Алые лепестки, чёрные травы

* * *

...чёрные травы встают на моём пути,
чёрные травы растут на моей крови.
Сорные травы, дурные...
Прости. Прости...
Хочешь - рви.

* * *

...я прячу в своих ладонях лепестки вишни.
Каждый из них - как будто нежное сердце.
Вот, возьми... Хочешь?
С меня не убудет.
Только не бросай в пыль...
Ты принял его и коснулся губами.
Ты сказал: «Живи».
И робко взвилась в воздух маленькая бабочка.

* * *

...спи-засыпай, позабудь, что в груди стрела.
Нет тебе больше ни слов приказа, ни звона стали.
Я тебя отыскала, я тебя берегла.
Я тебя не оставлю...

* * *

- ...Простите. Я попробую ещё раз.
Кьяра оглянулась, ненадолго прервав своё занятие - готовясь к выступлению, она вплетала разноцветные ленты в свои волосы. От волнения её пальцы то и дело срывались, и ленты путались в непослушных прядях. Она пыталась заплести тонкую косичку уже в третий раз, но не просить же помощи у наставницы! Она и так занята: ей нужно подойти к каждому, чтобы сказать хоть несколько слов. Ведь вечером их танцы увидит сам господин!
Тхай, похоже, тоже никак не мог успокоиться. Он то раз за разом повторял свой танец, останавливался на каждом движении, которое показалось ему неудачным, и начинал сначала; а то, устав или отчаявшись, просто садился в угол и застывал, закрыв лицо руками. В эту минуту одно как раз сменилось другим – последний взмах рукой, и юноша замер, а потом прислонился к стене. Наставница положила ладонь ему на плечо.
- Ты измотаешь себя, - мягко сказала она. - Побереги силы, Тхай.
Тхай быстро кивнул, ненадолго снова спрятал лицо в ладонях. Затем тряхнул головой, словно отгоняя внезапно набежавшую сонливость.
- Да, - наконец, ответил он. И даже улыбнулся. – Наверное, будет глупо, если на самом выступлении я уже слишком усталым, чтобы всё это повторить. – И – снова посерьёзнел: - Не беспокойтесь.
Кьяра невольно задержала на нём взгляд. Высокий, худой, смугловатый, с длинными волосами, перехваченными плетёным ремешком. Кончики тонких пальцев едва видны из-под широких рукавов, которыми он взмахивает при танце, как крыльями. Порой Кьяру поражало, как он не путается в своих одеждах: и эти рукава, и брюки почти до пола, и пояс со множеством узелков-подвесок... Как в этом вообще можно танцевать, обо всё это не спотыкаясь? Она бы не смогла... Впрочем, Кьяре такой костюм и не полагался. Она должна была выглядеть крохотной, лёгкой, как пушинка. Так ещё давно придумала наставница – только прилегающая к телу ткань, не стесняющая движений, подчёркивающая силуэт. Наставница всегда была права. А иначе - как бы она, единственная, смогла работать с Тхаем? Ни одна из её помощниц не могла ничему его научить...
Кьяра не помнила, когда увидела его впервые. Скорее всего, поначалу она просто не замечала его, хотя теперь это казалось ей странным. Как можно не обратить на него внимания? Он же такой... Такой яркий. Такой красивый. Однако Кьяра знала и другое – может быть, если бы не наставница, он никогда не стал бы таким.
- Не переживай, - наставница говорила мягко, но уверенно. - У тебя просто не выйдет ничего испортить. Даже если ты где-то ошибёшься, это будет выглядеть так, будто мы изменили сам танец ради тебя. К тому же... Разве ты сам не любишь удивлять?
Кьяра снова отвлеклась и обернулась, не сдержав смешка. Конечно же, сейчас Тхай будет смущаться. На это стоило посмотреть, даже когда каждая минута дорога, и на носу важное выступление. Впрочем... Наставница говорила правду – не так уж редко Тхай вытворял на сцене что-нибудь такое, чего никто не ожидал.
Иногда это просто было какое-нибудь необычное движение в конце – как завершающий аккорд. Иногда – несколько слов после того, как окончится танец. Как-то раз он прочёл своё стихотворение – очень короткое, но Кьяра с первого раза запомнила его наизусть, а потом никогда уже больше не слышала. А однажды, когда они с Кьярой выступали вместе, Тхай и вовсе заставил её лишиться дара речи. Исполнив танец до конца, они остановились друг напротив друга – и вдруг Тхай помедлил, не отпуская её руку; и – спустя мгновение, точно набираясь решимости, легко прикоснулся губами к кончикам её пальцев. Кьяра не успела даже ахнуть, как он снова поднял взгляд – и ясным, ласковым голосом поблагодарил её. Сказал, как счастлив выступать с ней и как много она делает для него – и невозможно было точно сказать, обращался ли он к публике, хвастаясь своей партнёршей, или... или – только к ней, потому что никто другой не мог понять этих слов по-настоящему.
Было и другое безумие. Пару раз Тхай прятал в рукаве цветок и внезапно выхватывал его во время танца. А потом – застыв, вглядываясь в лица зрителей, дарил его кому-то из них. Кьяра замечала – каждый раз, когда это случалось, он выбирал детей. Однажды это была крошечная девочка, расплакавшаяся на руках у отца – и тогда неожиданность ждала и самого Тхая, потому что малышка вцепилась в его руку и никак не хотела отпускать. Наставница никогда не ругала его. Она даже почти никогда не заводила речи о его причудах. Может быть, потому что она точно так же, как и Кьяра, понимала, почему Тхай это делает.
Он боялся. Боялся всех – и особенно самого себя.
Именно поэтому он никого не предупреждал. Кьяра догадывалась о том, что он что-то замыслил, только по его жестам, по его лицу. Тхай словно бы пытался защититься, спрятаться, отвести взгляд. Он был уверен: стоит ему рассказать о том, что ему хочется сделать, как его засмеют или и вовсе запретят ему выходить на сцену. Это удивляло Кьяру до сих пор – разве наставница могла бы так поступить? Однако объяснять это Тхаю было бесполезно. Перед выступлениями он бросал вызов самому себе.
Каждый раз он преодолевал себя, заговорив или сделав что-нибудь неожиданное. Там, перед публикой, он не мог остановиться и передумать, уже начав – именно поэтому Тхай выбирал такие моменты. А может быть... может быть, и потому, что после выступления он мог сразу же уйти. И если ему смеялись бы вслед, ему не пришлось бы стоять и это слушать.
Иногда после выступлений на Тхая было страшно смотреть. Его так трясло, что, казалось, он вот-вот упадёт. Наставница только улыбалась ему. Звала к себе – чтобы он мог присесть и отдохнуть. Ограничивалась парой слов. «У тебя получилось. Видишь, тебе всё же дался этот танец». И всё. Кьяра не умела так. Она приходила к Тхаю молча, садилась рядом. Если её саму валила с ног усталость – пристраивалась у него под боком, как котёнок. Пару раз она замечала, как по его лицу текут слёзы. И – тоже ничего не говорила.
Он мучает себя, думала она. И очень нескоро поняла, что Тхай не смог бы без этого. Ему нужны были выступления. Нужны были эти внезапные слова. Потому что только так он мог раскрывать миру своё сердце, которое иначе бы просто разорвалось. Только так – преодолевая страх, и только – перед теми, чьих лиц потом не вспомнит.
- ...Послушайте, - в этот раз Кьяра тоже не прогадала - Тхай тут же начал отнекиваться. - Вы слишком высоко меня оцениваете. Я же... разве вы не помните? Я всё перепутал в прошлый раз...
Кьяра тихо вздохнула. Тонкая лента всё ещё выскальзывала из её пальцев, и она осторожно расправила её, надеясь, что хотя бы не порвала. Подошла к Тхаю, задумчиво встала рядом.
- Кьяра... – он снова тряхнул головой, потёр усталые глаза. И, вдруг рассмеявшись, ласково спросил: - Помочь тебе?
Наставница, стоя за спиной Тхая, украдкой улыбнулась Кьяре. Что ж, значит, она согласна, что его стоило отвлечь. Проведя рукой по волосам, Кьяра кивнула.
- Никак не получается.
Они сели отдельно от всех, очень близко – так, словно Кьяра в любой момент готова была откинуться назад, падая в объятия Тхая. Он осторожно водил гребнем по её волосам, расчёсывая их после её собственных неудачных попыток. Потом – так же бережно стал разделил прядь её волос у виска на три маленьких, чтобы заплести аккуратную косичку. Перехватил лентой, посмотрел – ровно ли? И – снова прикосновения тонких пальцев...
Кьяра догадывалась, что когда-то многим могло показаться странным, как много времени они с Тхаем проводят вместе. Не боится ли она его? Ведь он был едва ли не старше всех в школе – она же, наоборот, одна из самых младших, хотя и терпеть не могла, когда кто-то об этом вспоминал. Впрочем, дело было не только в возрасте. Тхай никого не подпускал к себе – кроме, конечно, наставницы. Как же могла Кьяра с ним настолько поладить?
Потом, конечно, многое менялось. И всё же... Иногда она и сама удивлялась этому. Конечно, не потому, что втайне побаивалась Тхая – об этом не могло быть и речи с тех пор, как она смогла узнать его лучше. Кьяра порой вспоминала, как они только-только начинали танцевать вместе. И, если Тхай был рядом, когда приходили эти воспоминания, она обязательно заговаривала с ним или просто клала голову ему на плечо. Тхай удивлялся. Он всегда удивлялся, когда кто-то проявлял к нему ласку. А ведь прошло так много времени!..
...Его привела наставница – впрочем, тогда Кьяра не обратила на это внимания. При ней новичок появлялся уже не в первый раз, и не в первый раз эти новички всех пугались. Кьяра не очень-то понимала их. Что может быть страшного здесь, в школе, которая для каждого становится домом? Чего вообще можно бояться, когда с ними такая наставница?
Кьяра видела её с детства – она нередко бывала в доме её дяди, который взял Кьяру к себе после смерти родителей. Может быть, она знала наставницу даже лучше, чем собственную мать – ведь они с отцом погибли при пожаре, когда Кьяре было всего-то три года. Что она могла запомнить? Только чьи-то тёплые руки и радостный смех. А вот наставница... Узнала ли Кьяра о ней раньше или она сама заметила маленькую девочку в доме своего друга? Этого Кьяра уже не могла вспомнить. Она только была уверена: ей всегда хотелось танцевать, и она иногда кружила по комнате или по двору, на ходу выдумывая красивые движения. Именно за этим наставница, которая тогда ещё не была ей наставницей, застала её. А потом было много-много всего...
Дядя ужасно не хотел отпускать её. Говорил какие-то страшные слова, из которых она поняла только одно – если она уйдёт в школу к наставнице, то никогда не выйдет замуж. Ну и что? Кьяру это не волновало. Она просто мечтала танцевать. Мечтала выступать.
Тогда школа танцев была крохотной – комната наставницы, пара небольших залов и спальни учеников. Кьяра не привыкла к такому: дом дяди был большим, и она могла засыпать одна – комнат хватало; здесь же, вместе с другими девочками, ей мешал то шёпот среди ночи, то даже их негромкое дыхание во сне. Даже наставница не сразу догадалась об этом, потому что Кьяра стеснялась жаловаться – вдруг её тогда отправят обратно к дяде? Так же неинтересно! Но в конце концов сказать пришлось – она была так невнимательна на занятиях, что наставница встревожилась за её здоровье. А когда узнала – стала иногда позволять Кьяре спать у себя. Может быть, именно тогда и стало понятно: как её вообще-то можно бояться?
И всё же Тхай, похоже, сначала опасался и её. Он был тихой тенью, серой и незаметной. Занимался вместе со всеми – и всё равно был почти невидим на этих занятиях. Кьяра стала обращать на него внимание только тогда, когда кто-то из учеников нечаянно разжёг в ней любопытство, заговорив об этом странном мальчишке. Оказалось, что он старше остальных, и это всех удивило, потому что обычно таких обучать уже не берут. Кьяра плохо понимала, почему. Вроде бы не такое гибкое тело или что-то в этом роде. Однако в Тхае наставница всё же что-то нашла. И, более того, уделяла ему внимание, как никому другому. И – это было совсем удивительным – она всё время звала его к себе! Ни с кем из учеников она не общалась наедине так часто. Никто не чувствовал себя обделённым – она находила время, чтобы подбодрить, погладить по голове, иногда – даже обнять. Но... о чём она могла говорить с этим чудаком, который даже её – боялся?
Кьяра хотела узнать об этом. Пару раз она подбегала к Тхаю, пробовала с ним заговорить, но он шарахался от неё, как от огня, или отвечал сквозь зубы. Так же, как было и со всеми. Девочка только пожимала плечами, хотя, пожалуй, немного обидно всё-таки бывало: она ведь не хотела ничего плохого. Подруги говорили ей – лучше не лезь, он же сумасшедший! Кьяра не верила им. Наставница не привела бы никого, кто может нести опасность. Но ей всё равно хотелось знать – что же в нём такое особенное? И однажды у неё появился шанс.
...если бы тогда Кьяра была старше, то, скорее всего, всё могло бы сложиться иначе. С каждым годом она училась у наставницы всё больше и лучше – и успела, например, понять, что подслушивать разговоры просто непочтительно. Что, если ей нужно узнать о чём-то, можно просто задать вопрос. Любой вопрос – за это никто не стал бы ругать. И это было бы вернее и честнее, чем стараться выведать что-то тайком. Однако тогда Кьяра была ещё совсем маленькой и очень любопытной. И тут же поняла – она должна разгадать эту тайну! А тут выдался такой удивительный случай...
Приглашая Тхая к себе, наставница забыла закрыть за собой дверь.
Подкравшись поближе и прижавшись к стене, Кьяра застыла. Ей всё-таки очень повезло – с того места, где она стояла, можно было не только слышать разговор, но и видеть обоих: и наставницу, и мальчишку. Конечно, нужно было соблюдать осторожность, ведь любым неловким Кьяра могла выдать себя. Но ведь она уже достаточно занималась танцами! Она умела следить за своим телом. Поэтому она волновалась лишь совсем чуть-чуть. Ей всё равно не хотелось, чтобы наставница знала, что она здесь. Ругать, наверное, не будет, но... Вдруг обидится? Вдруг больше не будет звать к себе и тихо убаюкивать после бессонных ночей?
Кьяра постаралась не думать об этом. И – прислушалась к разговору.
- ...Тхай. Я хотела бы, чтобы ты попробовал себя и в парном танце.
Первое же, что сказала наставница, было неожиданным. Тхай – и с кем-то в паре? Он сидел вполоборота, к тому же слишком далеко, и Кьяра не могла хорошо разглядеть его лица. Однако она вдруг почувствовала: он напрягся. Только... это было вовсе не похоже на удивление или растерянность, которые испытала сама Кьяра. Он выглядел так, словно готовился принимать удар.
«Что? – девочка тут же одёрнула себя. – Чушь какая. Наставница никогда никого не бьёт!» И правда – она просто положила ладонь ему на плечо.
- Тебе не нужно так беспокоиться. Я подобрала тебе хорошую партнёршу.
Тхай вскинул взгляд, и наставница ответила на незаданный вопрос.
- Это Кьяра.
- Кьяра?!
Его голос прозвучал так резко, что девочка даже отпрянула от двери. Она не успела даже удивиться тому, что наставница назвала её имя. Слишком её поразил сам Тхай, будто эхом повторивший его – нехорошим, искажённым эхом. В его голосе было вовсе не то ласковое спокойствие. Там была боль. Там был панический ужас.
Это было так неожиданно, что Кьяра почувствовала, как на её глаза наворачиваются слёзы. Ей захотелось убежать и скрыться, чтобы больше никогда не видеть этого мальчишку. Почему он так? Что она делала не так, что он настолько не желал видеть её рядом? Она ведь даже почти не приближалась к нему! Подумаешь, всего-то пару раз – они и словом-то еле перекидывались... Уйти, уйти, не слышать... Однако девочка не уходила – с каким-то безумным упорством она ждала приговора. Объяснится ли Тхай? Что он скажет, как назовёт её? Дурочкой? Малявкой? Неуклюжей? Неужели только из-за этого она могла стать ему так противна?
Однако того, что она услышала, Кьяра никак не ожидала. Отчаянно, с дрожью в голосе и снова сжавшись, Тхай проговорил:
- Но... Она же ненавидит меня.
Сначала Кьяре даже показалось, что ей просто послышалось. Ненавидит? Она? Его? Этот мальчишка действительно может так думать? Может быть, будь она тогда чуть старше, она уже подумала бы: он просто смеётся и над наставницей, и над ней. Однако в тот момент она была ещё маленькой. Она не задумывалась об обмане, о том, как люди могут играть чужими чувствами. Она слышала только боль – такую сильную, что это едва не заставило её покинуть укрытие и прийти на помощь. Крикнуть: «Да что ты говоришь? Я тебя не ненавижу!»
- Тхай... - голос наставницы был мягким, однако даже в нём послышалось удивление. – Это не так. Кьяра и вовсе ненавидеть-то не умеет.
Он покачал головой. И вдруг, опустив голову, закрыл лицо ладонями.
- Нет... - его голос вдруг сорвался, а потом стал совсем глухим. – Ведь вы не видели... Простите меня. Я... не могу. Я ведь знаю, что не заслужил иного. Не хочу ничего ей доказывать. - Вдруг в его голосе появились какие-то иные нотки. Стальные... И безжалостные. - Не хочу, чтоб она думала, будто я не понимаю, что надо мной можно только посмеяться. Вы... – вдруг добавил он, - можете прогнать меня. Простите. Я понимаю. Я доставляю слишком много хлопот. Вы... вам не нужно потакать мне.
Наставница не перебивала его, не возражала, позволяя ему говорить самому. Кьяра всё ещё слушала – и теперь окончательно стала понимать, что зря испугалась, когда он произнёс её имя. Металл в его голосе не был направлен на неё. Тхай ранил себя самого, будто медленно разрезая кожу невидимым ножом.
- Тхай!
Вдруг наставница вскинула взгляд и взяла его за подбородок, чтобы он тоже смотрел ей в глаза. Будь это кто-то другой, а не она, Кьяра была бы уверена: следующие слова, обращённые к Тхаю, добьют его. Однако наставница не могла этого сделать. Она была той, кто не способен даже ранить.
- Тхай, - медленно повторила она. – Я знаю, что делаю. Никто здесь не станет ненавидеть тебя. Никто не собирается унижать тебя, ломать тебя. Никто не смеётся над тобой. Поверь, я прошу тебя. Забудь всё. Забудь их. Забудь своего отца.
Она отпустила его, чуть отстранилась. Тхай как будто потерял опору - и вдруг обхватил себя руками, как от сильной боли, сжался, затрясся, словно его разрывало на части изнутри. Наставница положила руку ему на голову – этот жест выглядел так, будто она благословляет его. И только теперь, глядя на Тхая, Кьяра поняла, что он плачет.
- Кьяра поможет тебе, - на этот раз наставница как будто говорила даже не с Тхаем, а сама с собой. – Она помирит тебя с этим миром, Тхай. Всё будет хорошо.
...Уже потом Кьяра начала догадываться, что открытая дверь в тот день не могла быть случайностью. Наставница не забывает о таких вещах. Значит, ей было ясно, что она, Кьяра, будет подслушивать. И... может быть, это даже было необходимо. Как бы ни было сложно в это поверить, но – она, наставница, сама просила Кьяру о помощи.
То самое первое занятие Кьяра запомнила хорошо. Их тогда распределили по парам – точнее, те, кто уже разучивал парные танцы, сами отошли в сторону, а остальным помогла выбрать наставница. Тхай до последнего стоял в стороне, пока наставница не позвала Кьяру. Она вышла вперёд. Улыбнулась, протянула руку...
Может быть, Тхай всё-таки что-то заметил. Конечно, он был напряжён – как и всегда, как и множество раз потом. И всё же Кьяре показалось, что она хотя бы сумела не напугать его. Сумела дать ему понять: стоя рядом с ней, он не должен ничего ей доказывать. Это она возьмёт и докажет, что ей и в голову не пришло бы ненавидеть его!
Наставница смотрела не только на них. Кьяра могла сказать с уверенностью: она поровну уделяла внимание каждой паре. Вот Фин и Амея – эти уже давно танцевали вместе, и им она показывала новые движения, по очереди становясь с каждым из них. Вот Эсса и Оррэ – младшие, и, так же, как они с Тхаем, изучают этот танец в первый раз. Она подходит к ним, подбадривает, просит не бояться. Шире шаг, выше носок. Кьяра осторожно тянет Тхая за рукав, они пытаются повторить движения сами. И – наконец, те же слова обращены к ним...
- Выше, Кьяра. Не волнуйся. – И, не понижая голоса: - Давай, Тхай. Тебе нечего бояться. Ты сумеешь её удержать.
В тот момент эти слова как будто бы ничего не значили. Они относились только к танцу – девочка откидывалась назад, а её партнёр должен был не выпустить её из рук. Поэтому самых младших мальчишек в пары ещё не ставили – слишком неуклюжие, да и руки ещё слабоваты. Тхай был, конечно, сильнее, поэтому Кьяра не особенно боялась. И лишь позже поняла – наставница говорила и о другом. Она видела их вместе – и откуда-то сразу узнала, как всё у них будет.
- ...Тхай, - еле слышно прошептала Кьяра. – Пожалуйста, посиди ещё со мной.
Его рука замерла на миг – а потом он погладил её по голове.
- Я хотел бы, - неуверенно, так, будто боялся разбудить. – Но выступление так скоро...
Кьяра прижалась щекой к его ладони.
- Ну и что? Ты всё равно выступишь лучше всех.
Тхай тихо вздохнул, и Кьяра догадалась, что выбрала не те слова. Он не любил, когда его сравнивали с другими, и особенно – хотя это могло показаться странным – когда сравнивали в его сторону. Но Кьяра не стала поправлять себя. Не стала и отступать, хоть и чувствовала, что говорит, как капризная девочка. Ей почему-то очень захотелось, именно сейчас, насладиться этой минутой покоя. Побыть с Тхаем, пока он такой – тихий, улыбчивый, мягкий. Пока натянутая струна внутри него чуть ослабла. Пока всё хорошо, и он не пытается ранить ни других, ни себя. И... пока не было никакого господина.
Отчего-то Кьяра боялась, что что-то важное изменится после этого выступления. Вся школа говорила о том, что теперь они известны, теперь их будут приглашать чаще и чаще. Что появится ещё больше учеников. Против последнего Кьяра ничего не имела – она радовалась новым людям. Но... разве им плохо так? Ей даже нравилось, когда какое-то время им не приходилось разучивать ничего нового или репетировать. Ну и пусть никто не бросает им монетки из толпы – зато можно побыть вместе, поговорить, весело посмеяться...
- Боишься? – Тхай прервал её мысли. Почти угадал... только вот это был совсем другой страх.
- Нет, - всё же ответила она. – Что я, маленькая, что ли?
- Да, - вдруг ответил Тхай. Удивительно весело – очень давно он не говорил таким голосом. – Ты маленькая девочка Кьяра.
Она даже не обиделась – может быть, потому что обижаться на Тхая она просто не могла. Наоборот, ей вдруг стало тепло от этого – она почувствовала себя под защитой. Так же, как раньше. Так же, как всегда.
- Всегда, - Кьяра тихо повторила вслух свою мысль. – Пусть так будет всегда.
Ведь всё так долго к этому шло. Ведь когда-то... когда-то ничего не было.
...в какой-то момент Тхай перестал сразу же пытаться отстраниться, едва кончалось занятие. Кьяра даже удивилась тому, как быстро это произошло: казалось, он только и ждал, что кто-то попытается с ним подружиться. Как будто птица рвалась у него из груди, но только кто-то другой мог открыть дверцу ключом – и выпустить её. Почему же тогда он так пугался раньше?
Впрочем, и это Кьяра тоже стала постепенно понимать. Они, дети, почти всегда веселились и смеялись. Кьяра иногда любила и поддразнивать старших – ей это прощали, хоть в ответ и называли малявкой. Тхай же вздрагивал от чужого смеха, как лист от порыва северного ветра. И... Кьяра больше не стала смеяться. Она думала, что это будет очень сложно – прятать смех и улыбку, когда чувства переполняют; даже спрашивала себя поначалу – а почему это она должна стараться ради какого-то мальчишки? Но... всё оказалось иначе. Тхай становился совсем другим, когда танцевал с ней. Он мягко поддерживал её, старался не сжимать её руку слишком сильно. Вздрагивал, чувствовал каждое её движение, боялся причинить ей боль. И Кьяре становилось так спокойно, что смеяться даже не хотелось. Хотелось – прикрыть глаза, улыбнуться, довериться этому странному, робкому чужому теплу.
- Тхай... – Кьяра обращалась к нему после занятия. – А давай ещё ненадолго останемся и потанцуем? Все разойдутся, и... Может, без них у нас получится ещё лучше?
Он не возражал ей. Пожимал плечами – почему бы и нет.
- Ты так и не боишься оставаться со мной?
Кьяре не нравилось, когда Тхай задавал этот вопрос. Она слышала в этом что-то похожее на те страшные стальные лезвия, которые Тхай так внезапно обнажил тогда, в подслушанном разговоре с наставницей. В голосе его звучала усмешка, и это тоже тревожило. Как будто он сам пытается высмеять себя прежде, чем это сделают другие.
- Нисколько я тебя не боюсь, - ответ её оставался неизменным. – Чего мне бояться-то?
Она действительно не боялась. За то время, что они провели вместе, она уже успела кое-что рассказать ему о себе. О том, как дядюшка держал певчих птиц, и она любила заходить к нему и слушать их щебетание. О картинах в его доме, с которых смотрели то красивые женщины, то какие-то неведомые существа, чьих названий не могла подсказать даже наставница. Узнал Тхай и о том, что Кьяра почти не помнила ни мать, ни отца. Она обмолвилась об этом случайно – и сама даже удивилась, как он встревожился. На миг ей даже почудилось, будто он попытался снова притянуть её к себе, как в танце. Как будто широким рукавом своего костюма хотел закрыть её от мира, такую одинокую.
Это было... так странно. Ведь она, Кьяра, уже привыкла к тому, что у неё не было никого из родных, кроме дяди. А уж наставница и другие ученики и вовсе заменили ей любую семью. К тому же многие из ребят, оказавшихся здесь, тоже были сиротами. Хэтто – мальчишку из младших, ровесника Кьяры – наставница забрала от циркачей, которых встретила случайно, когда они приезжали в город. Амею нашли на улице, когда она чуть не умерла. А у Мори была только мать, и им с братьями постоянно не хватало еды... Кьяра вспоминала истории одну за другой и понимала, что в сравнении с остальными её жизнь до школы была такой спокойной, такой радостной. Постепенно она перестала удивляться тому, что поначалу все новенькие были такими перепуганными – наверное, слишком много у них в жизни было плохого. Но... новый вопрос стал мучить её – что же тогда было в прошлом у Тхая? Ведь наставница говорила, что у него был жив отец. Почему она просила его забыть об этом?
Она всё ещё опасалась спрашивать сама. Отчасти – а вдруг Тхай по её вопросу как-то догадается, что в тот день она подслушала разговор? Ей совсем не хотелось объясняться. Она предпочла бы, чтобы это навсегда осталось тайной. Её тайной... и наставницы, которая – теперь Кьяра не сомневалась – знала об этом. Однако была и другая причина. Кьяра всё ещё не была уверена, что Тхай хочет о чём-то вспоминать. Вдруг вопросы ранят его?
...В конце концов Кьяра узнала обо всём случайно.
В тот день они снова остались вместе, но отрабатывали не парный танец – Кьяра хотела потренироваться кружиться, чего ей никогда не удавалось при всех. Тхай отошёл в сторону – она думала, что тоже оттачивать движение. И лишь спустя какое-то время она поняла, что увлеклась и даже не заметила, что он просто замер у стены, то ли расстроенный, то ли чем-то озадаченный.
- Тхай?.. – она подошла поближе и хотела даже подёргать его за рукав, но остановилась. Прислушалась.
- Он уже убежал, - вдруг ответил Тхай. – Тот мальчик... Который сегодня не танцевал.
Кьяра в очередной раз удивилась: казалось бы, Тхай уже должен бы здесь прижиться, но он так и не может запомнить имена половины учеников. Как будто он пребывал отдельно от всех – всё ещё новичок, немножко чужой.
- Мори? – тихо переспросила Кьяра. – Опять? У него же недавно жар был... Куда это он побежал?
Тхай, конечно, не знал. Он вообще был странно задумчив – Кьяра даже успела забеспокоиться, но всё же намного сильнее её тревожил сам Мори. Им, конечно, никто не запрещал покидать школу – наставница вообще не любила запреты. И всё же большинство учеников, которых она привела сюда сама, почти никогда не уходили поодиночке. Чаще всего – прогуливались поблизости, да и то держась за руки. Боялись, что кто-нибудь страшный украдёт их, или задержит стража – да мало ли, какие опасности бывают на улицах? Кьяра сама была о многом наслышана – а ведь они-то всё это даже видели!..
Но Мори был другим. Он убегал часто – и, хотя это казалось Кьяре странным, делал это тайком. И возвращался так же незаметно, тихо, озираясь по сторонам, избегая то ли наставницы, то ли других ребят. Кьяра думала, что, может быть, он просто бегает домой и стесняется признаться, что скучает по матери и братьям – они ведь жили в этом городе, и он мог с ними видеться. Но... неужели ему здесь настолько одиноко, что он хотел видеть их, даже не поправившись? Или... что-то случилось?
- Надо его найти! – наконец, не выдержав этой тревоги, Кьяра решительно потянула Тхая за руку – тот даже растерялся. – Он же маленький и болеет! Вдруг его кто-нибудь обидит?
Тхай послушал её как-то удивительно быстро. Кьяре даже показалось, будто он сам хотел последовать за мальчишкой, но не мог решиться. Уже по дороге он попытался возразить: хорошо ли это – вот так следить за кем-то? Но... как-то неохотно, как будто просто затем, чтобы Кьяра убедилась: он думал и об этом. Кьяра, впрочем, только пожала плечами – она просто переживала. Из школы они выбежали, даже не переодеваясь, в тех же костюмах, в каких танцевали. Надо же торопиться!..
Однако, когда они миновали несколько улиц, идя осторожно и иногда останавливаясь, чтобы мальчишка не заметил их присутствия, Кьяра заволновалась. Она плохо знала город, но эти места уже успела запомнить. Вот ярмарочная площадь с фонтаном – далеко от центра, но именно сюда стекались самые большие толпы народа, и здесь же они иногда выступали в праздничные дни. А вот если миновать её и свернуть на север... Там лучше не бывать. Потому что, по словам всех, кого она знала, там начинались печальные бедные кварталы.
- Тхай... – она обратилась к нему почти шёпотом. – Я же там не была никогда...
Её совсем не удивило, что Мори отправился именно сюда – ведь Кьяра знала, что его семья была очень бедной, так где же ещё они могли жить? И всё же... Улица становилась такой неприветливой, такой тревожной. Дома стояли близко-близко, жались друг к другу, словно могли замёрзнуть; и точно так же сама Кьяра прижималась к Тхаю, только не от холода, а от страха. Её пугали морщинистые старики, бросавшие на них подозрительные и суровые взгляды из окон, пугали проходившие мимо женщины с кувшинами или охапками белья, пугали мужчины-рыбаки, спешащие к берегу моря. Страшно становилось даже при виде детей, маленьких, юрких и неумытых, носящихся по улицам друг за другом. Она, Кьяра, чувствовала себя неуместной и лишней здесь. В своей красивой одежде, пригодной только для танцев, со своим прошлым в богатом доме дяди. И точно таким же неуместным казался Тхай – как яркая бабочка, залетевшая в заброшенный дом, где ночуют несчастные бездомные собаки.
- Я тоже, - негромко ответил он. И – вдруг напрягся, задумался. Как будто хотел сказать что-то ещё – и вместо этого только обнял Кьяру за плечи.
Она даже ненадолго остановилась, подняла взгляд. Растерялась... и улыбнулась, на миг даже забыв о страхе. Она неожиданно поняла, что только что ей открылась крохотная частичка прошлого Тхая – в таком простом ответе. Значит, его семья не была бедной. Значит, что-то иное заставило его стать таким – постоянно встревоженным, закрытым от мира. Тогда она ещё не знала, сколько ещё узнает в этот же день, и поэтому задумалась только об этом – о крупице секрета, которая нечаянно упала в её руки.
Дом, где жила семья Мори, оказался не так далеко – к облегчению Кьяры. Очень маленький, как будто наспех построенный, с тяжёлыми занавесками на окнах. Кьяра удивилась, когда увидела, как Мори тихо и робко стучится в дверь. Она думала, что его младшие братья давно ждут его и тут же выбегут навстречу. Или даже не так – представляя их дом, она всегда видела ребятишек, игравших поблизости или помогающих немолодой, но красивой женщине. Однако этот дом выглядел так, будто в нём вообще не было детей. Он был тоскливым, как жилище вдовца.
На мгновение Кьяре даже показалось, что никто не выйдет на порог, и Мори пришёл зря, а теперь узнает, что его семья куда-то исчезла. Однако спустя некоторое время дверь всё-таки открылась, медленно и мучительно. Из-за неё действительно вышла немолодая женщина – лица её, впрочем, Кьяра не видела. И... вдруг затараторила что-то на непонятном языке.
От неожиданности Кьяра сначала даже ахнула. И тут же – разочарованно вздохнула. Как же она могла забыть! Ведь Мори и его семья – чужеземцы. Она всегда обращала внимание, как странно он выговаривает некоторые звуки и растягивает слова – порой из-за этого она даже не сразу разбирала, о чём он говорит. А дома... конечно же, с семьёй он будет говорить на родном языке. А значит, им даже не удастся понять, что случилось...
Она обернулась на Тхая – и вдруг заметила, как он напряжён. Замерев, он не отрывал взгляда от стоявших на пороге Мори и его матери. Кьяра осторожно коснулась его руки.
- Ты понимаешь, что они говорят? – тихо спросила она.
Тхай покачал головой. И всё же, не переводя взгляда и как будто думая о чём-то другом, еле слышно прошептал:
- Не могу...
Кьяра снова притаилась, опять растерявшись. Может быть, какое-то слово показалось Тхаю знакомым? Или кто-то учил его этому языку, но его знаний не хватало, чтобы разбирать такую беглую речь? Кьяра снова стала наблюдать за Мори – и вдруг поняла, что его ведь всё ещё не впустили в дом. Почему они так и стоят на пороге? Они поссорились? Вон он говорит всё отчаяннее – как будто пытается что-то объяснить. И вдруг его мать что-то резко вскрикнула – и ударила его по лицу.
- Мама!
Тихий голос, даже не жалобный – скорее удивлённый. Мори произнёс одно из тех редких слов, которое на всех языках звучит одинаково, и в следующую минуту женщина, к которой он обратился, схватила его за руку и потащила за собой в дом. Дверь за ними захлопнулась – и Кьяра, успев оглянуться на Тхая за миг до этого, увидела, что от этого звука он дёрнулся так, словно только что ударили его самого.
Он прислонился к стене, обхватил себя руками за плечи – очень крепко, так, словно нарочно хотел сделать себе больно. Кьяра протянула ладонь – Тхай вздрогнул даже прежде, чем она прикоснулась к нему. И, точно захлёбываясь, с трудом выговаривая слова, произнёс:
- Как... она... смеет?
