни их песни. Джон же мне ответил, что всякое бывает, и сам, порой, не знаешь, что тебе откроется  в том, что ты раньше не любил, и не принимал.
 Джон ушёл к себе, напевая под нос, а я, уморившись, растянулся прямо на участке, в высокой траве. Дурманящий дух разнотравья подействовал на меня убаюкивающе.  И я уснул на лоне матери – земли, вращаясь вместе с нею против часовой стрелки.
 (Если смотреть из области Полярной звезды. Не с самой звезды, конечно. Она, хоть, и называется Полярной,  нагрета, будь здоров!)
 Итак, проснулся я под звёздным небом, перевернулся с боку на спину, и стал смотреть в развёрнутую надо мною бездну. Меня вдруг посетила неожиданная  мысль, схожая с озарением – вселенная-то не бесконечна! Рассматривая созвездия, я задумался, почему не всё ночное небо залито сплошным звёздным светом, как какое – нибудь неоновое табло, или мерцающий экран монитора? Ведь, если вселенная бесконечна, и звёзд в ней  без числа – значит не должно оставаться на ночном небе пустых чернеющих участков! От этой мысли словно ток прошёл по телу. Я поднялся с земли, и, продолжая смотреть в небо, направился к дому – сообщить жене о своём открытии.
 По дороге я налетел на ежа, или это ёж налетел на меня. Ёж, по своему обыкновению, болтался, где хотел, не привыкнув ещё, к тому, что он здесь больше не хозяин. Чтобы доходчиво донести до него это, новое обстоятельство, я дал колючему подданному не сильного, но властного, пинка. Ёж укатился в темноту, проклиная новую власть, а я же царственно поднялся в дом. 
Жена смотрела на веранде телевизор. Программу про мёртвых  актёров. Как они встречались, женились, разводились, пока, наконец, не умерли. Нет ничего интереснее!
- Людмилочка! – обратился я к жене, входя на веранду. – Представляешь, я тут задумался, расставляя созвездия, и меня вдруг озарило – вселенная - то не бесконечна!
- Моё терпение тоже! – ответила жена.
- Что случилось? – удивился я.
- Он ещё спрашивает, что случилось? - супруга, сделав, наконец, над собой усилие, оторвалась от телевизора. - Ведь ты же обещал не напиваться!
- Да, подожди ты! – отмахнулся я. - Тут может быть  философическое открытие!
- Сними с ног, философ! – закричала жена, указывая на мои  кроссовки, с прилипшими к ним комьями земли. – Я тут весь дом перемыла, пока ты прохлаждался.
- Ну вот, опять ты за своё, – ответил я сокрушенно, снимая обувь и направившись на кухню. Однако, жена, проворно обогнав меня, встала стеной меж мной и холодильником.
- Всё! На сегодня хватит!
Посмотрев на Людмилочку, и приняв к сведению её решительный вид, я понял, что, да, действительно, хватит.
Не больно – то и хотелось!

2

На следующий день, встав рано утром и помолившись на восток, я надел плавки, накинул на плечи полотенце и пошёл к Волге. Река плескалась в тридцати шагах от дома. В конце дачной аллеи была калитка,  за которой находилась  каменная лестница, ведущая к самой  воде. Волны лизали окрашенные живой  зеленью нижние ступеньки. Вода цвела, по случаю жары. Но, делать нечего, раздвинув руками буйно разросшийся фитопланктон, я окунулся в зелёную реку.  Оттолкнувшись от песчаного дна, я поплыл на запад. На закат, где, как я слышал, дрожат паруса. Однако никаких парусов я не увидел. Река была пустынна. Лишь лодки рыбаков едва виднелись у противоположного берега, сливаясь  с тёмной зеленью воды. Я плыл вперёд сажёнками, без всякой техники, поднявши кучу брызг. Но, и без устали, всё больше приходя в себя, поймав дыхание, почувствовав азарт и радость – радость просто плыть! Просто чувствовать своё тело, ставшее легче, управлять им, посылать его вперёд, ещё быстрей вперёд, к неведомой неясной цели, а может просто и без цели, имея целью эти вот мгновения, эти минуты радости, а что – чем эта цель плоха? И, с обретённой радостью, почувствовать, что навык  не утерян!
Доплыв до середины Волги, я перевернулся на спину, раскинув руки. Люблю, признаться, я валяться в праздности святой! Люблю  смотреть вокруг и заниматься созерцанием божественных творений. Иль просто размышлять, мечтать, выдумывать,  додумывать, менять в своих мечтаниях ход событий, уже случившихся. Всегда быть победителем, героем! Отвечать на вызовы судьбы красиво, хлёстко! Находчиво, играючи, с улыбкой, ставить врагов на место.  Все ситуации, где был не на высоте, отматывать назад, и переписывать в своём воображении.  Чтобы в новом дубле предстать в сиянии силы и славы!  Для этих целей всё подходит мне. Устраиваюсь поуютней на диване, на креслах, на плацкартных полках,  на траве газонов, на скатах крыш, за грязными столами, средь луж и шума заведений, в толпе в метро бурлящей, возле замёрзших окон электричек, ныряю в глубину себя среди чужих людей.  И вот, теперь, нашёл себе ещё удобное  местечко – улёгся посередине Волги! Отлично устроился!
 Солнце вставало без лишних торжеств, смиренно прячась в лёгкой дымке. С его восходом поднялся несильный южный ветер. Река покрылась мелкой рябью. Неспешно перебирая руками и ногами, я плыл себе, на спине. Я не боялся утонуть. Известно, ведь:  дерьмо не тонет! Поэтому я был спокоен. Да, если бы и утонул, что изменилось бы в этом мире? Какой – нибудь мальчик закричал бы на пляже:
  «Мама, мама! Там какой-то дядя утонул!»
Загорелая мама, в  круглой панаме с широкими полями, отложив в сторону номер «Лизы» или сборник сканвордов, мельком взглянула бы на собравшуюся у воды толпу, и сказала бы сыну:
 «Больше купаться не ходи, сынок! У тебя уже все  губы синие. К тому же видишь, тут люди тонут…. И, вообще, пойдём домой. Пора обедать».
Мать, поправив купальник, взяла бы сынишку за руку, и они пошли бы домой, обходя широкий круг  волейболистов, один из которых крикнул бы ей, мол, девушка, присоединяйтесь, на что другой, предупредил бы товарища, будь внимателен, чтобы мяч не улетел туда, в сторону утопленника. Когда же его, наконец, унесут отсюда? Он своим видом портит и пейзаж, и настроение!
Мне стало жаль себя, немного. Я посмотрел в высокое летнее небо. 
 Где там Бог? - подумал я. – Видит ли он меня? Быть может, сейчас  он занят кем-то другим? Или он, и вправду, может заниматься всеми одновременно? Но, как это возможно? Уму непостижимо!   
Вдруг мне пришла в голову прекрасная мысль: надо попросить Бога, чтобы он подал мне знак, что занят и мною, что видит меня вот сейчас перед собою.
Набравши в лёгкие побольше воздуха, я закричал в небо:
 - Господи! Дай мне знак, что я тут не один!
Я хотел, было, крикнуть ещё раз, погромче. Но, поразмыслив,  решил, что Богу повторять не надо. В крайнем случае, дежурный ангел доложит, о моей просьбе. От долгого глядения в небо у меня зарябило в глазах, и я закрыл их ненадолго. С закрытыми глазами плавать было интересно. Я представил себя в открытом море, вдали от берегов. Почему-то я представил себя в Атлантике, южнее экватора. Я сориентировался согласно географической карте, головой на север. Справа – Америка, слева – Африка. В ногах – Антарктида. Войдя в образ, я приподнимал порою голову, опасаясь приближения айсбергов.
 Как вдруг, прямо с неба, на голову мне обрушился какой-то предмет!
 Обрушился не больно и, тем более, не смертельно. Но так неожиданно!
 Я, в ужасе, открыл глаза. Предмет продолговатый тёмно – синий снова взмыл вверх. Я живо перевернулся со спины на живот. Предмет ударил рядом в воду. Весло! Это было весло! Рядом со мной  покачивалась на волнах дюралевая лодка, с приделанными по бокам блестящими булями. В лодке находился Джон. Он был ужасно зол.
- Домский, сука! – иногда Джон может позволить себе и подобные слова. – Мы уже думали, что ты утонул!
- Да нет! Не утонул, как видишь! – ответил я, радуясь встрече с другом.
- Тогда сейчас утонешь! – воскликнул Джон, и угрожающе занёс  весло.
Сидевший на вёслах дачный сторож Зуфар остановил Джона.
- Не делай этого, Серёжа! – сказал он, улыбаясь золотозубым ртом. – А то, выходит, зря гребли.  Если бы он утонул, то утонул бы и без нас. А если не утонул, то незачем и топить. Ведь цель была у нас, наоборот, спасти его!
Восхищённо слушая речь мудрейшего из сторожей, я подплыл с кормы и забрался в лодку.
- А почему вы  на вёслах перемещаетесь? – спросил я, указавши на подвешенный мотор.
- Бензин на тебя не хотели тратить! – ответил всё ещё злившийся Джон.
- Не заводится, что-то! Обленился старина «Нептун», – пояснил Зуфар. – Сейчас приплывём обратно, и буду с ним разбираться.
- Подвинься, Зуфар – абы,- сказал я сторожу.
Зуфар подвинулся, мы взяли каждый по веслу, и понеслись со скоростью в две человеческие силы назад к берегу, где нас ждала встревоженная донельзя Людмилочка, с моими тапочками, мокрыми от слёз.
- Я из-за тебя вся поседела! Из-за твоих проделок бесконечных!– частенько заявляет мне жена.
Чувствуя вину,  я покупаю ей самую лучшую краску для волос. Раз в месяц, в день, когда в нашем парфюмерном магазине бывают  двадцатипроцентные скидки.

