Из грязи в... грязь

– Напиши-ка ты, Александр, о каком-нибудь забавном происшествии. При этом не столько забавном, сколько происшествии, – сказал наш редактор, Борис Ильич.
Александр – это я. Саня Меркелов. Двадцати шести лет от роду. Неженат, хотя по возрасту имею полное право нести тяготы супружеской жизни. Иногда даже желаю их нести – прямо-таки пускаюсь на поиски этой лямки, которую следует тянуть всякому сознательному члену общества. Штатно числюсь формовщиком. На деле же работаю корреспондентом заводской многотиражки «У станка», которую мы любовно прозвали многолитражкой: без «этого дела» не обходится ни одно обстоятельное заседание редакции.
Давая задание, Борис Ильич поглядывал на меня с сомнениями: справлюсь ли? Сомнения оправданы, но я стараюсь. Поэтому меня и пригрели в многотиражке. Альтернатива – работа в цеху. Но в цеху грязно и шумно. И я цепляюсь за эту должность корреспондента, которой по штату не существует.
Борис Ильич Зинин работал когда-то в региональной прессе, однако проштрафился по политической линии и был сослан поднимать периодику на производстве. Начальство нашего завода «Красный ***» испытывает к нему скрытое недоверие – все-таки политический отступник – и поэтому мелко пакостит. Не дает штат. Критикует на совещаниях. Пытается подкинуть непрофильной работы.
– Фельетончик, – уточнил шеф, поправляя вечно сползающие с крутого носа очки. – Строк сто. Я потом сам сокращу.
Та-ак… Все к этому и шло. Борису Ильичу тесно в рамках лозунгов и производственных сюжетов. Только почему я? У нас есть Аркадий. Вполне себе дарование. Пытается писать иронические детективы. Правда, в нем слишком много желчи, поэтому вместо иронических детективов у него выходят саркастические. Но ведь сарказм – это именно то, что и нужно фельетону.
Вижу, однако, как Аркаша в ответ на поручение редактора начинает стенать:
– Мне еще три статьи готовить!.. А когда? Нет – поручите Сане или Гоге.
Лично на мне висят пять заметок, но для Аркаши это не аргумент. Его три легко перевешивают мои пять.
Конечно, есть еще Гога. Сочинитель амбициозный, хотя, положа руку на сердце, откровенно слабый. У нас в редакции даже гуляет такая шутка: «Кто-то – писатель года, а кто-то – писатель Гога». Если же взглянуть на вопрос шире, все мы трое – писатели Гоги. Каждый из нас пишет, хотя и держит это втайне от остальных, так как понимает, что похвастаться нечем. Тем не менее мы пытаемся втиснуть в заводскую газету стишок или юмореску, которым, чтобы не компрометировать себя, приписываем чужое авторство.
– Кто это написал? – интересуется Борис Ильич, чаще всего – на грани отчаяния.
– Токарь Иванов… – неопределенно мямлим мы.
Шеф нервно закуривает, чешется, но публикацию дает: есть указание творчество заводского коллектива поощрять.
Несмотря на наличие у Гоги сочинительских амбиций, я могу легко представить следующий самоотвод с его стороны:
– Я не художник, хотя всеми силами и пытаюсь продемонстрировать обратное. Но там, где, к примеру, другие видят в природе красоту и величие, я вижу лишь комаров. – После чего он добавит: – Нет, фельетон – это для меня слишком сложно.
Как и я, Аркаша и Гога – из числа «пригретых». Мы – птенцы Бориса Ильича, которых он нашел в цехах, условно говоря, «отмыл» и подтянул на ступень интеллектуального труда.
И все же то, что шеф выбрал для новой рубрики, фельетона, именно меня, удивляет. Я – самый молодой, последний из вылупившихся птенцов. Рано мне еще целые рубрики открывать.
Поразмыслив еще, шеф решил несколько облегчить мне задачу:
– Не сможешь о происшествии, напиши о каком-нибудь отрицательном герое наших дней. Выяви и напиши.
Я молча кивнул. И больше не мог думать ни о чем другом. Даже отказался от традиционных пятничных посиделок у Гоги, чтобы подумать над сюжетом дома.