В первый момент Кьяра даже не поняла, о чём он говорит. Её так поразила перемена, случившаяся с Тхаем, что она почти забыла о том, что привело их сюда. И только теперь, когда произошедшее на крыльце словно повторилось у неё перед глазами, она вдруг разозлилась. Действительно, как она смеет? Что такого мог маленький Мори сказать матери, что она подняла на него руку? Так же нельзя!..
- Кьяра... – голос Тхая прозвучал глухо и как будто издалека. И всё же... девочка вдруг подумала – он так редко до этого называл её по имени. – Прости... нам... надо идти. Да?
Словно противореча своим словам, он помедлил, снова замер, закрыл лицо руками. Затем – всё-таки поднялся, опираясь на стену, осторожно взял Кьяру за руку. Она ещё раз бросила взгляд на дом, за дверью которого исчез Мори. Улица вдруг показалась ей такой тихой, когда умолкли голоса. Теперь и не узнать, что произошло...
- Да... – Кьяра неуверенно пожала плечами. – Они ведь... ушли?
Тхай выпрямился, снова обратил взгляд на дверь. Кьяре показалось, что он пытается увидеть хоть что-то сквозь узкую щель между занавесками, прислушивается – вдруг через стену удастся уловить хоть звук? И – сжимает кулаки, словно ему стоит огромных усилий не броситься туда и не сорвать эту дверь с петель.
Потом Кьяра думала, что так простоять они могли бы тогда ещё очень долго. Тхай – что-то мучительно про себя решая. Она – не в силах сказать ни слова и понять, что такое происходит с ним. Может быть, они бы даже дождались, пока Мори снова покинет дом – ведь он, в конце концов, всегда возвращался в школу на ночь. Если бы... если бы не чей-то тонкий, но угрожающий голос.
- Эй, детки. – И, ещё тише, но ещё злее: - Красивенькие детки.
Кьяра стала озираться по сторонам – только затем, чтобы понять, откуда донёсся голос. Её просто удивил внезапный шум – она не сразу догадалась, что обращались к ним, и решила, что неизвестный мальчишка просто окликнул кого-то из своих младших знакомых, которых любил дразнить. Ведь Кьяра была с Тхаем. И если сама она привыкла, что все называют её малышкой, то он-то был намного её старше. Как же их вдвоём могли назвать детьми?
Однако сам Тхай повёл себя иначе. Он как будто разом очнулся от своего странного замешательства – и, шагнув вперёд, заслонил Кьяру собой. И только выглянув из-за его спины, она поняла, что их окружают.
- Кажется, детки заблудились. Может, показать вам дорогу?
Их было несколько – тех самых чумазых ребят, которых испугалась Кьяра. А может быть, это были совсем другие – она, конечно, не запомнила лиц. Все казались ей одинаковыми. У всех – одни и те же злые глаза. И... только посмотрев на них, Кьяра сразу перестала удивляться обращению. В школе все, кого наставница приводила с улиц, казались ей маленькими взрослыми, потому что видели намного больше, чем она сама. А эти... эти показались ей ещё старше. Она видела в этих глазах: все, кто стоял перед ними сейчас, привыкли драться за свою жизнь. Цепляться зубами – и отнимать у других, потому что иначе не выжить.
- И правда, заблудились, - новый голос – из-за угла вышел другой мальчишка, высокий и жилистый. И... сказал совсем странное: - Что, мелкота? В детстве мало били?
Тхай ничего на это не сказал, и Кьяра не видела в этот миг его лица. Но... она сама даже не знала, как поняла это – эти слова как будто вышибли из него дух. И именно с этой мыслью Кьяра осознала и другое. Пока они стояли здесь, все эти страшные, взрослые дети наблюдали за ними. Подслушивали их короткий разговор. Поэтому теперь они знают, что сказать.
- Кьяра... – вдруг, едва заметно склонив голову, обратился к ней Тхай. – Уходим. Туда... Прячься за меня.
Она кивнула – и сразу же вспомнила, что Тхай, стоя к ней спиной, не видит этого. Огляделась, отступила на шаг. Тем же путём им было не вернуться – пятеро мальчиков, ухмыляясь, преграждали им дорогу. Если только... вдоль стены, потом – бегом, по параллельной улице...
Кто-то пронзительно свистнул, кто-то выкрикнул несколько слов на том же чужом языке. Кьяра не поняла их, но легко догадалась: это были ругательства.
- Кьяра! Беги!
Она ещё раз огляделась – и, вняв словам Тхая, побежала.
В последний момент она успела заметить, что один из ребят поднимает с земли камень. И – что Тхай помедлил, прежде чем последовать за ней. Заслонил её – и только потом побежал...
Кьяра почти ничего не видела вокруг, убегая – всё сливалось в единое цветное пятно. Иногда она пыталась обернуться – и сразу же видела Тхая, который отчаянно просил её – беги. Не останавливайся. И – ни разу не попытался даже поравняться с ней, оказаться рядом. Только позади – пока камни летели им вслед.
Один раз он споткнулся, упал на одно колено. Кьяра не сразу увидела это – а, остановившись, тут же подбежала к нему. Тхай едва слышно вскрикнул – сначала она подумала, что от боли, и только потом поняла, в чём дело. Едва она опустилась перед ним, он схватил её, прижал к себе, как котёнка. Замер, как будто готовясь принимать удары... и только тогда Кьяра осознала, что больше никто не преследует их.
- Они ушли, Тхай... – прошептала она. – Никого нет.
На всякий случай она ещё раз осмотрелась – улица была пуста.
До площади они шли медленнее: Кьяра запыхалась и никак не могла отдышаться, а Тхай всё-таки чуть прихрамывал – может быть, подвернул ногу, а может, кто-то успел попасть в него камнем. Кьяра замечала – он всё ещё боится идти рядом, пропуская её вперёд, и подозрительно оглядывается. И... не могла сказать ни слова. Только – тянула его за собой. Очень мягко, осторожно брала за руку.
Это был первый раз, когда он попытался защитить её. Тхай! Мальчик, который боялся с кем-то поговорить, прятал взгляд и не отвечал на вопросы. А если отвечал – коротко, резко, так, будто его уже начали бранить. Он так боялся смеха – и совсем не боялся боли. И... Кьяра признавалась себе в этом – ей стало вдруг так спокойно, когда он обнял её, пряча от врагов. Вот бы рассказать всем в школе об этом!.. То есть... конечно, не совсем об этом. Просто о Тхае. Что он оказался таким добрым, таким заботливым. И – ведь он так переживал не только за неё, но и за Мори...
Дойдя до площади, они оба выбились из сил. Кьяра повела Тхая к фонтану – они присели рядом с ним, теперь уже никого не опасаясь. Здесь было много прохожих, здесь были торговцы, здесь, в конце концов, всегда была суровая городская стража. Даже те взрослые мальчики со злыми глазами не стали бы нападать на них при всех.
- Спасибо, - тихо сказала Кьяра. Улыбнулась, подставила лицо уходящему солнцу – последним его розовым лучам.
И... вдруг поняла, что Тхай не смотрит на неё.
Его взгляд был устремлён в землю, в одну точку. Могло бы показаться, будто он рассматривает крошечный камешек, изучая каждую трещинку на нём, но это было не так. Он не видел ни трещин, ни камешков, ни земли. Перед его глазами была пелена.
- Эй... – Кьяра осторожно попыталась привести его в чувство, - ты чего?
На этот раз Тхай даже не дёрнулся. Он взглянул на Кьяру – и проговорил, почти спокойно, так, будто эта фраза уже долго вертелась у него в голове:
- Они были правы, Кьяра. Действительно... слишком мало.
Поначалу она растерялась – что Тхай имеет в виду? Но... даже прежде, чем слова, встревожившие его, вспомнились ей, она снова уловила в голосе Тхая эту нехорошую усмешку. Лезвие, которым он ранит себя. И... тут же – как эхо. Голоса мальчишек. Камни вслед...
- Что ты говоришь такое? – она даже почти разозлилась. – Что значит – мало? Да вообще никого бить нельзя! Нисколько! Ты же сам за Мори волновался – так почему?..
Она осеклась, когда Тхай снова усмехнулся.
- Вот именно, - тихо выговорил он. – Как ты думаешь, Кьяра... что она с ним сделала? Что там произошло, пока я стоял и молчал?
На этот раз Кьяра поняла его сразу. Поняла, почему там, в нескольких шагах от дома Мори, Тхай стоял, застыв и сжав кулаки, как будто не в силах на что-то решиться. А ведь сама она даже не подумала!..
- Да ну, что там могло произойти? – она воскликнула это, кажется, даже слишком громко. – Они же просто поругались! Это только наша наставница ни с кем не ругается... Тхай! Ну что мы-то с тобой могли сделать? Не в чужой же дом ломиться...
Кьяра тихо вздохнула, чувствуя, что Тхай не слышит её слов. Его словно окутал туман, плотный и неведомый, отделяя их друг от друга. Кьяра не могла ни в чём убедить его. Не могла достучаться. Поэтому она притихла – и стала ждать, пока Тхай заговорит сам. И не могла даже подумать, что он произнесёт короткую фразу, которую она хотела услышать так давно:
- Кьяра... Ты же не знаешь, как я сюда попал?
Она вскинула взгляд, затихла, затаила дыхание. Неужели Тхай решился рассказать ей что-то важное? Сам, даже без вопросов? Кьяра не могла произнести ни слова – даже короткого «Расскажи». Боялась сломать что-то хрупкое, пугливое, слишком неожиданное. И... вдруг поняла, что в этот раз ничего ей услышать так и не удастся.
Как будто забыв о только что произнесённых словах, Тхай вдруг стал вглядываться в толпу. И, проследив за его взглядом, Кьяра почти сразу же увидела маленькую фигурку, снующую среди прохожих. Мори!
- Ой, Мори, - негромко произнесла она и вздохнула с облегчением. – Видишь, Тхай? Ничего с ним не сделали. Всё в порядке...
И – осеклась.
Свою ошибку Кьяра осознала почти сразу. Нет, всё было совсем не в порядке! Иначе бы Мори не мчался так отчаянно, порой расталкивая прохожих. Всё быстрее и быстрее – Кьяра так заволновалась, что даже вскочила, забыла об осторожности, высматривая мальчишку. Кто-то закричал ему – вроде бы тоже на чужеземном языке. А кто-то – уже понятнее:
- Вот он!..
Только теперь Кьяра увидела стражников – и в ужасе вскрикнула, когда один из них схватил Мори за руку. В следующее же мгновение она опомнилась, испугавшись, но, оглядевшись по сторонам, поняла, что никто её не слышал. Кроме Тхая.
Он стоял, широко раскрыв глаза, едва дыша, наблюдая за толпой. И только от голоса Кьяры он как будто очнулся, вздрогнул, закусил губу, как будто тоже боялся закричать. Однако на этот раз она не стала ждать, пока Тхай заговорит сам.
- Что они от него хотят?! – воскликнула она – негромко, так, чтобы слышал только он. – Что им надо? Они же... – Кьяра прислушалась к разговору стражников и чуть снова не закричала, - Тхай, они говорят, что он вор!
В этот момент она ничего не чувствовала, кроме возмущения: как они смеют обвинять его?! Однако одного взгляда на Тхая ей было достаточно, чтобы прибавилось и другое чувство – отчаянный страх. Тхай смотрел с такой же тревогой, как на захлопнувшуюся дверь дома. Только теперь всё происходило на глазах у всех. У толпы, у целого города. У самой Кьяры...
- Надо же что-то делать! – отчаянно воскликнула она. – Что теперь?!
И снова Тхай повёл себя странно – так же, как тогда, когда они только покидали школу. Он выглядел так, будто дожидался от кого-то команды – и теперь за эту команду принял отчаянные слова Кьяры. И, взяв её за руку, тихо сказал:
- Да. Идём.
Кьяре не понравился его голос. Нет, в нём не было ни металла, ни смеха. Была только решимость... но – тоже какая-то нехорошая. Как будто он собирался в заведомо проигранный бой.
Однако думать об этом долго Кьяра не смогла – нужно было успеть, успеть поскорее. Они пробились сквозь толпу – кто-то бранил их, но она даже не вслушивалась. Мори! Он же здесь, в опасности, и стражник сжимает его плечо – слишком крепко, заставляя морщиться. Теперь она понимала Тхая, его злость и отчаяние – да как они смеют?!
- Что вы делаете? – она, наконец, сумела оказаться со стражниками почти лицом к лицу. Выпрямилась, окинула их взглядом. Такие суровые... И – рядом с ними – недовольный господин в сиреневом одеянии. Кьяра видела таких в доме дяди – ей говорили, что это означает какой-то низкий чин, и она не удивлялась этому. Разве может кто-то важный и знатный быть таким скучным и надоедливым? А этот – стоит, сжимает в руке кошелёк, сердито зыркает... Неужели это из-за него обвиняли Мори?
Кьяре показалось, что её голос прозвучал достаточно громко. Но... оба стражника как будто даже не услышали её. Один сосредоточенно обсуждал что-то с тем господином, держа руку на поясе и как будто демонстрируя оружие. Другой всё так же приглядывал за Мори с безразличным лицом.
- Девочка, - вдруг бросил кто-то из толпы. – Отойди.
Обернувшись, Кьяра не смогла даже понять, кто именно обратился к ней. И... вдруг растерялась – ей показалось, будто она стала невидимкой. Неужели из всех её заметил только один-единственный человек, и тот уже исчез? Неужели никто не станет слушать её?
- Да вы что?! – Кьяра снова подала голос – в полную силу. – Отпустите его!
Только тогда стражник посмотрел на неё. И... как будто хотел сказать что-то похожее – раздражённое, безразличное. Прогнать её, отмахнуться, как от надоедливого насекомого. Однако в этот же момент рядом с ней встал Тхай. И тоже сказал – с едва скрываемой яростью:
- Что он такого сделал?
Лишь теперь Кьяра вдруг заметила, каким взглядом смотрит на них обоих сам Мори. Она даже удивилась, что это не бросилось ей в глаза раньше – как будто, желая спасти его, она забыла о том, что его самого ещё никуда не утащили и не увезли. В его глазах даже не было ни ужаса, ни, наоборот, надежды. Перед тем, как Кьяра заговорила во второй раз, Мори выглядел так, будто уже смирился со всем, что случилось. Что его просто ждёт что-то утомительное и долгое, и это придётся перетерпеть. Теперь же, когда здесь появились они оба: Кьяра и Тхай, - его глаза стали огромными, будто он увидел призраков. Может быть, он только теперь начал осознавать, что происходит. Или... больше было похоже на то, что он уверен: чего бы они ни придумали, они сделают ещё хуже.
- Это твоя младшенькая? – наконец, один из стражников всё-таки обратился к ним напрямую. То есть... только к одному Тхаю. На Кьяру он просто бросил быстрый взгляд. – Забирай её. Научи её не жалеть воришек.
Тхай медлил всего пару мгновений. Даже тогда, едва зная его, Кьяра поняла – виной тому был не испуг. Это была такая же растерянность, как у неё самой – от этой холодности, от безразличного желания просто отогнать их. Однако почти сразу же Тхай повёл себя иначе, чем она. Он разозлился. И – уже не мог больше молчать.
- С чего вы взяли, что он вор? Почему вы мучаете его?
- Вот именно! – его отчаянный голос придал смелости и Кьяре. – Он бы никогда ничего не своровал!
От возмущения она даже слегка топнула ногой – стук невысокого каблучка по камням. И... вдруг осеклась, едва взглянула на Мори опять. Она не ожидала увидеть радости, не ожидала надежды – даже рядом с Тхаем она уже сама переставала верить, что им удастся защитить его. Но... в его взгляде она встретила страх. И Мори смотрел не на толпу и не в пустоту. Он как будто бы испугался именно её. Её самой. Кьяры.
- Похоже, это его друзья... – неожиданно заговорили не стражники – тот самый господин. Медленно и задумчиво. – Уж не для них ли этот мальчишка украл мои деньги? Может быть, они заодно?
- Что?! – Кьяра не успела даже задуматься – возглас сорвался с её губ сам собой. Она взглянула на Тхая в поисках поддержки – и поняла, что вот-вот и он бросит какие-то слова этим людям в лицо.
Она ожидала чего угодно. Оправдания, удивления, возмущения, как у неё. Однако Тхай вдруг изменился в лице – побледнел, стиснул зубы, замер на несколько мгновений. И сказал – яростно, срывающимся голосом:
- Да пожалуйста. – И, после короткой паузы: - Думайте, что хотите. Если вам так надо кого-то обвинить... можете сказать, что это я его заставил.
Услышав это, Кьяра едва не вскрикнула. В этот раз ей удалось сдержаться – она просто уставилась на Тхая, не в силах поверить, что он сказал это. И... дело было даже не в самих словах. Они могли звучать совсем иначе – так, словно Тхай упрекал их всех, что они обвиняют Мори, говорит им, что точно так же они могли бы схватить первого встречного. Однако Тхай говорил серьёзно. Его слова значили то, что значили. Он пытался сделать виновным себя.
Господин молча закатил глаза, тот стражник, что удерживал Мори, усмехнулся в усы. Второй же, шагнув вперёд, остановился напротив Тхая. Всё то же ничего не выражающее лицо. Только – злые искры в глазах.
- Мальчик, - выговорил он. – Иди отсюда, пока тебе не удалось меня убедить. Я забуду, что ты сейчас сказал. Особенно если больше тебя тут не увижу. – Он быстро обернулся на Мори. – Ты постарше. Поверь, с тебя спросят намного больше. Тебе жить надоело?
И – снова – эта страшная короткая пауза. Кьяра увидела, как крепко Тхай сжимает кулаки. Руки у него дрожали – так, что ей захотелось накрыть их своими ладонями. Она не успела. Не успела ничего. Потому что Тхай выкрикнул – так же коротко и зло:
- А если да?
Похоже, стражник не ожидал такого ответа. Не ожидала и Кьяра – и замерла в ужасе, поняв, что Мори, должно быть, был прав, если она верно угадала его мысли. Они сделали только хуже. Неужели теперь схватят их всех? Что теперь с ними будет?
И вдруг всё изменилось – за несколько мгновений.
Второй стражник расхохотался.
Может быть, слова Тхая и не показались ему такими смешными. Он просто не ожидал их. И рассмеялся только от удивления, от странности истории, в которой оказался. Однако в этот момент Кьяра лучше всего поняла Тхая – смех действительно был тем, чего можно так же отчаянно бояться. Резкий, такой громкий... ранящий страшнее любого лезвия. Но в этот раз именно смех стал их спасением.
Стражник не разжал пальцы. Просто его руки ослабли. Кьяра прекрасно знала, что так бывает: если они с кем-нибудь из девочек шутили между собой, то потом она долго не в силах была совершить красивого движения, потому что тело словно переставало слушаться её. И именно из-за этого Мори, вдруг извернувшись, сумел вырваться.
Кьяра всё-таки вскрикнула – и тут же её крик потонул в поднявшемся шуме. Она успела увидеть, как убегает Мори – и, едва стражник бросился за ним, швырнул ему прямо под ноги корзину с фруктами, стоявшую на чьём-то прилавке. Господина в сиреневом она сразу потеряла из вида – может быть, он испугался толпы. Второй же стражник задержался на несколько мгновений. И, прежде чем тоже пуститься в погоню, ударил Тхая по лицу.
Они едва не упали вместе, но Тхай сумел удержаться на ногах, а потом Кьяра схватила его за руку. Из уголка его губ стекала кровь, несколько капель упало на костюм. Однако на этот раз Кьяра не испугалась. Неожиданно, при виде всей этой суматохи, она поняла: им нужно спасаться. Они обязаны спастись! И теперь уже она сама потянула Тхая за собой, прочь, в сторону от людей, мимо фонтана, к краю площади. И... он как-то сразу обмяк, не стал ни возражать, ни противиться. Кьяре даже показалось, будто его тело стало лёгким, как пушинка, и она могла бы унести его, как порыв ветра.
Какое-то время им понадобилось, чтобы просто отдышаться; потом – они долго прятались между домами, почти не разговаривая. Тхай торопливо вытер кровь с губ, скрыл лицо за широким рукавом – всё равно костюм испорчен. Задумался...
- Надеюсь, он всё-таки сбежал, - наконец, сказала Кьяра. – Мори. Хорошо он их запутал. – И вдруг, только сказав это, она поняла то, о чём не успела даже подумать, когда всё только-только случилось. – Тхай! Ты же... ты же его спас! Я бы... Я бы так, наверное, никогда...
Тхай поднял на неё взгляд – Кьяре показалось, что он хотел что-то ответить, что он даже почти улыбнулся. Но... тут же в его глазах зажёгся нехороший огонёк. Это оказалось неожиданностью. Кьяра не думала, что это случится сейчас.
- Я? – Тхай как будто попытался поддразнить её. – Кьяра, я ничего не сделал. Ему помогла ты. Если бы ты не сказала... Если бы не ты, я, может быть, так бы и стоял, пока его бы не увели. И смотрел. Так же, как на ту дверь.
В это мгновение Кьяре захотелось сказать очень многое. Что на самом деле она просто испугалась. Что она была уверена, что их послушают. Что Мори просто не мог... Слов было столько, что она не знала, с каких начать. И ещё больше – слов, обращённых к самому Тхаю. Но он снова заговорил первым.
- Нам просто повезло, - вдруг произнёс он, глядя куда-то вдаль. – И то... неясно, закончилось ли всё это. Если они запомнили нас? Если они поняли, что мы из школы? Ведь на нас были костюмы. Они могут прийти туда. Они могут сказать, что наставница воспитывает воров. И ты ещё считаешь, что я кого-то спас?
Услышав эти слова, Кьяра даже ахнула. Вскочила, всплеснула руками.
- Что?! Тхай, ты что, они не посмеют! Ведь её знает весь город! – воскликнула она – и тут же поняла, что говорит слишком громко. И – тут же схватила Тхая за рукав. – Пошли, надо возвращаться. Вот придём и увидим, что всё там в порядке! К тому же, – на этот раз совсем тихо добавила она, - темнеет уже...
Когда они добрались до школы, Кьяра почти сразу убедилась, что права. Там было так тихо, так мирно, что не могло быть и сомнений: не было тут никаких стражников. Танцевальный зал был почти пуст, только Фин и Амея, сидя в углу, отдыхали от тренировки и шептались о чём-то своём. Кьяра тихо хихикнула, но тут же забеспокоилась.
- Надо найти Мори, - сказала она. – Наверное, он даже раньше нас вернулся...
- Да... – как-то рассеянно отозвался Тхай. И тут же добавил, серьёзно, почти резко: - И рассказать обо всём наставнице.
Кьяра кивнула, удивившись, как не подумала об этом сама. Ведь она так перепугалась! И именно сейчас наставница была так нужна ей – кто ещё сумеет успокоить её, убедить, что всё миновало? Она почти не обратила внимания на тревожные нотки в голосе Тхая – как будто он ждал, что наставница накажет их. Кьяра даже не стала тратить силы, чтобы переубедить его. Да разве может наставница поступить с ними плохо? Неужели он даже ей так и не доверяет? Вот пусть и увидит сам...
Несколько шагов – до прикрытой двери спальни мальчишек. Кьяра знала, что ей не стоит туда заходить, поэтому осторожно постучалась. И только потом подумала, что, может быть, стоило просто попросить Тхая... но, оглянувшись, поняла, что он словно растворился. Уже ушёл к наставнице?
На пороге возник Оррэ – высокий, худощавый, с вечно диковатым взглядом. Глаза его широко распахнулись, когда он увидел Кьяру – должно быть, он думал, что это кого-то зовёт наставница.
- А, Мори? – когда Кьяра задала вопрос, он беззаботно махнул рукой. – Да здесь он. Шастал где-то весь вечер, потом пришёл еле живой и повалился спать. Вон, не переоделся даже. Раз – и под одеяло с головой...
- М-м, - Кьяра было вздохнула с облегчением, но тут же задумалась – что-то не давало ей просто обрадоваться возвращению мальчишки. – Он... спит, да? Он точно спит?
Оррэ непонимающе вскинул брови, но тут же кивнул. Фыркнул, как будто бы хотел сказать что-то ещё. Но... тут же замолчал, выглянув в коридор и уставившись на Кьяру.
- Вы во что-то влипли, да?
Он сказал это очень спокойно, даже почти весело. Может быть, потому что видел: и Кьяра, и Мори здесь, а значит, что бы ни произошло, всё уже позади. И всё-таки Кьяра сначала чуть не обиделась – как будто это просто какая-то шалость! Их же чуть не схватили! Но... вдруг вспомнила лица стражников. Вспомнила, как один из них смеялся – и допустил такую глупую оплошность, позволив Мори вырваться. И почти успокоилась сама.
- Ещё как, - тихо сказала она. – Я так перепугалась!..
- Кьяра!
Тхай окликнул её без всякой злости – просто очень неожиданно. И всё же она осеклась и вздрогнула – и, обернувшись, увидела его вместе с наставницей. Он стоял, вцепившись руками в плечи. Так, как всегда, когда тревога мучила его. Она – стояла спокойно, только в глазах её была печаль. Тоже такая же, как обычно. Ласковая, совсем не страшная. И чего Тхай так переживал?
- Ребята, – наставница обратилась так, но смотрела на Оррэ, - позовите Мори, прошу вас.
- Ого... – Оррэ так удивился, что даже не пошёл сразу исполнять просьбу. Взглянул на Кьяру. – Вы точно что-то натворили, а? Простите, госпожа... – он тряхнул головой, - ничего, что его придётся разбудить?
Наставница только покачала головой.
- Он не спит.
Кьяра тихо вздохнула. Она снова оказалась права: Мори вышел сам, не дав Оррэ даже вернуться в комнату. И правда, не спал... всё слышал! Увидев его, она вдруг поразилась, каким несчастным он выглядит. Даже не из-за испачканной одежды, не из-за растрёпанных волос. Просто... точно таким же он был, когда стражник держал его за плечо. Когда она и Тхай попытались защитить его.
- Мори! – не удержалась Кьяра. – Ты... Всё у тебя хорошо.
И тут случилась новая неожиданность – самая странная за этот вечер. Мори вдруг ощетинился, разозлился, как пойманный за хвост крысёнок. И, сжав кулаки, крикнул:
- Замолчи!
- Что?! – Кьяра не успела даже задуматься – такое негодование охватило её. – Что ты на меня-то злишься? Я за тебя испугалась! Если бы не мы... Если бы не Тхай... Да ты бы сюда и не дошёл!
Мори замер, раскрыв рот – Кьяра уже не могла понять, от удивления или от нахлынувшего гнева, который он не мог выразить словами. Растерянный Оррэ переводил взгляд на каждого из них, не зная, кому задать вопрос, хлопая глазами. И... вдруг заговорил Тхай. Решительно, очень быстро. Приобняв Кьяру.
- Не надо, - сказал он. Повторил: - Кьяра... не надо. Всё хорошо.
От неё не укрылось, что голос его дрогнул. Тоже – очень странно. В этот момент ей показалось, что Тхай не только защищает её от внезапной злости Мори. Он вёл себя так, словно она сама сказала что-то лишнее. Ей показалось, что он вот-вот проведёт пальцем по её губам – молчи.
- Верно, - наконец, заговорила наставница. Ровно, тихо... и всё ещё печально. – Мори, просто зайди ко мне. Не бойся, прошу тебя. Кьяра... Ты тоже потом зайди. Хорошо? А вы, - она кивнула Оррэ и улыбнулась, - идите-ка отдыхать.
Очень скоро они с Тхаем остались в коридоре одни. Только тогда ей показалось, что он хоть немного успокоился. В отличие от неё самой. Она была растеряна. Она так ничего и не понимала.
- Вот чего он?.. – Кьяра даже не назвала имени – ведь было и так ясно. – На что он так обиделся?
Тхай приложил кончики пальцев к вискам, словно у него заболела голова. Тут же отвёл руку, попытался улыбнуться. И... прошептал Кьяре на ухо едва слышно:
- Ты чуть не выдала его. Он боялся, что ты всем всё расскажешь.
- Выдала?! – девочка так поразилась ответу, что даже не сразу перешла на шёпот. – О чём ты, Тхай? Он же ничего не сделал, это всё стражники виноваты...
И вдруг Тхай удивился. Это выглядело почти нелепо – он распахнул глаза точно так же, как только что – Оррэ, когда увидел её на пороге спальни.
- Подожди... так ты не поняла?
- Не поняла? – Кьяра растерялась ещё сильнее. – Чего не поняла?
Тхай помолчал, будто мучительно над чем-то раздумывая. И – снова сказал тихо-тихо, так, чтобы никто, кроме Кьяры, точно не мог его услышать:
- Это не они обвинили его, Кьяра. Он действительно воровал.
Кьяре показалось, что у неё на миг перехватило дыхание. Она засыпала Тхая вопросами – видел ли? На самом деле? Точно-точно? Не может быть!.. Так значит, они защищали воришку? Значит, Мори и правда сделал что-то плохое? Почему Тхай не сказал сразу?..
- Кьяра... – тихо, очень медленно ответил он, - а ты хочешь сказать, что он заслужил наказание?
В этот раз в его голосе почти не было горечи. Не было и упрёка. Кьяра вдруг сразу почувствовала: он знает её ответ. Потому что и она сама прекрасно знала, что делали с воришками на площади. Такое случалось нечасто – впрочем, и в городе она тоже бывала нечасто. Но если вдруг случалось, то она никогда не смотрела...
- Тхай... – наконец, пробормотала она. – Так ты... ты знал, и ты всё равно... А если бы тебя – вот так?! – Кьяра даже не поняла, разозлилась она в этот момент или испугалась. И вдруг эти чувства разом ушли. Притихнув, она шепнула: - Ты такой смелый, Тхай... Ты... такой добрый.
Она уже почти догадалась, что Тхай не услышит этих слов.
- Добрый? – повторил он. И – вот вернулась его обычная страшная усмешка. – Нет, Кьяра. Не обманывайся. Прошу. Я не добрый. Я просто трус.
- Трус?! – это поразило её ещё сильнее. – Да почему?
Тхай помолчал. Погладил её по голове, как будто она была совсем маленькой. И ответил – горько и устало:
- Потому что я бы не выдержал ещё и его боли.
В этот миг Кьяра ещё не поняла его ответа, но Тхай не стал объяснять.
- Я... немного посплю, - почти сразу сказал он. – Никаких сил нет.
Не дожидаясь её ответа, он скрылся за дверью спальни. Кьяра услышала чей-то удивлённый возглас, но почти сразу же голос утих. Может быть, Тхая действительно оставили в покое.
Она ждала наставницу, тоже притаившись в танцевальном зале. Фин и Амея ушли почти сразу – девочка заметила, как Фин украдкой зевнул, а Амея улыбнулась ему и погладила по щеке. Вот у кого всё хорошо... В одиночестве Кьяра почти не двигалась с места, прислушиваясь, нет ли шагов. Ей не хотелось встретиться с Мори опять – вдруг ещё решит, что она подслушивала? Ещё сильнее только обидится. Не хватало ещё, чтоб он решил, будто она собирается пускать о нём слухи! А помириться – помирятся. Может, и наставница поможет...
К ней в комнату Кьяра шла уже без всякой тревоги.
- Тхай рассказал, да? – с надеждой спросила она, когда наставница пригласила её. – Ведь всё же... хорошо, да? С Мори ничего не будет? И вообще ничего не будет?
- Нет, - наставница улыбнулась. Очень устало. – Ничего не будет.
Она произнесла эти слова так просто, так уверенно. Кьяре даже не хотелось задавать никаких вопросов – она сразу же поверила. И... удивилась. Наставница позвала её лишь за этим? Она просто хотела сказать, что всё уже позади? Почему тогда не сразу?..
- Кьяра, - вдруг наставница нарушила тишину. – Тебе стоит кое-что узнать о Тхае.
От удивления – сколько ещё безумия её ожидает в этот вечер?! – Кьяра даже не сумела ответить. Сейчас, когда с Мори едва не стряслась беда, наставница позвала её поговорить о Тхае? Это могло бы и не быть таким странным – может быть, это даже ещё ярче бы значило, что с остальным и правда всё-всё хорошо. Но... Кьяра была уверена, что с того момента, как они танцуют в паре, наставница предоставила их самим себе. Или – друг другу. Что ей хотелось, чтобы дальше они справлялись без неё. Неужели... она, Кьяра, что-то сделала не так?
- Нет, девочка моя, - наставница ответила сразу же, как Кьяра задала вопрос вслух. - Ты молодец. Вы оба молодцы. Не бойся. Скажи... Ведь Тхай сегодня вёл себя странно?
- Странно? – Кьяра сначала не поняла, но тут же осеклась и задумалась. – Ну... может быть...
Она помолчала, заново вспоминая этот день. Тхай, застывший у стены. Прячущий её от маленьких хищников бедного квартала. И потом – там, у фонтана... едва не открывший секрет. Готовый взять на себя наказание. Кьяра не знала, назвать ли это странным. Но всё это было тем, чего она от него не ожидала.
Наставница ждала её ответа, но Кьяре сложно было говорить. Она слишком запуталась, слишком много всего случилось. И тогда наставница сама произнесла почти те же самые слова, что и Тхай – днём.
- Ты ведь не знаешь, как он появился здесь.
Кьяра вскинула взгляд. И тут же смутилась.
- Он хотел рассказать мне. Но...
- Он не будет против.
На этот раз Кьяра уже устала удивляться. Ну и что с того, что почти всех, кого она знала, злило, если о них говорили за спиной? Ну и что, что Мори сегодня тоже перепугался слухов? Ведь речь не о Мори, а о Тхае. А побыв с ним рядом хоть немного, сразу заметишь – у него могут быть какие угодно причуды.
Наставница помолчала, затем кивнула.
- Присядь, Кьяра.
И девочка стала слушать.
Сначала в рассказе наставницы не было ничего особенного. В отличие от многих – Кьяра давно знала об этом – Тхай жил с отцом и матерью. Кьяра так и не поняла, кем был его отец – то ли чиновником, а то ли кем-то из офицеров. Она ничего не понимала в этих рангах. Да и зачем ей? Какая разница, перед кем танцевать...
- Мальчик должен был готовиться к тому, чтобы стать главой семейства, - наконец, наставница заговорила и о самом Тхае. Как-то... странно, отстранённо, как будто рассказывая сказку. Или просто услышанную где-то историю о незнакомце. – Отец отдал его в одну из лучших школ города – обучаться наукам и военному ремеслу. Не то чтобы мальчику что-то давалось с трудом – у него была хорошая память. Разве что он не понимал – зачем ему знания о войне, если нет войны? И зачем ему все эти знания, если он не собирается запираться в башне и становиться учёным? Мальчика влекло совсем другое. Но... об этом мальчик расскажет сам.
В тот момент Кьяра даже не расстроилась, что ничего не узнала. Она слишком ждала продолжения, чтобы задумываться о таких незначительных тайнах. Только позже, когда, наконец, Тхай стал заговаривать с ней сам, она поняла, почему наставница ничего не рассказала. Потому что нужно было видеть огоньки в его глазах. Потому что не было в нём никогда столько нежности, как в те минуты, что он рассказывал о городских кошках и голубях. О маленьком гнезде, которое он нечаянно обнаружил на крыше хлебной лавки. О других городских секретах. О самом городе, который говорил с ним. Заставлял бежать по улицам, не возвращаться домой, пока не начнёт темнеть...