3

В земле живёт  много червей. Вы даже не представляете сколько! Вообще, в земле чего только нет. Я столкнулся с этим, неглубоко закопанным, знанием, когда стал углубляться в верхний слой нашей планеты.  Единственной планеты, где есть жизнь! 
Есть жизнь! Да ещё какая! Многообразная и скрытая от нас под слоем почвы.  Личинки разные, жуки, какие-то двухвостки и мокрицы, медведки, уховёртки, живая мелочь разная. Всё это проживает на земле и под землёй, лишь для того, чтобы мы о них когда-нибудь узнали. Так, например, писатель, даже и отправляя свой опус в нижний ящик стола, всё равно желает, чтобы он когда-нибудь был кем-нибудь прочитан. 
Вначале я скосил всю траву на участке. Косил косой, не каким – нибудь там триммером. Размашисто, от плеча, поправляя косу оселком. В небольшом сарайчике я обнаружил целый арсенал садового инвентаря: лопаты, грабли, вилы, две косы, а также  самодельную дачную тележку, сделанную из детской коляски и жестяного корыта.
Косить я научился, работая дворником в прогимназии. Там было небольшое футбольное поле. За этим полем, я ухаживал: косил траву, ровнял, поливал, наносил разметку. Иногда мне доверяли судить игры  между гимназиями. Во время одного из матчей, случился казус - я удалил с поля сына Главного спонсора. За это меня тоже удалили - уволили, с большим скандалом! Но это отдельная история. Поведую её в другой раз.
Вернёмся на землю! В общем, косить я умел, но ещё плохо разбирался в растениях.  Поэтому и выкосил почти всю малину. Вернее, я знал, что это малина, но думал, что она вырастет довольно быстро, уже на этот год. 
Гульназ пришла в недоумение, но ругалась не сильно.
Скосив траву, я перетаскал её вилами в силосную яму, вырытую около туалета. И туалет, и яма находились в дальнем углу участка, возле увитого густым плющом забора.  Трава кололась, падая мне на открытую грудь и спину,  руки  исцарапались колючками. Зато перемещаться по участку стало легче. Стали видны особенности ландшафта.  Земля, что называется, открылась.
 Также я купил шланг, и, протянул его к висящему на доме умывальнику, надёжно закрепив при помощи железных хомутов. Вода потекла из-под крана, сначала ржавая, затем жёлтая, потом стала светлей, ещё светлей, и, наконец, как и положено, прозрачной. Ещё, я выкрасил крыльцо, под цвет слоновой кости.  На этом обязательная программа по облагораживанию участка была закончена. 
 Казалось бы, вперёд! На пляжи, на спортивные площадки, к бару! Но, что-то меня сдерживало – удерживало. От земли поднимался  такой запах! Не один соблазняющий  парфюм, исходящий от красоток из прошлого, не заводил меня так! Разглядывая обнажившуюся землю, я задрожал, как новый трактор перед стартом!
Неожиданно мне захотелось что-нибудь посадить в землю. Посеять в неё семя. Вырастить из земли какие-нибудь её произведения. Взрастить растения и получить плоды.
 Я обратился к Гульназ, проведшей часть детства в деревне, с вопросом, можно ли ещё что-нибудь посадить, и успеет ли это что-нибудь вырасти? Ведь был уже июль, и наше северное  лето перевалило свой экватор.
Гульназ ответила, что есть ещё шанс у лука с укропом. Но, для этого, сначала, надо выкопать грядку. Без грядки никак.
- Купи, Домский, семена укропа и лук-севок на базаре, если он ещё там продаётся. Выкопай грядку  размером метр на три.  А я покажу тебе, как сажать. 
Утром я уехал в город на первом же автобусе. Направился в ближайший торговый центр, коих понастроено в теперешней Казани примерно по одному на каждого жителя, и накупил там разноцветных бумажных пакетиков с семенами садовых культур. Ещё я заглянул в отдел, где продаются флаги, и приобрёл там президентский штандарт. Штандарт я намеревался водрузить на доме,  в знак поддержки нашего любимого  президента Путина.
С этим штандартом вышла целая история. Сейчас поведаю.
Но, прежде - предыстория.
В тот памятный день, когда я приступил к выкапыванию первой грядки, вдруг заявился странный человек. Он представился соседом, без оглашения имени, но с упоминанием учёной степени.  Так и сказал:
 - Я ваш сосед - профессор!
И сразу начал придираться. Из-за забора. Не из-за забора, как преграды, т.к. вошёл он на участок свободно, в виду отсутствия ворот (вот ведь, какая богатая и могучая русская языка!), а из-за того, что Джон установил сплошной забор. А тут, у них, на «Науке», с самого её основания, ещё на первом великом соборе первых великих  поселенцев, принято было устанавливать в качестве ограждений сетку  Карла Рабица.  Так и сказал: «сетка Карла Рабица».  Сквозь сетку свет спокойно проходил, а через доски нет! Не может свет пройти сквозь доски! Не хватает силы!
Уже в продолжение всей речи, а, особенно, при упоминании имени создателя знаменитой сетки, и без лишних представлений, стало понятно, что собеседник мой не из простых. Сосед сей был, как позже оказалось, профессором одной из отраслей  авиационной науки, что-то связанное с аэроакустикой, со снижением шума самолётов.   
В эту нашу первую встречу, он принял меня за Джона. Как раз в тот момент, когда профессор проходил по садовой аллее, я, не ведая того, продемонстрировал единственное наше с Джоном сходство, сняв шляпу и промакивая платком вспотевшую лысую голову.  Увидев, засверкавшую на солнце  лысину, профессор и свернул на наш участок.
Когда я объяснил профессору, что я тут не хозяин, он, весьма логично, поинтересовался, с кем имеет дело?  Я ответил, что я наемник – арендатор. И в заборах ничего не смыслю. Как, впрочем, и в большинстве остальных предметов. Моя задача – возделывать землю.
Осмотрев меня критически, с головы до ног, сосед – профессор, глубоко вздохнув, сказал,
 - Да, вижу, вы простой работник. Но, это не снимает проблемы забора! Передайте вашему хозяину, что я подниму вопрос о заборе, на ближайшем собрании нашего товарищества.
- Хорошо, сэр! – ответил я, сняв шляпу, и поклонившись.
Тут профессор впервые улыбнулся. Улыбка ему совершенно не шла. Он и так смахивал на придурка, со своими черепашьими очками с толстыми выпуклыми стёклами, из-за которых глаза его казались огромными, с облупившимся на солнце носом – картошкой, и с круглой, как у монаха-францисканца, красной лысиной, обрамлённой остатками поседевших кудряшек.  Улыбаясь, он стал похож на грустного клоуна. Этому впечатлению способствовал и костюм профессора: длиннющий вязаный кардиган, из-под которого выглядывала неопределённого цвета короткая футболка с надписью «Москва – 80», оставляющая место и для вывалившегося заросшего живота, со следами шрама от аппендицита,  и полосатые пижамные штаны, заправленные книзу, то ли в высокие шерстяные носки, то ли в короткие гетры. На ногах у профессора были разноцветные пляжные тапочки. В том смысле, что одна тапочка была синей, а другая – зелёной. Ещё, немаловажным дополнением и к облику неожиданного гостя, и к описанию нашей встречи,  было бы упоминание  небольшого транзисторного приёмника в кожаном чехле, с вытянутой антенной, включенного на полную громкость. Профессор держал приёмник под мышкой, антенной наперевес. Особенностью передачи, которую слушал гость, было отсутствие какой-либо музыки, или слов. Из приёмника вырывался лишь сильный шум. Я решил не обращать на это внимание, всем видом показывая, что меня это не касается. В  конце – концов, каждый волен слушать то, что ему нравится.
Профессора же, по-видимому, удивила такая моя реакция, вернее её отсутствие. Когда я, нахлобучив шляпу, вновь взялся за лопату, и, вежливо, повернувшись к гостю вполоборота, продолжил копать грядку, он скрытно прибавил звук. Шум усилился, но я и бровью не повёл! Судя по всему, профессор был озадачен. Он снова заговорил со мной.
- Где вы так сильно загорели?
- Здесь, - ответил я. – На этой земле, и под этим солнцем.
- Но, это вредно! – сказал профессор.
- Говорят, что скоро солнца не будет, - ответил я.
- Что вы имеете в виду? – живо спросил профессор, заинтересовавшись темой.
- Я имею в виду, что погода испортится.
- Ах, вот оно что! – мой собеседник немного помолчал. Затем продолжил, - Вы с вашими чертами лица и загаром, похожи на мулата.
Я воткнул лопату в землю, сильнее обычного,
- Простите, масса профессор, но мне надо ещё многое успеть до захода солнце! А то хозяин меня накажет!
- Да, да! Я ухожу, - засуетился незваный гость. – Передайте вашему хозяину наши замечания на счёт забора.
Окружённый шумовым облаком, он удалился.
На этом наша первая встреча с профессором закончилась. Мы удивились друг другу, но, пока, не сильно.

На следующий день я водрузил на дом штандарт. Знаете, что такое президентский штандарт?  Это тот же российский флаг, но с гербом.  Накануне друг Терех подарил мне большой портрет президента Путина, с отличной цветопередачей, и защитою от влаги,  который он  изготовил у себя на работе, на суперпринтере. Я, чтобы всё было стильно, повесил портрет Путина  на входную дверь, изнутри. Когда дверь открывалась – Путин оказывался снаружи.
Так вот, повесил я на дом штандарт. Полотнище затрепетало на ветру. Я же вернулся к земельным работам. Вместо одной грядки я решил вскопать сразу три. И вместо размера метр на три, как советовала Гульназ, придумал выкопать,  примерно, полтора на пять. Мне хотелось охватить, как можно больше земли! Средь прочих новых чувств меня накрыла гигантомания – бессмертный романтический порыв начинающих колхозников!
Тут вновь пришёл сосед – профессор. На этот раз о заборе не было сказано ни слова. Другая тема взволновала гостя! Он весь переключился на штандарт! Не помню даже, поздоровался он или нет. Так был взволнован!
- Вы знаете, молодой человек, что это не государственный флаг, а президентский штандарт? – начал он с ходу.
- Знаю! – ответил я невозмутимо.
- А вы знаете, что это нарушение закона Российской федерации, и свода геральдических правил, то, что штандарт висит на вашем доме?! – возгласил профессор, сверкая линзами.
- Почему же? – спросил я, оставаясь спокойным.
- А потому, что штандарт должен быть там только, где находится Президент!
- Пройдёмте в хату! – пригласил я гостя.
- Зачем? – спросил профессор.
- Чтобы разрешить наш спор, - ответил я, и, сделав пригласительный жест, направился к дому. Профессор двинул вслед за мной.
Взойдя на крыльцо, я распахнул дверь, и вот – пред нами открылся портрет Путина. Президент нам улыбался, как Джоконда, своей слегка загадочной улыбкой.
- Вот – Президент! – сказал я профессору.
Профессор помолчал, рассматривая портрет, а после заявил:
- Это не настоящий президент!
- Вот те здрасте! – ответил я. – Президент настоящий. Законно избранный!
- Но, это, же не президент! А его образ! – чуть не закричал профессор.
- Вот и штандарт не настоящий, - парировал я. – А только образ президентского штандарта. Образ штандарта сопровождает образ президента.
Оппонент мой замолчал надолго. Я понял, что отмазался по этому пункту! 
Надо отдать должное профессору, когда его убеждали, он не спорил дальше, как это любят делать, некоторые далёкие от науки, упрямые неучи. 
Мы распрощались. Я вернулся на землю, а сосед – профессор в свой волшебный мир.
Я выкопал три грядки. Всё сделал по – науке! На дно окопов накидал травы и веток. Насыпал землю, разбив большие комья и пройдя граблями верхний слой. Затем присыпал небольшим количеством золы. Полил обильно из большой садовой лейки. Грядки получились высокие и красивые. Земля, томясь, ждала посева!
Пришли Гульназ и Диляра апа.  Диляра апа – няня Серёжи, сына Джона и Гульназ, как и положено хорошей няне, не только народные сказки знала, но и с землёй дружила. Она посадила четыре рассады огурцов – предмет насмешек Джона и других друзей и визитёров.  Их пессимизм вполне понятен – ведь был уже конец июля. У нормальных людей наступало время сбора урожая.   Мы же только отсеялись. 
По поводу посевной, как издревле у нас заведено, был проведён весёлый сабантуй. Это такой  праздник, когда скачут в мешках, с яйцами в зубах! Или лезут на столб в поисках сапог. На всякий случай я  огородил посевы частоколом стульев, граблей, лопат и старых лыж.
На других грядках  мы с Гульназ посадили  укроп, редиску, базилик, петрушку и немного майорана.  Я, со священным трепетом, опускал в бороздки семена и присыпал землицей.
Затем настало время ожидания всходов. О, как же  я извёлся в ожидании! Вставал с восходом, ожидая всходов! Поливал грядки тёплой водичкой из большой лейки. Менял насадки.  Танцевал на дорожках между грядками ритуальные танцы!
С появлением же всходов я успокоился. Избавился от суеты. Ведь суета охватывает нас только из-за отсутствия доброй цели. Моя же цель была достойной. Доброй целью! Я выращивал свой первый урожай! Я стал подобен праотцу Адаму. В раю Адам не отдыхал, как полагают   многие. Они вместе с Евой возделывали вверенный им райский сад. Не так, чтоб очень уставали, но и не пребывали в праздности.  Бог дал Адаму ещё одно задание – нарекать имена животным. Так что все нынешние наименования представителей животного мира – дело старины Адама. Подражая прародителю и в этом, я решил дать живущим со мною на участке зверюшкам хотя бы имена собственные.  Ежа назвал Фугасом. Кота бездомного, столующегося у меня, Бродягой. Рыбок же, по причине их множества братьями – карамазами. Хотя наверняка,  были среди них и сёстры! Но тут уж я не стал вдаваться в подробности. 