Вот я и дома. А идей все нет. Начинаю копаться в поисках фельетонов в газетах. В «Вечернем Красноярске» натыкаюсь на объявление: «Две девушки испортят вам вечер».
– Может, скрасят?
Перечитываю объявление. Нет, написано: испортят. Звоню: так даже интересней – есть интрига.
– Приезжай, – говорят. – Приезжай немедленно! Все есть.
Ну все, думаю, происшествие обеспечено…
Приезжаю. Барышень действительно две. В облике обеих сквозят пьяность, помятость и этакая лихая пионервожатость. По телефону голоса звучали вполне трезво – все больше перешептывания. Поскольку погоды стоят еще теплые, выпили барышни явно для храбрости.
И расхрабрились. Смотрят призывно. Гордо. Желают. Короче, орлицы. Готовы для мужика и в огонь, и в воду.
– Я Све-ета, – блеет одна из них, розовощекая блондинка с мелкой завивкой. – А это Лена…
Она кивает на брюнетку, у которой почему-то накрашен тушью только один глаз.
– Дура! – обрывает ее брюнетка. – Я Женя!
Женя одновременно и хихикает, и икает, прикрывая рот.
Как выясняется, пока я ехал, выпивка закончилась. Под столом стоят три порожние бутылки «Арбатского». Я сильно сглупил, понадеявшись на барышень и приехав без «топлива». Красноярск – город крупный. Только в этот час ликероводочные магазины уже закрыты. В который раз убеждаюсь, что дежурные ликероводочные необходимы ничуть не меньше дежурных аптек и булочных. А их не предусмотрено! Если в двенадцать ночи тебе приспичило отведать буханки ржаного – это пожалуйста. А если бутылки «Ржаной» – черта с два! А в чем разница? Нет разницы. И там, и там – приспичило!
Где у них на районе можно купить горячительного из-под полы, девушки не знают. Во-первых, они не местные – приехали устраивать жизнь из Боготола. Во-вторых, пьют исключительно то, что продается в государственных магазинах.
– А вы кем работаете? – Женя, по-прежнему икая, томно кладет мне ладошку на колено.
Сама она девушка крупная, а ладошка – непропорционально маленькая. Мне непропорциональности в принципе не нравятся. А тут еще с выпивкой обман вышел.
– Что же вам в Боготоле не сиделось? – довольно резко спрашиваю я, срывая чужую ладонь с родного колена.
Женя пересаживается и включает телевизор. По телевизору – любимая всеми романтическая комедия, однако она переключает на новости. Это не сулит ничего хорошего.
Света мне нравится больше, хотя эта мелкая завивка ее портит. Она портит любую голову, но женщины упрямо этого не замечают. Мелкая завивка – верх пошлости. Хуже только ажурные чулки и лосины. Кроме мелкой завивки, Света пытается ослепить мир и меня, его недостойного представителя, еще и ажурными чулками.
То ли дело бикини или мини-юбка! Почему одни изобретения удачны, а другие – нет, не знаю. Лично у меня этому есть лишь одно объяснение: бикини и мини-юбку придумали гении, а мелкую завивку и лосины – какие-то проходимцы.
Пока Женя пялится в телевизор, мы со Светой уединяемся в ванной комнате. Света толчком усаживает меня на край ванны и начинает исполнять полный истомы стриптиз. Тут я не к месту вспоминаю, что у меня завтра свидание с Диной. Я уже жалею, что отказался от вечера у Гоги. Мы собираемся у него чисто мужской компанией. Соответственно, там поджидает минимум неожиданностей.
Я бормочу неразборчивые даже для собственного уха извинения и покидаю ванную. Женя с наигранным недоумением, а в душе – со злорадством, вопрошает одним взглядом: «Уже?!»
Я не оборачиваюсь на выходящую следом Свету, которая шумно выдыхает воздух, будто у нее одышка. Не хочу видеть мимику ее лица. Я и так знаю, что наименее уничижительное для меня, что там отображается в эти мгновения, – это негодование.