- Отцу, конечно же, не нравилось, что мальчик бездельничает. Ведь он должен был сидеть за книгами, а не бродить по улицам, как какой-то беспризорник. К тому же всё хуже и хуже давалось ему военное дело: ни стратегий, ни движений руки и меча мальчик запомнить не мог. Или... может быть, не хотел? Вот если бы танцевать, как те циркачи, что недавно приезжали в город... – наставница вдруг усмехнулась – так же, как сам Тхай. Как будто она говорила от его лица. – Нет, отец не знал о его мечтах. Они были слишком далеки друг от друга. Мальчик давно перестал о чём-то ему рассказывать. О том, что не ладилась учёба, говорили только наставники.
- А матушка его? – всё-таки решилась задать вопрос Кьяра. – Ей он тоже ничего не говорил?
Наставница задумалась. И... пожала плечами.
- Разве женщина имеет голос в доме, где муж воспитывает сына? – она как будто спросила об этом Кьяру, но та поняла, что отвечать не нужно. – Может быть, она боялась, что избаловала мальчика своей любовью, и муж обвинит её в этом. Не мне судить её. Но мальчик думал, что она больше не любит его. Настал час, когда он решил, что он и вовсе родился зря. И, может быть, ему лучше умереть, чем позорить себя и свою семью.
Короткая пауза... и всё же наставница продолжила быстрее, чем Кьяра даже успела вскрикнуть.
- Перед тем, как в школе должно было состояться испытание, мальчик отправился в лес, который начинался за городом. Он знал, что нужно там искать. Ярко-красные ягоды – хватило бы нескольких штук. Он нашёл их. Но... к счастью или к несчастью, он принёс их домой. Никто не знает, почему он не принял решения сразу. Может быть, лес был для этого слишком красив. А может быть, мальчик всё же не хотел принимать смерть в одиночестве. Как бы там ни было, он остался жив. Отец застал его с ягодами в руках, отнял их и избил его.
- Отец?! – Кьяра даже вскрикнула. – Его отец это сделал?
Однако на самом деле даже не эти слова она хотела произнести. О том, что отец Тхая не был хорошим человеком, Кьяра догадывалась и раньше. Страшно ей стало от другого. Тхай хотел оборвать свою жизнь? Сам? Она слышала такие истории, но это казалось ей далёким-далёким. Воин, осквернивший свою честь, или жена, изменившая мужу... Или – мать, потерявшая своих детей. Но... Тхай? Такой близкий, такой живой? Что он чувствовал в тот миг? Что же говорил ему отец, что смерть пугала его меньше жизни?
- ...Отец сказал ему, что он струсил. Что даже здесь он не смог принять своего решения. Что если бы он желал избежать позора, то сделал бы это сразу. – Наставница помолчала. И... продолжила, так, словно эти слова можно было забыть и продолжать историю. Слова, которые едва не заставили Кьяру опять закричать – лишь в последний миг она вспомнила, что перебудит всех ребят. – На следующий день состоялось испытание. Мальчик не пошёл на него. В этот день я была в их городе – помнишь, Кьяра, я уезжала надолго? Тогда я его встретила.
Кьяра так и не узнала, что рассказал наставнице сам Тхай. Какие слова он говорил ей, где: на городской улице или уже потом, когда она забрала его с собой. Дальше рассказ был коротким и простым. Наставница пригласила его. Тхай не поверил. Она сказала, что видела, как он танцует на мосту. Отчаянные взмахи рук, выгнутая спина. Он придумывал эти движения на ходу, исполняя их, чтобы причинить себе ещё большую боль. Его тело было создано для танца. Она не желала отпускать его. А потом... Кьяра и так многое знала.
Однако были в рассказе наставницы несколько слов, которые она сама произнесла с трудом. Они были как будто бы невзначай, прятались между остальными. Но... Кьяра была внимательна. Она уловила их.
- За то, что он не посетил испытание, мальчика должны были исключить из школы. А перед этим – публично наказать. Там были строгие порядки. Но я не могла этого допустить.
Сначала Кьяра решила, что наставница, умолкнув ненадолго, даёт ей время подумать. И... она действительно задумалась. Вспомнила, как Тхай спрашивал её о Мори прежде, чем уйти спать. Значит, когда-то наставница так же защитила от слишком жестокого наказания и его самого? Конечно же, он запомнил это и был благодарен, и, наверное, потому и решил защищать других... но... почему он тогда так быстро оставил её в этот вечер, будто чего-то испугавшись? И почему наставница говорит так, словно в чём-то виновна?
- Наказание не состоялось, - наконец, закончила она, но что-то не дало Кьяре вздохнуть с облегчением. – Я сделала всё, что могла. Я убедила его отца, что он может забыть о сыне навсегда. Даже сделать вид, что он умер. Но для Тхая никакая угроза не ушла. Он считает, что должен быть наказан. Он до сих пор ждёт этого.
- Ждёт?! – и снова у Кьяры на миг перехватило дыхание. – Но ведь всё давно кончилось...
И вдруг, прежде чем ответить, наставница погладила её по голове. Как совсем маленькую. Точно так же, как недавно – Тхай.
- Нет, Кьяра. Он до сих пор заперт в том дне, как в темнице. Ведь он уже приготовился. Он думал, что, если он достойно выдержит наказание, его семья снова полюбит его. И ищет это наказание во всём. Ищет, когда танцует до изнеможения. Ищет, когда подставляет себя под чей-то удар. И не находит. Ему кажется, что этого слишком мало.
И снова – короткая тишина.
- Я не могу излечить его от этого, Кьяра. И... может быть, и ты тоже не сможешь.
Наставница сказала это без всякого упрёка, без всякой вины. Так, как говорят об увечье тела, которого уже не исправишь. И... вдруг Кьяру охватил не только страх за Тхая. Был и другой. Совсем детский, смешанный с обидой.
- Но... – едва слышно, непослушными губами произнесла она, - ведь он защищал меня. Правда защищал. То есть... я думала... – она осеклась, не в силах подобрать слова. – Неужели он... неужели только из-за этого? Чтобы быть каким-то достойным?!
И – снова наставница положила ей на плечо ладонь.
- Он защищал тебя, - спокойно сказала она. – И будет защищать.
Кьяра тихо вздохнула. И... вдруг удивилась, как она вообще допустила такую мысль. Тхай словно бы снова оказался перед ней – уставший, какой-то сломанный. «Я бы не выдержал его боли». Помолчал, тихо скрылся за дверью...
- Он знает, что такое боль, - негромко продолжила наставница. - Поэтому считает, что должен забирать её у тех, кто не знает. У тех, кто боится. У тех, кого он любит.
Она произнесла последнее слово так легко, словно в этом даже не было смысла сомневаться. И... Кьяра не стала. Ей уже не хотелось ни спрашивать, ни возражать. На этот раз – даже не от усталости. Просто она в глубине души чувствовала: это правда.
- Кьяра, - сказала наставница, прежде чем отпустить её, - я рада, что вы вместе. Я рада, что ты здесь. Я рада, что благодаря тебе намного чаще стала улыбаться я. – И – добавила совсем тихо: - Берегите друг друга. Береги себя.
...в конце концов о том, что случилось, всё равно узнала вся школа. Кьяра понятия не имела, как это вышло: ведь сама она заговорила об этом только однажды, перешёптываясь с Амеей. Она просто не смогла молчать, когда та заговорила про Фина и начала его расхваливать – разве Тхай хуже? Впрочем, даже если это Амея о чём-то проболталась, Кьяре не о чем было жалеть. Ведь она действительно говорила только о самом Тхае. И... слишком хорошо помнила тот разговор перед сном. Она не выдала Мори. Она даже едва упомянула его – только сказала, что он был там и всё видел, а ведь это не было ложью. Он видел, как Тхай пытался забрать себе чужую вину. Видел, что он совсем не злой, пусть и сторонится их. А остальное... Разве это важно?
Кьяра не могла сказать, стали ли любить Тхая. Может быть, они знали слишком мало, чтобы что-то понять. Но... Иногда ему стали улыбаться так же, как и всем. И – ей показалось, что и он стал чаще улыбаться в ответ.
Как же давно это было!.. Кьяра удивилась, как в этот день одолели её воспоминания: она думала, что такое бывает только со взрослыми. Даже наставница иногда сидела и грустила, притворив дверь. Конечно, к ней можно было зайти всё равно, но мало кто тревожил её... Кьяра догадывалась, что наставница успела увидеть ещё больше, чем все ребята, которых она забирала с улицы. Иначе бы она их не забирала. Иначе бы, может быть, она и вовсе не открыла эту школу, а просто осталась танцевать для какого-нибудь красивого господина. Но она танцевала для них. Она столько делала!.. Разве они могли не дать ей иногда просто погрустить?
Но она-то, Кьяра? Что такое нашло на неё? Неужели это всё волнение перед выступлением? Вспоминалось всякое: и хорошее, и дурное. Сколько же всего было!.. И снова начинало казаться: теперь будет как-то иначе. Как предчувствие... Но Кьяра не верила в них. Дядя всегда смеялся над всяким волшебством, особенно когда ему дарили бутылки, в которых якобы прятались джинны, или амулеты на счастье. А все эти предсказания, суеверия и вещие сны... Это и вовсе чепуха. Значит, она, Кьяра, просто боится.
- Не боюсь я, - она всё разве повторила эти слова, когда Тхай помогал ей устроиться в повозке, которая должна была везти их к дворцовой площади. Именно там и будет ждать их господин... Или уже ждёт? Или смотрит пока на кого-нибудь ещё: мало ли к нему привозят фокусников, гимнастов и шутов?
- Не бойся, - тихо сказал Тхай. - Я же с тобой.
Именно в этот день такие слова могли прозвучать неуместно. Ведь на сей раз, по задумке наставницы, Кьяра не должна была танцевать с Тхаем вместе. Каждому из них предстояло исполнить свои танцы одному – самые лучшие. Но... отчего-то Кьяре всё равно стало теплее. Сейчас Тхай стал для неё таким же, как наставница. От них обоих шёл этот покой: казалось, даже когда Кьяра выступала в одиночестве, один из них, а то и оба, присутствовали на сцене рядом с ней. И, случись ей оступиться, она бы не упала, подхваченная родными руками.
Она почти не смотрела по сторонам, пока они ехали по городу. Большую часть времени она и вовсе провела, положив голову на плечо Тхая и закрыв глаза, чтобы просто ни о чём не думать. Лишь когда, как оказалось, дворец был уже близко, Эсса легко толкнула её в бок, восторженно пискнув:
- Кьяра! Ты посмотри только!
Кьяра посмотрела. Тихо ахнула...
Конечно, она не раз видела дворец издалека. Сделанный из белого камня, как будто сияющий на солнце. Но... так близко? Нет, мало кто даже из взрослых, которых она знала, бывал здесь. Всегда толпы стражников, каких-то важных лиц, гости из других стран – что здесь могла бы делать маленькая девочка? Но теперь... теперь наставница привела её сюда. Очень скоро она ступит собственными ногами на камни этой площади. А там, впереди, сооружена сцена, на которой они будут выступать.
Вся сонливость ушла – теперь Кьяра смотрела во все глаза. Фонтан... Совсем не такой, как на ярмарке – этот поражал великолепием. Струи, бьющие во все стороны, радужные блики на воде. Скульптура в центре – вроде бы кто-то из предков нынешнего господина, хотя Кьяра не сильна была в истории. Статуи были и вокруг, но уже иные – странные существа: крылатые змеи, птицы с человечьими головами, какие-то совсем неведомые создания, похожие одновременно на лис и на драконов... В какой-то момент Кьяра поняла, что лучше не разглядывать их. Наверное, они должны были быть такими, потому что обозначали власть господина, его суровую справедливость. Но... всё равно – слишком хищные глаза, жестокие острые когти, силуэты, как у зверей на охоте. Нет. Лучше забыть о них перед выступлением. Иначе снова вернётся эта тревога...
- Ну, ну, ты чего? – вдруг Кьяра услышала голос Фина – чуть насмешливый, но ласковый. – Всё нормально будет. Выступим первыми, и всё. Останется только после поклониться. Ты на них и взглянуть не успеешь... На меня смотри, ага?
Что-то с Амеей! Кьяра оглянулась – нет, на этот раз она не плакала. Только сидела, замерев, бледная и безмолвная, а Фин обнимал её за плечи. Они выступят первыми, как он и сказал. Отчего-то наставница сделала для них исключение – их танец, открывший всё выступление, был совместным. Может быть, так было задумано потому, что это красивее... но Кьяре хотелось верить, что наставница просто не стала разлучать их. Ведь Фин был таким неуклюжим, а Амея – такой несчастной, когда они танцевали порознь, но стоило соприкоснуться их рукам, как их словно окутывало сияющее счастливое облако. И что там какой-то господин в сравнении с этим счастьем?
Наконец, Амея едва заметно улыбнулась словам Фина, кивнула... Вроде бы успокоилась. А вот Кьяра – наоборот. Она всё же не могла избавиться от странного чувства – чувства опасности, поджидающей здесь. Нет-нет, нельзя думать, нельзя бояться! Вот они уже и приехали...
И – всё стало ярким, пёстрым, быстрым. От людских голосов, костюмов и красок кружилась голова, и Кьяра даже порадовалась, что они приехали рано, и им не нужно выходить на сцену прямо сейчас. Впрочем, её чувства, как оказалось, разделяли не все. Пристроились подальше от других только Амея с Фином, зато Мори тут же где-то скрылся – только его и видели!.. Кьяра тихо вздохнула и хотела уже подёргать Тхая за рукав, чтобы отвлечься хотя бы на разговор о том, что все мальчишки одинаковы – разве что ему и можно доверять. И... так и замолчала. Потому что Мори возник опять, как будто из ниоткуда. Как будто бы виноватый... или просто растерянный.
- Тхай, - быстро позвал он. – Слышишь, там... какая-то женщина. Ищет тебя.
- Меня? – Тхай, похоже, так удивился, что даже не успел встревожиться. – Что ей нужно?
Мори только пожал плечами.
- Не знаю. Я сказал ей...
Кьяра заметила, как наставница резко обернулась. И... тут же её саму стала снова накрывать тревога – от одного этого движения. Она что-то знает? Почему она выглядит такой обеспокоенной? Тхай... Кто-то может преследовать его?
- Тхай!.. – никто не успел сказать ни слова, потому что вдруг раздался отчаянный возглас. – Бог и богиня, Тхай, не может быть... Я всё-таки нашла тебя.
Оглянувшись, Кьяра вздрогнула от испуга. Незнакомка сначала показалась ей странным злым существом, тенью, внезапно появившейся среди красочного праздника. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы понять: перед ними всё же обычный человек. Женщина, одетая в тёмную накидку с капюшоном и узкое чёрное платье почти до земли. Капюшон упал ей на плечи, когда она остановилась напротив Тхая, и она не стала его поправлять.
- Тхай, - повторила она уже тише, - мальчик мой.
И Кьяре уже даже не понадобилось дожидаться разговора или самой задавать вопрос. Ей достаточно было увидеть, как Тхая передёрнуло, едва он вгляделся в черты лица этой женщины. И – как отстранился, когда она протянула к нему руки. Это выглядело так, словно он знал, что объятие обожжёт его. И на её жест откликнулось не сердце и не разум – это было само его тело, как невольно отдёргивают руку, коснувшись воды в купальне, если она слишком горяча.
- Матушка, - негромко произнёс Тхай. Очень странно... так, словно, признося это слово, он едва заставлял себя не поморщиться, так, словно его вынудили перед кем-то извиниться. И в то же время – похожим его голос становился и тогда, когда он сам ранил себя. Что же случилось?.. Кьяра была уверена, что семья забыла о нём. Так как же его мать здесь очутилась?
- Я прошу вас извинить меня, - женщина обвела взглядом всех и чуть опустила голову, когда посмотрела на наставницу. И тут же – опять стала искать глазами Тхая. – Я искала тебя... Я должна была сказать тебе. Тхай, твой отец... – осеклась, покачала головой. – Ведь ты выслушаешь меня?
Почти сразу же вступила в разговор наставница. И Кьяра обрадовалась этому – она вдруг почувствовала, что её саму бросило в дрожь, так, словно у них с Тхаем одно сердце на двоих. Почему эта женщина появилась? Что за новости она собиралась сообщить, зачем заставила Тхая вспомнить человека, который так ранил его, а потом согласился считать, будто его сын мёртв? И... бог и богиня, почему именно сейчас?!
- Прошу вас, давайте отойдём, - наставница подала женщине руку, будто приглашала её войти в свой дом. – Здесь очень шумно. А я посмею предположить, что разговор серьёзный.
Кьяра не могла себе представить, где они могли бы сейчас найти тихое место для беседы, однако мать Тхая едва слушала. Она лишь отступила на несколько шагов – и снова заговорила. На этот раз – очень серьёзно и чётко.
- Тхай... Я говорила о твоём отце. – Помолчала – и, собравшись с силами, заговорила быстро, не переводя дыхания: - Он попал под суд. Прошу тебя: не спрашивай, за что. Лишь скажу тебе – я знаю, что его не в чем обвинить. Ты можешь не верить мне, и я пойму тебя. Я надеялась, что ты сможешь увидеть его в последний раз. Но я не успела. Тхай, его... отправили в северные земли. И я... я должна была хотя бы увидеть тебя.
Северные земли!.. Даже Кьяра слышала о них – это было место, куда ссылали преступников. Дорога туда была долгой-долгой – к самым горам, через болота и густой лес, однако страшнее был не опасный путь, хотя даже его не всем удавалось проделать до конца. Страшными были сами земли: там почти ничего не росло, земля была каменистой и твёрдой, а если и удавалось её засеять, то очень часто ростки губили холода. Там почти не было лета – это так трудно было представить. Вместо цветов – колючие кустарники и еле живая трава. А ещё там добывали какой-то редкий металл, но для этого нужно было спускаться в глубокие пещеры. Ходили слухи, что там живут чудовища и дышат огнём... но не все верили в это. И говорили, что многие работники не возвращаются просто потому, что их заваливает камнями или они задыхаются от пыли...
Конечно же, никому не хотелось жить там! Дядя использовал это как проклятье, когда кто-то пытался обмануть его или случались неприятности с кораблём по чьей-то вине... но Кьяра знала, что он никому не пожелал бы попасть туда на самом деле. Ведь он был добрым... в отличие от отца Тхая, которому теперь суждено действительно оказаться в этом страшном месте. И вдруг Кьяра растерялась. Жалеет ли она этого человека? Впрочем, какая разница!.. Куда важнее: что же сейчас чувствует Тхай?
- Расскажи мне... ещё.
Глухой голос, какой-то безнадёжный. Кьяра вдруг поняла, что всматривается в лицо Тхая – и едва ли не впервые ничего не может разобрать. Только – внезапная бледность, только – дрожащие губы, как будто он желает что-то сказать, задать какой-то вопрос, но всё-таки не может. Что-то, тревожившее его, было таким страшным, что это было выше его сил.
- Ещё?.. – на миг его мать растерялась. Задумалась. – Прости, Тхай. Я... мне так больно говорить. Но, если тебя тревожит это... с ним от начала до конца... обходились уважительно. Он из знатного рода, и его кровь никто не может у него отнять.
Тхай сжал губы, замер, не сказал ни слова. И... вдруг, глядя на эту женщину, Кьяра начала злиться. Что она хочет? Зачем, зачем она пришла сюда, зачем вновь разбудила что-то страшное в душе Тхая? Теперь даже она, Кьяра, едва могла предсказать, какое безумство он может совершить. Лишь знала – может...
- Зачем вы ему всё это говорите?! – не выдержала она. – Чтобы расстроить его? Вы... Этот человек не любил его! Это из-за него Тхай мучается и считает себя плохим и трусливым, хотя на самом деле он хороший, смелый и очень сильный! Мне... мне вот совсем его не жалко. Он же ужасный!
Женщина широко раскрыла глаза – Кьяре показалось, что скорее от удивления, чем от возмущения. Сама же она переводила дух – не так уж часто она говорила такие отчаянные речи, и ей показалось, что, когда злость, вложенная в них, оставила её, она очень устала. И... тут же она, поражённая внезапным страхом, обернулась на Тхая.
- Кьяра... – негромко проговорил он. Только и всего.
И страх ушёл, как будто его и не было.
Она запоздало подумала, что Тхай мог и разозлиться на неё. Что только что она оскорбила самое святое – узы крови, и такое многим не спустили бы с рук, несмотря на годы дружбы. Однако в голосе Тхая не было ни гнева, ни презрения. Только... удивление? Он смотрел на неё и как будто говорил: ты, такая маленькая, посмела произнести эти слова, не боясь? Были ли это те самые слова, которые не решился произнести он сам? Или... всё-таки что-то иное? Удивление... и... благодарность?
Как у него перехватило дыхание, когда он произносил её имя!..
- Маленькая Кьяра... – повторил он, не глядя на мать. Ненавидя её или просто не решаясь? И – осторожно, как делал это всегда, обнял Кьяру за плечи, привлёк к себе. – Прости... – слово, которое срывалось с его губ всегда. Он как будто не умел говорить «спасибо».
Но Кьяра услышала его. И поразилась: вот теперь и вышло так, будто это она его защитила. Вот так легко, не задумываясь, дала его матери знать: здесь есть люди, которые восхищаются им. А ведь она только что поняла, какое важное значение эти слова имели для Тхая!.. Или, может быть, это и было то, что она, Кьяра, делала всегда? Спасала его от самого себя, от рвавших его на части воспоминаний. И – тогда он вспоминал, что он сильный...
- Может быть, - наконец, проговорил Тхай, - я хотел бы ненавидеть его. Так было бы легче. Было бы легче, если бы он на самом деле был недостойным человеком, и у меня был бы повод. Но в действительности это я был недостоин его. Может быть, он мог бы быть мягче. Но не был обязан. Потому что сам он всегда был благороден и честен, и этого же он требовал от остальных.
И эти слова Тхай говорил искренне. Почти улыбаясь. Кьяра слышала, что в его голосе была боль, но не было ярости. В этот час он как будто смирился с тем, что оказался недостойным своего отца – как будто разбил что-то большое и хрупкое, что выстраивал годами, но уже давно понял, что в итоге у него не выйдет красоты, о которой он мечтал. И вроде бы он выглядел спокойным... но Кьяра не была уверена, что от этого ей не стало страшнее.
- Я верю, что он невиновен, - тихо продолжил Тхай. – И, как бы он ни поступал со мной... – его голос всё же дрогнул, - я не желал бы ему быть невинно осуждённым. Впрочем, северных земель не заслуживает никто. – И Кьяра тут же вспомнила, как он защищал Мори. «Разве он заслужил наказание?» - Я... уже ничего не могу для него сделать, верно?
Его мать молчала, сжав руки в замок. Кьяре вдруг показалось, что она вот-вот заплачет... или, наоборот – хочет плакать, но слёз у неё уже не осталось. Тхай тоже молчал... и вдруг нарушил тишину первым.
- Скажи мне, - он всё-таки избежал обращения – и просто встретился с ней взглядом, - грозит ли что-то тебе? Его отправили в северные земли, но ты здесь. Ждёт ли тебя его участь?
Она как будто растерялась, но почти сразу покачала головой.
- Нет. Я... не знаю, - произнесла она. И как-то помедлила. – Я свободна, ибо обвинение не коснулось меня. Они не станут отправлять меня вслед за ним, если я сама не пожелаю сопровождать его. Мне... дали время, чтобы уладить мои дела. Я могу принять решение. Если я не стану... Меня отвезут к моим родным, на запад. Он спрашивал об этом, он должен был убедиться. Он... не хотел, чтобы я следовала за ним.
Её страх был заметен даже Кьяре, как бы она ни пыталась скрывать его. Страх и мучительное сомнение. Конечно же, ей не хотелось отправляться в страшное место, откуда почти никто не возвращается. Кьяра понимала её – она боялась даже думать, каковы эти суровые земли на самом деле, если ими так пугают, и даже от одних рассказов бросает в дрожь. Лучше не знать... просто думать, что это не коснётся ни тебя, ни тех, кто дорог тебе. Но... если коснулось? Эта женщина как будто оправдывалась. Боялась, что Тхай будет презирать её, если она всё же и правда решит остаться?
Однако Тхай не стал ни спрашивать её больше, ни убеждать. Только тихо, всё тем же глухим голосом сказал:
- Ясно.
И всё же – Кьяра готова была поклясться – в одном этом коротком слове, сказанном на выдохе, было облегчение.
Снова воцарилось молчание – Кьяра даже удивилась, что их словно бы окутало облако тишины, несмотря на царящий вокруг шум и суматоху. Присутствие этой женщины всё ещё пугало её. Это было страшно, это было нехорошо... но больше всего ей хотелось, чтобы она ушла. Ушла и никогда не возвращалась, а Тхай забыл её. Однако Кьяра не могла сказать об этом. И всем, на что она оказалась способна, было лишь нарушить эту тишину.
- Ох, Тхай!.. – воскликнула она. – Нам ведь выступать совсем скоро!
И... он как будто очнулся. Только что Кьяра жалела о том, что эта женщина явилась в такой важный час, теперь – почти радовалась этому. Грядущее выступление было спасением. Можно было выиграть немного времени. Уйти от разговора, последовать за наставницей, скрыться за кулисами. И – томительно ждать своего выхода, не думая ни о чём другом.
Суета, голоса, последние приготовления. Вот покидают сцену фокусники, смешной мальчишка, даже младше Мори, стучит в барабан и тоже убегает. Следующей выходит наставница. И так – ждать до того мгновения, когда выступать надо будет уже им. Они: Тхай, а потом Кьяра – должны были быть последними.
Им всё же удалось остаться наедине – настолько, насколько это было возможным. Кьяра не решилась заговорить первой – едва ли не впервые за долгое-долгое время. Только – коснулась его плеча, посмотрела ему в глаза, когда он обернулся. Погладила по руке...
- Не нужно, Кьяра, - он вдруг улыбнулся, но как-то странно. Очень устало... и как будто извиняясь, что не чувствует этого прикосновения. – Не бойся. Скажи мне что-нибудь?
- Что, Тхай?.. – тихо, растерянно переспросила она.
И... ничего не сказала. Просто обняла его – крепко-крепко. Он прижал её к себе в ответ – и она ясно ощутила, что он дрожит всем телом.
- Всё... всё хорошо, - шёпотом, у самого её уха. И, уже чуть громче: - Осторожнее. Платье помнёшь...
И всё стало как будто бы спокойно. Они расправляли одежду, смотрели по очереди в зеркало. Вот выступили Фин и Амея, вернулись – и оба рассмеялись, скрылись где-то, едва сумев выпустить друг друга из объятий. Вот – младшие...
...Когда Тхай вышел на сцену, Кьяра поняла, что не сможет стоять просто так. Она осторожно пробралась к кулисам, застыла – и стала смотреть, отчаянно стараясь, чтобы никто не заметил её.
Быстрые шаги – до середины сцены. Остановился, раскинул руки. Как же он похож на яркую бабочку!.. Собирается ли он как-то удивить публику? Сказать что-то? Нет... всё-таки нет. Склонил голову, ненадолго заслоняя лицо, как будто изображая птицу, пробуждающуюся ото сна. Вот она – исходная позиция для танца. Он начинает... Кьяра – смотрит.
Если бы кто-то всё же увидел её со стороны, то, может быть, он бы мог подумать, что ей не терпится выступить самой, показывая своё мастерство. Или – что любопытство заставляет её забыть об осторожности, и она пытается найти взглядом господина и посмотреть на его лицо. Однако Кьяру не волновал господин. Да и наставница не раз говорила ей: не стоит думать о публике перед выступлением, иначе по твоему танцу будет слишком хорошо видно, что ты пытаешься всем понравиться. И этот совет пригодился бы и впрямь, если бы всё шло так, как должно было – ведь Кьяра была любопытна, а здесь столько знатных людей!.. Но сейчас они были не важны. Важен – только Тхай.
...он танцевал. Правильно, решительно, не останавливаясь. Показывал разученное. Всё, что столько раз повторял на репетициях, запоминал, начинал сначала. Вот взмах рукой, колышется ткань цвета лепестков вишни. Тхай не выглядел усталым, не выглядел сломленным. Он делал то, что должен, то, что обещал. Не больше и не меньше.
Смотрит ли на него сейчас мать? Скрылась ли она, отчаявшись услышать от него хоть слово, или решила остаться? Кьяре хотелось бы надеяться на последнее. Пусть она видит! Пусть знает, как прекрасен может быть её сын! Ведь, может быть, Тхай в эти мгновения танцевал вовсе не для зрителей и не для господина. Он танцевал для неё. Надеялся, что хотя бы так заслужит её любовь.
И... вдруг Кьяра заволновалась. Она слишком хорошо знала Тхая, чтобы не бояться. Он танцует, но внутри у него – буря, безумие, которое в какое-то мгновение обязательно вырвется на свободу. И вдруг – он выступает так, словно на этот раз боится сделать что-то не так, отступить от привычного. Ничего не добавляет от себя, прячет всё за движениями, придуманными кем-то другим века назад. И это... может быть, хорошо. Но и очень тревожно тоже.
Ещё немного... Кьяра не разучивала этот танец сама, но хорошо помнила его. Несколько шагов, кружение... потом – замереть, резко, точно вмиг обратившись в статую. И – последний поклон...
Выпрямившись, Тхай резко вскинул взгляд. Посмотрел на зрителей – Кьяра не видела его лица и жалела об этом. Скажет ли он хоть слово? В каждом его жесте ей виделось желание выкрикнуть им что-то напоследок, как будто бросая вызов – всем, каждому, всему миру. И... матери. И, может быть, даже отцу, который не увидит его. Но Тхай промолчал. Развернулся – и ушёл со сцены, шагая так быстро, что, казалось, за ним вслед поднимается яростный ветер.
Они оказались рядом всего на мгновение. Кьяра уже почти готова была выйти и начать – и Тхай протянул ей руку, так, чтобы соприкоснулись кончики их пальцев. Теперь она увидела его лицо – усталое, но всё ещё напряжённое. И... не успела больше ни о чём подумать. Всё завершилось. И танцевать предстояло ей – последней, закрывая выступление.
Кьяра выпорхнула на сцену, как бабочка. Всё случилось так быстро, что она даже не успела испугаться. Лёгкий костюм, лёгкие шаги. Начать с кружения. А дальше – легко и привычно...
Чьи-то лица сливались в разноцветный туман. Не думать, не смотреть. Позволить телу самому выдавать отработанные жесты в установленном ритме. Только не сбиться. Руки – крылья. Резко поднять взгляд – и быть на краткое мгновение завороженной небом. Потом Кьяра будет вспоминать именно это – плывущее по лазури огромное облако, как будто улыбающееся ей. Это видение напомнит о себе внезапно, когда всё уже пройдёт. А пока – танцевать...
Только когда пришло время остановиться, Кьяра обратила взгляд прямо на зрителей.
...Господина она узнала сразу. Золотисто-жёлтые одежды - цвет важных персон. Венок из белых цветов. Блестящие точки серёг в ушах. Сложенные на коленях руки - по тонкому кольцу на средних пальцах. И, конечно, его лицо. Чуть прищуренные глаза. Тонкие длинные брови, почти сходящиеся на переносице. Губы, как будто бы изогнувшиеся в улыбке... Очень странной улыбке. Как будто этот человек то ли испытывает мучительную боль, то ли, наоборот, только что избавился от неё и пытается вспомнить, как это – жить, не чувствуя этих страшных спазмов.
Он был красив. Как тигр, готовящийся к прыжку. Раненый хищник перед смертельной атакой, знающий, что он всё равно сильнее жертвы. Да... Теперь можно было не удивляться статуям у дворца. Их хозяин, пусть они наверняка были установлены здесь не при нём, был удивительно похож на тех неведомых, пугающих и в то же время прекрасных существ.
Кьяра едва не забыла поклониться.
Всё было в тумане с этого мгновения. Со сцены она не уходила – этот момент они тоже репетировали не раз. В самом конце – выйти всем вместе, чтобы ещё раз напомнить о себе, встать рядом – ведь они словно бы были одним целым, сменяя друг друга и показывая то, чему научились; дождаться, пока скажет своё слово наставница...
Пока она молчала. Звучали аплодисменты, какие-то слова, падали на сцену брошенные зрителями цветы. Кто-то из младших кинулся собирать их, но Кьяра стояла на месте. Так же, как и Тхай. Но сейчас она не смотрела на него. Она затаила дыхание и всё ещё боялась сделать что-нибудь не так. Ей казалось, что даже сейчас, когда всё прошло, всё может испортить один её скошенный взгляд.
Господин... Что он делает в таких случаях? Чего от него ждать? Понравилось ли ему? Что он скажет? Может быть, просто кивнёт, чтобы не выказывать своих чувств, какими бы они не были? Сотня вопросов – и вот-вот Кьяра узнает ответ.
Она слушала. Вот – речь наставницы. Короткий поклон, благодарность за приглашение и за внимание. Всё так, как и должно было быть. Всё хорошо. Всё точно-точно должно быть хорошо...
Господин смотрел на них всё так же – с этой непонятной улыбкой, обращённой то ли к ним, то ли к кому-то из его воспоминаний. Остальные не смели шелохнуться – должно быть, по правилам всё же было заведено, что это он должен сделать жест артистам первым. Кьяра уже начинала чувствовать нетерпение – она подумала о том, что предпочла бы уже упасть на лежак, или хотя бы сесть, или поговорить с кем-нибудь из ребят. И вдруг, стоило ей немного заскучать, как она поняла, что в господине что-то изменилось.
Он смотрел на неё.
Кьяра даже не успела испугаться. Она была зачарована этим взглядом, как маленькая мышь – огромной тенью кота. Куда девалась вся её смешливость, вся радость, которую она испытывала от танцев? Разве она не думала, что господин – это такой же зритель, как и все?
- Я сердечно благодарю вас, - наконец, медленно проговорил он. Ни одна жилка на его лице не шевельнулась. Простые слова – как привычный ритуал. – Душа моя вздохнула свободнее при виде ваших крылатых танцев. - И снова – неясно, искренен ли он или только лишь отдаёт дань вежливости на публике. – Есть ли что-то прекраснее под этим небом, чем человеческая сила и умение?..
Он говорил красиво, но Кьяра с трудом слушала эту речь. У неё вдруг опять возникло это дурное предчувствие, словно что-то должно случиться. Что ещё? Сколько можно? Почему ей кажется, будто... будто этот человек зачитывал их приговор? Глупости какие! Неужели всё было так плохо? Кто же из них ошибся?
- Я счастлив жить в этот день, - медленно господин завершал свою речь. И вдруг – выдержал паузу. И – в этот момент у Кьяры едва не остановилось сердце – добавил, произнеся не простые слова вежливости, а совсем иное: - Я хотел бы, чтобы это счастье длилось ещё дольше. Однако... Прежде, чем думать об этом, я позволю себе обратиться с вопросом. Таэни... Верно ли я понимаю, что ваши ученики, выступавшие сегодня, - сироты? Я много слышал о вас и знаю, что вы помогаете тем, чья участь была печальна; вы даёте им дорогу – и они идут по ней благодаря уже собственному таланту, верно?