4

Кстати, о рыбках. Завёл ещё я рыб. Возле сарая обнаружил я две старые чугунные ванны, приваленные боком к стенке, словно лодки на просушке.  Одну из них я  приспособил для отстаивания воды. К концу сезона дно этой ванны покрыл толстый слой ржавчины.  С другой ванной я не знал, что и делать. Налил в неё воду – убедился, что не протекает – да так и оставил.
Через несколько дней поехали мы с Джоном и его сынишкой Серёжкой  на рыбалку.
 Недалеко от Светлой поляны, километрах в двух ниже по течению, построили недавно три большущих пирса. Цель их создания сокрыта от простых смертных, но сведущие люди говорят, что здесь будет, то ли яхт-клуб, то ли причалы для каких – то вип – персон, которые станут прибывать сюда по воде, в те времена, когда место это преобразиться и сделается достойным принятия столь  высоких гостей. Пока же три пирса торчат одиноко, на полудиком берегу, к великой радости окрестных рыбаков. Мы, расположившись на больших камнях, возле самой воды, обнаружили необычайный клёв. Вблизи камней водилась странная порода рыб. Я таковых не видел прежде в наших водах. Мне подсказали, знающие люди, что это бычки - подкаменщики.
 Я посадил нескольких в ведёрко, принёс домой и выпустил в ванну. Они пожили пару дней, да и издохли, то ли от жары, то ли от неподходящей для них воды. Встав по вновь приобретённой привычке рано утром, и обходя дозором своё хозяйство, я обнаружил плавающие вверх животами рыбьи трупы. Могилою для рыбок стало чрево Бродяги. Я же вылил воду из ванной и призадумался, как быть? Оставить ихтиологические опыты. Или же продолжить?
Было решено продолжить. Ведь вбитый с детства в наши головы - орехи тяжёлым молотом великий лозунг, навеки отучил нас от привычки отступать!
И я стал готовиться к новому наступлению. Тщательная подготовка принесла свои плоды.
Я старательно очистил ванну от всяческих миазмов, налёта и ракушек. Затем натаскал речного песка и выложил им дно. Потом принялся таскать воду из Волги. Вода в Волге мягкая, как прикосновение ладоней матери. В такой воде приятно рыбам жить!
 Интеллигентные соседи выразительно помалкивали, наблюдая со своих участков, сквозь сетку Карла Рабица, за тем, как я сную от реки к дому с вёдрами в руках. Вопросов лишних здесь не задавали.  Соседи уже сделали все выводы, увидев Путина и штандарт, который поднимал я, в небо, полное надежд, под пение гимна, по утрам.
 Из радиостанций тут слушали в основном «Эхо Москвы».  Эта станция, словно вражеская пулемётная точка, на предательски сданной высоте, поливала распухшие от гнева, праведно кипящие  возмущённые либеральные мозги, очередями хорошо темперированной информации. Отравленные пули находили свои дырочки!  Для меня же это был всего лишь белый шум! Шум белых ленточек - желаний на высохшем шаман – дереве. Или на смоковнице бесплодной. Да, по-моему, пример смоковницы будет более удачным!
Когда ванна была наполнена, я вновь отправился на берег, на этот раз на поиск камней.  Камни были необходимы для создания комфортной обстановки для бычков – подкаменщиков.
 Комфорт – вот цель и смысл современной жизни! Человечество не озабочено более поисками смыслов. Они уже указаны невидимой рукой и правильно поняты современными людьми. Комфорт, свобода и демократия – вот три кита, на которых строится нынешнее пресвященное либеральное общество. Но, комфорт на первом месте! И, если предположить выбор, какого из трёх китов оставить, то люди без сомнения выберут комфорт!
 Я подумал, что ж, раз такое дело, пусть и рыбкам моим  будет комфортно.
Я принялся искать камни в песке и в воде. Подходящие экземпляры складывал в ведёрко. 
- Чего вы тут ищите? – раздался голос у меня над головой.
Я посмотрел наверх. На балконе парящей над обрывом дачи, словно пеликан в гнезде, сидел в плетёном кресле друг - профессор. В руках у него была небольшая подзорная труба.
- Собираю камни, - ответил я.
- Что, наконец, пришло время их собирать? – сострил профессор.
- Не знаю, я тут времён не наблюдаю! – ответил я, сделав ударение на «тут».
- Нравятся наши места?
- Да! Я здесь счастлив, как во чреве матери!
- Вы что же, помните себя во чреве матери?
- Как будто вчера его покинул! Говорят, что я орал до хрипоты, от возмущения! Так не хотелось вылезать.
- Теплоход! – вдруг прокричал профессор.
Я обернулся и увидел, как из-за склонившихся к воде плакучих ив, появился плывущий вдоль противоположного берега белый теплоход. Профессор, позабыв про меня, прильнул к окуляру подзорной трубы. Постояв с минутку, и решив, что до меня уже нет дела, я двинул, было, далее по берегу. Вдруг вновь раздался крик:
- Молодой человек, вы не могли бы мне помочь?
- Чем могу быть полезен? – крикнул я в ответ.
Профессор показал мне на трубу. Я вернулся, как можно быстрее. 
Профессор призывно помахал с балкона.
- Поднимайтесь скорее, пока теплоход не уплыл!
Оставив ведёрко с камнями у калитки, я вбежал на участок, затем - в дом, взбежал по скрипучей лестнице на второй этаж, и дальше - на балкон.
- Пусть это будет не совсем по правилам, но не охота отпускать такой прекрасный экземпляр речного флота! – заявил профессор, указывая на удаляющийся теплоход.
- Что вы имеете в виду? – спросил я, удивлённо.
- Скорее, прочтите название судна! – с этими словами хозяин дома вручил мне зрительную трубу.
Настроив окуляр трубы, я поймал в перекрестье уплывающий теплоход. Золотые буквы на корме отсвечивали на солнце. С большим трудом я смог прочитать название: «Капитан Пушкарёв». О чём и сообщил незамедлительно.
- «Капитан Пушкарёв» у меня уже, помнится, был, - промолвил профессор, разочарованно. – Можно даже в журнал не заглядывать, но всё равно, посмотрим, для чистоты эксперимента!
С этими словами он открыл лежащий на круглом столике толстый гроссбух и принялся переворачивать его широкие  разлинованные листы. Склонившись над  книгой, профессор чуть не носом перелистывал страницы. 
- Да, вот и он! «Капитан Пушкарёв». Проследовал десятого июля сего года, вниз по течению.  С примерной скоростью в 25 километров, или 13,5 узлов в час!
- Вы учли скорость течения, профессор? – поинтересовался я.
- Да – я записываю сумму скоростей. Вниз по течению добавляю. Соответственно, при движении вверх  отнимаю скорость течения.
- Случается, что в этом месте Волги, течение меняется на  противоположное, - сообщил я.
- Не на фарватере, мой друг! – ответил оппонент  менторским тоном.
- Вопрос спорный, - возразил я. - Сейчас не всё зависит от природы. Могут надолго закрыть шлюзы в Жигулях, и всё станет с ног на голову. 
- Но это всё не главное для нас! – вдруг заявил удивительный хозяин.
- А что же главное?
- Главное – я слушаю, как  плывут суда!
- Слушаете? – удивился я.
- Да, звуки двигателей подобны музыке! Особенно ночью. Я, лёжа в постели, в темноте, с закрытыми глазами, могу определить тип силовой установки.
- Низкие звуки дизелей знакомы и ребёнку, - заметил я неудачно.
- Что понимаете вы в звуках! – вспылил профессор неожиданно.
- Мне не приходило в голову, что в них надо что-то понимать! – сказал я в качестве оправдания. – Я просто слушаю.
- Вы просто слушаете! Но, не слышите!
- Ну, как не слышу? Вот, например, у вас проигрыватель без автостопа.  Игла скрипит в колонках. Вам надо бы её поднять.
- Ого! – воскликнул профессор. – Выходит ты не глухой!
- Совсем не глухой! Вернее, не совсем глухой! – ответил я, и в качестве предположения, заметил. - Вы что это на мне какие-то эксперименты ставите?
- Признаюсь, со стыдом, что - да! Как ваше имя?
- Друзья зовут меня Домский!
- Я, с вашего позволения, буду звать вас также. В подтверждение моих дружественных намерений. Меня же зовут – Альберт Феликсович.
Мы пожали друг другу руки.
 - Мои эксперименты совершенно безопасны, - продолжил профессор доверительным тоном.  - Все они – в области звука: шумов, музыки и прочего.
- Прочего? – удивился я.
- Например, человеческой речи,  - пояснил профессор.
- Ах, да! Хотя, люди способны и петь. И шуметь.
- Это всё лирика. Посмотрите-ка сюда.
Мы прошли с балкона, вглубь профессорской дачи, и я, наконец, смог рассмотреть обстановку.
Бардак царил ужасный.  Всюду навалены были журналы и книги, по отдельности и стопками. Издания различных лет лежали на столе, на стульях, на комодах и даже на неубранной постели. Вдоль стен на вешалках, крючках и просто вбитых гвоздях висело множество предметов, среди которых выделялись: красивая медная астролябия, видавший виды секстант, барометр в виде корабельного штурвала, изъеденного короедом, несколько  настенных часов, в том числе с кукушкой, которая разок уже прокуковала, а также круглая радиоточка времён войны и послевоенного восстановления. 
Особое моё внимание привлекла ламповая радиола на ножках, возле которой лежало несколько стопок виниловых пластинок. Она - то, эта радиола, и издавала своей иглой неприятный скрежещущий звук.
Профессор поднял иглу, и скрежет прекратился.
Стало непривычно тихо рядом с профессором. Для меня он уже стал символом, едва ли не источником различных, большей частью необычных громких, звуковых колебаний. 
- Вы позволите полюбопытствовать? – спросил я разрешения, кивнув на стопки с пластинками.
- Валяйте! – разрешил хозяин.
Я снял верхнюю пластинку из стопки. Она была непривычно тяжёлой. На конверте была изображена чудесная женская головка, и что-то написано на немецком.
- Это музыка из фильма «Голубой ангел» с участием Марлен Дитрих. Выпущена в  Третьем рейхе.
- Ничего себе! – воскликнул я.  – Где вы её раздобыли?
- Трофейная! Отец привёз с войны.
- И что, можно её послушать?
- Без проблем! – профессор поменял пластинку в радиоле, и опустил иглу. В колонках «побежал песочек».  Затем зазвучал лёгкий джаз, и далёкий женский голос с немецким акцентом запел на английском  про какую-то Лолу. Оркестр перемежался аккордеоном.  Профессор принёс с кухни чайник, чашки уже были на столе, среди прочих предметов, - и мы принялись пить чай, под чарующие звуки свинга.
- Послушайте вот это! – вскакивал профессор с места, и менял пластинки.
- Вот, например, это вам будет ближе, - сказал профессор и вытащил откуда-то пластинку «Эбби Роуд».  – Вы это слышали?
- Конечно! – ответил я. – Я люблю «Битлс». 
- «Битлс!» - вскричал профессор, подверженный эмоциональным порывам. – Эх, молодёжь! Для нас они были и останутся «Битлами»! Но тут есть одна фишка. Вот послушайте.
Он поставил иголку на самый конец стороны Б.
- Что – нибудь слышите?
- Нет! - ответил я.
- Правильно! – рассмеялся профессор. – Вы и  не можете ничего услышать, потому что тут записан свист для собак на сверхвысоких частотах. Когда проигрывается это место, собаки начинают волноваться, к удивлению людей.
- Ничего себе! – удивился я. – Я ничего не знал об этом.
Профессор рассмеялся, как ребёнок. Он был доволен неподдельным  интересом гостя.
 Я настроился на частоту профессора. Мне было, на самом деле, очень интересно. Мы подружились. Я стал захаживать к нему по вечерам. Ни разу мы не вспомнили в беседах ни о неправильном заборе, ни о штандарте неуместном.  Ибо другие интереснейшие темы нас накрыли с головой!