Я с обиженным видом усаживаюсь на диван и требую кофе. Кофе есть, но только эрзац. Из цикория. С этим открытием мне многое становится ясным: девчонки экономят на всем. Пьют дрянное эрзац-вино и не менее дрянной эрзац-кофе. Черти кого приглашают в гости. Мы все люди, но какие же мы разные! Кто-то из нас экономит на удовольствиях, а кто-то – на чувствах. Я из последних. В удовольствиях же я себе не отказываю. Да, я – гедонист. На большее я неспособен.
– Тогда сахару побольше, – настаиваю я. – Четыре ложки.
Есть у меня один знакомый, который так любит чаевничать, что специально отрастил себе живот, чтобы иметь возможность выпивать за раз шесть, а то и семь чашек чая, вместо двух-трех, доступных стандартному желудку. Я жалею, что у меня желудок простенький и я не могу в отместку выпить весь цикорий и съесть весь сахар.
Поджав губы, Света отсчитывает четыре ложки и протягивает мне кружку. Я долго размешиваю мутную жидкость, надеясь на порыв вдохновения, который спасет вечер. Но его нет.
Тогда я пускаюсь в монолог. Пересказываю несколько баек, которыми любит потчевать нас Борис Ильич. Мой собственный жизненный путь то ли слишком короток, то ли скуп на события, но только на ум приходят именно истории из чужих жизней. Рассказчик из меня, однако, неважный. Женя почти неотрывно смотрит в телевизор. Света откровенно зевает. Я и сам начинаю позевывать – мне тоже скучен мой рассказ, хоть я и посмеиваюсь в соответствующих местах.
Вдруг замечаю, что происходит, как потом окажется, непоправимое: барышни трезвеют. На вино в этом плане надеяться бесполезно – у него весьма краткосрочный эффект.
Итак, они трезвеют. Надевают очки. Сдвигают брови. Звучат сложно-внятные слова. Чувствую, они уже почему-то звереют. Хотя что значит «почему-то»? Вполне понятно, почему. Они ради мужика – на все. А тот их беседою развлекает. И беседа эта, на их взгляд, совершенно пуста.
Света сидит в кресле напротив. Освещение в комнате довольно яркое, и я способен различить цвет ее глаз: зеленые, с горчинкой. Если полчаса назад эти глаза смотрели с интересом, то сейчас – с неприязнью.
– Может, вы чаю хотите? – Света замечает, что цикорий я пью с большой неохотой. – У нас есть настоящий китайский. Зеленый. А Женя умеет китайские чайные церемонии проводить.
– Чайные церемонии? Нет у меня времени церемониться, – отвечаю. – Тем более с чаем. Кипяточку плеснул – выпил. Все – никаких церемоний.
– А почитать вам Бродского? – спрашивает Женя.
– Это еще зачем? – Предложение столь неожиданно и необычно, что я отодвигаюсь в противоположный угол дивана.
Женя пожимает плечами и прибавляет звук. Света же наклоняется в мою сторону:
– Так вы говорите, вы – журналист. Значит, должны знать, что в стране творится. Скажите, что вообще у нас творится?
– Девушки, – укоризненно отвечаю я, – что за лексикон? «Творится»… У нас ничего не может «твориться». Не положено.
Разумеется, именно «твориться» – отличное определение тому, что происходит в стране, но с новыми людьми я осторожен. Ляпнешь не то – потом на совсем другие вопросы серьезным людям придется отвечать. А эти люди очень внимательно относятся к любым оттенкам используемых слов и словосочетаний. И жизнь потом неизвестно как сложится. Пример Бориса Ильича – самый доходчивый.
«Дождались бы вы меня, – вертится в голове, – мы бы с вами и на брудершафт выпили, и поговорили на разные любопытные темы. Я могу рассказать много чего, о чем не услышишь в программе “Время”. А так… никакой деликатности».
Что я могу ей поведать? Что мы – страна советов, которая кишмя кишит антисоветчиками? Шеф, Гога, Степаныч… Я сам под их влиянием превращаюсь в убежденного ненавистника режима.