Таэни!.. Господин обратился к наставнице – «жрица холодного бога». Кьяра не очень любила это слово – ведь оно означало женщину, которая связана клятвой никогда не выходить замуж. Она не очень хорошо понимала, что это за клятва, но и не спрашивала. К чему это? Наставница просто была с ними, и всё. Она не могла даже представить её замужем, вдали от всех. К тому же обращение звучало так вежливо и при этом так пусто и бесстрастно, что становилось не по себе. Однако сейчас она даже не обратила на это внимания. Ей было слишком страшно, и она даже не почувствовала облегчения от того, что вопрос был адресован не ей.
Что же такое? Господин говорит с наставницей... говорит с наставницей, задаёт ей странные вопросы. Что ему до того, кто участвует в выступлении, есть у них родные или нет, и через что пришлось им пройти в прошлом? Зачем напоминать об этом? И... почему он смотрит всё ещё на неё? Смотрит... на Кьяру. Что она могла сделать не так?!
Наставница на миг застыла – и тут же, не нарушая этикета, шагнула вперёд и снова поклонилась. И... несмотря на охвативший её ужас, Кьяра всё равно снова почувствовала, как заворожена ею. В этот день она была так прекрасна! Длинное зелёное платье – пусть это был цвет дам в летах, но как же ей идёт! Сложенный веер, тоже зелёный, как будто сделанный из листьев. Розы в волосах – две, вплетённые с обеих сторон в сложную причёску, которая не растрепалась бы при танце...
- Я благодарна вам, господин, - наставница заговорила ровным, удивительно спокойным голосом. – Ни я, ни ученики мои не могли и представить, что мы способны заслужить от вас столь высокую оценку. Что до вашего вопроса, вы почти правы. Это верно, что многим из тех, кто кружился в танце в этот день, пришлось пережить трудные времена, прежде чем засиять здесь. Однако не все из них остались на этом свете одиноки. Жизнь идёт по-всякому, и вам ли не помнить об этом, господин. Кое-кто из этих детей сам помогает уже своим старшим. Кто-то вынужден находиться вдали от них. У каждого из них своя история, и мне не хватит времени, чтобы поведать вам их все.
Господин помолчал, задумался – Кьяре отчего-то показалось, что он почти не слушал, что ответила ему наставница. Страшно, как же страшно... что он думает? Всё та же жуткая улыбка – так смотрит человек, привыкший к боли. Но в этот раз Кьяра была почти уверена: господин улыбнулся именно в то мгновение, когда она снова посмотрела на него. И негромко произнёс:
- Одна из ваших учениц поразила меня в самое сердце.
На миг стало тихо... и тут же – всё заполнил шум в ушах. Или это голоса публики? Нет, не может быть. Ведь они должны молчать. Все они должны ждать, пока господин завершит начатый разговор. Имеет право говорить лишь тот, к кому обращён его вопрос. Значит, она, Кьяра, хотя бы не должна ничего говорить, ничего спрашивать. Вдруг он и вовсе говорит не о ней. Ведь такого всё равно не может быть! Пусть на неё нацелен этот взгляд, она может просто молчать, ждать, не думать ни о чём...
Ничего не случилось. Ещё совсем ничего... Почему же так страшно?
- Юная дева, - эти слова вдруг показались громовым раскатом, хотя господин нисколько не повышал голоса. – Та, что танцевала последней – и сделала этот вечер незабываемым для меня. Скажи же мне, как твоё имя?
Кьяра обратила на него взгляд, всё ещё не веря. Краем глаза она заметила, как стоявшие рядом две девочки чуть отступили, освобождая пространство. Он всё же обратился к ней... Только к ней. Действительно к ней.
- Кьяра... – едва слышно пробормотала она. Конечно же, он не разобрал!.. Можно ли повторить без его просьбы? Что вообще можно, когда на тебя смотрит этот хищник? Она сделала глубокий вдох и произнесла ещё раз: - Кьяра, господин.
- Кьяра... – медленно произнёс он. Что в его голосе: гнев ли, интерес, удивление? – Это чудесное имя. Ответь мне, Кьяра. А есть ли у тебя родные, что позаботятся о тебе? Или ты сирота и делишь печальную участь со многими из воспитанников этой школы?
И... на этот раз Кьяре даже не стало страшно. Она совсем растерялась: почему этот человек задаёт ей такие вопросы? Неужели его может тревожить доля маленькой девочки-танцовщицы, которую он впервые видит? Его, в чьих руках целая область, самая важная область у моря?..
- Нет, господин... – негромко произнесла она. И тут же поправилась. – То есть... и да, и нет. Я сирота, мои отец и матушка погибли, когда я была маленькой. Однако мой дядя приютил меня. Он любит меня. И моя наставница тоже. И... мои друзья.
Господин ответил ей не сразу. Он снова улыбнулся уголками губ, даже тихо усмехнулся... но почему-то Кьяра опять не испугалась. Он не выглядел разгневанным, как если бы она сказала что-то не так. Скорее, казалось, будто он услышал что-то неожиданное.
- Чудесное дитя, - наконец, проговорил он. – Разве может весь мир не любить такую деву? Однако я предположу и вот что: у тех, кто окружён любовью, всегда много надежд и мечтаний. Если же они талантливы, их больше вдвойне. И я желаю спросить тебя... Очень скоро мне предстоит дальняя поездка к самому сердцу нашей страны. Однако я уже знаю, как сильно буду тосковать по этому городу, ставшему мне домом. Юная дева, не пожелаешь ли ты отправиться со мной, чтобы напоминать мне о счастливом дне, проведённом на празднике? А может быть, однажды и остаться со мной во дворце, чтобы услаждать мой взор своим танцем изо дня в день?
Кьяра даже не поняла, что почувствовала в это мгновение. Её оглушило, бросило в жар – и одновременно с этим она как будто была спокойна. Что-то внутри неё, тайное и тихое, говорило: «Я ждала этого». Но она ждала не приглашения. Она даже не задумывалась о таком. Господин ошибся. Никогда ей не пришло бы в голову мечтать о том, чтобы оказаться во дворце. Зачем ей дворец, если у неё есть её школа? Если у неё есть... весь город? Весь мир? Зачем ей даже единственная поездка, если нужно будет находиться, вне себя от страха, при этом непонятном человеке, который будет бросать на неё взгляды?
Кьяра снова вздохнула. Сердце её бешено звучало, но она как будто бы уже подобрала слова для ответа. И... вдруг услышала, как разорвал тишину знакомый, такой родной и такой непростительно звонкий голос.
- Простите... Но она не сможет остаться с вами. Судьба этой девы уже решена. На долгие годы она – моя спутница в танце. И на мир мы с нею будем смотреть вместе, деля общие воспоминания.
Когда прозвучало последнее из этих слов, стало вдруг тихо-тихо.
Кьяра больше не могла стоять спокойно – ей казалось, что, если она будет и дальше пытаться не шелохнуться, то просто упадёт с ног. Она бросила отчаянный взгляд на наставницу - и тут же поняла, что они думают об одном и том же.
Да, Тхай исполнил всю программу без единой ошибки и ничего не добавляя от себя. Идеально, строго, выверенно. И всё же, когда всё уже почти кончилось, он не сумел сдержать своего безумия. Только лучше бы он совершил пару лишних движений в танце. Лучше бы даже прочёл стихи. Может быть, ему бы даже хлопали ещё больше. Лучше бы он, в конце концов, крикнул матери что-нибудь дерзкое и отчаянное – ей, а не господину!..
Нет, думала Кьяра. Это были даже не мысли – больше похоже на горячечный бред. Нет, нет, всего этого не может быть.
И ещё большим безумием стало то, что господин ответил.
- Вот как, - тихо и задумчиво проговорил он. Так, будто вёл обычную беседу. - Значит... - он едва заметно прищурился, - вы боитесь, что ваш навык недостаточно хорош, чтобы вы могли исполнять танец с любой партнёршей? Или же вы желаете, чтобы она принадлежала вам одному и думаете, что лучше распорядитесь её жизнью? В таком случае вы думаете только о себе.
Тхая передёрнуло, словно его ударили. Кьяра едва-едва могла смотреть на него - она почти не поворачивала головы, боясь, что даже это примут за непочтительное поведение. Однако она достаточно хорошо знала Тхая, чтобы понять: сейчас он подпишет себе приговор.
- Я? – резко, слишком резко проговорил он. В его голосе была надвигающаяся буря. - Это вы желаете запереть её в клетке. Забрать её туда, где только вы, ваши чиновники и ваши слуги будут видеть её танец. Я хочу, чтобы её видели все. Потому что она прекрасна. Потому что все заслужили насладиться этим зрелищем.
Его голос звучал так яростно, так отчаянно. Со стороны могло показаться: Тхай уверен в своей правоте, как никогда. Однако Кьяра знала: он говорит так только в те моменты, когда надломлен внутри. Она сама не понимала, как у него это выходит – рождать такие яркие слова из внезапной трещины в груди. Стоило кому-то ранить его, и они вырывались оттуда, как брызжет кровь из раны – и точно так же, как кровь, Тхая после этого покидали силы. Сорвавшись так, он всегда был опустошён.
Сколько раз он приходил к ней или к наставнице после такого, дрожа, ненавидя себя за каждое брошенное слово? Да хотя бы тогда, защищая Мори от стражников! Кьяра поражалась этому: ведь чаще всего это были правильные, красивые слова. Тхай как будто бы и не отказывался от них... И всё же – ненавидел. Иногда Кьяре казалось, будто в его голове начинал звучать какой-то иной, чужой голос. Говорил ли с ним отец, звучали ли то отголоски его речей? Те отчаянные слова принадлежали настоящему Тхаю – и эта истинная его суть прорывалась только сквозь боль. А потом, стоило боли схлынуть, приходил тот голос и смеялся над ним. Втаптывал в грязь то, что в отчаянии выкрикнула его душа. Убеждал его, что в действительности он выглядел жалко и убого, и только таким его все и запомнят.
Однако теперь Кьяру охватил ужас даже не из-за этого. Может быть, Тхаю ещё могли простить его вмешательство, если бы он опомнился, попросил прощения за дурные манеры. Но он никогда бы этого не сделал. Тхай не мог извиниться даже перед наставницей – он мог встать перед ней на колени, мог просто сидеть весь день в углу, не прикасаясь к еде, но никогда не произносил слов прощения вслух. Что уж говорить о том, чтобы сделать подобное на публике! Поэтому здесь Тхай сорвался ещё сильнее – и говорил то, чего ему никто не спустит с рук.
- Вы... знаете, что вам всё дозволено. Что никто не смеет возражать вам. – Он едва успевал дышать, захлёбывался этими словами. – Но Кьяра не игрушка, чтобы просто прибрать её к рукам. Я знаю, что никто не услышит меня. Но я обещал ей... сделать для неё всё.
Может быть, только одна Кьяра действительно поняла, почему его голос на миг сорвался, почему Тхай помедлил, прежде чем произнести последнюю фразу. «Защищать её». Вот как в действительности прозвучало обещание – то, которое сама Кьяра и не пыталась с него взять. В этот миг он не сумел повторить его. Как будто... как будто чувствовал, что защитить не сумеет.
И Кьяра вдруг растерялась. Всё было так страшно, но... и так непонятно. Почему Тхай так злился? Речь его звучала так, словно господин пожелал не просто забрать её с собой. Нет... Тхай говорил так, словно только что услышал страшную угрозу. Как будто её, Кьяру, собирались мучить или лишить жизни.
Она не испугалась за себя. Она просто не понимала. Ей казалось, что Тхай ошибся. Неужели это она виновата? Ведь она сказала ему – быть с ним. Всегда. Неужели... только из-за этого? Мать разбередила ему душу, и он сорвался. Но ведь не нужно было!.. Она бы смогла... Это было очень страшно, но она бы перенесла разлуку. Перенесла бы – чтобы только ему ничего не сделали...
И... вдруг на этот раз заговорил не господин. Кьяра лишь успела заметить, как он бросил взгляд на сидевшего рядом с ним мужчину – советник? Или главный офицер? Такие же дорогие одежды, только белые. Клинок на поясе... Он положил ладонь на рукоять – и произнёс:
- Вы говорите дерзкие слова. Знаете ли вы, юноша, что в прежние века господина всегда сопровождал лучник? Он был подобен незаметной тени, однако знал, когда натягивать тетиву, а его стрелы всегда попадали в цель. И не щадили никого, кто посмел бы повышать голос на господина. Однако мы живём в просвещённый век. Мы знаем, что порой любой смертный не владеет собой, но после он может опомниться, а значит, незачем сразу лишать его жизни. Мы даём ему одуматься... даже если для этого потребуется время. Время, проведённое в уединении или в закаляющих душу местах.
Он говорил так спокойно и выражался так изысканно, что Кьяра даже не сразу осознала, что это звучат угрозы. Только постепенно ужас начал охватывать её, словно она была заперта в комнате, которую медленно заполняет ледяная вода. Однако Тхай понял сразу. И – сразу же ответил.
- Я ничего не боюсь, - на этот раз в голосе его была такая ярость, что Кьяра сама едва не испугалась. – Делайте со мной, что пожелаете. Я готов отправиться и в северные земли, куда сослали моего отца. Может быть, я встречу его там. Пусть он хотя бы знает, что я не трус.
И не было сомнений: эти слова Тхай говорил уже не господину. Он обращался к матери, даже если она всё-таки покинула площадь. И – к отцу, который и вовсе мог быть далеко-далеко за горизонтом. Однако слушал его господин. И Кьяру вдруг поразило, как этот человек странно ведёт себя.
- Полно, - проговорил он, бросив взгляд на своего спутника. – Разве сейчас время вспоминать тёмное прошлое или предрекать туманное будущее? Я говорил с юной девой, и этот разговор радовал меня. Почему бы не продолжить его?
Он говорил это так, словно ему были вовсе безразличны слова Тхая. Казалось, это его спутник внезапно выступил вперёд, защищая его честь и грозя наказанием оскорбившему его, хотя сам господин считал подобное излишним и даже неуместным. Но... Ведь она, Кьяра, была внимательна и видела. Видела этот взгляд, который был подобен тайному приказу. Значит, он был разгневан!..
И – вновь Тхай не смог промолчать.
- Хватит мучить её! – воскликнул он.
И – осекся...
Короткое, но страшное затишье нарушила наставница.
Она шагнула вперёд – бледная, но... такая смелая. Такая надёжная. Встала перед Кьярой, опять низко поклонилась, ещё ниже, чем прежде, затем выпрямилась, взяла веер в другую руку и приложила кончики пальцев к губам.
Кьяра узнала этот жест. Он означал – наш разговор ещё не завершён. Наставница имела право говорить – ведь она была старшей, и к ней обратились раньше всех.
Господин кивнул. «Отвечайте».
- Я вновь благодарю вас.
Она расправила плечи и кивнула. Бросила взгляд на Тхая - быстрый, едва заметный. Затем – на Кьяру, чуть задержав его. И, наконец, посмотрела господину прямо в глаза.
- До глубины души я и моя ученица польщены этим вниманием, - медленно начала она. - Конечно же, это большая честь для нас обеих. И всё же... Я скажу вот что: эти двое – лучшие из моих учеников. Правда и то, что, будь разбита эта пара, им обоим будет нелегко найти таких же спутников для танцев. Поэтому... Я осмелюсь спросить: могу ли я попросить вас дать нам время? И... позволите ли вы мне поговорить с ними обоими?
И вновь Кьяра замерла – и от ужаса, и от восхищения. Слова наставницы тоже звучали неслыханно дерзко – и всё же она не перешла грани дозволенного. Нельзя было не поразиться её мудрости – и также её смелости. И... Может быть, это заметила только Кьяра – ведь наставница говорила не только о ней. Этими словами она попыталась защитить Тхая. Более того, она сделала для него даже больше, чем можно было представить. Она не позволила господину продолжать с ним беседу – а значит, последнее слово осталось за Тхаем. Значит, что бы с ним ни сделали, он хотя бы будет помнить – громче слов господина прозвучали его слова, не перечёркнутые его насмешкой.
Господин не разгневался на неё, даже не выказал недовольства. Отчего-то Кьяре вдруг показалось, что он ждал именно этого вопроса.
- Конечно же, я дам вам срок, - медленно произнёс он. – Сначала, таэни, я желал бы поговорить с вами наедине после этого выступления. Но после, поверьте, у вас будет достаточно времени, чтобы принять решение, а у меня – подготовиться к моей поездке. Однако... - вдруг добавил он, - прямо сейчас я должен задать ещё один вопрос, а не то любопытство изведёт меня. Этот юноша сказал, что он и прекрасная дева исполняют танцы вместе. Почему же я не видел их в паре в этот раз?
Впервые Кьяре показалось, что наставница вздрогнула. Однако даже теперь она не медлила с ответом.
- В этот особенный день я желала, чтобы каждый показал именно себя. Были среди моих учеников те, чья душа расцветает в близости друг к другу. Однако многие раскрываются ярче, оказываясь на сцене поодиночке. Быть может, я допустила ошибку. Но я хотела, чтобы они сияли.
Господин окинул её взглядом, словно пытаясь поймать на лжи или разгадать какую-то хитрость. Однако почти сразу же усмехнулся - и кивнул, разведя руками.
- Я восхищён вашим подходом, - произнёс он. - Однако мне всё же жаль, что я, выходит, не увидел такой прекрасной пары. В таком случае... Сама судьба распорядилась так, что они должны вновь побывать во дворце вместе. И пусть при случае они исполнят свой лучший номер.
И на этот раз его слова не были даже похожими на вопрос или приглашение. Они звучали холодно и страшно – так металл рассекает воздух. Они были приказом. Они были приговором. Но... Что он имел в виду? Если он желал увидеть их вместе, почему этот голос так страшен?
- А сейчас, - господин вдруг махнул рукой и щёлкнул пальцами, словно нарочно не позволяя ей задуматься, - моё сердце говорит: нет смысла и дальше портить этот день долгими разговорами, а уж тем более спорами. Однажды, прекрасная, я приглашу вас и ваших учеников снова. А пока... Пусть праздник завершится достойно. Пусть выйдут флейтисты!
И тут же всё пространство вокруг зашумело, затрепетало, заговорило на разные голоса. Кьяре показалось, что от этого шума у неё заложило уши, и она с огромным трудом вспомнила, где находится. Им нужно уйти со сцены... Вот так, красиво, поклониться - вместе... Несколько шагов. За кулисы. Там тише. Там можно без страха дышать...
И вдруг, уже уходя, Кьяра снова почувствовала, как её бросает в дрожь. Тхай!.. Он уходил тихо, вместе со всеми. Никто не остановил его, не крикнул ничего вслед. Вот упала плотная ткань кулис... Всё кончилось? Они могут уходить? Хотя бы сейчас – могут, и Тхая не станут наказывать за его дерзкие слова? Значит, господин и впрямь был в светлом расположении духа и не пожелал портить праздник... Может быть, тогда и его слова о том, что она, Кьяра, может сама принять решение, были правдивы, и она сможет остаться в школе, забыв обо всём?
Но... Почему тогда наставница так напряжена?
Кьяра бросилась к ней, едва только занавес скрыл их. Она должна... должна поговорить с ней! Должна спросить... пусть даже все слова перемешались в её голове, и она даже не знала, как будет звучать её вопрос. Какая разница, если наставница всё равно всегда понимает её?
И вдруг, едва Кьяра оказалась рядом с ней, случилось совсем странное.
На миг наставница застыла, как будто забыла, где находится, погружённая в свои мысли. Но тут же, не успела Кьяра даже заговорить, она сама обратилась к ней по имени. И... только и сумела, что произнести имя. Отчаянно, почти как Тхай. И, не говоря больше ни слова, порывисто обняла её. Прижала к себе. Кьяра могла слышать, как стучит её сердце.
Это было так неожиданно, что вдруг стало ещё страшнее. Наставница всегда была ласкова с ними... но это была совсем другая, тихая, спокойная ласка. Прикоснуться к щеке, поправить прядь волос... Просто – чтобы дать немного тепла. Убедить: я рядом, если этому не помогали слова. А это объятие было слишком отчаянным. Таким, словно они вот-вот расстанутся навсегда.
Но всё же Кьяра не успела так испугаться, чтобы перестать владеть собой. Наставница не позволила этого. Она скоро отстранилась, медленно кивнула Кьяре. Наконец, погладила её по голове – такой привычный жест. Но... так и не стала ничего объяснять.
- Ждите меня, - просто сказала она. – А если я задержусь, Виана проводит вас.
Виана – одна из помощниц, которая тоже иногда вела у них уроки – тут же оказалась рядом, кивнула, заверила, что так и будет и она позаботится обо всех. Кьяра и забыла, что она приехала с ними... Пусть в школе преподавала не одна наставница, остальные были такими незаметными, что порой бывало даже сложно запомнить их имена. Может быть, если бы всё происходило в знакомых стенах, Кьяра даже позволила бы себе возразить: не уходите, не оставляйте нас!.. Но... нет. Здесь она поняла: каждая минута может оказаться слишком дорога. Ведь это господин... такой непонятный, такой страшный... такой пугающе красивый.
«Он говорил мне такие слова», - думала Кьяра. И едва могла поверить самой себе, что действительно всё это слышала. Неужели всё это правда? Она же такая маленькая... как она могла понравиться самому господину? И наставница назвала их лучшими... правда ли это? Не обидятся ли другие, что она заявила это во всеуслышание? А может быть, это неправда. Может, она просто хотела защитить... защитить – от чего?..
Однако даже эти мысли не были самым главным. Они проносились в её голове одна за другой, но в действительности Кьяра могла думать только о Тхае. Где он?.. Ища его взглядом, она уже начала жалеть, что бросилась к наставнице, а не к нему. А теперь... здесь, за кулисами, собираются люди. Те, что ещё выступят, и те, кто уже должен был бы уйти... но... Тхай!..
До этого мгновения Кьяра действительно думала – или хотя бы надеялась, что ничего страшного всё-таки не произойдёт. Что наставница смягчила господина своими словами, или что он махнёт рукой на всё, что случилось, опьянённый духом торжества. Но теперь, когда она наконец-то нашла Тхая, она поняла, как жестоко ошиблась.
Верно, господин не желал портить праздник. Поэтому он дал им уйти за кулисы, где никто из публики больше не видит их. И только тогда появилась стража.
Эти были намного страшнее, чем стражники с ярмарочной площади. Тогда Кьяра не могла бы предположить, что ей придётся сравнивать – она была напугана, и крепкие воины, с чьей силой не справился бы ни Тхай, ни Мори, ни тем более она сама, казались ей воплощениями зла. Теперь же она понимала: те двое были простыми людьми. Из стражей, охранявших дворцовую площадь, ни один не позволил бы себя рассмешить. При взгляде на них казалось, что они и вовсе давно забыли, как смеяться.
Они просто подошли к нему с двух сторон. Тхай... как будто бы ждал их. Он выпрямился, огляделся – и это смотрелось очень странно, так, словно он на сцене и собирается начать танец, только должен убедиться, что зрители смотрят на него. И... все действительно смотрели. Виана – Кьяре показалось, будто с её губ сорвался беззвучный крик. Младшие – растерянные и непонимающие. Сама Кьяра...
- Нет, – неожиданно для себя прошептала она. И повторила: - Нет...
Ещё мгновение – и голос перестал бы слушаться её. Кьяра почувствовала – он бы превратился в крик, и неважно, что это услышали бы все. Но... кто-то вдруг подошёл к ней и обнял её. Сзади – Кьяра сначала даже не поняла, кто это. Ведь наставница ушла... И только когда раздался голос, Кьяра с удивлением поняла – Амея.
- Тише, маленькая Кьяра, - прошептала она ей на ухо. – Тише. Не кричи... Не подходи.
- Но... как же? – Кьяра не могла даже попытаться высвободиться из объятий. Будь это кто-то другой... но её подруга была такой нежной, такой хрупкой. Сложно было даже подумать о том, чтобы оттолкнуть её. Поэтому она лишь беспомощно шепнула: - Так же нельзя...
- Не подходи.
И Кьяра не подходила. Она смотрела, широко раскрыв глаза, как Тхай, отыскав её, молча кивает ей – и улыбается. Так же страшно и мучительно, как до этого – господин. И вдруг – кусает губы... лицо его искажает гримаса боли, но Кьяра уверена – никто не бил его. Стражникам не нужно было этого делать и показывать свою силу. Они просто уводили его – безразлично и спокойно...
- Нет! – всё же крикнула Кьяра – и почувствовала на себе чужие взгляды. – Нет... – слишком беспомощно и тихо. – Не забирайте его... пожалуйста...
Она даже не пыталась повысить голоса – слишком хорошо знала, что её не услышат.
...Амея была с ней всё время, даже когда Фин оставлял их. Её собственный страх как будто исчез, и Кьяру это одновременно восхищало и переполняло благодарностью. Ждать... они ждали, но наставница так и не возвращалась. И, наконец, к ним подошла Виана и всё-таки сказала: пора...
«Домой», - сказала про себя Кьяра. Ведь школа стала для неё новым домом.
Но какой же это дом теперь, когда с ними нет Тхая?
Всё изменилось. Её предчувствие сбылось. Они возвращались без него.
Всю дорогу Кьяра молчала – и снова вспоминала. И снова – светлое и дурное, вперемешку, и воспоминания сменяли друг друга, как молнии на грозовом небе. Она вспоминала, как улыбалась. И как кричала. «Нет, не надо, пожалуйста...» Точно так же, как в этот день.
...это случилось, когда в городе состоялся Праздник Цветов.
Кьяра любила его с детства. То есть, конечно, не совсем – малышкой она просто не знала о нём. Хотя однажды дядя рассказывал ей, что она успела побывать на празднике даже до того, как попала к нему в дом. Тогда ещё были живы её родители, и они взяли её с собой, пусть даже она ничего ещё не понимала. Отец почти всё время нёс её на руках – гордо, как сокровище, а иногда сажал на плечи. Дядя улыбался, когда говорил об этом – одновременно улыбался и плакал, вспоминая сестру. Тогда она была такой счастливой. И... Кьяра, наверное, была счастливой тоже. Мать надела ей на голову венок из ярко-красных цветов, и она, маленькая девочка, была похожа на факел, поднятый над толпой. И смеялась. Громко и звонко, ничего не стесняясь. Да и что стесняться? Смеялись все...
Но этого счастья Кьяра не помнила. И в следующий раз по-настоящему попала на праздник очень нескоро – всего за пару лет до того, как наставница приняла её. До этого дядя или не желал никаких развлечений, а отправлять Кьяру с кем-то другим опасался, или вовсе бывал в каких-то поездках. Конечно, ей всё равно было за что любить праздничные дни: в их дом приносили букеты, а по улицам гуляли люди в венках, оставляя за собой лепестки. Кьяра махала им рукой, радовалась, смеялась... Она думала, что это и есть праздник. Ну и что с того, что на площади она не побывает? Весь город шумит, и она чувствовала это. Хотя... конечно, всё равно мечтала увидеть и самое главное. Боялась просить – ведь о ней и так столько заботятся, а она же здесь просто приёмыш!..
Но вот наконец-то, однажды...
Погода тогда стояла холодная – странно холодная для этого времени года. Между весной и летом – и уже должно бы прийти тепло, чтобы птицы наконец-то пели во весь голос, чтобы зарождались на деревьях плоды, чтобы начинали гулять по городу юноши и девушки, взявшись за руки... Но – что-то мешало этому. Дожди выпадали редко, но небо всё равно не светлело. Дул колючий ветер, дрожали едва окрепшие листья деревьев... Какой же тут Праздник? По городу даже начинали ходить слухи, что он и вовсе не состоится. Ведь все цветы сразу же увянут.
Но... Господин был упрям. Казалось, это был его вызов – что бы ни случилось, не изменять обычаям. Он словно бы стремился укрепить свою власть даже над погодой, даже над тем, что человек не способен изменить своей рукой, как бы она ни была тверда. И Праздник Цветов состоялся.
И Кьяра увидела его.
Никогда раньше – если, конечно, не считать тот день с родителями – она не бывала среди такой огромной толпы народа. Её закутали в плотную шаль, чтобы она не простудилась на холодном ветру, но она даже не замечала этого ветра. Её заслоняли от него со всех сторон: торговцы, фокусники, певцы, да просто люди, которые пришли повеселиться. Потом ей сказали, что и народу собралось удивительно много даже для праздника... не потому ли, что все они тоже втайне надеялись, что, если они будут вместе веселиться, то летнее тепло придёт в город?
И всё-таки, конечно, главным были не люди. Только – цветы.
Нежные оттенки, как у радуги, пересекшей небо. Красные, жёлтые, синие и голубые, лиловые, розовые, как заря... Конечно же, белые – самые чистые, самые хрупкие. И все они – ломкие в людских руках, вздрагивают на холоде, но – пахнут сладко и маняще. И окутывает улицы и площадь душистое облако, и кажется: вот-вот с неба спустятся настоящие облака и можно будет, упав на них, взлететь к солнцу...
Тогда Кьяра даже не понимала смысл этого праздника до конца. Вроде бы... Цветы – посвящение Богине. Где они растут, там падают живые капли её любви. Люди собирают их, дарят друг другу – так они выражают и собственную любовь. Богиня отвечает за весну и лето, и Праздник состоится в её время. Уже потом, к осени и до конца зимы, её сменяет её муж... Всё это Кьяра знала, потому что это знали все, даже самые маленькие. Но задумывалась ли? Волновала ли её Богиня, когда её очаровывал сам праздник: цветы, летящие лепестки, ленты, развевающиеся на ветру...
Очень многие ходили в венках, но Кьяру ждал ещё больший сюрприз. Дядя попросил жену немного приглядеть за ней, а сам скрылся в толпе, пока они лакомились фруктовыми конфетами. И... вдруг вернулся с огромным букетом из ярко-алых лилий. Тётя так и ахнула... а Кьяра просто застыла.
- Это мой подарок вам, - проговорил он тогда. – Примите любовь мою.
Кьяра даже не поняла, что эти слова были особым ритуалом Праздника. На самом-то деле их говорили все: и отцы, и матери, и влюблённые, обмениваясь чудесными цветочными дарами. Но ей даже не пришло это в голову. Ведь эти слова звучали... так искренне. Так нежно, так волшебно, так необычно. «Примите любовь мою». Они звучали, как музыка, и Кьяра запомнила их навсегда.
Ну и что с того, что с тех пор, как наставница забрала её, они с дядей виделись редко? Ведь он и раньше-то проводил с ней не так уж много времени, потому что плавал на кораблях, доставая за морями всякие диковинки. Его жена всё время боялась: а если шторм? А если не вернётся? Но он неизменно возвращался. Говорил – потому что я люблю вас. «Примите любовь мою...»
И в тот праздник, пристроившись у фонтана, Кьяра сама плела венки. Осторожно перебирала стебли, старалась не сломать ни один лепесточек. Брызги падали ей на одежду, на руки, на волосы, отчего тонкие пряди становились ещё кудрявее. Конечно же, у продавцов и их маленьких помощниц венки получались лучше – они-то плели их сотнями каждый год!.. Но Кьяра все равно была рада, что смогла попробовать и сама. И – «примите любовь мою»...
В тот раз она знала: пусть праздник и состоится каждый год, всё равно такое уже не повторится. Не будет холода между весной и летом, который нужно побеждать общими силами. Не будет красных лилий – с пятнышками на лепестках и жёлтой сердцевинкой. То есть, конечно, будут... только совсем другие. И она была права. Дядя уехал далеко-далеко и не попал на праздник. А тётушка... все говорили, что она дурно себя чувствует. И только потом, когда Кьяра окончательно перепугалось, ей открыли, что это была ложь. Всё с ней было хорошо. Даже очень. Потому что она наконец-то ожидала малыша...
Праздник не повторился в точности. Случилось совсем другое.
Она побывала там уже с Тхаем.
В этот раз Кьяра оказалась на Празднике уже в иной роли. Раньше она была только зрителем – маленькой незаметной девочкой, глядевшей во все глаза. Теперь же она стала одной из тех, чьими руками этот праздник создавался. Пусть доля её участия была крохотной, пусть её, может быть, и не запомнили... всё равно – ей показалось, что это как будто сделало её взрослее. Она стала причастной к тайне.
Она и Тхай танцевали на площадди.
...Они выступали первыми – это было огромной честью для самой младших из танцоров. На них были похожие одежды – розовая ткань с зелёным узором, одинаковые тонкие косички у висков, одинаковые ленты в волосах. Тхая было на первый взгляд не отличить от девочки, ну и что? Так он казался Кьяре даже красивее. И они станцевали...
Однако тогда Кьяра радовалась совсем не тому, что они открывали выступление. Ведь, пусть она и сочла себя взрослой, в действительности она была ещё совсем маленькой. С самого начала, узнав об их роли, она надеялась: может быть, если они сделают всё хорошо, наставница отпустит их, когда они будут свободны, чтобы они с Тхаем и сами смогли хоть немного погулять на празднике.
И надежда её сбылась.
Наставница задумалась – впрочем, Кьяре показалось, что только для вида, чтобы выглядеть чуть строже. Помолчала немного, потом негромко, но отчётливо сказала: «Только осторожнее». И – отпустила...
Кьяра забыла об осторожности почти сразу. Она потащила Тхая за собой – скорее, вперёд, успеть побывать везде! Это же Праздник Цветов – можно на такое налюбоваться! Поначалу он шёл за ней не очень решительно – всё озирался по сторонам, то ли боясь кого-то разозлить, то ли стыдясь своей детской радости. Однако он даже не пытался отказать ей – так бывало часто, Кьяра просто звала его, и он следовал за ней только потому, что она – это она. И всё же постепенно он всё-таки оживился и сам уже начал указывать ей то на артистов, то на яркие прилавки.
- Тхай, смотри, там отгородили ещё целую площадь! Смотри, смотри, это же пони, там на них катают! Как ты думаешь, может, и мы успеем? Сходишь со мной? Или... Ой! А вот тут продают сахарные фрукты! Я так хотела...
Они бегали от одного прилавка к другому, копались в карманах – у них было не так много денег, но всё же кое-какая мелочь оставалась. Они купили целый кулёк ягод, покрытых сладкой смесью, и, отойдя в сторону, стали брать оттуда по одной. Сначала осторожно, потом – всё быстрее, щурясь от радости. Кьяра, счастливая и беззаботная, не сразу заметила, что Тхай протягивает руку всё реже. Когда заметила – тут же смутилась, но Тхай только отмахнулся – бери. И – задумался, изучая что-то взглядом.
- Тха-ай, что там? Что ты нашёл? - Кьяра нетерпеливо подёргала его за рукав. - Что-то интересное или... Ой!
Она тихо пискнула, вдруг догадавшись, что привлекло внимание Тхая. Цветы! Конечно же, как она могла не увидеть? Прямо в нескольких шагах от них расположилась очередная лавка, где торговали букетами и венками.
- Ведь это так глупо – тратиться на венок... да? – задумчиво проговорил Тхай. – Всё равно он завянет после праздника, и у тебя ничего не останется. Мой отец говорил так...
Последнюю фразу он добавил торопливо и как будто извиняясь – не хотел, чтобы Кьяра приняла эти мысли за его собственные. Она и не приняла. По Тхаю всегда было видно, когда он за кем-то повторяет – его голос тут же становился холодным, как будто неживым. В этот раз – особенно, как и всегда, стоило Тхаю упомянуть отца. Впрочем, Кьяра не назвала бы это таким словом – «всегда». Он почти не говорил о нём, когда всё было хорошо и когда ему не задавали вопросов. Поэтому Кьяра и удивилась не словам, а этому упоминанию – Тхай произнёс это легко, почти невзначай, будто не имел никаких тайн. И... Пусть она не могла ответить на это, не могла дать понять, что услышала самое важное, Кьяра вдруг подумала – значит, Тхай на самом деле стал доверять ей.