5

Земля и все дела на ней сгорят! Потопа более не будет. Кто сомневается – иди и посмотри на радугу, оставленную нам на небе в подтверждение! Если где найдёшь её, конечно, в это время. Но, даже если не найдёшь, то подожди. Всё равно появится.
Я обожаю смотреть на огонь, как и любой человек, наверное. А тут получил роскошную возможность пожечь костры! Нашёл пустую бочку, обложил камнями, устроив, таким образом, алтарь всесожжений. Сначала жёг траву и ветки. Потом решил жечь книги.
 С какой температурою они горят?
А по Цельсию?
Не знаем?
То – то же!
В своё время, несколько лет назад, выпустили мы книгу рассказов. Все мы с ней тогда носились. Напечатали где-то с тысячу экземпляров. Думал я продать их, эти экземпляры, и получить прибыль от творчества. Куда там!
 За время моей жизни, долгой и бестолковой, приобрёл я большое количество друзей и товарищей, однокашников и одногруппников, хороших  знакомых и случайных попутчиков, однополчан и соседей по камере, коллег и сослуживцев, собутыльников и сотрапезников, поклонниц и послушниц, фанатов и  болельщиков, и ещё разных личностей, идущих по категории «сомнительные», но, тем не менее, вместе со всеми требующих своего экземпляра книги, да ещё и заверенного автографом.
 В общем, я, как и сочинитель Пушкин, не получил от своих литературных опусов никакого финансового выхлопа. Ещё мы с братом Пушкиным и должны остались всем вокруг. Кому деньгами, а кому вниманием сердечным, или же элементарной благодарностью; это я, уж, про себя, а не про Александра Сергеевича!
 Когда я посмотрел на все эти потуги к творчеству  под новым, изменившимся углом зрения, при некотором понижении градуса, то увидел их несоответствие  моему теперешнему мироощущению, и решил – всё сжечь без сожаления!
Чего жалеть, когда и так всё сгорит, в конце концов?!   
 В таком настроении шёл я по одной из аллей «Науки», направляясь в сторону пляжа, обливаясь потом из-за обрушившейся на нас этим летом, не проходящей африканской жары; ещё и прокопченный книжным дымом. Впитались книжки в мою кожу, засели книжки в бестолковой  голове!
 Вдруг, из-за  дома, стоящего на бетонных сваях,  и напоминающего гигантскую избушку бабы Яги, выскочил высокого роста, солидных уже лет  мужчина с пистолетом в руках. Выбежав на дорожку, и перегородив мне путь, незнакомец направил пистолет вверх и пальнул в воздух. Затем выстрелил ещё раз. Я даже испугаться не успел. Когда же первый шок прошёл, я заметил, что пистолет  - стартовый. Пугач спортивный.   
Закончив стрельбу, мужчина закричал: 
- С Победой!
- Кто победил? – спросил я, пытаясь оставаться невозмутимым.
- Наши победили! Кто ещё?!
- «Рубин» что ли? – задал я наводящий вопрос.
- Какой – такой  «Рубин»? Нужен мне твой «Рубин»! Я за «Торпедо» болею! За Стрельцова!  За Воронина! 
Ничего себе, подумал я. Составчик - то уже давнишний. Впрочем, приглядевшись к неожиданному собеседнику, я заметил, что и тот давно не молод.
Старик был монументален. Квадратная седая голова, лежащая на широких богатырских плечах, высоко вознеслась над землёй. Бронзового цвета лицо, изъеденное глубокими продолговатыми морщинами, покрыто было серебристою щетиной. На кончик выдающегося носа, съехали огромные тяжёлые очки.
- За победу над Германией! – прогремел старик, вновь нажимая на курок. Но выстрела на этот раз не последовало.
- Патроны закончились! – сказал он разочаровано. Затем посмотрел на меня и спросил. – Ты, что ли брат Серёги?
- Нет, что вы. Мы не братья, а друзья!
- Да, теперь вижу! Он еврей, а ты татарин!
Я тут пытался что-то возразить. Но неожиданный собеседник рассмеялся: 
- А я - Чингачгук!  Местный вождь в отставке.
Потом спросил: - Послушай, мил человек, есть у тебя что махнуть? А то у меня всё закончилось, а жена только завтра из города приедет.
- Оно может и к лучшему, - ответил я, осторожно – А то вы всё  День Победы празднуете, а ведь уже август!
- Ну, ты даёшь! Победа же на все времена! – удивился старик. А потом добавил, весьма уничижительно. - Или тебе водки жалко?
- Ладно, пойдёмте, - ответил я, обходясь без лишних препираний.
- Послушай, как тебя зовут?
Я представился.
-  А меня - дядя Вова! Ты уж сам сходи, пожалуйста. Не хочу я в центр вылезать, и там светиться!
«Наглость – второе счастье!» - подумал я, возвращаясь к дому.
Звёзды в этот день сложились так, что моя жена тоже уехала в город.
 (Не подумайте, что я верю в астрологию! Это я так, к словцу, про звёзды завернул. Ведь известно, что астрология – это лженаука! Наподобие научного коммунизма. Обман наивных  простаков. А  вы, уверен, не из таковых, мои просвещенные читатели!)
 Придя домой, я вытащил из холодильника мгновенно запотевшую бутылку, завернул её в полотенце, сунул под мышку, и пошёл обратно. Дядя Вова ждал меня на прежнем месте.
- Пойдём скорей! – сказал он мне, с радостью в голосе. И, подхватив под руку, буквально потащил за собой. Силён был старина!
 Мы пронеслись мимо дома на сваях, и оказались у какого-то  бревенчатого  сарая, возле которого был врыт в землю основательный, заставленный грязной посудой стол и две полукруглые скамьи, выпиленные из единого ствола сосны.
Дядя Вова скрылся ненадолго в сарае, который оказался вовсе не сараем, а его жилищем, и вынырнул с большой вяленой чехонью и рюмками в руках. Я вообще-то пить не собирался. Но, под вяленую  рыбу решил принять рюмашку. Что и сделал. Дядя Вова нарезал продолговатую чехонь охотничьим ножом. По кровотоку лезвия  стекал в тарелку рыбий жир. На запах сразу прилетели осы.   
- Сейчас я их! – воскликнул дядя Вова.
Размяв в больших узловатых пальцах сигарету без фильтра и, закурив,  он выпустил в зловредных наглых насекомых струю крепкого табачного дыма.
- Ты не куришь? – спросил хозяин у меня. – А то, угощайся! Американские.
 - Спасибо! Не курю уже пять лет. Как бросил – сам не понял! – ответил я, удивлённо глядя на смятую пачку «Кэмэла» без фильтра. Такие сигареты видел я только в кино.  О чём и сообщил хозяину.
- Мы сами тут, как в кино! – ответил дядя Вова, усмехаясь.
- Чем занимаешься? – спросил меня дядя Вова, расположившийся к общению.
- Выращиваю укроп с редиской, - ответил я, сдирая с рыбы кожицу.
- А ещё?
- А ещё – огурцы! – сказал я, отломив большой кусок от рыбьей спинки.
- Да я про то спрашиваю, чем занимаешься по жизни?
- Иду по жизни маршем. А большею частию, как придётся. Бывает, и на четвериках перемещаюсь.  Ещё пишу рассказы и сочиняю стишки, - ответил я, и принялся жевать. 
- Да ты писатель! - оживился дядя Вова. - Дашь что - нибудь почитать из своего?  Про что пишешь – то?
- Писал всякую ерунду и любовался ей. Даже книжку выпустил! – я выплюнул  рыбью косточку. -  Потом пересмотрел многое, передумал  многое, перечитал свои рассказы и решил, как Гоголь, сжечь оставшиеся книжки.
- Сжёг?!
- Нет, ещё не всё, да там и осталась всего одна коробка – штук тридцать,  наверное.
- Принеси одну завтра! Я оценю. И вот ещё, что, писатель, мне твоя помощь понадобится. Поможешь?
- Что делать надо?
- Я тут недалеко сухое дерево присмотрел в лесу. Хочу его спилить под покровом темноты, пока лесников нет.  Спилим вместе? За мной не заржавеет. Послезавтра жена продукты и деньги привезёт.
- Да, мне не надо ничего! У меня всё есть!
- Там разберёмся, - махнул рукой дядя Вова. – Ты, главное, приди! Придёшь?
- Приду, - согласился я.
- Отлично! – заулыбался дядя Вова. – Я сразу понял – ты хороший парень! Я людей вижу насквозь, как рентгеном.
- Нет, не приду, тогда, - ответил я. – Чего-то передумал!
Дядя Вова рассмеялся и налил ещё по одной.
Потом мы ещё сидели долго. Болтали обо всём, о футболе, о политике, о бабах, и о бабках.