– Страну – любить. С государством – бороться! – вот квинтэссенция того, что внушает своим птенцам Борис Ильич.
И я верю ему гораздо охотнее, чем парторгу Зоркому.
А Степаныч?
– Какие такие радужные перспективы? – восклицает Степаныч на попытки его собеседников указать на предпосылки развития экономики и гражданских свобод. – Ты что, сынок! У нас радужными могут быть только пузыри на лужах.
– Молчите? – нарушает затянувшуюся тишину Света. – А я часто думаю: где бы нам взять зрелищного хлеба, чтобы убить, так сказать, двух зайцев разом?
Я продолжаю молчать, пытаясь понять, провокация это или обычный разговор «за жизнь». Вдруг все-таки провокация? Вот поэтому я предпочитаю пить в компании либо родственников, либо близких друзей. С ними можно раскрепоститься, подурачиться, более того – выпустить из себя на время то животное, что иногда просится наружу. А здесь? Какие странные девушки… Сначала Бродский. Теперь – этот зрелищный хлеб… Хорошо, что я не надрался.
Я вижу, что не только вечер в целом, но и этот разговор идут не по моему сценарию. Пора брать инициативу в свои руки.
– Светлана, – говорю я, – вам завивка совершенно не идет. И невод этот вместо чулок… В вас совсем нет вкуса?
Теперь молчит уже Света. Меня это устраивает. Наконец у нее вырывается:
– Почему вы такой грубый?
– Я не грубый. Я честный.
– Почему вы такой честный?
И здесь, надо признать, я теряюсь.
Вот что ее не устраивает? Я ведь для ее же блага на все эти шероховатости экстерьера указал, а она? Женя ей об этом не скажет. Будет про себя посмеиваться, что ее красивая подруга выставляет себя пугалом – но ведь самой Жене это с руки.
Откровенность шокирует нас лишь потому, что мы к ней не приучены. Мы настолько привыкли говорить друг другу то, что хотим услышать, что откровенное мнение чуть ли не вгоняет нас в ступор, не говоря о том, что оно просто, знаете ли, возмутительно! А ведь наши слова в общении друг с другом пропитаны ложью… «Тебе нравится моя собачка?» – «Нет». – И вот здесь у нас шок, хотя всего-то нашелся человек, который выражает свое мнение в открытую. Может, наша собака не нравится вообще никому, но нас всегда заверяли в обратном… Откровенность не в почете среди нас, поскольку мы привыкли к компании порядочных людей, а не откровенных. А порядочность – это всегда и маленькая ложь слов. Во всяком случае, к такой порядочности мы приучены.
Со мною такие номера не проходят. Я не из условно «порядочных». Если мне собака нравится, я не буду жаться в угол, когда она сует мне нос в колени, а сам выкажу ей знаки симпатии – почешу за ушком, пожму лапу.
Или взять вопрос «Как дела?»
– Как дела? – то и дело бросают мне в лицо люди из числа «порядочных», которым мои дела по большому счету ничуть неинтересны.
– Тебе оптимистическую версию или пессимистическую? – спрашиваю, со своей стороны, я.
Если любопытствующий выбирает первое, я ограничиваюсь лаконичным: «Нормально». Если же – на свою беду, второе, излагаю расширенную версию текущего состояния своих дел. После моего подробнейшего рассказа у него напрочь пропадает желание интересоваться моими делами и впредь.
– Мне кажется, у вас не складывается с отношениями, – продолжает наступать Света.
– Что?! С чего вы взяли?
– А не может у вас с любовью складываться! Я это чувствую. Я вижу: не любят вас. Как вас можно любить?
– Ну знаете! – Я начинаю потихонечку закипать. – Женщина, способная полюбить меня – такого талантливого и такого некрасивого, – родится только через пару сотен лет. Вы – женщина сегодняшнего дня. Вам не понять.
– Ты что несешь? – Женя отрывается от телевизора и неожиданно переходит на «ты». – Чем это тебе женщины будущего отличаются от сегодняшних?
– Сегодня романтике не хватает накала. Сегодня правит прагматизм.
Женя переглядывается с подругой. Обе прыскают неприятным мне смешком.