- Кьяра... Мне не кажется глупым сделать тебе подарок.
И на этот раз он сам повёл её за руку – к самому прилавку. Она не успела даже осмотреть всё, что там есть, как Тхай указал куда-то рукой – и, смущённо пряча взгляд от пожилой торговки, проговорил:
- Вот этот, пожалуйста.
Когда Кьяра поняла, о чём речь, она едва не вскрикнула от удивления. У Тхая в руках, словно бы играя на солнце, оказался венок из лилий. Ярко-алых, с тёмными пятнышками у сердцевины. Точно такой же, как когда-то пыталась сплести она из подаренных цветов...
Тхай обратил на неё взгляд. Помедлил... Потом – поднял руки. Венок пристроился в её волосах – так, словно его кто-то сплёл специально для неё. Для Кьяры.
«Прими любовь мою...»
Аромат цветов окутал её, закружил, заворожил. Она уже почти слышала эти слова – голосом Тхая, тихим и чуть дрожащим. Он должен был произнести их... и наверняка сам знал это. Неужели?.. Кьяра замерла в ожидании – скажет или не скажет? И спустя несколько мгновений, тихо вздохнув, Тхай произнёс – быстро, на одном дыхании:
- Вот... это для тебя.
Кьяре показалось, что она слышит громкий стук его сердца.
Такого, конечно, не могло быть. Вокруг было слишком шумно – даже чужие шаги не всегда слышны, только голоса, только музыка... Но, может быть, Кьяра проосто почувствовала этот звук. Почувствовала волнение, мучительные сомнения. И... совсем не обиделась, что в этот раз Тхай так и не решился исполнить ритуал.
«Прими любовь мою...»
Может быть, эти слова не прозвучали сами по себе. Но они были в самом этом подарке. В самом чудесном совпадении, в алых лилиях. В его голосе, в том, что он пошёл на безумство – ведь безумством, глупостью, бессмыслицей считал это его отец...
И – закружился праздник. Аромат цветов, аромат сластей и пряностей. Заглянуть везде, постоять, запомнить... Кьяра забыла о времени, забыла обо всём. Может быть, забыл и Тхай. Или – просто не в силах был оборвать её радость. Наставница сказала им: «Будьте осторожны». И, конечно, они не послушали её...
Как так получилось? Как вышло, что они отбились от толпы и оказались там, где их можно было настичь? Кьяра не могла уже вспомнить. Свернули в переулок, пойдя на запах и не поняв, что это не в лавке продают печенье, а кто-то раскрыл окна у себя дома? А потом закрыл – и стало неприветливо и нехорошо...
И – встали напротив них двое незнакомцев.
Кьяра так и не научилась гадать, сколько лет тем, кого она встречает. В этот раз она могла сказать одно: вставшие перед ними были похожи на тех маленьких хищников, что гнали их когда-то по бедному кварталу. Только... ещё злее. Те просто желали обидеть их, но так же скоро и оставили в покое. Эти... эти не знали пощады.
- ...Что, детвора погулять пошла? Старшенькие монеток отсыпали? Зря, зря. Мелюзга не умеет с ними обращаться. Но мы им поможем.
И тут Кьяра в ужасе догадалась, что им было нужно. Эти двое следили за ними с Тхаем с самого начала. Видели, как они покупают угощение, как выбирают венки. Видели... Но не слышали. Не так-то легко подслушивать при таком шуме. А значит, они и не знают: у них с Тхаем ничего больше не осталось...
- Но мы всё уже потратили... – едва слышно пробормотала Кьяра. - Нет у нас никаких монет.
- Да-а? – Кьяра даже не поняла, было ли в голосе мальчишки недоверие или разочарование. Он задумался, потом покачал головой. – Как неосмотрительно с вашей стороны. За такое можно и наказать.
- Нет монетки – заплатят чем-нибудь другим, - вдруг встрял второй. Заговорил быстрее, не растягивая слов. – А может, кое-кто всё-таки врёт и на самом деле всё спрятал в укромных местах? Дай-ка я проверю.
Кьяра отпрянула в ужасе. До неё донёсся одновременно растерянный и презрительный голос старшего: «Дурак, что ли? Она же малявка». Потом – дружный смех обоих.
Тхай рванулся вперёд даже раньше, чем Кьяра успела закричать. Он попытался преградить дорогу, однако эти двое оказались проворнее: один оттолкнул его, повалив на землю, другой в этот момент успел оказаться у Кьяры за спиной – и, обхватив её одной рукой, второй попытался скользнуть ей за воротник. Кьяра всё-таки пронзительно завизжала, и в следующий миг он зажал ей рот. Её сердце бешено билось. Успел ли услышать хоть кто-нибудь?
И – она заметила только теперь – упал на землю её венок из прекрасных алых лилий. «Ведь он завянет после праздника... да?» Нет, Тхай. Он умрёт сейчас же, эти цветы просто растопчут. А даже если нет – всё равно они уже упали в пыль...
Тхай попытался встать. И... Вдруг замер – только поднял взгляд. Яростный, почти безумный. И – произнёс такие страшные слова, каких Кьяра никогда ещё от него не слышала.
- Твари... - говорил он. - Только попробуйте... Ничтожества, да чтоб вы в бездну провалились оба...
Ему не дали договорить. Старший, даже не отвечая, просто ударил его ногой. Кьяра инстинктивно дёрнулась, словно сама ждала этого удара – и вдруг застыла, почувствовав слабость во всём теле. И – поняла, что младший мальчишка убрал руку от её губ.
- Можешь орать, - вдруг сказал он. - Если хочешь посмотреть, что мы с ним за это сделаем.
Однако Кьяре не нужно было уже даже угрожать. Голос не слушался её, бессмысленно скрёбся в горле. Всё, что она смогла, - только еле слышно прошептать имя:
- Тхай... - и, одними губами: - Пожалуйста, не надо...
Конечно же, эти двое решили, что это мольба о пощаде, обращённая к ним. И, конечно, это только раззадорило их. Дружный смех, снова – удар наотмашь. Снова у Кьяры перехватило дыхание от ужаса – и тут же она поняла, что обращалась не только к нападавшим. Её отчаянные слова предназначались и самому Тхаю тоже.
Не надо, пожалуйста. Не говори такие ужасные слова. Не зли их, не надо!.. Он даже не вскрикивал – только вздрагивал, стискивал зубы от боли. И – смеялся. Едва оправившись, он смеялся – тихо  и страшно, это было больше похоже на кашель умирающего больного. Пытался подняться, снова бранился – и снова падал.
- Нет, нет... – Кьяра боялась повысить голос. Боялась навлечь ещё большую беду. Ей оставалось только надеяться, что Тхай услышит её. - Пожалуйста... Хватит...
И, когда он в очередной раз поднял взгляд, она вдруг догадалась – конечно же, он слышит. Слышит – и не желает слушать.
- Ну что? Страшно?
Они спрашивали об этом каждый раз, как будто сговорившись делать это по очереди. Кьяра не могла понять, к кому из них обращались: к ней или к Тхаю. Ей было страшно. Больше всего на свете ей хотелось убежать отсюда. Спастись вместе. Но, едва она собиралась ответить, Тхай опережал её. Непослушными губами, тихо, но упрямо он говорил:
- Нет.
Кьяра уже поняла, почему он это делал. По взглядам, по злому любопытству в глазах этих двух ребят она видела: им было интересно, сколько он продержится. Он нарочно бросил им вызов. Потому что знал: если он выбьется из сил, не сможет больше терпеть, то они посмеются над ним. И... Вспомнят про неё. Про Кьяру.
- Нет, - повторял он. - Нет!
Она тоже говорила одни и те же слова. Тоже – всё тише, с комом в горле.
- Не надо...
И – не знала, чего боится сильнее. Может быть, следующего удара. А может... Может, того, что они потом сделают с ней.
Кьяра не могла забыть, как её выгоняли из комнаты старшие, когда плакала Амея. Это бывало нечасто, но всё же случалось – говорили, что, пока она не оказалась здесь, она успела увидеть что-то очень страшное. Что-то, случившееся с какой-то женщиной. А может быть, даже не с одной. Кьяра не могла понять – она уловила только обрывки разговоров. Никто не хотел, чтобы она знала. Думали, что ей будут сниться кошмары. Только вот самой Кьяре иногда казалось, что лучше бы они всё-таки рассказали ей. Лучше один раз испугаться, до крика, до ужаса, чем не знать и гадать, представляя себе что-то жуткое и понимая, что на самом деле всё может быть в сотню, в тысячу раз страшнее.
Кьяре было неважно, быть смелой или нет. Ей только хотелось, чтобы никому не причиняли вреда: ни тем, кто вокруг, ни ей самой. Ей хотелось спастись. Хотелось, чтобы было спокойно.
- Тхай...
В этот раз он поднялся не сразу. И за те короткие мгновения молчания Кьяру успел охватить небывалый, нестерпимый, замораживающий сердце страх. На этот раз – даже не за себя. Она подумала, что они убили его. И только потом – что, если это так, то теперь она осталась одна на всём свете.
И всё же он был жив. Только вместо одного короткого слова выдохнул, едва шевеля губами:
- Да провалитесь вы...
Кьяра не выдержала. Она снова закричала.
И в этот раз её услышали. Однако прибежала не городская стража – те, похоже, так и не узнали, что в толпе орудовали воришки. Их спасли такие же незнакомцы.
Тогда Кьяру не волновало, кто они, кем приходятся друг другу. Только позже она вспоминала – дорогие синие одежды с вышивкой, красивые сапоги из тёмной кожи... И – переглядываются, говорят похоже, как два брата. Может быть, они и были братьями. Такие важные... почему они пришли на крик? Почему стали помогать им?
Кьяра не думала...
- Тхай, - шептала она, - Тхай...
Она уже понимала, что всё позади. Воришки убежали, покрыв их страшной бранью. Тхай – вот он, с ней... живой. Никак не может встать, но – живой...
- Да... – вдруг пробормотал он, - Кьяра, я... посмотри. Опять костюм порвал...
Он растерянно взглянул на свой рукав – и правда, оторвали целый лоскут. И не понять – неужели шутит? Неужели это отголоски того самого смеха, за которым он прятал боль? Или – всерьёз волнуется о том, что испортил одежду?
- И правда... – Кьяра попыталась улыбнуться, и по щекам покатились слёзы. – Не напасёшься на тебя...
Тхай не заметил венка, упавшего в пыль. За саму Кьяру он перепугался намного больше – не до таких мелочей. Но... Кьяра запомнила. Смятые лепестки – как залитый водой костёр... Это было так ужасно – запомнить конец праздника таким. Запомнить те злые лица, запомнить, как Тхай не мог дойти до повозки сам, как опирался на чужое плечо. Нет!.. Должно быть по-другому...
И Кьяра придумала. Конечно же, она обо всём поговорила с наставницей – сама она ни за что не сбежала бы, тем более так далеко. Ей нужно было в дом дяди. Ей нужны были цветы.
Кьяра не запомнила ни встречи, ни причитания тётушки над малышом. Только – выбрать букет... нет, конечно же, уже не лилии. А вот совсем крохотные цветы... нежно-голубые с белыми прожилками. Стебельки такие тонкие... можно ли сплести из них венок? Можно! Она справится...
К Тхаю она пришла осторожно и тихо. Боялась напугать его, боялась, что любое движение причинит ему боль. Сколько же он будет выздоравливать, прежде чем танцевать?.. Как она отчаянно подслушивала под дверью, что скажет лекарь! Нет, нет, ничего страшного. Правда? Не бойся, Кьяра...
- Вот, - пробормотала она. Нарочно повторяя те слова. – Это для тебя.
А теперь Кьяра вспоминала всё это – и даже не плакала.
Только дрожала.
Что будет с ним теперь? Что может сделать она, такая маленькая? Как исправить свою вину? Не помогут уже никакие цветы, сколько бы она ни собирала их. Не поможет даже крик...
Когда они добрались, было уже темно. Виана тут же отправила спать младших – те, похоже, не так уж много и поняли, не знали, что одному из тех, кто ночевал с ними столько раз, может грозить страшная опасность. Старшие... конечно, поняли. Поэтому Амея всё ещё не уходила.
- Тебе стоит лечь, - Виана обратилась к ней робко, хотя, наверное, желала, чтобы её голос звучал ласковее. – Я позабочусь о том, чтобы и Кьяра отдохнула.
Но Виана не отправила её вместе с остальными. К тихим, уставшим, уже полусонным девочкам, которые скоро начали бы ворочаться во сне. Она отвела её в комнату наставницы. И сказала – спи...
Кьяра не стала возражать. И, конечно же, не смогла уснуть.
Она послушно легла в кровать, свернулась в клубок, укрылась одеялом почти с головой. И – не спала. Какой тут может быть сон? Кьяра была бы рада уснуть – во сне можно забыться, ни о чём не думать, не беспокоиться. Но пока самое большое, что она могла, - спрятаться здесь, от всего мира, в коконе, как маленький шелкопряд. И – только до утра...
В какой-то момент Кьяра поняла, что даже из этой затеи ничего не выйдет. Она никогда не думала, что это произойдёт, и всё же теперь ясно почувствовала: она отвыкла быть одна. Всё время, пока она была в школе, кто-то находился с ней рядом. Наставница, кто-нибудь из девочек. Или – Тхай...
Теперь никого не было. Только тишина. Такая пустая... и страшная.
Кьяра повернулась на другой бок и замерла. И... вдруг ей показалось, что безмолвие, охватившее комнату, школу, весь мир нарушил чей-то тихий голос. Кто-то не спал, как и она. Совсем рядом, в танцевальном зале, кто-то плакал. Едва слышно... больше похоже на короткие вздохи. И всё-таки это был плач.
Спустив ноги с кровати, Кьяра тут же поёжилась от холода. Снова застыла, обхватила себя за плечи. Прислушалась... Нет, она не ошиблась. Несколько шагов к двери – едва слышно, чтобы никто не заметил её. Открыть дверь, медленно прокрасться в коридор...
Остановившись у входа в зал, Кьяра не поверила своим глазам.
Это не кто-то из девочек отчаянно пытался повторить сложное движение и в отчаянии рыдал, потерпев неудачу. И даже не Мори прятался от всех, вспоминая мать. Здесь, в пустом зале, залитом лунным светом, плакала наставница.
Когда она вернулась?.. Те же розы в волосах, но вместо длинного платья – лёгкое, короткое, для репетиций. В тот момент, когда Кьяра увидела её, она стояла, одной рукой держась за стену. Выглядело так, будто перед этим она кружилась в танце, но вдруг начала задыхаться и вынуждена была резко шагнуть в поисках опоры, чтобы не упасть. И... в следующий миг Кьяра подумала, что так, наверное, и было. Простояв так несколько мгновений, наставница оттолкнулась от стены. Приняла начальную позу, взмахнула руками над головой. Вытянула ногу, откинулась назад... Она танцевала! Как будто не замечая слёз...
И – снова – резкая остановка. Вздох, негромкий всхлип. В первый миг Кьяра даже испугалась – может быть, у наставницы действительно заболело что-то в груди, не давая ей дышать? Но... всё-таки нет. Сейчас, этой странной ночью, Кьяре вдруг показалось, что они: наставница и Тхай – стали похожи. В танце они пытались воплотить свою боль, избавляясь так от неё. Тхаю это не удавалось. И... оказывается, и ей тоже.
Кьяра задумалась об этом – и не сразу поняла, что её заметили.
Конечно же, наставница не стала её ругать. Она медленно опустила руки, сделала глубокий вдох, выдохнула. Похоже, она не могла слишком резко прервать танец, поэтому только после этого ритуала, улыбнувшись, подошла к двери.
- Не спишь... – тихо сказала она. Слёзы блестели в уголках её глаз. Похоже, она вовсе не смутилась от того, что Кьяра заметила её. – Так и знала. Пойдём, Кьяра... посидим в тишине.
Когда они прошли в комнату, Кьяра не могла не заметить, что наставница плотно закрыла за собой дверь. Повернула в замке ключ. И... даже после этого ненадолго замерла, прислушиваясь, не выдаёт ли малейший звук чужого присутствия.
После этого говорить она начала сразу. Не готовясь, не подбирая мучительно слов.
- Я виделась с ним, Кьяра, - быстро сказала она. – Он... сказал мне, что очарован тобой. Он всё ещё желает видеть тебя своей гостьей во дворце. И... если ты дашь согласие, взять тебя с собой в своё странствие.
И... замолчала, словно испугавшись. Внимательно посмотрела на Кьяру – и вдруг как будто бы растерялась.
Неожиданно для себя растерялась и сама Кьяра. Она повторила про себя прозвучавшие слова – такие простые и такие пугающие. И поняла, что не чувствует страха. Может быть, потому что она уже слишком долго боялась и устала от этого. А может, просто запуталась. Или... вот что могло быть даже важнее – она слишком волновалась за Тхая, чтобы думать о господине и его дворце.
- Кьяра... вот что я скажу тебе, - наставница всё же продолжила, почти сразу же собравшись с мыслями. – Конечно, никто не имеет права забрать тебя с собой против твоей воли. Я объяснила господину, что ты ещё достаточно юна, чтобы учиться. Поэтому, даже если ты согласишься сопровождать его сейчас, то потом не сможешь остаться с ним надолго. Ведь ты желала бы узнавать новые танцы и разучивать их, чтобы не наскучить господину одним и тем же. Верно, Кьяра? Господин понял меня. Он сказал, что рано смотреть так далеко – пока нужно решить насущные вопросы. И в этом он прав. Не бойся, Кьяра. Я... сделаю всё, что смогу.
И снова – в её речи отголосок его речей. Кьяра пыталась вслушиваться в слова, понимать их. Узнавать... учиться дальше... Конечно, она хотела бы этого. И она была восхищена тем, как наставница придумала это: не только не противиться воле госпоина, но и угодить ему ещё больше!.. Но... ведь самым важным в школе были не только танцы. Была сама наставница... и Тхай. «На долгие годы она – моя спутница в танце...»
Кьяра всё-таки сорвалась. Она знала, что должна поблагодарить наставницу, выразить вслух своё восхищение. Может быть, даже с особой вежливостью. «Я рада, что встретила вас, рада безгранично, что сумею учиться у вас и дальше...» И – не смогла. Она лишь воскликнула – отчаянно и со слезами в голосе:
- А... как же Тхай? Что... с ним будет?
Она сразу же поняла: наставница ждала этого вопроса. Может быть, поэтому она и заговорила так быстро – чтобы Кьяра не задала его сразу. Потому что, услышав ответ, она не смогла бы слушать больше ничего.
- Я спрашивала о нём. Я... просила, чтобы мне позволили поговорить с ним. Может быть, я смогу убедить его отречься от его слов. – Она помолчала. – И... сказала, что готова сама принять наказание, чтобы его оставили здесь.
Всё замерло, заледенело в этот миг, а потом – со звоном разбилось на тысячи осколков. Конечно же, не было в действительности никакого звука, кроме голоса наставницы, и всё же Кьяра стояла, оглушённая, так, будто это над её головой треснуло само небо. Она не знала, что ей сказать. И не знала, что ужаснуло её больше.
Вот она, её наставница, стоит здесь. Усталая, измученная, как будто надломленная. Но... она с ней. Рядом, в паре шагов от Кьяры. Можно обнять её, пусть это будет совсем по-детски. Можно вцепиться, не отпускать, расплакаться... Можно, потому что пока ещё всё хорошо. То есть, всё очень плохо, но они вместе. И ничего ещё не успело случиться. Она цела и невредима... только что – танцевала, такая прекрасная, не чувствуя никакой боли... Неужели должно произойти что-то страшное, что изменит это? Как это так – знать, что её тело будет ранено, и не суметь этого предотвратить? Ужасно – знать, что что-то дурное было в прошлом, но можно утешиться тем, что оно ушло и не повторится. А как остановить время, чтобы не наступило грядущее? Как сохранить это мгновение, чтобы оно застыло, а худшее просто не пришло вообще никогда?
Кьяра не чувствовала подобного, даже когда увели Тхая. Ведь всё случилось так быстро! А сейчас... как будто кто-то злой и жестокий замедлил ход событий, чтобы помучить их, чтобы дать всё осознать. Чтобы они могли побыть здесь, в такой привычной комнатке, где никогда ничего не случалось, и ещё острее понять, как страшно будет потом. Впервые Кьяра подумала о том, что она – просто человек. Просто маленькая девочка. Она может своими руками разбить песочные часы. Но само время никогда не будет ей подвластно.
«Нет... не надо...»
Ещё миг – и Кьяра бы просто закричала. Но почти сразу же к ней пришло и другое осознание, которое просто лишило её сил даже на это. Тхай... Значит, его действительно не простили. И его отчаянные слова, и стражники, обступившие его, не были мороком, не привиделись в ночном кошмаре, от которого можно проснуться. Всё случилось на самом деле. Кьяра только теперь поняла, что не могла поверить в это до конца.
- Кьяра...
«Нет, нет, не надо, пожалуйста...»
- Я ничего не смогла сделать.
Стало так тихо, что Кьяре показалось, будто она слышит, как кто-то из ребят, пусть их разделяли несколько крепких стен, ворочается во сне, видя тревожный сон.
Кьяра так и не могла ответить. Она только слушала.
- Желаешь ли ты услышать, девочка моя?
И она просто кивнула – желаю.
На этот раз наставница ответила не сразу. Она глубоко вздохнула – совсем тихо, на какое-то время вскинула взгляд – и Кьяра увидела, как снова по её щеке стекает слеза. И – морщинки в уголках глаз, между носом и верхней губой, едва заметные, когда всё хорошо, вдруг бросились в глаза. И Кьяра поняла, что это нисколько не портит красоту. Наоборот, она вдруг ощутила странную нежность – ей захотелось даже не броситься в объятия, а просто сесть рядом, пристроиться под бок... Она не решалась. Ждала. Слушала.
Наставница заговорила очень странно. Тихо, как будто боялась чего-то. Но это был не страх разбудить кого-то, не страх, что разговор услышит кто-то, кто слышать его не должен. Нет. Она... словно бы искала оправдание и не могла его найти.
- ...Он говорил так спокойно, Кьяра. Так просто. Поверь мне, я имела дело со многими: и с хитрецами, и с безумцами, и с такими же господами. Но... даже я не сразу поняла его, когда он только-только начал отвечать. Лишь когда он закончил, я услышала, что он угрожает мне. И... всем нам, Кьяра.
И снова не потребовалось спрашивать – она сама повторила его слова. Кьяра не раз замечала это: когда наставница рассказывала о других людях, она делала это так, что их присутствие даже не было нужно. Вот и сейчас, стоило зазвучать её голосу, как Кьяра сразу же представила господина. Без улыбки, но такого спокойного. Спокойного, вежливого – и с такими же холодными глазами, как в тот миг, когда он говорил с Тхаем. Он как будто сам сейчас стоял напротив них и повторял слова, которые перепугали даже наставницу.
«Бросьте это, таэни. Стоит ли вам отвечать за выходку влюблённого мальчишки? Он не сдержал своих чувств, и его не помешает проучить. Все очень скоро забудут об этом, но вас запомнят лучше. Неужели вы желаете, чтобы по городу шли слухи, какие дерзкие речи позволяют себе ученики вашей школы? И если наказана сама таэни, не она ли научила их этому? И... стоит ли доверять ей, действительно ли эта школа так проста – или ведутся там беседы, противные богу-мужу и жрецам его земным? Ваши танцы слишком хороши, таэни. Я никогда бы не пожелал, чтобы вы лишились шанса передать юным своё мастерство».
Поначалу Кьяра и сама растерялась. Эти слова звучали так, словно он, господин... тревожится за них? И предупреждает о том, что могут подумать люди? Но... она вновь представила его взгляд – хищный, неведомый. Там, в этих глазах, скрывался гнев. Неужели господин и впрямь так привык властвовать, что готов лишить их всего за простые слова?!
Но на этот раз Кьяра не почувствовала страха. Она... это было странно даже для неё самой – разозлилась? Нет, она не знала, называется ли это чувство так. И всё же – как он мог говорить так просто? «Проучить» - так, словно самым страшным наказанием было разве что отчитать за провинность! Впрочем... Она вдруг подумала: Тхай не выдержал бы и этого. Именно слов – не выдержал бы, он вступил бы в бой и ответил на любые слова. Он не мог бы принять порицание, просто опустив взгляд, как не мог и смолчать после выступления.
«Тхай...»
И тут Кьяра подумала, что на этот раз сбылся самый главный его страх. Он не думал о себе, бросаясь словами, готовый принести себя в жертву, не видя иного пути, чтобы что-то изменить. Но вышло так, что он и вправду сделал только хуже. Стражники не пришли за ними в школу тогда, чтобы обвинить наставницу. Зато теперь он навлёк на них гораздо более страшное – гнев господина.
- ...Этот безумец говорил с нами во всеуслышание, - в голосе наставницы была горечь, разъедающая сердце. – Этим он словно бы сказал всем, как благоволит нашей школе. Но... если ты откажешься... Я не знаю, что заставило его так сильно пожелать видеть тебя, Кьяра. Он делает всё, чтобы ты не отказалась.
И в этот раз молчание длилось всего пару мгновений.
- Я... я готова! – Кьяра даже вскочила с места. – Готова ехать куда угодно! Пусть... пусть он только не думает о вас плохо. Отвезите меня во дворец... мне не страшно.
Она произнесла это на одном дыхании, почти не думая. Солгала ли она? Кьяра не могла этого понять. Ей было не до страха – она лишь надеялась, что хоть что-то может зависеть от неё. Маленькая девочка, слабые руки... Она готова была танцевать все дни напролёт, если бы это могло кого-то спасти.
- Кьяра... – голос наставницы вдруг снова стал странно глухим, - ты... простишь меня?
Сначала она подумала, что и вовсе ослышалась. Наставница смотрела на неё огромными глазами, теперь уже – не плача, без единой слезинки. Как будто ждала чего-то... и... боялась?
- Я?.. – Кьяра растерянно захлопала ресницами. – Я... не понимаю...
- Я не смогла сберечь его, Кьяра. Я... испугалась. Разве нет?
И снова всё стало похожим на сон. На странный, безумный сон, от которого никак не проснуться.
Кьяра не ответила. Она всё-таки сделала то, что так хотела с самого начала – села рядом с наставницей, прижалась к ней, уткнулась в её плечо. И, не сдерживаясь, заплакала, забыв даже о том, что может кого-то разбудить.
Вот она, её наставница. Здесь, рядом, печальная, живая, невредимая. Рядом, как и всегда, что бы ни случалось. Кто-то упал и разбил локоть, кто-то не может спать, потому что болит всё тело после растяжек, кто-то увидел кошмар о прошлом, а кто-то просто пришёл с вопросом, с любым, потому что только к ней – не страшно... Такая сильная, такая спокойная. Добрая, мудрая, совсем родная. Она стала для Кьяры почти богиней – а может быть, даже больше, потому что богиня далеко, а наставница – вот она, на земле. И всё равно – такая же непостижимая и неприкосновенная. И это было слишком – даже представить, что кто-то может сделать её беззащитной. Что кто-то может угрожать ей, причинять ей боль. Нет, нет, не надо, пожалуйста!.. Это ведь ещё страшнее, чем осквернить статую в храме. Статуя ничего не чувствует. А она – человек, такой же, как они все, маленькие ученики и помощницы. И как же сложно в это поверить – и как страшно от того, что её, наставницу, кто-то тоже может обидеть.
У Кьяры уже не было сил думать даже о том, что, если наставница не примет наказание, то наказан будет Тхай. Разве она могла выбирать между ними? Нет!.. Не могла, совсем не могла. Она просто плакала от облегчения, что с той, которая сейчас сидит с ней в этой комнате, ничего не будет. Если бы это случилось, то для неё, для маленькой девочки Кьяры, солнце на небе навсегда бы погасло.
Как она может в чём-то винить себя? Это не она виновна, что только отказавшись защищать одного, может спасти других. И не Тхай виновен, что настолько не хотел разлуки, что это затмило его разум. Это всё он – он, господин. Жестокий, страшный... красивый. Красивый, как тигр, как дракон, как существо из мифов и легенд. Но он виноват! Только он, со своими законами и правилами! Нет, нет, как же вы могли подумать, что кто-то посмеет упрекнуть вас...
Кьяра уже не замечала, что произносит вслух, а что звучит лишь в её горячечных мыслях. Да и важно ли это? Всё равно наставница услышит. Всё равно поймёт её...
И наставница понимала. Притянув её к себе, гладила по голове. Не просила остановиться, не велела прекратить плакать. Просто ждала. Ждала, когда кончатся и слова, и слёзы.
И только тогда, когда голос перестал срываться, Кьяра смогла раскрыть и то, что прятала в самой глубине души. Свою растерянность... и свою собственную вину.
- Перед выступлением... я говорила с ним, - она сказала это тихо, но не потому, что боялась. Просто слишком устала для чего-то ещё, кроме шёпота. – Я сказала, что хочу быть с ним. Всегда... всегда. Ведь он... из-за этого, да? Если бы он не думал, что я боюсь разлуки... он бы молчал, да?
И тут наставница снова растерялась. Или... скорее, она выглядела так, будто только что поняла, что забыла о чём-то важном. Вскинула брови, задумалась. Собралась с мыслями.
- Кьяра... что ты, - наконец, произнесла она. Очень мягко, ласково. – Ты ни в чём не виновата, девочка. Конечно, я не знаю, о чём думал Тхай. Никто не может знать этого. Но я почти убеждена: он испугался совсем иного.
Тихо-тихо. Она качает головой.
- Он заговорил раньше, чем ты дала ответ господину. Может быть... может быть, он желал защитить тебя и этим. Боялся, что ты дашь ему отказ. – Наставница взяла Кьяру за руку. – Ведь там, стоя на сцене и ничего не зная, ты отказалась бы... верно? Не бойся, моя девочка. Я не обвиняю тебя. В своих желаниях ты права, потому что следуешь зову сердца. Однако господин есть господин. Он и впрямь привык получать всё, что пожелает. Поэтому Тхай подумал, что уже твои слова сочтут слишком дерзкими. Чтобы не случилось этого, он решил проявить дерзость сам. Ведь он не умеет иначе... Однако... было и другое.
Наконец, она посмотрела на Кьяру пристально, очень внимательно. Как будто что-то решая. И всё-таки сказала:
- Я должна о многом рассказать тебе.
И всё же, вопреки её словам, какое-то время они сидели в тишине. Кьяра даже решила, что наставница передумала – слишком долго она молчала, а потом спросила, так, словно ничего не случилось: не желаешь ли выспаться хоть немного? И... Кьяра едва не согласилась. Она так устала, ей просто хотелось закрыть глаза, забыться, успокоиться. Но, чуть подумав об этом, она поняла: всё равно сон не придёт.
- Тогда послушай меня, девочка. Ты знаешь, почему твой дядя не сразу пожелал отпустить тебя со мной?
Кьяра удивилась, услышав этот вопрос. Дядя?.. Разве он не просто боялся, что будет скучать по ней ещё сильнее? Она и сама немного этого боялась. Но можно ли сравнить этот страх с тем, что она испытывала теперь? Страх перед взглядом господина, перед его неведомой улыбкой... Когда-то она не могла даже себе представить, что бывают на свете такие люди. И всё же... наставница точно спрашивала не об этом. Кьяра стала вспоминать – ведь она слышала разговоры, пусть и мало... Верно, дядя говорил что-то странное о том, что никто не возьмёт её замуж. Или она не так что-то поняла? Это было так давно...
- ...Взгляни на неё, - это был первый раз, когда наставница заговорила о Кьяре, думая, что та не слышит. Поэтому девочка нарушила все-все уставы вежливости – и прислушалась. – Её душа прекрасна и готова вести за собой тело. Посмотри, как она идёт, кружится по двору, как жаждет свободы. Что ещё может дать ей эту свободу, если не танец? Я научу её всему, что знаю.
Очень долго дядя не отвечал на эти слова. Кьяра не видела его лица, но... почему-то ей не понравилось это молчание. Оно было таким тревожным, что она подумала: неужели наставница сказала что-то не так?.. Самой ей были приятны эти слова – так, что она едва не расплакалась от радости. Учиться у неё! Танцевать!.. И – «её душа прекрасна»... Значит, дядя на самом деле не думал так? Он считал её недостойной этого искусства?
- Я... благодарен тебе, Раэ, - наконец, ответил он. – Мне радостно слышать подобное о моей воспитаннице – от тебя, ведь я безгранично уважаю тебя. Ты делаешь для Кьяры многое, я же готов на многое и для тебя.
Он всегда так называл её – Раэ, как давнюю подругу. Кьяра даже не сразу запомнила, что полное её имя – Ракела, потому что его почти не произносили в этом доме. Впрочем, ей нравилось и так, и так. Одно звучало солидно и гордо – таким именем можно смело представляться господам. Другое... нежно и мягко, и чуть печально, как в воспоминаниях о несбывшейся мечте.
Потом, когда всё уже решилось, Кьяра узнала, что дядя и вправду много помогал им – не только с тех пор, как в школе стала учиться она сама, но и раньше, и даже когда дела были совсем плохи. Она слышала, что школу поддерживают люди из богатых домов – иначе как бы они выжили? В городе любят красоту... И она, наставница, умеет создавать её. Потом, по крупицам, Кьяра услышала истории: о том, как был крошечный дом в тихом городе; как были первые выступления; как однажды их позвали сюда – и был новый дом... но всё это потом, потом стало всё хорошо, потом появился Тхай...
Но всё это было позже, намного позже. А тогда маленькая Кьяра, даже не будучи ещё ученицей, с замиранием сердца вслушивалась в разговор. И был то страх, то надежда, и они сменяли друг друга так внезапно, что она едва не забывала, как дышать.
- И всё же... – вот, вот те самые слова! – Кьяра – дочь моей сестры, я могу позаботиться о ней. Я найду для неё учителей... Я даже желал бы, чтобы ты и сама приходила к ней давать уроки. Она станет завидной невестой и однажды счастливо выйдет замуж. Сможешь ли ты обещать ей это, Раэ? Танцовщицы... – дядя тогда почему-то понизил голос, - не так часто отдают себя истинной любви и семье. Слишком часто они... украшают чужой дом. И фальшивая любовь отравляет их душу и тело.
Именно эти слова запомнила Кьяра – наверное, потому что они были такими непонятными. Как может любовь быть фальшивой? Чем может танец мешать замужеству? Разве его не одобряет сама богиня? Однако тогда эти вопросы не сильно занимали Кьяру – просто пробежали мимолётными мыслями. Её волновало иное: что же скажет её – тогда ещё будущая – наставница?