На следующий день, вернее вечер, в час сумерек, пришёл я к дяде Вове.  Он  звал меня не по имени, а писателем. Так ему нравилось.
У дяди Вовы всё  было готово. У раскрытых ворот стояли бежевые  «жигули – копейка». В багажнике которых  лежали бензопила и моток верёвки. Дядя Вова предстал в рабочем комбинезоне, с шахтёрским фонарём на голове, поверх бейсболки. Он был трезв и, было заметно, что это состояние ему почти мучительно.  В таком состоянии дядя Вова был немногословен.
- Готов? – спросил он у меня.
- Готов! – ответил я.
- Тогда садись. Поехали. Сильнее дверь!
Мы выехали из ворот, и сразу попали в лес, подступавший в этом месте вплотную к дачному забору. В лесу было уже совсем темно, и дядя Вова включил фары.  Проехав немного по просёлочной дороге, мы остановились. Дядя Вова заглушил двигатель и вышел из машины. Я вслед за ним.
- Вот она – берёза, - указал дядя Вова на стоящее невдалеке большое наклоненное дерево, белеющее в свете фар.
- Теперь всё надо делать быстро! – сказал дядя Вова, вручая мне верёвку. Сам он взял пилу, и мы двинулись к дереву.
Пила завелась не сразу, но всё, же завелась. Лес огласился её протяжным рёвом. Летящие по кругу стальные зубья, вгрызлись в дерево. Запахло свежими опилками и бензином.   
Дядя Вова мастерски сделал конусообразный надпил. Затем, накинув на дерево верёвку и затянув петлю, он подал мне её конец со словами:
 - Как начнёт падать, потяни немного вправо, чтобы на дорожку упала. Там распиливать легче будет.
Нашёл, кому доверить!
Обойдя дерево,  дядя Вова начал пилить с другой стороны. Берёза зашаталась.
- Тяни! – крикнул дядя Вова.
Я потянул изо всех сил. Верёвка натянулась, как струна, и обожгла ладони.
- Не так сильно!
Я и сам уже увидел, что перестарался. Берёзу повело, как пьяную, и она стала заваливаться в нашу сторону.
- Беги! – закричал дядя Вова.
 И я понёсся прочь, куда-то в темноту. Сделав лишь насколько шагов, я споткнулся о корень и полетел на землю. Мне захотелось стать червём, или кротом, чтобы быстрей зарыться в глубину. Над головой раздался страшный треск и шум. Что – то пронеслось у меня между похолодевшими лопатками, земля содрогнулась от удара, и наступила тишина. Я попытался встать, но почувствовал, что прижат к земле тяжёлой  веткой. Пошевелив руками и ногами, я понял, что, скорей всего, остался цел. Земля подо мной была сухой и тёплой. Комар над ухом принялся выводить свою высокую противную ноту.
- Ты где, писатель? – раздался тревожный голос дяди Вовы.
- Тут я, под деревом, - отозвался я.
- Живой?
- Живой, раз отвечаю!
Вокруг меня запрыгал свет фонарика.
- Я здесь! – сориентировал я дядю Вову.
- Лежи, лежи, дорогой. Не шевелись! – ответил дядя Вова дрожащим голосом. – Я сейчас.
Хрустя ветками,  старший товарищ подобрался ко мне вплотную,  завёл пилу, на этот раз без заминки, и спилил большую ветвь, прижавшую меня к земле.
- Встать можешь? – спросил меня дядя Вова.
- Сейчас попробую, - ответил я, и попытался встать.
Когда я встал, и разогнулся, то почувствовал боль в спине.
- Что там у меня? – спросил я дядю Вову.
Тот посветил фонариком и охнул!
Я повторил вопрос, с усиливающимся волнением.
- У тебя вся рубашка в крови! Поехали скорей назад!
- Я тогда пешком дойду! Зачем сидения пачкать?
- Садись! – воскликнул дядя Вова. – Нашёл о чём заботиться!
Я сел бочком, почувствовав, как намокает липкой жидкостью рубашка, и мы отправились в обратный путь. По дороге дядя Вова позвонил какому-то знакомому, судя по всему – врачу.
- Не пьяный, слава Богу! Бежит, бежит! – сообщил он мне, и приободрил. - Терпи, терпи, родной!
- Да мне не больно! – успокаивал я дядю Вову, а больше самого себя.
Когда мы подъехали к забору «Науки», и въехали в раскрытые ворота, к нам метнулся небольшого роста человечек, с мелкими чертами лица, с чёрными бакенбардами, в форме одежды: трико и гимнастёрка; и с саквояжем в руках. В его движеньях было что-то обезьянье. Какое-то кажущееся несоответствие разлитой в его облике сонливости, и в тоже время быстроты и точности в движениях.   
Это был знаменитый «никарагуанский» доктор. Человек героической судьбы.  Впрочем, об этом я узнал несколько позже. И непременно расскажу о нём, в другом рассказе. Сейчас же доктор попросил меня снять рубашку.
- Вроде бы, ножницами разрезают одежду в таких случаях? – задал я доктору вопрос, припомнив кадры из каких-то фильмов.
- У тебя, что рубашка не расстёгивается? – ответил доктор недоумённо.
- Значит, расстёгивать? – уточнил я.
- Расстёгивай, конечно! Да побыстрей! – последовала команда.
Я расстегнул и снял потяжелевшую рубашку. 
Доктор, усадив меня на скамейку,  промыл мне рану перекисью, а затем её перевязал. Всё сделал быстро он и ловко! Мне было совсем не больно. Щипало только, но не больно, повторю.
Затем, посветив фонариком мне в зрачки, доктор констатировал:
- Жить будет!
И, обратившись к дяде Вове, попросил:
- Володя, принеси живой воды!
Мы выпили живой воды и сразу ожили! Закусили.
 Затем дядя Вова и доктор уехали в лес – завершить начатое дельце. Из лесу донёсся отдалённый звук бензопилы. Это дядя Вова  распиливал берёзу на части, для удобства транспортировки.  Уже скоро среди деревьев замелькал свет фар, заметались причудливые тени, затем машина въехала во двор. Я закрыл за ней ворота. Хотел, было, помочь разгрузить поленья. Но, дядя Вова запретил мне. Сказал: сиди, вернее, займись делом - разливай, пока!
 Очень быстро поленья были спрятаны под перевёрнутую свежевыкрашенную лодку - ялик, лежащую на усыпанной сухими листьями земле рядом с домом на сваях.  Это было сделано для того, чтобы лесники не догадались.
Эти лесники ходили в основном не по лесу, а тёрлись возле дачных товариществ. Смотрели, чтобы кто - что не построил на своём участке, без разрешения. Ибо, вся окрестная территория  принадлежала Лаишевскому лесничеству. Ещё недавно тут был заказник. Пока не обратили на этот лакомый кусок родной земли, власть предержащие. Заказник отменили, и отгородили большой кусок природного пирога, от речных пирсов, где мы рыбачили, и выше в лес, на несколько километров, высоченным металлическим забором.
Ну да Бог с ними! И это всё сгорит!
Мы же приступили ко второй, обязательной, части любого мало-мальски значимого  дела, требующего совместных усилий, которая неизбежно наступает у нас после окончания самого дела; наступает  так же неотвратимо, как вслед за зимой наступает весна, или как вослед за возлиянием приходит похмелье. Бывает, правда, что похмелье не приходит. Случается, что обходится и без отмечаний! Но, это редкие исключения, которые, как известно, лишь, подтверждают правило.   
Итак, мы приступили! Не стану утруждать вас, любезные читатели, описанием наших посиделок. Тут право, всё уже перепахано, вдоль и поперёк, как в музыке джаз – рок. Добавить нечего.
Сообщу лишь, вкратце, об итогах встречи. Что нового узнал, чего добился, и на что нарвался.
Узнал я много нового от доктора, и о докторе. О том, какие в Никарагуа рассветы, как тяжело пройти проверку в КГБ, какие крепкие сигары курят там, какие крепкие объятия у мулаток, какой там крепкий ром, какой был раньше доктор крепкий, какой был крепкий у него … х - характер.  Узнал и имя доктора – его звали Фидель.   
От дяди Вовы я узнал о путешествиях на этих самых «Жигулях» по всей социалистической Европе, даже и до Венгрии, и до Белграда. Послушал его признание в любви к своему «железному коню», которого он любит больше всех на свете! Больше всех женщин и собак, что были у него!
Не врал старик! Скоро я в этом убедился!
Добился же я великого расположения дяди Вовы! Он мне сказал, на прощание:
- Приходи в любое время! Мой дом – твой дом!
Пользуясь случаем, я и напросился назавтра к нему посмотреть футбольный матч по телику. В доме на сваях, – всегда пустующем, т.к. дети дяди Вовы приезжали редко, - была установлена спутниковая антенна, и висел огромный телевизор.
Попрощавшись, дядя Вова пошёл спать. У него была привычка ложиться рано.
 Мы же с доктором Фиделем засиделись, разговорились. Тут доктор мне и поведал удивительную историю про дядю Вову.
 Я впервые  решил записать рассказ на диктофон, благо в подаренном Джоном мини-бумбоксе была такая функция, мною ещё не опробованная.  Потому и передаю вам эту былинную историю со всеми неподражаемыми интонациями рассказчика, человека мультикультурного, и пребывающего в тот момент в хорошем кураже.
 Доктор Фидель спросил, покажу ли я запись профессору,  тот ведь  любит прослушивать разные звукозаписи. Я ответил, что покажу, если доктор  не будет против.   
 Доктор Фидель посмеялся чему-то своему, ополоснул горло специальной жидкостью, и начал слово молвить!