– Тебе сколько лет-то? – продолжает пытать Женя.
– Двадцать девять! – с торжественностью в голосе вру я.
Торжественность мне нужна для убедительности. Мужчина претендует на то, чтобы слыть мудрым. Поэтому, в отличие от женщины, претендующей на то, чтобы быть красивой, он вынужден года себе не скидывать, а накидывать.
– Мне почему-то кажется, любовь тебе не нужна. Я таких людей знаю: она им без надобности.
– Как это мне не нужна любовь? – возражаю я. – Еще как нужна! Любовь – обязательная часть нашей самореализации, часть «плана на жизнь». Без нее жизнь оказывается неполной. И это – еще без учета разных приятностей физиологического уровня, которые несут влюбленность и, разумеется, собственно любовь: эндорфины всякие, крылья за спиной, ну и так далее…
– Хм… «план на жизнь»… – задумчиво произносит Света. – А чего бы вы хотели добиться такого в жизни, после чего не жалко сразу умереть?
– Умереть, разумеется, не жалко после чего-нибудь грандиозного. Например, изобретения эликсира бессмертия.
– Это жульничество! – фыркает Женя.
Она уязвлена и будет мстить за то, что я не выказал к ней интереса. Я решаю на ее выпады не отвечать.
– А не задумывались ли вы, Александр, – Света с важностью учительницы поправляет скособочившиеся очки, – что нам только кажется, что мы рождаемся для какой-то высшей цели? На деле же наша жизнь – это просто бесконечная борьба с болячками, другими людьми, несправедливостью. Тут уж, знаете ли, не до высшего предназначения.
– К чему вы все это говорите? – уточняю я.
– Да вот вы приехали к нам сегодня в гости. И что?
– Что?
– Жизнь полна сюрпризов, а?
– Я бы даже сказал – гадостей.
Девушки почему-то принимают последнюю реплику на свой счет, хотя именно в этот момент на меня снисходит философский настрой, и мне начинает казаться, что теперь мы с ними на одной волне.
– Прошу не думать, что я слишком умный. Но и что слишком дурак, тоже прошу не полагать, – протестую я, пока две фурии теснят меня к выходу. – Не понял, девушки. Вы чего?..
– Он, видите ли, не понял… Давай, давай! – подгоняют они меня к двери и выносят заключение о приятности моей компании: – Пижон столичный!..
Никто не совершенен. Я – тем более. И все же, если абстрагироваться от философского настроя, испорченный вечер – это «гадость», а не «сюрприз». Сюрприз-то таит в себе скорее приятный момент.
Дверь захлопывается. Становится окончательно ясно: вечер пропал. Я стою некоторое время под дверью и размышляю. Мне думается о том, что есть очень странный сорт людей. Они стенают об отсутствии к ним любви, но стоит кому-то проявить к ним нежные чувства, как они кричат, чтобы их оставили в покое… Это все – обо мне. Ко мне проявлялись нежные чувства? Несомненно. Я от них отмахнулся? Еще как. И все-таки кто кому испортил вечер?..
Я начинаю кромсать обивку двери, из которой меня выставили, но в итоге благоразумие берет верх над эмоциями. Я убираю перочинный нож в карман и медленно спускаюсь по лестнице в беспокойную, как море, темноту ночи.

Продолжение цикла - рассказы "Невесты выходного дня", "О дураках и недураках", "Степаныч".

Если кто-то сумел дочитать до конца, плюсаните или минусните - а то у меня сомнения относительно этого рассказа (кстати, его незавершенность связана с тем, что это - одна из глав более объемного произведения). Спасибо за ваше время и внимание!


Рецензии
Обещали испортить, испортили. Очень комфортно вас читать, чувствуется глубина, а не стандартные пересказы. уважением, Амалия.

Амалия Бабочкина   05.11.2018 07:46     Заявить о нарушении
Амалия, прекрасно, что не разочаровал и что Вы нашли мой рассказик интересным... :о)) Вдохновения Вам!

Александр Вяземка   06.11.2018 13:14   Заявить о нарушении
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.