- А уверен ли ты, что устроишь ей счастье? – вдруг ответила она. – После долгих лет твоя жена наконец-то вынашивает собственное дитя. Кьяра дорога тебе, но она приёмыш. Найдёшь ли ты ей место в своём доме, когда придёт пора растить своего сына или дочь? Уделишь ли ей внимание? Ты, бывая дома лишь половину месяцев в году, занятый своими встречами и договорами, сумеешь ли понять, какой муж ей нужен, и всё устроить? Может быть, и сможешь. И я ни в чём не смею обвинить тебя: не всякий бы так полюбил чужое дитя, а не взял его к себе из любви к покойной сестре. Но... Я гляжу на Кьяру, и мне видится, что она не создана для той участи, что ты желаешь ей. Вся её суть жаждет свободы. Позволь ей открыться миру в танце. А любовь найдёт её. Может быть, она встретит прекрасного юношу из простых людей и будет с ним счастлива больше, чем с сыном чиновника. А я... позабочусь о ней.
И дальше шла беседа. И решалась судьба. И... решилась.
- ...Я помню. Теперь, кажется, помню... – осторожно произнесла Кьяра. – Я... слышала, как вы говорили однажды. Наверное, я не всё поняла. Но вы говорили о любви.
И вдруг, именно теперь, ей захотелось задать столько вопросов! Все-все забытые, звучавшие в её голове тогда. Но даже наставнице она не могла сказать так легко о том, как много слышала из разговора, не предназначенного для её ушей. И поэтому она ждала ответа. Ждала в растерянности и тревоге.
- О любви... – тихо повторила наставница. Едва заметно покачала головой. И... как будто бы усмехнулась. – Мне ли, таэни, говорить о любви? Однако нет и никого другого на твоём пути, кто смог бы поговорить с тобой. А значит, я расскажу тебе.
И снова она начала говорить не сразу. Сначала – быстрым движением поправила причёску – но тут же, будто опомнившись, вытащила оттуда несколько шпилек одну за другой. Две розы упали на покрывало – конечно же, не настоящие, а сделанные из ткани, но так похожие на живые. Рассыпались по плечам её чудесные волосы...
- Любовь, - тихо начала она. – То, чему научила нас богиня. Так говорят заветы... и я верю этому. Я повторю то, что ты прекрасно знаешь и без меня, Кьяра. Бог-муж направляет наш разум, даёт нам ясность ума и силу, чтобы бороться. Богиня же помогает нам раскрывать сердце. И они были первыми, кто заключил брак – ведь они были мудры и поняли, что не смогут друг без друга. Ей нужна была защита – от штормов и бурь небесных, от печалей человеческих, когда она наблюдала за жизнью людей. Ему же – именно любовь была ему нужна, чтобы смягчить его, не дать ожесточиться от вечного боя; чтобы он, усталый, мог принять её в свои объятия и так набраться новых сил. И точно так же стало и у людей. Мужчинам нужны мы, женщины, чтобы утихомиривать их воинственный нрав. Чтобы научиться любить самим – и тогда этот мир будет жить вечно.
Короткая тишина – как будто ей понадобилось набраться сил.
- Богиня одарила женщин красотой, потому что именно красота – то, что соединяет разум и сердце. Видят глаза – и тянется ниточка, и проникает в душу. Так начинают любить мужчины, так открывается дорога их любви. Им хочется видеть эту красоту дольше, быть ближе к ней. Сначала жаркая влюблённость, потом – нежная любовь., которая сквозь красоту тела начинает замечать и красоту души. Так женщина видит, что ей подарят защиту, не ранят её, не обидят. Так заключаются браки. Две души дополняют друг друга.
Кьяра слушала внимательно, но ещё ничего не понимала. Многое из того, что говорила ей наставница сейчас, она знала и раньше – из книг, из проповедей, да и просто из жизни своей. Она знала, как любит свою жену дядя, знала, что её отец любил её мать, пусть и не помнила их вместе. Но раньше она сама никогда не задумывалась о такой любви – между мужчиной и женщиной. Только сейчас... и – вовсе не из-за слов наставницы. Кьяра слушала – и думала совсем о другом. О том, что ей никак не удавалось высказать вслух.
Однако в этот раз наставница не заметила её смятения. Или, может быть, просто надеялась, что всё, что она скажет дальше, будет ответом на незаданные вопросы. И продолжала. Слушай, Кьяра...
- Однако... богиня одарила нас красотой, но платой за это стала хрупкость тела. И это делает нас уязвимыми. Потому что... Мужчины порою слишком нетерпеливы и слишком сильно желают, чтобы их окружили любовью, не делая ничего, чтобы заслужить этого. Они видят красоту тела – и становятся безумными от жажды обладания. Тогда... тогда может случиться беда.
И только при этих словах Кьяра вдруг начала о чём-то догадываться.
- Я не желала говорить с тобой об этом, моя девочка, - наставница снова как будто искала оправдание. Говорила мягко, но очень печально. – Думала, что ты ещё достаточно юна, чтобы не беспокоиться... Похоже, я ошиблась. Кьяра... Ведь ты знаешь, что дитя рождается, когда его отец и мать любят друг друга?
Кьяра знала. Может быть, не понимала до конца, но – знала из чужих разговоров. Знала, что её дядя и тётя обнимали друг друга при встрече, касались губами губ. А потом кто-нибудь из слуг говорил: когда же появится ребёночек? Иногда Кьяре даже бывало обидно – пускали слухи, что нет между ними достаточной любви, вот и жизнь не зарождается. Но ведь была же, была... и вот – женщина, которую её дядя взял в жёны, наконец-то с нежностью гладит округлившийся живот...
- И это... особая любовь, - вроде бы эти слова должны были звучать торжественно, но отчего же дрогнул голос наставницы в этот раз? – Чтобы родилось дитя, соприкасаются не только души. Соприкасаются и тела, сбрасывая одежду и распуская волосы. И когда между двоими истинная любовь, то это единение приносит счастье. Тогда дитя тоже рождается любимым, и у матери хватает сил, чтобы выносить и выкормить его. Но... бывает и иначе. Бывает так, что мужчина забывает о душе. Это и есть то, о чём я сказала тебе. Случается, что он пытается подкупить женщину, очаровавшую его, богатством, чтобы она в ответ дала ему любовь. И... иногда женщины соглашаются на это. Иные из страха, иные забывают заветы богини, теряют волю и жаждут золота. Но это не истинная любовь. Это фальшивая любовь. Она никогда не насыщает, и оба жаждут ещё и ещё. Однако... может быть, даже это не самое страшное.
И вот прозвучал ответ на один из многих вопросов. Фальшивая!.. Как ужасно это звучало, и ещё ужаснее было то, что Кьяра всё больше догадывалась, почему наставница рассказывает ей об этом. Неужели... неужели господин решил подкупить её? Но ведь это означало, что он увидел в ней красоту. В ней? Бог и богиня, но ведь она, Кьяра, всего лишь маленькая девочка! Такая же, как все, пусть и научилась танцам, но – худая, иногда неуклюжая, иногда слишком робкая, или наоборот – шальная, как ребёнок... Разве мог сам господин пожелать от неё любви? Таинственной любви, о которой Кьяра и слышала-то впервые? И... дядя боялся этого, но ещё тогда Кьяра подумала – чем бы ни была та фальшивая любовь, с ней никогда этого не случится. Как можно обманывать, говоря о любви? «Прими любовь мою...» - разве звучали бы эти слова так же, будь они неискренними? Нет, никогда. Так могла ли наставница думать, что господин сумеет подкупить её? Едва ли, ведь наставница верила в неё. А она, Кьяра, готова была танцевать, готова была даже взглянуть господину в глаза, остаться среди его жутких статуй. Но... не обманывать. Не давать ему любви, которой он не заслужил и никогда не заслужит. Так чего же тогда бояться? Или... что ещё может быть таким страшным, о чём она даже не сразу сказала?
- Бывает, что мужчина становится окончательно безумен. И, не добившись любви богатством или вовсе не имея его, он решает применить силу. Его тело берёт верх над его душой, и он желает получить то, к чему другие идут медленно и осторожно. Видела ли ты, как влюблённые касаются друг друга? Он не сделает так. Он будет груб. И женщина не сможет справиться с ним. И... тогда это единение не даст радости. Оно принесёт только боль.
Кьяра не успела задать вопроса, чтобы подтвердить догадку.
- Тхай испугался за тебя, Кьяра. Он боялся, что господин пожелает от тебя любви, которую ты не захочешь и не сможешь дать ему. Боялся, что во дворце никто не сможет тебя защитить.
И тут же Кьяра вспомнила. Тогда, на Празднике Цветов... Те двое. Они тоже были хищниками. И... Один из них схватил её – грубо и крепко. Прикоснулся к ней – так, словно испачкал вымазанными в грязи пальцами. Едва не порвал на ней одежду... Неужели... неужели это и есть – то самое страшное? То, о чём ей не хотели говорить? И это – может быть связано с любовью?! А ведь наставница так и не узнала, что именно произошло тогда – Кьяра просто не смогла передать это словами. Слишком громко звучал в её голове вроде бы растерянный, но такой гадкий голос: «Она же ещё малявка...»
- Кьяра!.. – наставница встревоженно произнесла её имя, и только теперь она поняла, что с головой ушла в то воспоминание. Вернуться, забыть, не слышать... – Кьяра... Тхай мог ошибаться. И я тоже могу ошибаться. Понимаешь ли... Ты ещё мала. И я говорю не только о прожитых тобой годах, хотя дело и в них тоже. И, конечно, не о твоём разуме: ты порою бываешь мудрее иных старших. Но твоё тело, моя девочка, ещё не окрепло. Оно не может отдавать такую любовь, как желают эти безумцы. Господин должен понимать это и не трогать тебя. Я обо всём дала знать твоему дяде, малышка. Ему передадут весть от меня. Может быть, он тоже придумает что-то. В любом случае... не оставайся с господином наедине. Это едва ли будет сложно – при нём всегда множество людей. Если боишься – ссылайся на головную боль, просись к лекарю, но будь тихой. Не гневи его. Может быть... может быть, это всё и вовсе была просто прихоть. И господин отпустит тебя. Тебе не место во дворце, моя девочка.
Эти слова могли бы звучать обидно, если бы их произносила не наставница. Ведь многие мечтают о дворце, мечтают радовать взгляд господина и его помощников! Но... Кьяра вспомнила подслушанный разговор. Точно так же наставница говорила о ней и тогда – решительно, но ласково. И Тхай говорил то же самое... Он желал, чтобы она, Кьяра, была свободной. Танцевать, где хочет и с кем хочет. Чтобы она могла видеть мир, а мир видел её. И это было правдой! Зачем ей эти стены и статуи? Она желала лишь танцевать – для всех, для наставницы, и одна, и... вместе с Тхаем.
- Вместе... – она сама не заметила, как начала говорить вслух. – Всегда...
Но... наставница молчала. Слишком долго для того, чтобы оставалась надежда. И прошла целая вечность, прежде чем она протянула ладонь и погладила Кьяру по голове.
- Если ты дашь согласие... мы... попросим его, чтобы он дал вам станцевать, - проговорила она. – Станцевать на прощание. Может быть, он смилостивится и не станет его наказывать. Может быть, он поймёт... что это просто мальчишка.
Её слова были эхом других – слов господина. И... снова зазвучали в голове мысли, вопросы, и – снова Кьяра не могла их высказать. Мальчишка... Нет, господин сказал не так. Он сказал: «Влюблённый мальчишка». И всё это время, даже пока слушала наставницу, Кьяра не могла перестать думать об этом. Как же так... Тхай... влюблён? В неё?
Она не могла даже себе этого представить. «Он защитит тех, кого любит», - так когда-то сказала наставница. И тогда Кьяра совсем не удивилась. Тогда она просто поразилась: ведь он, Тхай, был таким несчастным, таким далёким от всех... и – столько любви в его сердце. Такой любви, какую понимала она. Так любил её дядя, так она любила своих подруг. Но... могло ли это быть чувство, которое заставляет желать замужества? Ведь не могло же!..
Однако об этом она вдруг не смогла сказать ни слова даже наставнице. Так было едва ли не впервые: Кьяре показалось, что это что-то, о чём она должна ещё подумать в одиночестве. Должна!.. Если бы только всё было хорошо, и это было единственным вопросом, который тревожит её! Где он, Тхай, сейчас? Что с ним? И что будет? В словах наставницы не было надежды. И – такая нежность к нему вдруг посетила Кьяру. Так ей хотелось, чтобы он был сейчас рядом... и – так она вдруг разозлилась на всё-всё, что происходит! На его отца, который обижал его, на господина, да может быть, даже на самого бога-мужа... разозлилась – и запуталась.
- Но почему же считают, что мужчины не умеют любить? – воскликнула она. – Разве Тхай – не умел? Это не кто-то научил его – он же столько мне рассказывал, я знаю, так было всегда!.. Он любил город, любил всех... – она осеклась, чтобы не заплакать опять. – А женщины? Да разве все они способны на любовь? Разве мать любила Мори, если она обижала его, если он плачет, её вспоминая? Никого она не любила!
Кьяра думала, что наставница опечалится, услышав это. Что её огорчит воспоминание о прошлом и Тхая, и Мори, и, может быть, чьём-то ещё, кого не знала Кьяра. Ведь все понимали: чего только наставница не повидала за свою жизнь. Но в этот раз она не расстроилась. Она улыбнулась.
- Я же говорю тебе, Кьяра. Ты мудрее многих взрослых. – И снова – коснулась лица, положила ладонь на плечо. – То, что я сказала тебе, я повторила за людьми. За людьми, которые убеждены, что они понимают заветы бога и богини. Однако... как давно эти заветы появились? И не могли ли мы, люди, забыть, что имелось в виду в самом начале? Мы читаем их, как сами желаем, выдавая это желаемое за истину. В действительности всё может быть совсем иначе. И чтобы понимать других, нужно слушать их – и самого себя.
Речь её становилась всё медленнее, всё спокойнее. Может быть, она наконец-то смогла подумать о чём-то хорошем. А может, просто слишком устала.
- Люди желают, чтобы мужчины берегли честь и защищали дом. Так хотел отец Тхая. Он не видел, что его сын благословлён совсем другим. Может быть, у него мало сил, чтобы выиграть бой. Но достаточно, чтобы спасти чью-то душу. – И Кьяра не могла сдержать улыбки – как же она права!.. – А от женщин ждут, что они всегда будут мягки и нежны, даже когда им больно и глаза не желают глядеть на мир. И, устав от этого, они порой склоняются ко злу и перестают вовсе кого-то любить. Впрочем, склониться ко злу может любой. Это то, что каждый выбирает для себя.
И вдруг она спросила – как будто невзначай:
- Понимаешь ли ты, что значит – быть таэни?
Кьяра не хотела обманывать. Прозвище, прожитые года, амулет на шее – остроконечная снежинка. Вот и всё, что она понимала. Поэтому Кьяра просто покачала головой – и вдруг подумала, что сейчас узнает какую-то тайну. О самой наставнице, о том, что случилось в её прошлом. И... поразилась, что точно так же когда-то было и с Тхаем. Когда он увидел чью-то боль, когда на них напали... Почему они всегда открывают свою душу лишь тогда, когда случается что-то плохое? Почему прячут это до конца?
- Таэни. Жрица холодного бога. Вот как называют это они. – Наставница поправила прядь волос, упавшую на лицо. Задумалась... странно, глядя куда-то в сторону. – Я говорила о выборе. Стать таэни – это выбор, который может сделать женщина. Она может отказаться от земной любви и встать на путь, который обычно избирают для себя мужчины. Лекари, воины... или учителя.
Эти слова были ещё не до конца ясны, но Кьяра ждала. Не спрашивала.
- Очень часто подобное случается, когда идёт война. Погибает отец-кормилец, и дочь занимает его место. Работает, кормя семью, или... становится воином. Некоторые поступают так от горя и желают отдать свою жизнь с честью. Другие... другие только так находят истинных себя. Бывает и так. Не все мы созданы, чтобы хранить тепло очага. Женщина тоже может быть благословлена богом-мужем. Но... люди не понимают этого. И чтобы быть подобной мужчине, ей приходится жертвовать иной стороной своей жизни. Признавать, что в сердце её холод. Ведь ты знаешь, что таэни не может больше выйти замуж и выносить дитя?
Однако на этот вопрос наставница сама не дождалась ответа.
- Когда я была юной, я встретила одного человека. Он был добрым, но мир пытался сломать его – и сломал. В нём жило отчаяние. Он говорил мне о том, как несправедливо всё вокруг, как страдают люди, и я слушала его. А потом его отправили далеко-далеко, к границе, где шла война. Он не вернулся оттуда. Я так и не знаю, как он погиб. Может быть, он так ни разу и не успел даже поднять меча.
И снова – взгляд в никуда, в пустоту. Как будто в темноте комнаты она пытается разглядеть далёкие земли и увидеть там правду, которая давно канула в прошлое.
- Моя семья не знала о нём ничего. Ни разу не слышала его имени. Мы были богаты, и многие сватались ко мне. Но... после встречи с ним я знала слишком много. Я не могла просто выйти замуж и всё забыть. Его смерть не сломала меня – он стал искрой, осветившей мне путь. Я отвергла всех и стала таэни, чтобы хоть немного исправить этот мир. Мне было неважно, что я не смогу выйти замуж. Я была убеждена, что любовь не для меня, если даже чья-то смерть не смогла ввести меня в отчаяние.
И теперь Кьяра слушала её с восхищением – она не могла даже предположить, что однажды услышит о том, как начался её путь. Какая же она... сильная, смелая! И всё же... вроде бы рассказ должен быть завершён на этом, но Кьяра чувствовала: нет. Наставница собиралась рассказать ей что-то ещё.
- Мне не нужно было заводить родных детей. Я желала помочь чужим: тем, которых бросили или кого обидела судьба. Если у них есть талант, я учила их. Если у них ничего не выходило – помогала избрать иной путь. Конечно, учились у меня и богатые дети, и те, что приходили сюда по своему выбору. Ведь нам нужно было становиться на ноги – в этом мире многое всё ещё зависит от звона монет. Но... все они были для меня как родные. Так зачем мне семья? Так я думала. А потом... потом я вдруг полюбила снова.
И снова – недосказанность. И снова Кьяра решила, что дальше должно быть что-то печальное и горькое, если наставница была связана клятвой, и её любви не суждено было сбыться. Но она удивила её опять. И опять улыбнулась.
- Это был твой дядя, маленькая Кьяра, - сказала она. Так легко и непринуждённо! - Он чудесный человек, и мы любили друг друга. А может быть, и любим до сих пор. Однако мы не могли быть вместе, поэтому он женился на другой. И она тоже – прекрасная женщина. И всё это не значит, что он не любит её по-настоящему. И не значит, что это причиняет мне боль. Просто так вышло. – И снова – странная улыбка. Как будто растерянная. И тут же – померкла. – А ещё был Тхай. Конечно, это уже совсем иная любовь. Но... едва я увидела его, я поразилась. Он был так похож на того юношу, что я знала тогда, будучи совсем девочкой. Расколотые сердца... И моё сердце тоже пропустило удар: не он ли это, перерождённый в новом теле? Конечно же, едва ли могло быть так. Но... всё это заставило меня задуматься.
Кьяра не перебивала.
- Вот ведь как выходит... Значит, не такое уж холодное сердце у тех, кто становится таэни, как говорят об этом? Значит, может быть в одной и той же женщине и сталь воли, и тепло любви. Так отчего же нужно жертвовать чем-то из этого, чтобы идти по собственному пути? И... Почему я должна была спасать Тхая от его же родных? Почему так редко дети могут делать выбор сами? Да и только ли дети?
Она замолчала, будто обрывая себя на полуслове.
- Тебе не нужно отвечать, Кьяра. Прости. Пора бы спать.
Кьяра вновь хотела возразить. Как же она уснёт, когда узнала столько... столько?! Так значит, вот почему её дядя так ласково обращался к наставнице; значит, была у них любовь – и всё равно не вышло так, как должно... Но... что тогда объединяет их теперь? А может быть, теперь они как она и Тхай – как родные, как будто вместе выросли? Тхай... И снова Кьяра подумала и о словах господина, и о словах наставницы. И... поняла, что устала. Устала так, что едва может двигаться.
- Засыпай, моя девочка. И пусть дадут тебе сил и удачи бог и богиня.
И Кьяра уснула.
...и этой ночью все они кружились в танце, вместе, в самом большом зале. Вскинуть руки, отступить на шаг – тщательно отмеряя расстояние, чтобы не задеть стоящего рядом. Кьяра была осторожна. Вот Эсса, вот младшая Тэйли, вот Амея... а там – мальчики, чуть дальше. Потом они должны будут сойтись вместе, смешаться в единую картину... Будет праздник на площади. И выходить они впервые за долгое время будут вместе. У мальчиков, конечно, выходит медленнее, но они так стараются. Они все... кроме Тхая.
Он смотрит на них, сидя на скамье. Но... на них ли? Как будто бы пытается сосредоточить взгляд – и не может. Смотрит мимо. И... наконец, вскакивает с места. От неожиданности Оррэ чуть не налетел на него. Смущённо почесал затылок...
- Позвольте мне встать со всеми, - Тхай даже не заметил младшего мальчишку, отчаянно обратился к наставнице. – Я справлюсь. Я... не стану жаловаться.
Кьяра участвовала в танце, но видела всех как будто со стороны. Она помнила, что будет дальше... Ведь это уже было. Именно тогда, после праздника. Наставница не позволяла Тхаю заниматься, потому что у него болела спина. Он, конечно, не понимал. Думал, что она жалеет его. И она ответила ему.
- Тхай, - тихо сказала она. – Я не сомневаюсь, что боль не удержит тебя. Но... Вот что я расскажу тебе. Я знала одну прекрасную певицу, которая приехала из дальнего города выступать. И по дороге её так замучила жажда, что она попросила провожатого остановиться и выпила ледяной воды из родника. Только прибыв на место, она поняла, что застудила горло. И что же подумают люди? – спрашивала она себя. И решила, что всё равно будет выступать, превозмогая себя. И... она выступила. Это были прекрасные песни. Но голос её сорвался тогда. И, сколько бы она ни пила горячего вина и травяных отваров, больше она не смогла исполнить ни одной.
И Кьяра улыбнулась. Она помнила и эти слова. Тогда Тхай так смутился. Вроде бы подумал, не возразить ли... но послушался. А наставница тихо добавила: «Береги себя».
Ведь он послушается... правда?
Нет. Этой ночью всё поменялось.
Все вдруг расступились, точно что-то почуяв. Младшие отбежали к стене, переглянувшись между собой. Тхай вышел в самый центр зала, опустил взгляд. Раскинул руки... И – вдруг стиснул зубы, как от внезапной судороги. Замер... медленно сделал шаг вперёд...
- Тхай, ты чего? – Кьяра попыталась заговорить с ним, но вдруг голос её стал таким тонким. – Остановись, не надо...
И снова – такое же болезненное движение. Что он делает, почему? Он выглядел так, будто его тело вот-вот переломится пополам. Как будто он – игрушка, кукла, которую тянут за ниточки... Кто тянет? Его отец? Или небесное божество?
Что-то трескается, рушится... Кьяра не видит уже больше никого, только Тхая – сквозь его одежду проступает кровь. Он ранен? Что с ним, когда?.. Она пытается подойти, но вдруг он делает жест ладонью. Нет. Не надо, не подходи...
- Тхай!.. – и в этот раз её голос оказался удивительно громким.
И она проснулась.
Вокруг было так тихо – наверняка совсем ещё раннее утро. Кьяра приподнялась в постели, огляделась, задумалась... и всё вспомнила. И подтянула к себе покрывало опять, вдруг почувствовав, что не может унять дрожь.
«Сбудется...» - тихо сказала она себе.
И – никому не сказала ни слова.
Ей не хотелось ни с кем разговаривать. Не хотелось... прощаться. Ведь сейчас это и не было настоящим прощанием – даже если она даст согласие, то господин не отправится в дорогу ни в этот же день, ни на следующий. Она ещё успеет поговорить со всеми. А потом... потом вернётся сюда опять. Обязательно. И – насовсем.
Они ехали ранним утром – было даже прохладно, несмотря на лето, и Кьяра, сидя рядом с наставницей и прижимаясь к ней, всё равно куталась в накидку, связанную из тонкой пряжи. Впрочем, только ли в холоде было дело? Кьяра смотрела по сторонам: вот торговцы только-только раскладывают товары; вот медленно бредёт по улице музыкант со странным инструментом и ведёт на поводу печального ослёнка с тюком на спине; вот женщины из двух соседних домов, не разговаривая и не оглядываясь, снимают с верёвок высохшее за ночь бельё. Всё так мирно и спокойно... Не от страха ли Кьяра порой начинала дрожать, от того самого страха, что скоро не сумеет видеть этого покоя?
Как же много она раньше не замечала!.. Храм с высокой башней, где наверху – огромные часы. И видно сквозь редкие окошки, как поднимается по ступеням жрец, чтобы проверить, исправен ли огромный механизм. Это, конечно, храм бога-мужа. Время – в его власти, ведь оно так же неумолимо. А храм богини – далеко, за городом, и туда ехать намного дольше, чем до дворцовой площади. Кьяра вдруг задумалась: а ведь она могла попасть туда, если бы дядя не взял её к себе. Ведь о девочках-сиротах заботятся жрицы... но она не раз слышала, что дети сбегают от них. И снова – всё те же вопросы, которые задавала вчера наставница безответной темноте. Неужели даже они, жрицы, могут быть жестоки с воспитанницами? Неужели – даже те, кто должен олицетворять саму любовь?
Нет! Кьяра одёрнула себя: не нужно думать обо всём этом сейчас. Ей и так слишком тревожно от одной мысли, что придётся увидеть господина. И... даже тревожнее, чем перед выступлением. Ведь всего за день до этого мгновения она думала, что ей придётся просто танцевать. Стараться, как никогда, не совершить ни единой ошибки, но – ничего больше. Теперь... теперь она узнала, что ей придётся управляться со словами так же умело, как со своим телом. Что любая неосторожность может принести беду.
Это казалось Кьяре таким безумным, таким диким. Она знала, что, если нарушить вежливость, могут отругать, можно, в конце концов, испортить о себе впечатление. Знала, что порой Тхай нарочно говорил злые слова, чтобы кто-то разозлился на него в ответ... как и в этот раз, с горечью подумала она. Но ведь он знал, что говорит. А она, Кьяра, не могла представить себе, что могут принести её речи теперь. Даже самые вежливые. Даже если она не будет никому желать плохого.
И вот он – дворец. Вот стражники – снова не похожие на охрану с ярмарочной площади. Те могли позволить себе украдкой зевнуть, выругаться на ранний подъём. Эти – шли или стояли, выпрямив спины, забыв о сне, забыв обо всём, кроме долга. Наконец, преградили им путь...
- Господин пожелал видеть эту юную деву, - наставницв объяснялась спокойно, словно сама была знатной дамой и получила личное приглашение. – Прошу вас допустить нас к нему, если он готов принять нас.
Кьяра едва верила, что всё это происходит с ней. Длинный коридор, огромные двери, раскрытые перед ними. Если бы ей удалось попасть в подобное место случайно, она глядела бы во все глаза, изучая узоры, лепнину, украшения из металла и гобелены. Но сейчас её не волновала вся эта красота и роскошь. Наоборот, всё вокруг словно ослепляло её, и она почти не решалась даже смотреть по сторонам. Пусть всё скорее решится. Пусть господин уже примет их...
- ...И я рад снова видеть вас. Вас, таэни... и, конечно, вашу юную ученицу.
Они стояли посреди зала – Кьяра едва заставляла себя помнить, как оказалась здесь. Стражники были всюду, они окружали господина, безмолвные и неподвижные, но готовые броситься на его защиту в любое мгновение. Был здесь и человек в белом, которого Кьяра запомнила с прошлого вечера. Она даже удивилась, что заметила его не сразу – даже светлая одежда не заставила его броситься в глаза, он всё равно оставался как будто тенью господина. Кьяра не смотрела на него. Однако и на господина – тоже едва поднимала глаза.
- Благодарю вас...
Наставница произносила вежливые слова, и Кьяра с трудом вслушивалась. Так много бессмысленных слов, за которыми спрятано ещё больше настоящих, которые не будут произнесены.. Сама она никогда не сможет разговаривать так. Слишком выдаёт себя голос, слишком часто стучит сердце. Какие слова помогут ей скрыть то, что творится у неё в душе?
- Моя ученица очень взволнована, - наконец, наставница заговорила и о ней – и голос её, вольно или невольно, стал чуть мягче. – Она не желает заставлять вас ждать, поэтому решила, что нам стоит нанести вам визит сразу же. Однако чувства её в смятении, ибо слишком разительна перемена, что случилась в её жизни. Ведь всё это... огромная честь для нас.
И вдруг господин приподнял ладонь, останавливая речь наставницы.
- Таэни, - негромко произнёс он, - я счастлив, что вы привезли юную деву ко мне. Однако я не хочу тревожить её чувства и отнимать её силы. Не согласится ли она побыть моей гостьей, пока время позволяет это? Юная Кьяра, я прошу: не нужно бояться. Подойди ко мне, дева, и поговори со мной. Я буду рад услышать твой голос.
Кьяру снова бросило в жар от этих красивых слов. Как будто она была знатной дамой, маленькой госпожой из неведомой страны!.. Она сделала несколько шагов, собираясь с силами и с мыслями. Поклонилась – как перед танцем.
- Я... я... готова говорить с вами, господин, - как же она злилась на себя и на свой голос, который едва подчинялся ей! – Благодарю вас... за приглашение.
Что сказать ему?.. Она осторожно подняла взгляд – и тут увидела, что господин едва заметно улыбается. На этот раз – даже не так, как вечером, когда нельзя было понять, истинная ли это улыбка или гримаса боли, которую он пытался выдать за неё. Сейчас он смотрел на Кьяру так, что ей почти перестало быть страшно.
- Не стоит робеть, юная дева, - проговорил он. И... усмехнулся? – Что же так сильно тревожит тебя, что ты с таким трудом подыскиваешь для меня слова? Не бойся и выскажи любые свои пожелания. Красота, которую ты даришь миру, заслуживает этого.
И тут Кьяра почувствовала, что она не выдержит. Не выдержит всех этих красивых речей, этой тишины, что стоит вокруг господина, когда никто не может сказать ни слова. Не выдержит его присутствия, его улыбки, его слов, обращённых к ней. Его слов... которые вдруг показались ей такими искренними. Как будто он, такой красивый и сильный, действительно рад ей, маленькой Кьяре. Может быть, всё же есть у неё надежда?..
- Я прошу вас, господин, - воскликнула она, - я... я хочу увидеть Тхая!
Она выкрикнула его имя так громко, что тут же осеклась. Слёзы выступили у неё на глазах... и тут же снова такой страх накрыл её, что она не могла даже поднять руку, чтобы стереть их. Не могла посмотреть на наставницу. Только – застыла в ужасе, не зная, чего ждать от этой вновь воцарившейся тишины.
- Юношу? – наконец, переспросил господин. Вежливо, так, будто действительно не до конца понял её. – Ты говоришь о своём спутнике в танце?
И в этот раз за неё ответила наставница.
- Прошу простить нас, господин, - проговорила она. Дрогнул ли голос? Или это Кьяре самой так страшно, что ей чудится страх даже в речи наставницы? – Он... очень дорог Кьяре.
И в этот раз господин неожиданно не стал медлить с ответом. Почти сразу же он встретился с наставницей взглядом и произнёс коротко и задумчиво:
- Пусть будет так. – И, обращаясь уже к страже: - Приведите его!
Наставница коснулась руки Кьяры. И отпустила её.
...Его привели очень скоро. Двое стражников сопровождали его – он шёл наравне с ними, в измятой одежде, той же, которая была на нём во время выступления. Как странно он выглядел сейчас в ней!.. Яркий цвет, украшенный пояс, длинные рукава... и – страшно бросаясь в глаза – скованные руки. Кьяра с огромным трудом удержалась, чтобы не броситься к нему. И не сделала этого даже не потому, что её остановил страх. Она подумала, что её всё равно не подпустит стража.
- Почему бы не решить всё сразу? – господин заговорил первым – Кьяра даже не успела окликнуть Тхая по имени. – Вчера вы говорили моему советнику о том, что не желаете отрекаться от своих слов. Настаиваете ли вы на этом решении?
И – снова, как будто читая мысли господина, вперёд шагнул человек в белом. Кьяра угадала: говорить вновь собирался он. Как будто господин не желает произносить угроз сам... как будто он тщательно следит за тем, чтобы никто не понял, что он чувствует. Разгневан ли он, готов ли он помиловать. Как будто он желал быть подобным богу-мужу, который никому не даёт простых ответов.
- Если вы принесёте публичные извинения, - человек в белом заговорил чуть быстрее господина, но чётко выговаривая каждое слово, - вы останетесь в городе. Господин готов проявить милосердие и смягчить наказание – ведь именно так справедливо поступать с теми, кто виновен, но раскаивается в содеянном. Ответьте же, и от этого будет зависеть ваша судьба.
И в это мгновение Кьяра поняла, что судьба уже решилась. Она знала, что Тхай никогда не примет чужого милосердия, если для этого ему нужно встать на колени и просить прощения за слова, которые он произнёс в ярости и отчаянии. Он готов был понести любое наказание, готов был сам наказывать себя – словами или молчанием, но – не отрекался от своих чувств. Как будто это было последним, что у него осталось. Как будто без этого он просто исчезнет, обратится в ничто, в пустоту, которая страшнее смерти.
И всё же она воскликнула – почти не питая надежды:
- Тхай! Пожалуйста!..
И – она ожидала этого – он как будто её не услышал. Только – быстро взглянул, с нежностью, как будто уже прощаясь. Сжал кулаки. И проговорил быстро и яростно:
- Мне не нужна ваша пощада. Делайте, что хотите.
И на этот раз не сказала ни слова даже наставница. Может быть, потому что вспомнила прошлый разговор с господином – тот, что Кьяра не слышала, и всё равно – как будто присутствовала при нём. А может, тоже знала – Тхай не будет внимать даже её словам.
- Вот как, - господин ответил негромко, без всякого выражения. – Значит, вы готовы отправиться в изгнание? Но в этом случае юная дева потеряет своего партнёра по танцам – разве этого вы желали ей? Не собирались ли вы быть вместе всегда?
Кьяру снова бросило в дрожь, едва она услышала эти слова. Отчасти – потому, что она едва ли не впервые поняла, почему господин произнёс их. Он не пытался убедить Тхая в том, что своим безумием он заставит Кьяру переживать разлуку. И не уговаривал его изменить решение. Он смеялся над ним. Над тем, что он не смог следовать собственным словам, выкрикнутым в попытке её же, Кьяру, защитить.
Тхай услышал этот смех. Замер, с трудом сделал вдох, как будто его ударили в живот. И вдруг – вместо ответа господину обратился к самой Кьяре. Бросил на неё всё такой же, полный нежности и отчаяния, взгляд и произнёс, как произносят молитву:
- Кьяра... я прошу тебя, дождись меня.
И она поняла: это первый раз, когда он сам просит у неё защиты.
- Я... дождусь, - негромко ответила Кьяра.
И едва не закричала, потому что только теперь осознала, что сказала. Осознала, что их действительно собираются разлучить, что, может быть, очень-очень скоро Тхая тоже увезут далеко. Как и его отца. И... вдруг ей стало ещё страшнее. Бог и богиня, что она наделала? Ведь она должна была быть тихой, соглашаться с господином, сделать всё, чтобы он не гневался. Что он думает теперь? Чего от него ждать?
- Господин, я прошу вас!.. – она сама едва не упала на колени, объятая страхом. – Пощадите его... не разлучайте нас! Пожалуйста... позвольте нам взяться за руки. Позвольте нам станцевать, ведь вы желали видеть нас!..