Рассказ доктора Фиделя

«Слушай, Израиль!
Владимир Иванович родил двоих детей: сына Бориса, и дочку Беллу. Сын старше на пять лет, и ростом вышел. Вымахал детина, в конце концов, под два метра. И всё просился, с детства, в баскетбол его записать. А у Володи, как раз, друг баскетболист, играл за трест общепита и,  по окончанию карьеры,  тренировать начал. Вот Володя  и пристроил сына к другу в секцию. Боря играл,  играл, тренировался, а потом и  говорит, поеду, мол, в Америку, в НБА устраиваться. Замахнулся на недостижимое!  Ведь это же самая сильная лига в мире! Там, в  основном, одни чёрные негры играют, но, иногда, и белых берут, тех, что умеют высоко с мячом прыгать. Мечта у Бори  была, заветная. Ну, что тут  сказать? Времена сейчас такие – езжай, куда хочешь! Вот он и поехал. Записался в какие-то летние лагеря, но не прошёл отбор. Однако где-то он там подвизался, при каком-то клубе. Как Володя смеётся – мячи подавать.  Да там и завис. А Белла, как подросла, поступила в  институт, ещё и подрабатывала: по вечерам билеты в кино проверяла; скопила деньжат и укатила на каникулы к братцу, за океан. Когда вернулась, ничего сначала не объявляла, а потом оказалось, что жених у неё там нарисовался из местных, из американцев.  Она с ним поначалу переписывалась в интернете, переглядывалась; только обниматься не могла - не достигла ещё того техника! Сейчас ведь до чего прогресс дошёл? Это раньше – напишешь письмецо, заклеишь язычком конвертик, и – лети весточка к любимой-дорогой. А ты ждёшь ответа днями и ночами! А нынче,  даже и соскучиться друг по другу не успевают! Куда бы ты ни двинул, куда бы ни пошёл – везде тебя твоя любовь достанет, везде она тебя найдет! Некуда и спрятаться!   Ну, так вот. Не прошло и года, как приезжает этот самый американский жених – свататься, значит!  Событие, сам  понимаешь, незаурядное! Приехал он в Россию летом почему-то в зимних ботинках. Ну, тут уж, кто его знает? Может, у него ноги мёрзнут?
 Володя его и принимает здесь, на «Науке», в своей летней резиденции. Всё чин чином. Стол накрыл. Жена его, Маргарита Петровна, нарядилась красиво, не по-дачному.  Достойных людей пригласили: меня с женой и Альберта Феликсовича. Вот, сидим мы, значит, беседуем.  Жених-то, оказывается, русский язык давно изучает, и очень русскую культуру любит, литературу читает в подлиннике, и от всего русского в восторг приходит. Такой восторженный молодой человек.  Симпатичный по - своему. Только голова у него немного сплюснута с боков. У нас такие черепа редкость, не наш типаж. И пилить их, эти черепа, очень неудобно! Ну, это я уж тебе из своей медицинской практики говорю, к слову, просто.   По-нашему лопочет он, и в правду, неплохо. Почти без акцента.  Володя его и спрашивает, чем занимаешься мол, Филипп? Американца Филиппом зовут, как Киркорова.  Только они там, в Америке, оказывается, про такого певца ничего не слышали. Не дошла до них ещё его слава. Филипп и отвечает – я, мол, филолог по образованию, а работаю пастором. И, вообще, хочу в Россию перебраться - нести  свет веры истиной! Такое, мол, я чувствую в себе призвание!
 Тут Владимир Иванович крякнул, для начала, это у него верный признак начинающегося внутреннего волнения! А потом и говорит этому молодому пастору: ты, мол, неси свет своей веры индейцам в прерии, или, что там у вас ещё осталось от живой природы? И неграм неси свой свет в каменные джунгли, и, даже в самый Белый дом, можешь свет занести, посветить этому чёрному …,(Володя произнёс слово, начинающееся на «п», но не «президент»), если ты такой светоносец!   А мы, православные христиане, как-нибудь без тебя обойдёмся!
Тут ещё и я масла в огонь добавил, ненароком! Хотел блеснуть знанием латыни, да и ляпнул зачем-то,  что светоносец – это будет по латыни Люцифер!
 Что тут началось! Американцы ведь к таким обхождениям не привычные. Да ещё и Белка налетела на отца: Что вы, папа, говорит, себе за обращение позволяете с иностранными гостями?! Маргарита Петровна, меня под столом пнула, и тоже попыталась, было, мужа урезонить. Но Владимиру Ивановичу если уж вожжа под хвост попала, то его никто не остановит, бесполезно и пытаться, пока он сам свои намерения не реализует! Я-то его знаю – тридцать лет без малого знакомы! Поэтому сижу – помалкиваю, не вылезаю больше, но только недоумеваю: с каких это пор Володя стал ревнителем православия, когда он и в Бога-то не верил никогда, и утверждал, даже, что его не существует?! Филиппу тоже палец в рот не клади, оказывается. Он спрашивает у Володи: вы в православную веру крещённые? Володя ему – крещён! Филипп и давай наседать: когда мол, крещён?  Володя и отвечает всё по правде: во младенчестве бабка в деревне крестила, вдали от чужих глаз, чтобы родителям моим, а особенно партийному  ответственному  папе, это таинство боком не вышло! Такие, мол, были времена и порядки! А вы, спрашивает Филипп, в церковь ходите, символ своей веры знаете? Не хожу, отвечает Владимир Иванович, и символов не знаю! Но, я тебе вот – что скажу, американец. Хоть я  и не великий богослов, и в тонкостях веры не разбираюсь, но расскажу тебе историю, про князя Владимира, который и выбрал нам истинную веру, не ошибся!
 Махнул Владимир Иоаннович рюмашку, не с кем не чокаясь, и начал свой рассказ.
Тысячу лет назад, говорит, княжил в Киеве, – тогда это была столица Руси, наша русская столица, а никакая не украинская, - князь Владимир. И почувствовал князь, что пришло время от язычества избавляться. Достали его, уже, эти истуканы деревянные!  Пригласил Владимир тогда представителей всех известнейших в мире религий, и стал у них выпытывать об особенностях их вероисповеданий. Как услышал у евреев, - Владимир Иванович ткнул пальцем в Альберта Феликсовича, - что кабанов нельзя в пищу употреблять, а князь был большой любитель поохотиться; а также – что нельзя по субботам в бане с девками мыться; и – пардоньте! – от богатырских ворот  вам поворот!
 С Альбертом он, правда, неудачный пример привёл. Тот, как раз в этот момент, на тонкий розоватый кусочек сальца горчичку ножом намазывал. Закуску себе готовил, питательную и острую.
 Затем с мусульманами, князь вёл переговоры – тут Владимир Иванович указал на меня своей дланью, и снова неудачно попал, я как раз рюмочку, опустевшую, на стол ставил.  Ну, делать нечего, Владимир Иванович плюнул в сердцах, и рассказывает дальше. Всё вроде князю у мусульман понравилось, из дичи, подумал он, кабанов исключить можно, и свинины не есть, потому как рацион княжеского питания и так богатый и разнообразный. Зато в бане можно сразу с четырьмя жёнами мыться – париться! Но, когда дошло, до сообщения о мусульманском сухом законе, князь сразу от этой партии отказался, и произнёс свою самую известную фразу, что веселие на Руси имеет свои глубокие источники! Спасибо ему! Большое человеческое спасибо! Поистине Великий Князь!
 Затем католиков князь послушал, но сразу понял – не для нас это, приторно как-то всё и хитровыкручено. Видно, что обмануть хотят и под себя подмять потом! Уехали и эти не солоно хлебавши!
А потом вернулись люди княжеские от греков, из Византии, из  Царь – града, пали в ноги князя и кричат:
-  Всё князь, нашли веру истинную! Где были: на земле, или  на небесах, до сих пор понять не можем!
Князь им говорит:
 - Дыхните-ка!
 А посланцы в ответ:
- Ты что князь! Ни в одном глазу! Вот и греческий митрополит с нами. Всё сам тебе сейчас изложит и разложит.
Ну, а дальше поговорил князь с митрополитом, вспомнил рассказы бабки своей Ольги, и принял правильное решение. На то он и князь, чтобы решать правильно! Обошёлся безо всяких парламентов и голосований!  И крестился в веру православную сам, и дружину всю крестил и весь народ! А митрополит греческий уже наших попов рукоположил, и с тех пор у нас всё идёт преемственно, от самих древних апостолов.
А затем, с некоторым опозданием, прибыл к князю Мартин Лютер Кинг, ваш протестантский основатель, уточнил Владимир Иванович персонально для Филиппа. Ему бы порадоваться, что народ уже крещён на Руси, и радость эту с нами разделить. Но тот полез к князю на приём, со своёй доктриной протестной. Великий князь, как услышал слово «протест», велел отвести его на конюшню, да хорошенько вожжами выпороть, а потом прогнал  взашей, ещё и собак вослед спустить приказал, чтобы бежать не уставал! Так князь протесты не любил, от которых государству пагуба, да и никакое доброе дело, на шатком основании протеста не совершится! 
  Филипп, не обиделся, или сделал вид, и отвечает: неправда это всё! Никакой это, говорит, не Мартин Лютер Кинг, а просто Мартин Лютер! И начал объяснять подробно всё нам, как детям. Оттачивал на нас своё миссионерское мастерство!
 Тот, который Кинг, говорит, был лидером черного протеста у них в Америке, а другой, который без королевской приставки,  из Германии, и протестовал против злоупотреблений католической церкви, чтобы людей на кострах не жгли, и чтобы простому народу понятно было, что в писаниях написано. Поэтому он отказался от   латыни. При этих словах, Филипп посмотрел на меня, как на жука  засохшего, из старого гербария. И начали все его последователи Библию  читать на родных языках, и разбирать, что там написано без всякой навязанной помощи, без так называемых святых отцов, которые никакие не святые, потому, как свят только Бог! И жили они – один совсем недавно в семидесятые годы, а другой в пятнадцатом веке. Что тоже от Владимира на пол - тысячи лет отстоит. Так что никакой Мартин Лютер, кинг он или не кинг,  к князю Владимиру приезжать не мог!   
Но, Владимир Иванович, вижу, всё это мимо ушей пропускает и спрашивает у пастора: как это святых нет?! А Николай Угодник, великий русский святой, как же? Сходил Иван к своим «Жигулям», вон к тем, что под домом, между сваями стоят, и принёс бумажную иконку Николая Чудотворца. Смотри, говорит, пастор! Я с этой иконкой десятки тысяч километров проехал, по Советскому Союзу, и по Европе, и по Азии, до румынской границы даже доезжал, - и не одной серьёзной аварии. Колесо только один раз потерял, на Кавказе, на всём ходу оно оторвалось, и в пропасть улетело. Но, это как раз меня святой Николай и спас! У меня его иконка всегда в кармашке над головой лежит.
Филипп ему отвечает. Это ваше право – верить в помощь икон. Мы же без них отлично обходимся. Потому что нам Бог напрямую помогает, без посредников! А Николай этот, которого вы называете святым, к вашему сведению, никакой не русский, а грек!
Владимир Иванович так и подскочил! Что ты, кричит, несёшь, чудо заморское?! Какой такой грек? Когда всем известно, что Николай Угодник наш самый первый русский святой! 
Это раньше люди подолгу споры разрешить не могли. Всё думали, как друг другу свою правоту доказать? А сейчас, даже спорить неинтересно стало, потому как, неминуемый  прогресс не даёт в упоение спора войти! У всех сейчас с собою интернет. Я даже сам, порою, удивляюсь, смотрю на телефон и восклицаю: Ну и гад же ты!
Вот так же и Филипп достал свою пластмассовую штуку, открыл там нужную страницу – и вот, пожалуйте: вся информация про св. Николая! Владимир Иванович, как прочитал, так и выронил телефон из рук! Ладно, что он не на землю, а в греческий  салат упал, яблоком надкусанным вверх!
 Но, русские не сдаются! Ну, и что с того что грек, пошёл Владимир Иванович в атаку! Главное, что не американец! А чем американцы плохи, спрашивает Филипп? А почему вы второй фронт поздно открыли? А греки, что раньше открыли? Ну и так далее пошло - поехало  у них в политику. Это Иван Иванович красиво так с религиозной темы съехал, так как понимал, что тут ему знаний не хватает. И вышколенного пастора ему никак не одолеть! Понимает это Владимир Иванович и становится ему до слёз обидно, ибо нутром своим он чувствует, что права вера православная, не зря она так называется! А доказать никак не может.
Тут слово попросил Альберт Феликсович. Тихо так и вежливо. Я, говорит, вовсе человек не верующий. Плохо, кончено, это! Но, так уж воспитан. А может это и к лучшему, так  как поможет беспристрастно и логично вам свою мысль высказать.  Вам, говорит, молодой человек, возможно неизвестно,  что Владимир Иванович никакой  не богослов, а главный механик, в нашем институте незаменимый. Дал ему Бог такой талант. Однако очень он правильно свою речь построил, рассказав вам о корнях своей веры, о своей истории. Может, где и ошибся, но, как знал, рассказал! Провёл, самое главное, преемственность. Вот и вы расскажите об истории вашей церкви.
 И в самую точку попал наш профессор! Оказывается, протестанты очень не любят, когда про историю их организации спрашивают.  Стал он что-то такое мямлить, про то, как  двести лет назад собрались какие-то праведные люди и создали его церковь, так называемую.  Альберт Феликсович его и спрашивает, а как же легитимность ваша, что, насколько я в вопросах христианской веры понимаю, означает преемство от апостолов? А Филипп изворачивается, мол, есть у нас преемство, т.к. у нас церковь была невидимой, сокрытой от всех, и потом, когда она обнаружилась, это преемство мы и объявили.
Альберт так и присел! Позвольте, говорит, молодой человек, как же так. Вот, скажем, приходит некто и объявляет, что он, например, прямой потомок Юлия Цезаря! Должны мы ему поверить? Нет! – закричали мы с Владимиром Ивановичем. Правильно! – отвечает профессор. – Пусть докажет! И тот начинает доказывать, описывать своё генеалогическое древо, прямо с Цезаря и начиная: Август, Тиберий, Калигула, Клавдий, Нерон и так далее. А потом этот некто и говорит, что род наш, мол, беднеет и уходит в тень, а после вроде, как бы и вовсе исчезает. Но, тайно существует он!  Мы это чувствуем, потомки Цезаря! И вот, в один прекрасный день мы собираемся все вместе, возможно даже в Риме, на своей исторической родине и возвещаем городу и миру о возрождении великой фамилии под славным наименованием: «Дети императора Цезаря!»
Такого поворота от профессора даже я не ожидал! Мы так с Владимиром Ивановичем заржали по - лошадиному, что пастор наш в сильное смущение пришёл. Он понял отсылку профессорскую! Как – никак специалист по русской литературе.
 А потом по наущению Белки  они вовсе все споры прекратил! Утащила она его на Волгу, на ночные купания, чтобы охладился малость! А то у него от ушей прижатых  уже прикуривать можно было! Одно дело ветхозаветные байки на уши вешать наивным простакам, а другое давать чёткий ответ образованной аудитории, людям науки!  В общем, конфуз у американца вышел!
 Всё нажимай на «стоп», амиго, а то в горле у меня пересохло!»
- А чем закончилось – то всё? – спросил я доктора Фиделя, когда он промочил горло.
- Закончилось тем, что увёз его дочку американец к себе в Америку, никого особо не спрашивая. Там и живут они с тех пор, - ответил мой собеседник, зевая. -  Ладно, расходиться будем. Спать пора!


Пожар

На следующий вечер, пришли мы вместе с женой к дяде Вове. Жена у меня тоже болельщица. Всюду за мной следует. На все  соревнования и зрелища. 
Дядя Вова же, даже обрадовался. Взял жену за локоть. Стал водить по участку, всё показывать!
Футбол  досматривали мы уже вдвоём с супругой. Дядя Вова по окончанию первого тайма заявил, что на всё это смотреть невозможно, даже и после предматчевой интенсивной разминки, что это не великое «Торпедо», и отправился спать. Уходя, он наказал нам всё в доме  выключить, закрыть дверь на замок, а ключ спрятать под скатерть. Так мы и сделали, перед уходом.
В тишине ночи внезапно зазвонил телефон. Я, охваченный   недобрым  предчувствием, поспешно схватил мобильник. Чего хорошего ждать от этих ночных звонков? Так оно и вышло. Звонил Джон. Он прокричал в трубку: 
- Пожар! Дача горит у дяди Вовы!
Я подскочил на кровати. Взглянул на часы. Была половина второго. Значит, со времени нашего ухода прошло всего чуть больше часа.
- Не может быть! – ответил я, почувствовав сухость в горле. – Мы только что ушли, в первом часу.
- Вот и дядя Вова мечется и рассказывает всем, что вы с Людмилой были в его доме последними.
- Сейчас мы, скоро! – ответил я, уже на грани паники. 
Не хотелось верить в услышанное. Вдруг захотелось очень сильно, чтобы это был розыгрыш. Пусть глупый и жестокий, и не ко времени, но розыгрыш! Всего лишь бестолковый и пустой обман!
- Джон, ты не шутишь? – спросил я, лелея ещё слабую надежду на то, что всё это неправда.
- Какие шутки? – проревел Джон. – Бегите быстрее сюда! Воду захватите, хоть какую! Сегодня отключили воду почему-то, как назло!  Тут вся вода уже закончилась! 
- Что случилось? – спросила сонная Людмилочка.
- Пожар у дяди Вовы!
- Не может быть! – воскликнула она, откинув одеяло.
- Вот и я о том же! – ответил я, стараясь сохранять невозмутимый вид. Внутри же всё заклокотало - забурлило! 
Одевшись на ходу и захватив баллоны с водой, мы понеслись во весь опор по тёмным дачным аллеям.  Похолодало. Надо же – это случилось в первую прохладную ночь  лета!
Было тихо и темно. Никаких признаков близкого пожара. С каждым шагом у меня стала возрождаться слабая  надежда на шутку, розыгрыш, ещё на что-то, на любую глупость. Лишь бы не пожар!
Те же мысли пришли в голову и жене.
- Джон не пошутил? – спросила она, запыхавшись.
- Если пошутил, то всю воду ему на голову вылью! – прохрипел я на бегу.
Оставалось  два поворота до дома дяди Вовы. Первый …, … второй!  Мы повернули – и – надежда умерла!  В том месте было ещё тихо, но мы увидели, уже, как мечутся впереди красные отблески, зловеще играя в кронах деревьев. Порыв ветерка принёс запах дыма.   
Итак, пожар – это реальность!  Я кинулся вперёд, что было сил.
Открывшаяся картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Дом на сваях горел с одного угла, от низа и до самой крыши. Благодаря конструкции дома, тяга была отличная!  Пламя вырывалось из квадратного кухонного окошка, с низким гулом. Огонь распространялся прямо на глазах.
На площадке перед домом метался с ведром дядя Вова.  Он был растрёпан и растерян. Вычерпывая остатки воды из пожарной бочки, старик плескал её в огонь.
- Вот ещё вода! – подбежал я к нему.
- А – а! Это ты! – прокричал разгневанный хозяин. В его очках играло, отражаясь, пламя. – Чего вы там наделали?!
- Ничего! – ответил я, перекрикивая  гудение пламени. – Досмотрели футбол, закрыли всё и ушли!
- Ты не курил в доме?
- Я не курю уже пять лет! Как бросил – сам не понял!
- Отчего же пожар? Отчего?!
- Не знаю! Почему с того угла горит? Что там у вас?
- Там - кухня!
К нам подбежали  Джон и два перепуганных соседа – близнеца, которых он поднял по тревоге, с полупустыми  вёдрами в руках.
- Всё, воды больше нет! Закончилась! – сказал Джон.
- Лейте на дверь душевой, на угол! – крикнул дядя Вова. – Ты тоже дуй туда! - скомандовал он мне.
Мы с Джоном подбежали к деревянной душевой, отстроенной недавно, находящейся в опасной близости от горящего дома, и вылили на ближний к дому угол всю воду. Эффект был – словно на камни в парной поддали!
- Смотри! – увидел я, и указал Джону на искрящейся, в клубах пара, провод, идущий из окна кухни к душевой.
- Дядя Вова, дом обесточь скорее! – закричал Джон.
Хозяин, всплеснув руками, подбежал к своему сараю, открыл железную коробку и дёрнул рукоять рубильника вниз. Всегда, в подобных случаях, наступает  темнота. Сейчас же с каждою секундой  становилось всё светлее. Я, сделав шаг к дому, наткнулся на невидимую стену жаркого воздуха.   Языки пламени лизали уже почти всю обращённую к нам стену. Стёкла в окнах, надулись, как пузыри, и громко лопнули, разбрызгивая осколки.  Один мне впился в козырёк бейсболки. Горячий – ужас!
- Лейте воду на душевую и на мой сарай! – закричал дядя Вова  сбегавшимся отовсюду соседям. Он, наконец, пришёл в себя от шока, и, понял, видимо, что дом уже не спасти! Поэтому все имеющиеся силы бросил он на сохранение оставшихся построек.   
Вдруг старик остановился как вкопанный. Взгляд его устремился под дом, где в темноте, меж свай, блеснули отражатели «Жигулей».
- Машина! – закричал он, вспомнив о «железном друге». – Надо спасать машину!
- Где ключи? – спросил Джон.
- Ключи? Да – да! Сейчас! – дядя Вова, убежал в сарай, и, вскоре, вернулся с ключами от машины. Он даже сделал несколько шагов к дому, но отбежал, закрывшись рукавом от жара.
- Не лезьте туда! – предупредил Джон, только – что сам предпринявший попытку продвинуться вперёд. – Дом может обрушиться в любой момент!
Дядя Вова несколько секунд раздумывал, хватая ртом горячий воздух. Затем он снова забежал в сарайчик, и выскочил оттуда, в длиннополом рыбацком брезентовом плаще, с высоким ку-клукс-клановским капюшоном. 
- Лейте воду на меня! – сказал он нам.
- Воды нет больше! Закончилась! – ответили ему.
- Ну, значит без воды! – произнёс отчаянно дядя Вова. – Будем прорываться на сухую!
- Не делайте этого! – воскликнул Джон. – Купите себе новую машину!
- Мне не нужно новую! Мне нужно эту! – возопил старик.
- Есть, есть вода! – раздался, вдруг, знакомый голос.
Мы обернулись, и увидели профессора в пижаме, в телогрейке, с ведром и садовой лейкою в руках. Зрелище было то ещё! Мы, может быть, и посмеялись бы в другой раз. Но это были мгновения драмы, героизма, подвига, которому всегда есть место в жизни! Тут, право, не до смеха!
- Лей воду на меня, Альберт! – сказал профессору хозяин пожара.
Дядя Вова нагнулся, и профессор принялся поливать его из лейки.  Когда вода в лейке закончилась, дядя Вова схватил ведро и вылил  на себя всё его содержимое.
- Иван, может быть, не стоит рисковать напрасно? – профессор попытался урезонить дядю Вову.
- Боишься за меня, Альберт? – спросил старик, собравшийся на добровольное аутодафе.   
- Боюсь! – сказал профессор честно.
- Надо же! Чтобы такое услышать, надо было пожару случиться. Ну, с Богом! – дядя Вова перекрестился, опустил на голову намокший капюшон и, нагнувшись, побежал к горящему дому.
Нам оставалось только наблюдать, что будет дальше.
Дом горел уже со всех сторон. Пространство под ним осветилось достаточно. Мы смотрели во все глаза за действиями дяди Вовы. Он открыл дверцу «Жигулей», сел за руль, вставил ключ, и … машина не завелась!  Дядя Вова выбрался наружу и, поднявши капот, стал что-то там соединять. Тут, из-под дома, откинулся вниз какой-то люк, ударив сильно дядю Вову по плечу. Из люка посыпался сонм искр, и повалил густой и чёрный дым. Видимо, горел линолеум, или резиновые коврики. Дядя Вова опрокинулся вперед, на «Жигули», затем поднялся, и, прихрамывая, заскочил в машину. Мы не расслышали, сквозь шум пожара, как заработал двигатель. Увидели лишь, как загорелись габариты. Машина  выкатилась задом, по - кривой, ударившись и смяв  крыло об угол сваи, и  развернувшись, вылетела со двора в открытые ворота.  Когда из спасённого автомобиля выскочил безумный старик,  свидетели его поступка встретили героя аплодисментами. Дядя Вова был невозмутим.
- Где же пожарные? Когда же они приедут?! -  произнёс он, посмотрев на лес.
Словно в ответ на его призыв, над лесом завыла сирена.  Вскоре, издавая много шума, одна за другой, подъехали две пожарных машины. Из первой машины выскочил усатый старший лейтенант, застёгивая на ходу блестящий  шлем.
- Есть в доме кто? – спросил он, для начала.
Получив отрицательный ответ, спросил ещё:
- А газовый баллон есть в доме?
- Есть, на кухне, - ответил дядя Вова. – Один пустой,  другой полный – недавно только поменял!
- Где кухня? Покажите? – продолжал задавать вопросы офицер.
Дядя Вова показал на то место в горящем доме, где была кухня. Там пламя билось ярче и сильнее. 
Старлей был опытный, уже в годах. В этом невысоком звании он оставался по причине, отразившейся на его слегка припухшей физиономии.  Понятно было, что она припухла не со сна.  Оценив обстановку, пожарный офицер закричал зычным голосом, так чтобы было слышно всем:
- Немедленно отходим все от дома! Сейчас будет взрыв газа!
Повторять никому не пришлось. Площадка перед домом опустела. Все выбежали из двора, через открытые ворота, столпившись в безопасном месте за сараем. 
Я отправил Людмилочку домой, дав ей фонарик и своё благословенье. Проводив жену до поворота, я повернул назад. Сделал лишь несколько шагов в сторону пожара, тревожно вглядываясь в сполохи огня, и тут раздался взрыв! Так долбануло – мама не горюй! Баллон разорвало на две части. Верхняя часть баллона, словно ракета, пробивши и обрушив крышу, понеслась прочь от земли, исчезнув в тёмном небе. Возможно, даже вышла на орбиту, дополнив кучу комического мусора, что там растёт из года в год.
Я же упал на землю, как учили, головою к взрыву, закрывши голову дрожащими руками. Придя в себя, я вскочил и побежал к пожару.   
Теперь, когда опасность миновала, пожарные взялись за дело. Они раскатали шланги и стали поливать огонь мощными струями воды. Очень быстро, правда, это мощь иссякла, и струи стали походить на ту, что пускает писающий мальчик на Брюссель, столицу европейского союза.
- Где можно подключиться нам к воде? – спросил у дяди Вовы старший лейтенант.
- Воду сегодня отключили! – ответил дядя Вова. И спросил, недоумевая. - У вас, что, всё уже закончилось?
Отсутствие ответа подтвердило риторичность вопроса.
Тут раздался голос профессора:
- У вас есть помповый  насос?
Пожарный командир посмотрел на него в недоумении.
- А что, тут есть поблизости колодец?
- Колодца нет, но у соседа, - профессор показал на соседний участок. – Полный бассейн воды. 
- А волкодава его ты пристрелишь, что ли? – спросил дядя Вова. 
- Не беспокойтесь! Я беру собаку на себя! – ответил профессор уверенно.
- Тогда, вперёд! – скомандовал старлей. – Мы теряем время!
Мы ринулись к воротам богатого водой соседа. На них висел большой замок.
-Как будем открывать? – спросил пожарный.
- Отойдите подальше! – раздался командный голос дяди Вовы. Он явился с великолепным охотничьим ружьём в руках, украшенным тремя кольцами на спаренных стволах. 
Дядя Вова навёл оружие на замок. Я отвернулся и присел. Прозвучал выстрел, а за ним другой.  После второго выстрела раздался вскрик, и старлей рухнул на землю.
Внутри у меня похолодело. Этого ещё не доставало!  Мы бросились к упавшему офицеру. Слава Богу, ничего страшного не произошло! Срикошетившая пуля попала офицеру в шлем, издав  ужасный грохот, но, не причинив вреда. Он упал более от неожиданности, и вызванного ей смущения, чем от толчка. Мы, взявши с двух сторон его под белы руки, подняли старлея с земли.
Стальному же замку  никакого вреда причинено не было, за исключением двух неглубоких вмятин от свинцовых пуль.   
- Давайте попробуем открыть ключами, - предложил Джон. – Сейчас, через один, ключи к замкам подходят.
И точно! Один из ключей, из его толстой связки подошёл, и, без усилий,  замок открылся.
Теперь надо было преодолеть ещё одно препятствие, посерьёзней первого! За воротами захлёбывался злобным лаем огромный пёс! Замок был снят, но, если приоткрыть ворота, то эта тварь набросится на нас!
- Позвольте мне! – сказал профессор, подойдя к воротам. – Он  вынул из кармана, какую-то небольшую коробочку, напоминающую брелок и, нажав на кнопку, направил в сторону собаки. Тотчас, яростный лай сменился жалобным воем, и пёс, скуля, умчался вглубь двора.   
Я решил подумать о случившемся потом, когда будет время!
Мы раскрыли ворота, и  получили доступ к бассейну, полному воды. Не дожидаясь пожарных, дачники бросились к бассейну с вёдрами и баллонами в руках, набирали воду и бежали поливать сарай и душевую, и дровницу, и деревянные столы, на которых от жара скатерти свернулись в трубочку.  Там всё нагрелось и готовилось воспламениться! Бельевые верёвки, натянутые между домом и сараями, вспыхнули, порвались, и истлели в воздухе!
Высокие деревья, растущие возле пылающего дома, горели необычно – изнутри! Они были все старые и трухлявые, и у них загорелась  сердцевина. Зрелище создалось жуткое! Растрескавшаяся кора светилась красным мерцающим светом, из дупел и отломанных верхушек вырывалось пламя. Стволы гудели и светились!
Пожарные обрушили потоки воды на горящий дом. Вскоре обрушился и дом – осел и рассыпался, как карточный домик, оставив лишь почерневшую печную трубу. Одна из горящих стен дома, рухнула на горящую перевёрнутую лодку, с горящими под ней дровами.
Подъехали ещё пожарные машины, на подмогу!  Через час пожар был ликвидирован. На месте, где был дом, дымилась куча хлама.
Много чего осталось, изменивши свойства, цвет и форму, а также потеряв годность к употреблению, ведь этот пожар явил собой лишь образ, грядущего последнего огня. Великого огня, после которого уже ничего не останется!