Кьяра не смотрела даже на наставницу, вдруг поняв, что боится и её. Ведь она забыла всё, что та говорила ей, всё сделала не так, всё испортила! Как смотреть ей в глаза? И как укрыться от этого неведомого, будто пронзающего насквозь взгляда господина?
Застыть. Молчать. Слушать его ответ...
- Я рад бы позволить вам, - господин начал медленно и тихо, но в зале тоже все смолкли. – Однако сейчас это невозможно сделать. Этот юноша – осуждённый, и на руках его должны быть оковы, пока он ожидает своей участи. Участи, которую сам не пожелал исправить. – Он помолчал – и как будто ненадолго задумался. И – приказал страже, почти не повышая голоса: - Наказание будет приведено в исполнение. Уведите!..
И в этот раз Кьяра не смогла даже закричать. Она не верила.
Тхая сейчас уведут? Куда? Если его действительно отправят туда же, куда и отца... может ли быть такое, что она видит его в последний раз? Нет, конечно же, не может! Они не могу расстаться. Ведь они были вместе всегда. Разве возможна их жизнь друг без друга?
- Таэни, - неожиданно Кьяра услышала голос господина. – Вы можете быть свободны. Думается мне, что сейчас не лучшее время для разговора. Не беспокойтесь, вашей ученице окажут приём, достойный её красоты.
Кьяра вновь поняла смысл его слов лишь тогда, когда встретилась взглядом с наставницей. Она вдруг застыла, как будто окаменев, и лишь мгновение спустя ответила. Поклонилась, вежливо попросила прощения... За что, в чём дело? Почему она не может остаться? Выходит, господин... прогоняет её? И... она, Кьяра, должна будет быть здесь... одна?!
- Не нужно робеть, юная дева, - слова звучали так глухо, словно Кьяра закрыла руками уши, хотя на самом деле она стояла, замерев и не в силах шевельнуться. – Я... всё ещё желаю слышать твой голос вновь.
И вдруг что-то странное заметила Кьяра в его лице. И даже – заметила ещё раньше, только не успевала задуматься. Ей показалось, что господин смотрит на неё с затаённой тоской – с того самого мгновения, как она заговорила о Тхае. Но... не может же быть так, что он переживает из-за неё? Нет, не может! Ведь он сам желает разлучить их! Нет, нет... Что-то не так. Что-то происходит неведомое, чего ей, маленькой Кьяре, не понять. Но хочет ли она понимать? Какая ей разница?
Тхай!..
Она не выдержала – и выбежала из зала.
На этот раз Кьяра даже не задумывалась о том, что её тотчас же остановят. Ей хотелось хотя бы крикнуть ему вслед, чтобы он услышал её. Пусть им не дали даже взяться за руки, даже попрощаться... нет, нет, не думать об этом! Они увидятся, всё ещё решится...
Она пробежала по коридору – и никто не остановил её. И не остановил, когда она вышла во двор – вслед за стражниками, которые сопровождали Тхая. И... в следующее мгновение она почувствовала, что уже и сама не сможет сдвинуться с места.
Кьяра даже не знала, надеется ли ещё, что ошиблась. Ведь всё было слишком похоже на то, что она видела на ярмарочной площади. Стражники, нагромождение досок, деревянный столб... она никогда не могла смотреть, отворачивалась сразу же, не понимала: неужели другие – могут?.. Но их здесь почти и не было, этих других. Так тихо. Так страшно.
...Тхай даже не сопротивлялся. Кьяра знала, как обвинённые, тратя все свои силы, выворачиваются из стальной хватки, останавливаются и отказываются двигаться с места, пока их не поволокут, как упрямых жеребят, и едва ли не пытаются разорвать на себе путы, а то и цепи. В отчаянии они всё равно стремятся избежать своей участи, оттягивая её, может быть, до последнего надеясь, что сумеют спастись. Однако Тхай вышел спокойно – только пошатнувшись, как будто у него совсем не было сил. Он не смотрел ни на кого. Кьяра была почти уверена, что даже её он в этот миг не видит.
Руки – скованы, на шее – верёвка, как у озверевшего пса, которого поймали и уводят прочь от людей. Неужели... что они делают? Как будто один из стражников попытался затянуть петлю... но нет, никто не собирается душить его. Конец верёвки привязывают к столбу. В следующее мгновение Тхай сам сбросил рубашку – так, что плечи и спина остались обнажены. Торопливо, как будто не желая, чтобы к нему прикасался кто-то ещё.
Не может быть... не может быть...
- Нет! – Кьяра всё-таки закричала – и рванулась вперёд. – Постойте! Подождите! Не трогайте его!
И тут же – кто-то всё-таки схватил её. Крепко – это были мужские руки, не женские, но в этот момент Кьяре было неважно, кто стоит позади неё. Почему никто не слышит её? Почему её снова не желают замечать? Ведь её голос был громким, а двор – почти безмолвным. И наверняка Кьяру услышали все: и стража, и... сам Тхай. Она резко вскинула взгляд – и поняла, что они смотрят друг на друга. Он всё-таки заметил её. Что в его глазах? Испуг? Тревога? Или – та отчаянная обречённость, с которой он бросался злыми словами, зная, что за этим последует удар?
- Нет! Остановитесь же!
Всё словно повторилось – тот самый день, вечер после праздника. Только теперь никто не станет помогать. Теперь некого звать на помощь. Тхай произнёс её имя – Кьяра не слышала, только прочитала по губам. И... увидела, что над ним заносят плеть.
В воздухе – страшный свист. И тут же звуки как будто стали глуше, зашумело в ушах, зазвенело, как прошлым вечером – при словах господина. Тхай вздрогнул, съёжился, лицо его исказилось, но он не вскрикнул. Кьяра видела, что губы его плотно сомкнуты.
И – снова...
Чьи-то спины закрыли их друг от друга. Она больше не видит – ведь она такая маленькая, ей всегда говорили, что она не вышла ростом. Она только слышит. Только...
«Хватит... не надо!..»
Эти слова должны были сорваться с её губ, но так и стихли, непроизнесённые. Кьяра не могла говорить, не могла шевелиться, всё её тело онемело, как будто погрузилось в сон быстрее, чем разум. И – почти сразу же она обмякла в чьих-то руках. Последним, кого она успела увидеть, был господин. Кьяра даже не знала, как её взгляд упал на него: она просто увидела краем глаза, что и он наблюдает за всем с огромного балкона. Почему она смотрит вверх? И небо – такое яркое... Всё закружилось, рассыпалось на части, как потревоженное отражение в воде. А потом она забыла, как двигаться, говорить, дышать, и потеряла сознание.
...пляшут перед глазами красные лепестки с рассыпавшегося венка...
...красное и чёрное. Как костюмы, в которых они однажды выступали. Простая ткань, простая краска – не брать же с вышивкой, слишком дорого!.. Кьяра сразу примерила – красиво. Чёрный цвет подчёркивает силуэт, и она выглядит как будто бы взрослее, чем есть. Остальные тоже крутятся, рассматривая себя со всех сторон. Последним вбегает Мори. И вдруг, тыкая пальцем в небрежно изображённый на рукаве цветок, выкрикивает:
- Кро-овь!
И все тут же начинают журить его, а кое-кто смеётся и сам. Но Кьяре не смешно. Ей вдруг становится дурно, и она едва сдерживается, чтобы не сорвать с себя это платье при всех. Зачем ты это сказал, Мори? Теперь мне так страшно...
«Не бойся, Кьяра. Я же здесь...»
- ...Тхай, посмотри! Какая красивая...
С занавески вспорхнула бабочка и закружилась по комнате. Тхай вздрогнул, но тут же, успокоившись, улыбнулся, залюбовался ею. Протянул ладонь... и рассмеялся.
- Выпустить бы её... как она сюда залетела?
Кьяра растерялась. И правда, как? Наверное, кто-то забыл закрыть дверь, вот она и заблудилась... Она никогда таких не видела – яркая, с алыми пятнышками на крыльях. Такие вообще бывают? Глазам не поверишь. Вот бы младшие мальчишки не добрались – захотят же поймать...
- Давай ставни раскроем. Она найдёт дорогу...
Раскрыли. Бабочка всё же закружилась по комнате, перелетела из угла в угол. Тхай осторожно махал рукой – чуть отдалившись, чтобы не задеть нежные крылья. И вот – наконец-то вылетела. Кьяра проводила её взглядом и почувствовала одновременно радость и печаль, как от светлого сна, без следа растаявшего на ресницах.
- Красивая... – вдруг пробормотал Тхай, словно только теперь задумавшись об этом. – Похожа на тебя. Ты так же глазами хлопаешь, как она – крыльями. – Он улыбнулся опять, и Кьяра едва не ахнула. Тхай? Шутит? Вот же точно где-то молния ударит, не иначе! Однако почти сразу же он добавил, уже чуть серьёзнее, но так и улыбаясь: - Яркая... А ещё любопытная. И зла не ждёт – вон, к людям даже залетела. И порхает, где хочет...
...алые отблески на крыльях...
...алый – и чёрный.
И совсем темно.
Даже раньше, чем Кьяра открыла глаза, её окутал запах каких-то трав. Сильный, резкий... и всё-таки даже немного приятный. Так пахло с кухни в доме у дяди, когда женщины добавляли пряности в суп... а иногда – на улицах, хотя там этот запах быстро терялся во множестве остальных. Только здесь – чуть горше, и от него скребёт в горле...
Сделав вдох, Кьяра закашлялась. Повернулась набок, прижала руки к груди, снова вдохнула... как будто впервые за долгое-долгое время. Какое-то время полежала ещё, даже не смотря по сторонам и не пытаясь сосредоточить взгляд. Совсем нет сил... здесь так... тепло. Мягко. Зарыться бы лицом, не вставать, не просыпаться совсем...
Бабочка. Алая с чёрным...
Кьяра вздрогнула – так бывает, когда только только начинаешь засыпать снова, а потом из этого сна выбрасывает, как зверька за шкирку. И – приподнялась. Осторожно, тоже как испуганный зверёк.
И тут же – услышала голос.
- О, чудесно. Цветок раскрыл лепестки.
Тихий стук каблуков, и перед Кьярой появилась женщина. Высокая, худая, как будто даже нескладная – узкие плечи, длинные ноги, тонкие-тонкие пальцы рук. Бесформенное платье, похожее на те, что носят жрицы, странные сандалии, которые как будто жмут ей ступни... И – короткие волосы, даже выше плеч. Кьяра редко видела такое – обычно женщины носили косы или просто распускали пряди, позволяя ветру развевать их, и гордились ими. У незнакомки же – ни заколок, ни гребня... И – высокий, чуть насмешливый голос.
Она стояла у широкого стола, уставленного какими-то мешочками и склянками. Окно было крошечным и едва впускало дневной свет; оно находилось в противоположной части комнаты, Кьяра же обнаружила, что лежит на маленькой кровати в окружении нескольких подушек. Рядом стояла курильница – именно от неё шёл запах, заставивший её очнуться.
- Замечательно, - женщина бросила быстрый взгляд на Кьяру, но тут же продолжила мешать что-то в маленькой чашке. – Поднимайся, не бойся. Разве что... совсем чуть-чуть подожди. Вот.
Не дожидаясь ответа, незнакомка протянула чашку Кьяре. Совсем маленькая, помещается в одной ладони... Несколько капель зеленоватого цвета. Кьяра растерянно приняла её – так, будто это был просто светящийся камешек. Вгляделась... и вдруг снова вздрогнула.
- Что это? – её голос был слабым-слабым. – Что... происходит?
Только теперь она почувствовала, как сон и явь, разбитые на осколки, складываются воедино и отделяются друг от друга. Танцы на дворцовой площади, статуи неведомых существ, господин и его приглашение... И снова – площадь, и там – стражники... Тхай!..
- Тихо, тихо, - незнакомка положила ладонь Кьяре на плечо. – Не хватало, чтобы ты опять упала, я тебя и так-то еле в чувство привела. Давай, пей. - И вдруг, словно вспомнила что-то неожиданное, рассмеялась. – Не бойся, девочка. Ты думаешь, господин стал бы приглашать тебя затем, чтоб я тут тебя отравила?
Господин, повторила Кьяра про себя. Слова всё ещё путались, рассыпались, не складывались, не достигали её разума. Она вспомнила только последнее мгновение – господин, его застывший силуэт. На балконе, выше всех, далеко от всех, на фоне неба, как жестокий холодный бог, отстранённый, но – зорко следящий за всеми. Такой страшный. Такой спокойный.
Руки её затряслись.
Ведь она даже не закончила разговор с ним. Или закончила? Что он подумал о ней, что подумала наставница? А если... если она тоже нарушила какие-то правила? Ведь господин видел её там, слышал её голос. Что будет с ней теперь? Что это за место?!
- Девочка! – незнакомка легко толкнула её в плечо. Можно было решить, что она раздражена... или нет. Она не злилась. Она только смеялась. – Я сказала тебе – выпей, пожалуйста. Это порошок из северной травы. Он успокаивает и проясняет разум.
Кьяра медленно кивнула. Осторожно сделала глоток – снадобье оказалось почти безвкусным, лишь по языку и горлу разлился холод и защекотало в носу. Она подождала, задумалась – и, наконец, выпила до дна.
- Прекрасно, - быстрым движением женщина забрала у неё чашку, поставила на место. Кьяра растерянно наблюдала, как она что-то ополаскивает, разглядывает, переставляет на столе, словно мигом забыв о ней. И вдруг, опять обернувшись внезапно, она спросила – спокойно и будто бы невзначай: – Как там тебя зовут?
- Кьяра, - она слишком растерялась, чтобы задумываться, поэтому ответила сразу же.
Женщина кивнула. Тихо усмехнулась.
- Надо же. И вправду цветок.
И, прежде чем Кьяра успела задать вопрос, незнакомка, наконец-то присев на грубоватый деревянный табурет, стоявший у стола, заговорила сама, внимательно разглядывая её.
- Есть такое растение, - сказала она. – На древнем языке оно называется «аллария кьяра». И это значит – поцелуй солнца. У него сладкий аромат, а цветы его – ярко-рыжие, с жёлтыми пятнами. Женщины заваривают из него настои и умывают лицо, когда желают стать прекраснее... но тебе, пожалуй, ещё рано об этом слышать. Хотя... как знать. Все ведь уже считают, что ты очаровала господина.
Кьяра тихо вздохнула, приложила кончики пальцев к вискам, помолчала. Может быть, и впрямь снадобье начинало действовать: её уже не бросало в дрожь, а мысли не путались – в голове просто было звонко и пусто. Она тут же вспомнила ночные слова наставницы: о мужчинах и женщинах, о любви... но они словно бы больше не относились к ней. Она, Кьяра, как будто наблюдала за миром из-под воды, отделённая зыбкой полупрозрачной поверхностью. И, может быть, только поэтому при упоминании господина она смогла задать вопрос:
- Скажите... что со мной будет?
Незнакомка снова как будто бы растерялась. Вскинула брови, какое-то время изучала Кьяру взглядом. Её лицо было таким странным – как у актрисы в комическом театре, Кьяра видела их, когда в город приезжали труппы. Актёры пугали её – они казались ей похожими на людей из снов, которые ведут себя причудливо, безумно, абсурдно, не так, как наяву. И, может быть, было даже ещё страшнее от того, что, уйдя со сцены, они становились такими же, как обычные люди. Смеялись, разговаривали... Потому что – что же тогда было с ними, когда они играли? Как будто злые духи вселялись в них...
- С тобой? – наконец, женщина заговорила с Кьярой, и на губах её вновь заиграла едва заметная улыбка. – А что с тобой будет? Ведь ты гостья здесь, разве нет? Тебя должны были проводить туда, где ты дожидалась бы часа, когда господин вновь призовёт тебя. Но случилась небольшая неприятность. Тебе стало дурно, и мне пришлось приводить тебя в чувство. Ты даже успела кое-кого напугать... – она задумалась, обвела глазами комнату, словно вспоминая, что ещё должна сказать. И – заговорила чёткими короткими фразами, словно диктовала писцу: – Ах, да. Меня зовут Саади. Я лекарь. Сейчас ты во дворце, в западной башне. И я должна решить, сколько тебе следует пробыть у меня, пока ты не очнёшься окончательно.
Она была такой спокойной, как будто и впрямь не случилось ничего особенного. И... вдруг Кьяру снова едва не затрясло от этих её слов. Неприятность!.. Это звучало так, будто она просто подвернула ногу. Будто подобное случается каждый день, к такому можно привыкнуть, такое можно забыть... Кьяра съёжилась, обхватила себя за плечи. Тряхнула головой. Попыталась собраться с мыслями.
- Пока... не очнусь? – наконец, повторила она. И снова голос едва слушался её. – А что... потом?
Ей вдруг показалось, что эта женщина нарочно дразнит её. Не желает открывать ей правды не потому, что боится напугать, а чтобы её помучить. Поэтому, собравшись с силами, Кьяра вскинула взгляд и спросила прямо, надеясь, что на этот раз ей не удастся уйти от ответа:
- Господин... зол? Меня собираются наказать?
И вновь – эти вскинутые брови, но теперь Кьяре показалось, что Саади действительно удивилась. И вдруг – рассмеялась ещё громче, но тоже очень странно – не понять, то ли весело, то ли – отчаянно стараясь скрыть горечь.
- Тебя? – воскликнула она сквозь смех. Покачала головой, снова рассмеялась, на этот раз – уже намного тише. – Великие боги, девочка! Если я верно слышу твои мысли, то можешь не бояться. Господину женский крик даже услаждает слух. Ведь он может доказать, что, кричи или не кричи, это ничего не изменит. Его слово – закон. Как думаешь, сколько женщин кричали так до тебя, умоляя помиловать их мужей или сыновей?
Саади снова усмехнулась, но вдруг посерьёзнела.
- Ты опять бледнеешь. Это не дело. Дыши, девочка.
И Кьяра просто послушалась. Вдох, выдох, снова вдох. Это было ей привычно. Наставница учила её дышать правильно – это нужно было для танца, однако помогало и просто так. Вдох, выдох... вот так. Как делают жрицы в перерыве между долгими молитвами. Кьяра даже попыталась вспомнить молитву, но так и не сумела – в голове всё ещё было пусто. Только – одно лишь воспоминание...
- Скажите мне... – теперь она почувствовала, что может задать тот единственный вопрос, что мучил её и не давал отрешиться даже после снадобья, - он жив?
- Он? – Саади задумалась, но на этот раз ненадолго. – Ах да. Мальчик? Жив, конечно.
И опять – как же спокойно и легко ответила она на этот отчаянный вопрос. Настолько, что сначала Кьяра даже с трудом осознала этот ответ. Ей показалось, будто Саади просто неверно расслышала её и говорит о чём-то другом. О том, день за окном или ночь. О том, не испачкала ли Кьяра одежду, когда упала.
И вдруг Кьяра почувствовала, как уходит и пустота в мыслях, и странное онемение. Уходит страх, уходит растерянность, уходит даже негодование: и на господина, и на эту странную насмешливую женщину, которая сидит перед ней и ничего не понимает, которой всё равно, что кому-то страшно, кому-то больно. Стало неважно, находится ли вообще кто-то рядом. Кьяра снова сделала глубокий вдох – и заплакала.
Почти сразу же тихий плач перешёл в отчаянное рыдание. Она снова упала на подушки, уткнулась в них, не сдерживала голоса. И... даже не сразу заметила, что кто-то гладит её по голове, по плечам, касается щеки. И только когда её собственный голос, рвавшийся из груди, стал утихать, она услышала:
- Молодец, девочка. Плачь и не умолкай. Пока ты здесь, ты можешь плакать, сколько хочешь.
И тут же, стоило прозвучать этим словам, кто-то постучал в дверь, будто желая вторгнуться в это крошечное безопасное пространство. Только тогда Кьяра повернулась, приподнялась – и поняла, что никого, кроме Саади, так и не было больше в комнате. Значит, эта женщина, только что дразнившая её, теперь так осторожно её утешала. И – даже не спрашивала, кто пришёл. Просто делала вид, что не слышит стука.
- Аллария кьяра, - вдруг произнесла она. И на этот раз название неведомого растения с её именем показалось Кьяре магическим заклинанием. – Вообще-то эти цветы не так легко достать. Чаще всего они растут в оазисах среди пустынь. Собираются у чистейших озёр, там, где жар и песчаные ветры не иссушат их. Там, где жестокость мира не коснётся их, где есть только надежда для заблудших путников. Многие травники собирали семена, пытались вырастить алларию в своих садах, но эти цветы не были такими же яркими и солнечными, запертые там. Как будто они чувствовали, сколько зла вокруг, и не могли полноценно жить. Красочнее всего они цвели только на свободе.
Кьяра застыла, заслушавшись этой историей. Теперь, когда эта женщина заговорила о цветах, в её речи не было даже отголоска прежней насмешки. И... её слова так перекликались с тем, что говорили наставница и Тхай. Кьяру удивляло это. Неужели такие красивые речи – о ней? Она ведь простая девочка-сирота. И вдруг всё это... красота, надежда... свобода? Кьяра даже не задумывалась никогда о том, что значит это слово. Может быть, потому что это было то, чего её никогда раньше не пытались лишить?
Никогда раньше – до прошлого вечера...
- Пожалуйста, скажите мне ещё... – Кьяра поднялась, всё-таки вытерла слёзы. – Где он сейчас? Ведь вы... знаете?
Саади покачала головой.
- Нет, девочка, не знаю, - отчего-то она никак не хотела называть Кьяру по имени. – Но думаю, что меня к нему позовут. В конце концов, господин изъявлял желание увидеть вас в танце вместе. А значит, твоего мальчишку рано или поздно придётся приводить в чувство.
Кьяру опять передёрнуло. Тхай... здесь? Значит, его всё ещё никуда не отправили? И господин желает?.. И – только теперь она начала понимать, что означали те слова. «Побывать во дворце вместе... при случае...» Так вот почему они звучали так ужасно! Однако на этот раз Кьяра не заплакала. Она сжала кулаки.
- Как... как вы можете? – воскликнула она. И – тут же, когда смысл слов окончательно дошёл до неё, её накрыло уже иное негодование: - Как... он смеет? Он желает, чтобы Тхай танцевал? Он что, смеётся над нами?! Он же... он же...
«Ему же больно», - должна была сказать она, но оборвала себя на полуслове. Испугалась, что у неё опять начнёт кружиться голова. И – снова перед глазами запляшут алые бабочки...
- Тише, цветок пустыни, - Саади вновь тронула её плечо.
И на этот раз Кьяра схватила её руку, взяла её ладонь в свои. Она совершенно не могла понять эту женщину, то злую, то такую нежную. Но у неё не было сил – и не было рядом никого другого.
- Если вы... если пойдёте к нему... возьмите меня с собой!
Саади задумалась. И – покачала головой.
- Я очень сомневаюсь, что господин бы это одобрил. – И всё же, прежде, чем Кьяра успела дать ответ, добавила: - Но я могу передать ему весточку от тебя.
Кьяра медленно кивнула. Она знала, что должна поблагодарить эту женщину, но отчего-то слова не давались ей. Тхай... где он, о чём он думает? Ей хотелось верить, что у него нет сил хотя бы на мысли. Что он ни в чём не укоряет себя, что он не понимает... не знает... что мог своими безумными словами навлечь ещё большую беду. И теперь что-то важное и опасное зависело уже от неё, от маленькой Кьяры... и вдруг она поняла, что теперь совсем не знает, что ей делать.
- Я... не стану больше кричать, - она сама не поняла, почему произнесла эти слова сейчас, когда говорить нужно было совсем о другом. И голос её был так непохож на обычный – он вдруг стал очень тихим и... холодным? Кьяра и не знала, что умеет так. – Я не хочу... развлекать его.
И вдруг Саади оглядела её с ног до головы, очень пристально, задумчиво. Кьяра замерла под этим взглядом – и успела уже подумать, что сейчас снова услышит смех. Однако в этот раз она не угадала.
- Может, ты и права, - проговорила она. – Может, кричать и не стоит. Но только знай, что это должно быть твоим собственным решением. Молчать или говорить, плакать или не плакать. Главное, чтобы ты знала, что поступаешь во благо самой себя. Не сдерживай крика просто потому, что о тебе подумают дурно, иначе этот крик прорастёт тебя насквозь дурной травой. Впрочем, кажется, этому тебя учить нет смысла: пока ты ещё достаточно прожила в своём оазисе, чтобы твои чувства не съедали тебя. Но помни и другое. Так, как твой мальчишка, вести себя тоже никакого смысла нет. Если тебе страшно говорить, не стыдись этого и притихни. И тем более – если это не пустой страх. Твоя жизнь, девочка, гораздо важнее минутного порыва. Потому что потом, если останешься в этом мире целой и невредимой, ты ещё выберешь минуту, чтобы сказать своё слово.
Кьяра тихо вздохнула. И вдруг заметила, что Саади понизила голос – так, будто делится с ней какой-то тайной. Такие путаные советы... и всё-таки в глубине души Кьяра чуяла, что понимает, о чём речь. И – что, может быть, эти советы даже не были нужны ей. Нет, она не собиралась срываться, как Тхай. Она была для такого слишком маленькой, слишком слабой. Но и не стыдилась этого. Потому что ей хотелось жить. Хотелось танцевать и радовать. И – радовать самого Тхая тоже... А значит, она должна была беречь себя.
И всё же – было что-то очень хорошее в том, что Саади сказала ей всё это. Кьяре снова стало казаться, что даже здесь, во дворце, она не одинока. А может быть, ей дадут увидеть и наставницу... только... Она снова задумалась, и на неё начала наваливаться усталость. Ведь сюда её привезли, чтобы она говорила с господином. И... накануне вечером она уже почти решилась выйти к нему и сказать: я готова сопровождать вас. Теперь же от одной мысли о том, чтобы быть с ним рядом, ей становилось дурно. И... причиной был не страх. Или – не только страх.
- Что же... мне делать теперь?
Она всё-таки произнесла это вслух – и в отчаянии взглянула на Саади.
- Что делать? – нет, она, похоже, не понимала её. – Если хочешь, я могу попросить кого-нибудь из стражников проводить тебя в сад. Там свежо, и ты уже прекрасно придёшь в себя и без моих трав. Вот и дождёшься, пока господин сможет тебя принять. Утром-то, конечно, было бы проще. Сейчас он наверняка уже весь в делах... В чём дело, девочка?
Кьяра тихо вздохнула. Ей всегда говорили, что всё, что она чувствует, отражается у неё на лице. Она была уверена, что в этом нет ничего страшного – кого ей обманывать? Но сейчас... сейчас она испугалась.
- Я не хочу его больше видеть, - едва слышно прошептала она. – Я думала, что я смогу... но теперь... – голос её сорвался. – Мне страшно. Ведь я... Я ненавижу его!
Она произнесла последние слова – и тут же ахнула, закрыла лицо руками. Ей страшно было поднимать глаза, и она даже не знала, что пугает её больше. Может быть, то, что она не знала, что теперь может сделать ей эта женщина, узнав о её чувствах. Вдруг она расскажет? Вдруг решит, что опасно хранить такой секрет, и её могут счесть предательницей? А может быть... может, Кьяра была поражена собственными словами. Она никогда и ни о ком ещё не отзывалась так. Она вообще не знала, что это – ненависть.
Саади молчала, и Кьяра всё-таки не выдержала.
- Простите... скажите... вы не выдадите меня?
Короткое молчание, в котором – целая вечность. Посмотрит ли она на Кьяру с презрением? Ответит ли вообще? Отмахнётся, покачает головой или рассмеётся?
Рассмеялась...
- Ты выдаёшь себя сама, девочка, - ответила она. – Но уж это точно не страшно. Потому что то, о чём ты сказала, можно и не держать в тайне. Ты не одинока. Того, о ком мы говорим, ненавидит половина дворца. А может, и больше. Но это... это как крик. Ничего не меняет.
Саади ещё раз окинула Кьяру взглядом – подозрительно, должно быть, чтобы удостовериться, что она не собирается вновь терять сознание. Задумалась, поправила воротник... И – вдруг Кьяре бросилось в глаза то, что она не замечала раньше в складках платья. Остроконечная снежинка.
Конечно же, как она не догадалась! Или – просто не задумалась? «Они посвящают себя своему пути. Становятся... воинами, учителями, лекарями...» Едва ли Саади могла бы изучать врачевание, если бы не стала жрицей холодного бога. Но... почему-то после рассказа наставницы Кьяра так поразилась этому, что не смогла молчать.
- Таэни, - пробормотала она. – Значит, вы тоже...
И – опустила взгляд, вдруг поняв, что опять не может даже смотреть этой женщине в глаза.
- В чём дело, цветок пустыни? – голос Саади вновь был удивлённым, но это было почти незаметно. Может быть, она уже устала от того, что Кьяра говорит ей вещи, которые кажутся странными, и ей ничего не оставалось, как начать к этому привыкать. – Твоя наставница, я помню, тоже жрица холодного бога. Но её ты, как мне показалось, нисколько не боишься.
Кьяра покачала головой.
- Нет-нет, - прошептала она. – Это... Я не боюсь. То есть... Я думала, что вы злая. Ведь вам всё равно... – нет, об этом говорить не стоит. – Вы так смеётесь над всем. А на самом деле... я же даже не подумала! Вы лекарь, а лекари служат людям. Значит, вы даже от своей любви отказались ради людей...
Она замолчала, уже ожидая насмешки. Но Саади уже не рассмеялась.
- О, бог и богиня, - только и сказала она – и покачала головой. – Как же любят юные придумывать всем славу героев... Нет, девочка, я вынуждена буду разочаровать тебя. Я принесла клятву не потому, что решила отказаться от своей любви в пользу людей. Скорее, наоборот. Я слишком сильно любила растения, чтобы позволить людям красть у меня любовь к ним. И только когда я ушла служить холодному богу, от меня наконец-то отстали. И я смогла начать учиться и узнать столько, сколько могу.
Задумалась, обвела взглядом комнату. Высушенные пучки трав, бутылочки, полки, горшки с цветами на маленьком окне... И – вдруг едва ли не впервые просто улыбнулась.
- Верно, - сказала она, - если женщина становится таэни, то с этого дня она во всём наравне с мужчинами. На войне никого не будет волновать её недомогание, а в академии её будут точно так же бить, если она не проявит достаточного прилежания. Впрочем, не припомню, чтобы при мне кто-то был настолько туп, чтобы его подвергали наказанию. Когда я училась, это, пожалуй, было лучшее моё время.
Кьяра робко улыбнулась ей в ответ. Она была рада, что эта женщина поделилась с ней хоть крупицей воспоминания – настоящего, не спрятанного за смехом. Значит, были и у неё моменты, что вызывали искреннюю радость, а не только усмешку... Значит, и мягкость, что она проявила к Кьяре, могла быть настоящей, а не одним лишь желанием поскорее успокоить её.
И... Саади ответила на эту улыбку. Не так, как можно было ожидать, но это было именно ответом. Она посерьёзнела – и заговорила уже без всякой насмешки:
- Если бы я любила людей, я была бы не здесь, милая. Я отправилась бы туда, где война и мятежи, где приходится бинтовать, останавливать кровь, зашивать такие раны, что тебе и в страшном сне не снились. И, надеюсь, не приснятся никогда. А может, уехала бы в глухую деревню, где стоит беспредел наместников, и наказания там гораздо более часты, чем летние дожди. Слушала бы, как кричат, как стонут, как проклинают. И – шла бы опять собирать травы. Но я здесь. Я размешиваю порошки от головной боли для господина, подбираю ароматы для его курильницы, чтобы у него улучшилось настроение. Иногда забочусь о тех, кто вышел у него из доверия или просто попался под горячую руку. Ну и... мало ли кто захворает во дворце? Всё это мелочи. А ещё – я храню тайны. Ты даже не можешь себе представить, сколько знает лекарь. И именно поэтому я останусь тут до самой старости, если, конечно, не совершу что-нибудь неосторожное раньше. Потому что по своей воле я отсюда уйти не смогу. Меня просто не выпустят живой. Но... – она снова усмехнулась, - зато сюда привозят семена. Разные, едва ли не со всех концов света. Я могу выращивать их и изучать то, что вырастет. Считаю, что это достойная цена.
Кьяра не знала, что ей ответить на это. Поэтому сидела, замерев – даже не пожала плечами, не отвела взгляда, боясь обидеть собеседницу. Нет, ей самой ни за что в жизни не хотелось бы провести во дворце остаток дней! Впрочем, Саади и сама об этом догадалась – и теперь просто не стала дожидаться ответа.
- Так что же, девочка? Отвести тебя в сад? Пожалуй, я и сама бы не прочь прогуляться.
На самом деле Кьяре очень хотелось ещё поговорить с ней. О чём угодно, пусть она рассказывает... пусть, может быть, даст ей хоть какой-то совет. Но она так и не решилась просить её. Боялась, что уйдёт эта спокойная улыбка, и вернётся смех.
– Пошли, - Саади не дождалась её ответа. – А то сейчас опять сюда кто-нибудь явится и попытается сломать мне дверь. – Она несколькими быстрыми движениями поправила Кьяре причёску. – Вот так.
Лестница, ведущая вниз, оказалась крутой и высокой, однако Кьяра уже не чувствовала ни слабости, ни головокружения. Тяжесть оставалась только на сердце – от тревоги и неизвестности. Что с ними со всеми будет? Вот бы остаться наедине с наставницей ещё раз, хотя бы ненадолго... но разрешат ли им? Что вообще теперь можно, а что нельзя? Кьяра не понимала. Она не привыкла к запретам. Саади-таэни была права: всё это время она росла, как цветок в оазисе, защищённая от мира вокруг. И никакие уличные хищники не напугали её так сильно, как даже сам этот дворец. Такой огромный. Такой непонятный.
Кьяра почти не смотрела по сторонам. Только замечала что-то краем глаза – вот колонны, вот мраморные стены, вот вазы вдоль этих стен... и шла мимо. Чьи-то голоса, шаги, и всюду – стражники, стражники. Нет, только не смотреть на них. Конечно, они ничего не сделают ей, пока она под защитой... верно? И всё равно – не смотреть...
Только когда они вышли в сад, Кьяре стало чуть спокойнее. Она даже смогла осмотреться, и даже – с интересом: здесь росло множество цветов, а она ведь всегда любила цветы. Вот дорожка, и вдоль неё рассажены розы – на достаточном расстоянии, чтобы не затмевать красоту друг друга. Вот какие-то неизвестные цветы: белые с длинными узкими листьями... голубые... ярко-алые. Над ними кружатся бабочки... к счастью, не красные. Белокрылые и лимонные. А вот – ручей, наверняка пущенный здесь человеческой рукой. Журчит, искрится на солнце. Шаг за шагом – и перед Кьярой и Саади расступаются благоухающие кусты, и становятся всё яснее слышны музыкальные переливы. А вот – беседка, вся оплетённая вьюнком...
И вдруг, стоило им приблизиться к беседке, как у Кьяры стали подкашиваться ноги. Она схватила Саади за руку, и только это помогло ей не пошатнуться.
Травница ошиблась.
Здесь, среди цветов и зелени, Кьяра увидела господина.