Несколько позже, на рассвете, приехал  дознаватель, молодой майор, с дерматиновой папочкой.  Он расположился за столом, разложил на остывшей скатерти бумаги, стал задавать вопросы дяде Вове. Я, присев с краюшку, на мокрую ещё скамью, с замиранием сердца, вслушивался.
- Был кто в доме, перед пожаром? – спросил дознаватель у дяди Вани.
Дядя Ваня посмотрел на меня, съёжившегося словно цуцик, и ответил:
- Нет, никого там не было! Я тут живу один, вот в этой избушке.
У меня отлегло от сердца. Хотя, я за собой вины не знал, но очень не хотел, и, прямо скажу, боялся всей этой канители, с дознанием, с разбирательствами. К тому же, до того момента, я не знал также, считает ли меня дядя Вова виноватым в случившемся пожаре, или нет?
Кстати я не знаю об этом до сих пор. Ведь он нет – нет, да и назовёт меня поджигателем.
Порою называет поджигателем меня он чаще, чем писателем!


Вместо эпилога


Через пару дней приходит Джон и говорит, что, лучше, мол, вам съехать. А то соседи, что-то там шушукаются и недовольны.
- Чем недовольны? – удивился я.
- До меня дошли слухи! – ответил Джон, и поведал мне о том, что среди дачников, распространился слух, что я нарочно сжёг дом у дяди Вовы.
- Сжёг нарочно?! – удивился я несказанно.
- Да! – ответил Джон. – И сделал ты это якобы по моей подсказке, чтобы я мог потом купить участок за бесценок.
- Кто это говорит?!
- Не знаю! Слухи носятся, как запах гари после пожара. А это дело долго очень не выветривается.
-Ну что ж! Мне всё равно – страдать, иль наслаждаться! – ответил я, и начал собираться.
Мы приступили к сборам, к сборам двух видов: сбору вещичек и сбору урожая. Как раз наш урожай созрел. Какая радость!
Джон был занят в день отъезда, и дядя Вова вызвался довести нас до города. Мы загрузили в багажник его героических «Жигулей» плоды земли. Всего две сумки – сумма всех усилий. Петрушка, укроп, редиска, два десятка огурцов. Мой первый урожай!
Профессор помог нам донести поклажу. Мы с ним обнялись на прощание. Он мне сказал, чтобы я заезжал к нему в любое время года. Он всегда в «Науке». 
Затем подошёл доктор Фидель с собачкой на руках.
- Чуть Барон мою левретку не разорвал! – посетовал он на пса, живущего у сторожа Зуфара.
- Я бы дал тебе отпугиватель, но тогда у тебя и собачка с ума сойдёт и убежит!
- Ладно! – криво  улыбнулся доктор. – И так спасёмся. На руках.
Так они и стоят у меня перед глазами. Рембрантовские старики!
Мы тронулись  потихоньку.
Дядя Вова пребывал, как ни странно, в прекрасном расположении духа.
- Представляешь, позвонила дочка из Америки. Сказала, что Филипп перевёл мне на карточку двадцать косарей зелёных.
- Что – что? – не сразу понял я.
- Двадцать тысяч американских рублей присылает мне зятёк! – сказал дядя Вова, стараясь, чтобы голос его звучал буднично.
- Вот это да! – воскликнул я. – Америка!
- Ну, дочка у меня тоже не замарашка! – ответил дядя Вова. – Он мне за неё по гроб жизни должен. Да, и вообще, они нам за Аляску до конца ещё не расплатились!
Затем он, по своему обыкновению, резко перевёл тему.
-  Магнитола накрылась! – сообщил он весёлым голосом. – Видно, не выдержала высокой температуры.
- Да, ладно! – ответил я. – Можно и без музыки.
- Без музыки нам никак нельзя! – заявил дядя Вова. – Вот у тебя какая любимая песня?
- Много разных люблю.
- Нет, ты скажи,  какая самая любимая?
Я призадумался.
- На данный момент, наверное, вот  эта.  Я запел: «Всё отгорит и мудрый говорит…»
- Хватит, достаточно! – перебил меня дядя Вова. – У меня сынок тоже любит этого гнусавого. Как его?
- Макаревича!
- Вот, вот… Макаревича. У нас какие любимые русские певцы – Кобзон, Розенбаум и Макаревич.
- Высоцкого ещё забыли!
- Высоцкого на трогай! – одёрнул меня дядя Вова. Затем продолжил,
 - А у меня такая вот любимая песня!
И он начал петь на удивление сильным и красивым голосом, известный с детства и набивший оскомину шлягер, с припевом:
«Этот мир придуман не нами! Этот мир придуман не мной!»
Я пропустил между ушей первый куплет, отвлёкшись на пришедшую эсэмэску.   
Дядя Вова продолжал петь, увлечённо. Я прислушался к словам песни и обалдел просто! Вот ведь что значит новое прочтение!
Посудите сами:
«Придумано не мной, что мчится день за днём,
То радость, то печаль кому-то неся.
А мир устроен так, что всё возможно в нём,
Но после ничего исправить нельзя»
- Вот это строки! – закричал я, восхищённо. – Это же так всё и есть!
Мы медленно ехали по пустынной лесной дороге.
Дядя Вова запел громче, воодушевлённый моей реакцией. Последний куплет меня вообще добил!
 - Давай ещё раз этот куплет! – попросил я распевшегося  баритона.
И мы запели вместе:

«Один лишь способ есть нам справиться с судьбой,
Один есть только путь в мелькании дней.
Пусть тучи разогнать нам трудно над землёй,
Но можем мы любить друг друга сильней!»

Что тут ещё добавить, друзья?
Лето красное пропели! Посмотрим, что принесёт осень.

 2017 год

P.S. Вот, на наш взгляд, одно из лучших исполнений упомянутой песенки:

    https://www.youtube.com/watch?v=917O0vlzVu0&feature=share


Рецензии