Она сразу поняла: поворачивать назад поздно. Стоило им остановиться, как она почувствовала взгляд господина – так же, как ощущается кожей жар солнечных лучей. Замешкалась, потерялась... и – почти сразу же Саади привела её в чувство, чуть крепче сжав её руку. Не до боли. Просто – крепче. Едва заметно склонила голову и шепнула:
- Вот так дела. Ну что ж, идём, девочка. Может, так решила судьба.
И они подошли. Не ускоряя, но и не замедляя шага – Саади крепко держала Кьяру за руку, чтобы она не поддалась страху. Заговорила она тоже первой, и за это Кьяра была бесконечно ей благодарна.
- ...Я решила, что юной деве следует вдохнуть свежего воздуха, - говорила она, произнеся приветствие. – У меня есть травы, однако их запах может и одурманить, если вдыхать его слишком долго. Не лучше ли насладиться ароматами цветов и ветром, что шевелит листья?
Кьяра поразилась, какой красивой, вежливой стала речь Саади, стоило ей обратиться к господину. До этого она в глубине души содрогалась: она ни разу не слышала, чтобы женщины говорили так резко, почти грубо. И – тут же подумала она и о другом. А сама она сможет ли разговаривать так, чтобы никого не оскорбить, чтобы господин не счёл это неуважением? Может быть, конечно, она общалась лучше, чем Мори или Эсса, уличные ребята, которые порой не гнушались даже браниться, пока наставница не слышит. В конце концов, в доме её дяди все и всегда были вежливы... но... достаточно ли этого? Это же дворец...
- Я благодарю вас, Саади-таэни. – Господин кивнул – и снова Кьяра поняла, что он смотрит не на ту, к кому обратился. – Думаю, вы достаточно позаботились о моей юной гостье.
Саади кивнула, чуть опустив взгляд.
- Тело юной девы так же нежно, как её душа, - негромко произнесла она. Была ли это дань вежливости, говорила ли Саади то, что господин желал слышать? В этот раз Кьяра не смогла понять. И вдруг, чуть помолчав, травница снова подняла взгляд – и тихо спросила: - Разрешите ли мне теперь оставить вас?
Кьяре показалось, что у неё выбили землю из-под ног. Конечно же, она понимала, что Саади не сможет быть с ней долго, но... прямо сразу? Сейчас? Неужели ей предстоит оказаться наедине с господином? Или... нет. Даже не наедине. Кьяра видела, что здесь, в этом тихом и спокойном саду на неё смотрят все, кто оказался рядом в этот час. Может быть, кроме стражников – только потому, что она едва ли может представлять для господина опасность. Зато другие!.. Стайка девушек, сидящих у фонтана – может быть, тоже танцовщицы. Женщина, только что игравшая на чудном музыкальном инструменте – вроде бы похоже на лиру, только такая большая... тонкие пальцы легко-легко касаются струн, но взгляд – нехороший, подозрительный. И даже тихая прислужница, ставя на стол вазу с фруктами, не могла не задержать взгляда...
Все они смотрят на неё. И – нет никого, кто не вызывал бы тревоги.
Кьяра даже не осмелилась посмотреть Саади вслед. Вдруг это будет слишком непочтительно? Она ненадолго застыла, помолчала... и, наконец, поклонилась. Не так, как это делала Саади, а так, как уже делала. Как будто готовясь к танцу.
- Я вновь приветствую вас... господин.
Голос её всё-таки дрогнул, но больше Кьяра постаралась не выдавать своего ужаса. Она замерла всё в той же начальной позиции для танца – как делала всегда, вместе со всеми, пока наставница говорила вступительное слово перед выступлением. Только вот сейчас не было её рядом... но, может быть, удастся обмануть разум памятью тела? И представить, что, раз она совершает это движение, то вот-вот раздастся родной голос...
Но, конечно же, ответила не наставница. Ответил господин.
И – снова так, как Кьяра не ожидала.
- Юная дева обеспокоила меня, - проговорил он. – Однако я рад, что тебе стало лучше: ведь я вижу, что ты уже готова пуститься в танец. Я не стану заставлять тебя. Пусть будет так, как сказала Саади-таэни. Присядь же и вдохни аромат цветов. Мы оба измучены, верно? Сегодня я получил дурные вести, но не желаю говорить об этом. Я не желаю говорить вовсе ни о чём, что бередит душу. Просто, услышав их, я решил позволить себе выкроить мгновение и побыть здесь, наслаждаясь красотой. Радуй же мой печальный взор, юная дева. А другое – пусть подождёт.
Кьяра не сразу решилась принять приглашение, поначалу едва поверив, что не ослышалась. Как он может вести себя так, будто обо всём, что случилось, можно забыть, лишь увидев красивые цветы?! Но... она опасалась возражать. Отступила на шаг, присела на краешек скамьи, напротив господина. Нечаянно задела отросток вьюнка – и заметила это, когда стебель с крошечным цветком лёг ей на плечо.
Господин кивнул ей. Ненадолго устремил взгляд куда-то вдаль, затем снова посмотрел на Кьяру.
- Если юная дева голодна, она может брать угощение.
И – сам протянул руку, взял в ладони спелый персик. Провёл пальцами по кожуре, задумался. Как будто прикосновение к бархатистой поверхности было ему приятнее, чем вкус. Кьяра хотела последовать его примеру – просто потому, что не хотела оскорбить отказом. Но... рука её дрогнула.
- Простите, господин...
- Деву всё ещё что-то тревожит?
Господин сказал это с таким участием, что Кьяра едва не поверила в его искренность. Или... поверила? Но как он может не понимать? Конечно, она тревожилась. Она не могла думать ни о чём и ни о ком, кроме Тхая, и ей так хотелось заплакать, что никакой кусок не лез в горло – одна мысль о пище была противна. Но не сказать же ему об этом!..
- Я... простите меня, - повторила Кьяра. И, в отчаянии подбирая слова, смогла задать единственный вопрос, который задавать не боялась – и надеялась хоть немного успокоиться, услышав ответ: - Моя наставница... Смогу ли я ещё увидеть её?
И теперь она смотрела на господина очень внимательно. Ей нужно было замечать всё. Любую, едва заметную тень гнева на его лице. Или... улыбка? Может ли такое быть?
- Ракела-таэни убедилась, что юной деве окажут помощь, - медленно проговорил он. – Однако у неё достаточно дел – так зачем же держать её во дворце впустую, когда о её ученице позаботятся и другие? Я прикажу послать за ней, когда придёт час. А пока юная дева побудет моей гостьей, как я и обещал.
Кьяра сцепила руки в замок. Гостьей... Кьяра повторила это слово про себя. И снова ей показалось, что этот человек хотя бы здесь не обманывает её. Господин выглядел точно так же, как тогда, когда Кьяра впервые увидела его. В нём действительно таилась какая-то тёмная тоска, словно не только в этот день пришла к нему дурная весть, а он получает их каждый день и уже потерял надежду, что однажды их не будет. Могло ли быть так, что он на самом деле выбрал этот час, чтобы отдохнуть от печалей?
- Пусть музыка развеет грусть, - вдруг произнёс он, словно услышав эти мысли. – Сыграйте же нам, прошу!
И – почти сразу же раздались первые переливы струн. Вновь ожил под чужими пальцами диковинный инструмент, заглушил все звуки; музыка слилась с лёгким ветром, что касался прядей волос Кьяры. Как же красиво... Сначала Кьяра даже заслушалась, ненадолго забыв обо всём, что случилось, даже о том, где находится. И всё-таки очень скоро она вновь стала наблюдать за господином – и догадывалась, что не сумеет его понять.
Хищник? Нет... сейчас он даже не был похож на дикого зверя – разве только на спящего и сытого. Впрочем, у сытых другой взгляд... Они спокойны и ленивы, а господин в эти мгновения напоминал скорее усталого скакуна – гордого, неукротимого, но измученного долгим бегом, только всё равно не желающего это признавать. Кьяра чуяла: если ему придётся сорваться с места и бежать опять, он помчится изо всех сил. Забыв усталость, забыв неведомую тайную печаль...
Она сжала руки ещё крепче.
Почему она вообще обращает внимание на то, мучается ли он, устал ли, действительно ли что-то терзает его или это лишь повод побыть здесь? Она что же, готова пожалеть его? Нет!.. Она ненавидит его... только что ненавидела. Что же с ней? Она была твёрдо убеждена в этом. Неужели это музыка смягчила её негодование? Когда звучат такие ноты, всё и впрямь кажется лучше...
И вдруг она поняла, что не выдержит. Совсем недавно у неё не было сил подняться с мягких подушек в башне у Саади, теперь же – невозможно было уже оставаться на месте. Ведь это музыка! Как же она может не танцевать? И, не спрашивая разрешения, вообще ничего не говоря, Кьяра поднялась. Покинула беседку, сделала несколько шагов по садовой дорожке. И – закружилась в танце...
Неважно, что она никогда не слышала этого инструмента. Неважно, что на неё все смотрят – ей ли к такому привыкать? Танец был её спасением. Это было то, что возвращает её ко всем, кого она любит. Возвращает её домой. Можно забыть о том, что вокруг стража – пока она танцует, ей кажется, что никто и ничто не может её остановить. Это намного лучше, чем слова, это обращает её в ветер, в летящий лепесток, в морскую волну, то ласково касающуюся песчаного берега, то необузданную, сносящую всё на своём пути... Впрочем, Кьяре не хотелось ничего разрушать. Ей хотелось только вырваться. Только быть свободной.
Она не сразу заметила, что музыка кончилась. Только сделав последнее движение, завершающее танец, Кьяра увидела, что женщина-музыкант больше не играет, а просит сидит, склонив голову и положив руки на колени. Молчит... Потому что говорить вновь должен господин. И он заговорил – на этот раз раньше, чем Кьяра успела этого испугаться.
- Это был чудесный подарок, юная дева, - произнёс он. – И ещё чудеснее тем, что в этот час я не ждал его. Ты не просто развеяла мою печаль, танцовщица. Ты вселила в меня жизнь. Я успел забыть, каково её дыхание.
Кьяра не могла даже ответить ему – у неё сбилось дыхание. А ведь так не должно быть!.. Конечно же, она так волновалась, дело лишь в этом... А как не волноваться, если этот человек раз за разом говорит ей такие слова? Такие возвышенные... но их так много. И Кьяра всё ещё не была уверена, что заслуживает их. Что ему нужно? Неужели он дразнит её, нарочно мучает, чтобы потом сделать что-нибудь страшное? И... почему ей так трудно в это поверить? И верить – не хочется...
Она всё же заставила себя произнести слова благодарности – простые, но вежливые, а лучшего она не знала и не умела. И тут поняла, что не сможет больше притворяться. Нет, она не сказала ни слова больше. Просто – сначала отступила на несколько шагов. А потом, отведя взгляд, отбежала в сторону, к фонтану.
Кьяра не смотрела ни на кого. Она быстро опустила ладони в воду, зачерпнула, обрызгала лицо. Холодно... и хорошо. И только так никто не заметит, что она опять плачет.
Взгляд – к небу, на облака, пусть слёзы катятся по лицу, неважно, неважно... Вдруг стало тихо, и в этой тишине Кьяра услышала, как кто-то хлопает в ладоши.
Не может быть!..
Она решилась обернуться – и увидела, что это господин.
Он хлопал ей. И улыбался.
...Почти сразу же, не произнося ни слова, он медленно поднялся и покинул беседку, что-то негромко сказав одной из прислужниц. Кьяра завороженно наблюдала за ним – он снова показался ей существом из мифов, таинственным зверем, спустившимся в этот мир... и не нашедшим себе дома здесь. Зверь, который нападает потому, что всё вокруг враждебно ему, и он желает, чтобы его боялись, потому что только так он сможет себя обезопасить.
И – тут же она разозлилась опять. Если хочет нападать – ну и пусть бы себе нападал на тех, кто равен ему по силе! Тогда бы его было за что уважать, может быть, даже любить... Но что сделал ему Тхай? Чем опасны для него какие-то слова, пусть дерзкие, пусть отчаянные? И... для чего нужна ему она? Почему он играет с ней, как кот с мышью, то причиняя зло тем, кто дорог ей, то осыпая красивыми словами и делая вид, что никакого зла не было? Нет, она не забудет. Что бы он теперь ни делал, она не забудет...
Кьяра не заметила, сколько прошло времени, прежде чем она опомнилась. Крошечные брызги от фонтана падали ей на волосы, отчего непослушные пряди завивались в мелкие локоны ещё больше; стало зябко, и она обхватила руками плечи. И... растерялась, вдруг поняв, что совсем не знает, куда ей деться. Чего и кого она ждёт? Должна ли она быть здесь, пока не вернётся господин? Что он ещё хочет от неё?
Всё вокруг было таким спокойным, таким безмятежным. Какие-то незнакомки тихо беседовали под сенью деревьев, кто-то прогуливался по дорожкам, а у фонтана бегала маленькая девочка в красивом платье с вышивкой и брошью на груди. Подбежала к Кьяре, остановилась, посмотрела на неё – без слов. Рассмеялась – и, ударив ладошками по воде, подняла тучу брызг...
- Эй, - Кьяра не смогла не улыбнуться. – Я ведь так же могу.
И тут же так и поступила – провела по воде рукой, взбаламутила её. Всё равно сейчас господин не смотрит на неё... да и какая разница? Кто станет ругать её? Кто может запретить смеяться?
- Энна!.. О, боги, Энна, ты же вся вымокла...
Очень скоро они и правда были мокрыми с ног до головы: и Кьяра, и малышка, чьё имя она только что узнала. Девочка смеялась, подпрыгивала, не расстроилась даже, когда пришла мать и забрала её. Интересно, они тоже гостят здесь? Женщина не выглядела строгой, но была одета красиво и дорого. Жена кого-то из придворных?
Неважно... неважно...
- Юная дева, - вдруг раздался негромкий голос совсем рядом, - вы замёрзнете. Не пройдёте ли со мной? Господин поручил мне позаботиться о вас.
Кьяра вздрогнула. Обернулась.
На неё смотрела пожилая женщина – явно старше наставницы, чуть седая, невысокая – они с Кьярой были, пожалуй, едва ли не одного роста. Она стояла, опустив руки и склонив голову, точно ожидая от неё каких-то указаний.
- Простите меня... – Кьяра снова растерялась и осеклась, заволновавшись. Но... почти сразу же успокоилась. Незнакомка выглядела такой безобидной, такой доброй. Поэтому Кьяра встала, быстрым движением стряхнула брызги с одежды. И просто спросила: - Куда мне нужно идти?
И вновь она убедилась, как огромен дворец господина. Огромен... и страшен, и прекрасен одновременно. Гобелены на стенах, светильники с цветным стеклом, длинные-длинные коридоры... И кажется, что вот-вот из-за поворота появится тень, набросится, вцепится мёртвой хваткой. Кьяра не могла унять этот страх – и шла как можно ближе к своей тихой проводнице.
- Проходите, юная дева, - наконец, сказала она. – Будьте здесь спокойны.
Кьяра прошла в открытую для неё дверь – и застыла.
Маленькая комната с большим окном. Такая же постель, как у Саади-таэни – широкая, со множеством маленьких подушек. Несколько ваз с цветами – свежими, нежными, красивыми. У кровати – столик, на нём – изысканная ваза с фруктами, такая же, как стояла у господина в беседке. Что всё это значит? Ей предстоит быть... здесь?
- Я скоро вернусь, юная дева, - её провожатая улыбнулась.
И – почти отвернулась, протянула руку к двери, чтобы прикрыть её за собой и уйти. Но на этот раз Кьяра не выдержала. Она не могла больше оставаться одна. И воскликнула – отчаянно и, может быть, слишком громко:
- Постойте!.. – и, уже чуть тише: - Не уходите.
- Но, юная дева...
- Я прошу вас, - она даже не смогла дослушать, - зовите меня просто Кьярой.
И – бессильно опустилась на кровать. Не легла – просто села, схватила наугад одну из подушек, похожила себе на колени. Потеребила пальцами её уголок – как будто маленького зверька погладила. Будь что будет...
- Хорошо, юная Кьяра. Я побуду здесь.
Кьяре пришлось убеждать эту женщину, чтобы она села рядом с ней. Потом они обе долго молчали, хотя сколько же было вопросов, которые хотелось задать!.. Можно ли? И если можно – с чего начать? Кьяра не могла понять, но всё же радовалась хотя бы этим мгновениям покоя.
- Простите... – наконец, прошептала она. – Мне... просто страшно одной. Я... ничего не понимаю.
- Возможно, и я тоже, - неожиданно прозвучал ответ. – Я лишь могу сказать одно. Впервые за эти годы я увидела, чтобы господин так улыбался.
От удивления Кьяра даже не нашлась, что сказать. Она посмотрела на свою собеседницу – нет, она не может обманывать её. Она говорила совсем не так, как Саади, без всякой усмешки, даже наоборот – с тихой печалью и... любовью? Неужели и правда – она так радуется улыбке этого человека?
- Впервые?.. – тихо повторила Кьяра. – О чём вы говорите? Что... происходит?
Но теперь она не ответила. Только покачала головой.
Кьяра ошиблась, подумав, что с этой женщиной ей будет легко. Она улыбалась ей, не торопила, не стремилась поскорее уйти. Но... и говорить с ней тоже было почти невозможно. Кьяра не смогла даже уговорить её назвать имя – женщина упорно начала головой и только отвечала: «Зови меня нянюшкой; что теперь значит моё имя?» Попыталась спросить о господине – и опять не получила ответа. Однако, не добившись ничего, Кьяра поняла, что не может настаивать. Ей вдруг показалось, что не скрытность заставляет эту женщину молчать. Нет, это была затаённая боль – и страх коснуться чего-то хрупкого и надломленного, спрятанного в глубине её души.
Ненадолго она ушла – и затем вернулась с аккуратно сложенным платьем, похожим на то, что носила Кьяра, но ярче и дороже. «Как? Зачем? За что мне?..» - и вновь ничего. Только – оглядеть комнату, поправить занавеску на окне, подлить воды в вазы с цветами. И всё-таки от этого тихого присутствия Кьяре всё равно становилось чуть спокойнее. Наконец, нянюшка смогла даже уговорить её поесть – совсем немного, чтобы не растерять окончательно все силы, но всё же – смогла. Переодеваться сразу, однако, Кьяра не стала. Ей до последнего не хотелось трогать эту одежду – такую чуждую, непривычную. Она боялась, что, надев её, она словно бы станет частью дворца. И – не выберется отсюда...
- Господин... звал меня? – осторожно спросила она. – Что мне делать, нянюшка?
И опять – лёгкая улыбка, чуть опущенный взгляд.
- Просто наберитесь сил, юная Кьяра.
Можно было вежливо поблагодарить её, улыбнуться в ответ, действительно откинуться на подушки и уставиться в потолок. Прикрыть глаза. Может быть, удастся уснуть... Но почти сразу же Кьяра поняла, что не сможет. У неё снова защипало в глазах, заскребло в горле. Она не могла видеть эти подушки, эти стены, это огромное окно. И – не знать ничего...
Она думала, что нянюшка просто уйдёт, оставив её наедине с этими мыслями, не решаясь тревожить её сильнее. Но она не ушла. И... внезапно заговорила первой.
- Мне невыносимо больно видеть ваши слёзы, дева, - произнесла она – почти прошептала. – Есть ли что-то, чем эта старуха могла бы помочь вам и утешить вас?
Кьяра едва не расплакалась ещё сильнее от этих ласковых слов – и потеряла осторожность.
- Я хочу, - пробормотала она, - я хочу увидеть Тхая...
Тогда она даже не подумала, что эти слова могут иметь значение. Саади-таэни уже предупредила её – господин не желает этой встречи. Поэтому Кьяра выкрикнула эти слова в отчаянии – только затем, чтобы выплеснуть боль из-за невозможности быть с ним рядом. Поэтому она всё рассказала – без всякого страха. О Тхае, обо всём, что произошло. О том, что эта хрупкая пожилая женщина может нарушить запрет, она даже не предполагала.
Нянюшка и не обещала. Она сочувственно покачала головой, погладила Кьяру по руке. Не сказала: «Можешь плакать», как Саади. Промолчала. И лишь когда она ушла, когда Кьяра успела провести какое-то время в одиночестве, её вдруг накрыла безумная смесь надежды – и страха.
Не нужно было этого говорить!.. Если бы она нашла нянюшку сейчас, она бы сказала ей: забудьте. Может быть, ещё раз попросила бы отвести её в башню к Саади, спросить её: видела ли?.. – и этого было бы достаточно. Но где ей найти хоть кого-то в этом дворце! Кьяра боялась даже покидать комнату. Поэтому она пристроилась у окна – и стала ждать.
Из этой комнатки тоже была хорошо видна часть сада. Не та, где она танцевала – беседка была видна только вдалеке, и то её заслоняли цветущие кусты. Однако были дорожки, были статуи, были клумбы с цветами. И... были люди. Кьяра не особенно рассматривала их, но всё же в какой-то момент не могла не задуматься: неужели они вот так весь день и ходят по саду? Если бы у неё были силы, она бы оттачивала навык, разучивала движения, которые выходили хуже... А они? Совсем ничего не делают? Лишь кое-кто из женщин держал на коленях вышивку, но большинство лишь вели разговоры. О чём они говорят, если вокруг ничего не происходит?
Нет, Кьяре не хотелось для себя такой жизни. Наставница была права. Ей не место во дворце. Когда же господин отпустит её? Когда она вообще узнает, что от неё ещё требуется?
...Нянюшка вернулась скоро, но Кьяра уже устала и от тревог, и от мыслей. Ей снова казалось, что в голове у неё пусто, как после лекарства Саади. Неужели сейчас ей придётся идти к господину, когда силы окончательно покинули её? Она бросила взгляд на сложенное платье, хотела спросить – переодеться ли? Но нянюшка покачала головой. Поманила её жестом – идём.
- Ведь вы смелая дева, Кьяра?
И Кьяра сразу поняла её. И... стала отчаянно возражать, даже не сразу перейдя на шёпот. Нет, нет, нельзя. Ведь господин разгневается. Смелая ли? Я не знаю. Простите меня, я не знаю...
Нянюшка приложила палец к губам.
- Мне уже незачем бояться его гнева, - произнесла она. – А вас, юная Кьяра, этот гнев не коснётся. Поверьте моему слову.
Кьяра не поверила. Но... больше не отказывалась.
Она вздрагивала каждый раз, когда кто-то шёл им навстречу. Кьяре казалось, будто вот-вот любой из этих незнакомцев схватит её за руку, начнёт кричать, бросит её на пол... Но ведь они не могли ничего знать! Она отчаянно убеждала себя, что нет ничего такого в том, чтобы идти по коридорам дворца вместе с женщиной, которой поручили за ней присмотреть. Она же не в тюрьме, и господин назвал её гостьей! И – тут же сердце её словно бы уколола крошечная иголочка. Она не в тюрьме... но наверняка очень скоро увидит настоящую тюрьму.
Встречных – меньше, коридоры – уже. Но... вдруг Кьяра поняла, что больше не чувствует страха. Его не было даже тогда, когда они с нянюшкой стали спускаться по крутой каменной лестнице, и дорогу им освещала теперь только свеча, которую та зажгла от висевшего на стене факела и теперь осторожно прикрывала рукой. Слабенький огонёк... но он не гас.
Она не испугалась даже тогда, когда путь им преградили стражники, скрестив свои мечи. Только – разозлилась, сжала кулаки, готовясь отчаянно спорить. Но нянюшка осторожно придержала её за локоть – и только тихо сказала, сама, очень усталым голосом:
- Пропустите нас. Можете убедиться, что две слабые женщины, дитя и старица, не в силах совершить ничего безумного. Если же господин спросит с вас, скажите ему: спрашивать стоит с меня.
Поначалу Кьяру передёрнуло, когда она поняла, что один из этих угрюмых сторожей действительно собирается последовать за ними. Однако она сама не заметила, как быстро это перестало волновать её. Просто – шагнула вперёд и шла, пока нянюшка направляла её, шла, даже не оглядываясь по сторонам, шла, видя лишь всё тот же маленький огонёк.
Шла – и остановилась...
- О, бог и богиня... – она не так часто поминала их – обычно так к богам обращались старшие, внезапно и с придыханием, а Кьяру и остальных ребят это даже смешило. Но в этот раз возглас сам сорвался с её губ. – Тхай...
Она увидела его – сквозь решётку, у самой стены. Сначала ей показалось, что он спит, и она даже испугалась, что разбудит его. Стоило ли, если хотя бы во сне он мог бы ничего не чувствовать? Но он не спал. Вздрогнул от её голоса, шевельнулся, вздрогнул опять. С трудом приподнялся – и застыл, не произнося ни слова.
- Тхай...
Так бывало всегда. Другие ребята вскрикивали, вопили, иногда – смешно попискивали от удивления или испуга. Тхая от любой неожиданности передёргивало, и он долго не мог произнести ни слова. Только – часто дышал, прижав руку к груди и глядя в одну точку. Сейчас Кьяра поманила его к себе жестом – сразу, боясь потерять время. Ей не верилось, что никто не видел их, но... это уже не беспокоило её. Она просто должна была быть здесь. Сказать ему хоть что-то.
- Я здесь... Тхай, это правда я...
Он всё же сумел подняться – и потом снова опустился на колени у самой решётки. И – протянул руки. Взял ладонь Кьяры в свои – и задрожал, опустив взгляд.
- Прости меня... – едва разобрала она. – Кьяра... прости.
- За что?! – Кьяра едва не повысила голос, но вовремя спохватилась. И поняла, что не было смысла задавать этот вопрос. Он всё равно бы обвинил себя, что бы ни случилось. Хоть в чём-то – обвинил бы. Кьяра не хотела сейчас слышать это. Если бы он стал мучить себя и сам, её сердце просто бы разорвалось. – Всё хорошо, Тхай, - тихо сказала она, хотя ничего и не было хорошо. – Я здесь... Ни в чём ты не виноват! Не говори даже такого!
Он... как-то снова дёрнулся. Вскинул взгляд – и такими были его глаза, словно перед ним оказалась сама богиня и благословила его. Но в следующее мгновение он вспомнил, что та, что стоит здесь, - не богиня. Это просто она, маленькая Кьяра.
- Тебе нельзя, - вдруг зашептал он. Насторожившись... почти в панике. – Кьяра, не надо. Уходи. Пожалуйста. Ты... не должна. Я же знаю – нельзя...
Она приложила палец к губам. Отчаянные слова Тхая действительно пробудили в ней страх опять, и Кьяра попыталась перебороть его. Сколько им дадут времени? А может быть, на выходе будет ждать охрана, чтобы наказать? Она словно бы ощущала спиной взгляд наблюдавшего за ними стражника – как жаркий солнечный луч, обжигающий плечи. Но... вдруг так неожиданно вспомнились слова Саади-таэни. Сколько раз этот человек мог видеть подобное: слёзы, отчаянные попытки увидеться, соприкоснуться руками? Или – хотя бы попрощаться? Сколько видел такого господин? И не всё ли им равно? И целому миру всё равно, что двое, дружные годами, тянутся друг к другу, плачут, желают, чтобы всё плохое кончилось. Как это может быть? Как может не болеть сердце, когда больно кому-то другому?
Кьяре очень хотелось подобрать слова, но она поняла, что у неё ничего не получается. Именно сейчас, когда они должны столько сказать друг другу!.. Что желает Тхай услышать от неё? И совсем уж невовремя вспомнились другие слова – те, что говорил наставнице господин. А если... если она сама сделает Тхаю ещё больнее? Если он мечтает слышать от неё слова любви – именно такие, как говорят друг другу мужчины и женщины? Но Кьяра не понимала, что нужно чувствовать, чтобы говорить их. А если она только обманет его?
«Я люблю тебя!» - всё же рвался с губ отчаянный возглас.
Ведь это было правдой. Неужели даже этими словами можно сделать хуже?!
И Кьяра ничего не сказала. Только протянула руки к Тхаю – ещё отчаяннее, погладила его по щеке, по растрепавшимся волосам. И... он ответил ей. Приник лбом к холодному металлу решётки, протянул дрожащие ладони, сделал попытку обнять её. И – заплакал...
- Кьяра, - едва слышно прошептал он, - береги себя, пожалуйста...
И вдруг что-то ощутила Кьяра в этих жестах, в этом невозможном, больном объятии, что успокоило её. Нет, подумала она, ничего не стало иным. Ничего он не ждёт от неё – никаких особенных слов. Даже сейчас, даже в этот страшный миг он беспокоится не о себе – о ней! И она для него – всё та же маленькая девочка Кьяра.
- Я не хочу терять тебя, Тхай... – прошептала она.
И – поняла, что ей опять нечего сказать.
Может быть, она и смогла бы убедить его всё-таки взять свои слова назад. Ради неё, ради того, чтобы остаться рядом с ней. Но... Кьяра слишком хорошо понимала, что это для него равносильно смерти. Что он станет лишь бледной тенью самого себя, не в силах смотреть никому в глаза. Что он ещё отчаяннее станет искать себе наказания. А господин... может быть, господин даже и не станет его слушать. Может быть, просить его о чём-то уже слишком поздно.
- Не бойся, Кьяра, - вдруг тихо сказал Тхай. Как-то... странно спокойно. – Мы ещё станцуем с тобой в последний раз. Иначе господин не оставил бы меня здесь.
- Что?.. – она едва поверила своим ушам. – Тхай, но ты же...
- Я постараюсь выдержать.
И – голос его всё-таки дрогнул. «Я постараюсь», - сказал он. Не «выдержу», потому что всё ещё боялся сломаться. И... вдруг Кьяра почувствовала, что впадает в отчаяние.
- Ну что же ты говоришь?! – воскликнула она. Сжала его руку чуть крепче – и посмотрела ему прямо в глаза. – Тхай... Мне неважно, выдержишь ты или нет, неважно, кричишь ты или нет! Я ведь всё равно знаю, что тебе больно!
Слышит ли он? Не слышит...
- Это не страшно. Я... не знаю, сколько протяну там, Кьяра. Там, в северных землях. Что бы там ни было... это едва ли продлится долго. Поэтому – не бойся.
Но Кьяра просто не могла уже об этом слышать. О боли, об опасности, о смерти. О том, как спокойно Тхай говорит о своей судьбе, как будто только так было справедливо и правильно. Поэтому теперь не слушала она. Только – держала его ладонь.
- Ты говорил об отце, Тхай, - ей легче было спросить даже об этом. – Зачем ты так желаешь разделить его участь? Ты... всё-таки любишь его? Ведь вы же... одна кровь, да?
Тхай на миг замер опять. Задумался... и вдруг – очень горько усмехнулся.
- Нет, Кьяра, - тихо, но неожиданно зло произнёс он. И вновь эта злость направлена была в его собственное сердце, как кинжал. – Я не так добр и терпим, как ты желаешь думать. Я... ненавижу его. Пусть и не имею на это права. Ненавижу за то, что он открыл мне глаза на то, что я всего лишь трус. – Произнёс это – быстро, как будто не хотел, чтобы Кьяра возражала. – Но... я желаю измениться. Я желаю доказать ему, что смог. Бросить ему это в лицо. Смешно, да?
Кьяра тихо вздохнула. И покачала головой.
- Ты не ненавидишь его, Тхай, - проговорила она. – Ты жалел его, когда мог радоваться его беде. Пожалуйста... – голос её вновь стал слабее, - не надо ничего доказывать. Не надо, Тхай. Ведь ты и так смелый...
Она думала, что он вновь заспорит. Торопливо оглянулась – позволят ли ей ещё побыть с ним?.. Однако неожиданно Тхай не стал ей возражать. Он задрожал, дыхание его стало резким – вновь пытался сдержать рыдания. И – не смог...
- Хорошо, - едва слышно произнёс он. – Может быть... может быть, ты права.
И Кьяра поняла: он и правда готов был с ней согласиться. Как будто всё это: наказание, боль, усталость – наконец-то заглушили в нём тот страшный голос, который мучил его, насмехался над ним, упрекал в глупости. И теперь осталась только обнажённая раненая душа.
- Тхай... – тихо, но отчаянно сказала она, - почему ты только тогда меня слушаешь, когда тебе больно? Почему только так мне веришь? – Ей так хотелось прижаться к нему, уткнуться ему в плечо. Если бы она могла! И только осталось – держаться за руки, гладить по голове, ещё больше взъерошить волосы, как после игр или бега наперегонки. – Ты ни в чём не виновен, - наконец, повторила Кьяра. И – опять голос её сорвался. – Мне страшно, Тхай... братик мой...
И только произнеся последние слова, она всё поняла. Ведь и правда она всегда ощущала это именно так: они с Тхаем были словно бы братом и сестрой, как будто кровное родство связывало их. Порой ей едва верилось, что он не видел, как она, маленькая, спит в колыбели; что она не тянула к нему руки, едва проснувшись, не умея даже говорить, но уже чувствуя, как он дорог ей. Тхай!..
И – теперь уже он утешает её...
- Всё хорошо, Кьяра, - он повторил за ней, тоже солгав. – Я не должен был говорить с тобой так, малышка. Прости меня. Я... только тебя мучаю, да? – Он покачал головой и вновь произнёс эти пустые слова: - Всё со мной будет хорошо...
И это было ещё большей ложью.
- Тебе нельзя здесь... беги скорее, - опять сказал он почти сразу. Но на этот раз голос его прозвучал иначе – чуть твёрже. Как будто они вместе собирались куда-то бежать, и он осторожно напомнил ей – не мешкай. – Спасибо тебе, маленькая Кьяра.
Только отступив, Кьяра поняла, что они так ничего и не сказали друг другу. Не было ничего, что могло бы дать им обоим надежду. Ни один из них не знал, что будет дальше. Сколько будет держать здесь Тхая и... и её, Кьяру, тоже? Что вообще можно сделать? И ей всё ещё было страшно. Но это уже был другой, тихий страх. Надежда, возникшая из ничего, из одной только этой безумной встречи, становилась сильнее.
«Я помогу тебе», - едва не произнесла Кьяра. И не стала. Не хотела, чтобы Тхай беспокоился за неё ещё больше, не хотела, чтобы он придумал ещё какое-нибудь безумство. Она вдруг подумала, что, наверное, так и мыслят взрослые. Просчитывают все ходы. А ей приходилось вести себя именно как взрослой. Ведь теперь она одна, ни Тхай, ни наставница не могут быть рядом. Значит, ей остаётся вспоминать их слова и советы – и решать самой.
...Дорогу обратно Кьяра даже не запомнила.
До самой темноты она ждала, что что-то случится. Но ничего не случилось: ни в этот вечер, ни в ночь, ни следующим утром. Пришла нянюшка, мягко и осторожно напомнила Кьяре, чтобы та переоделась в новое платье. И – положила перед ней на подушку небольшой гребень, украшенный рыжевато-красным камнем.
- Что это? – Кьяра задала вопрос – и поняла, что ей уже не нужен ответ. И – тут же воскликнула, отчаянно и громко: - Я не понимаю, нянюшка! Вы... вы так помогли мне вчера. Почему вы ничего мне не расскажете? Почему господин снова дарит мне подарок, хотя лишь две ночи назад он впервые меня увидел?!
Нянюшка осталась спокойна. Не попросила её быть тише, не отмахнулась от вопросов. Только негромко произнесла:
- А почему ты решила, что это было впервые?
И... Кьяру вдруг накрыло жаркой волной.
- Разве ты помнишь все лица зрителей, которые глядели на тебя когда-то? – нянюшка словно не заметила её смятения и улыбнулась. – Господин любит уличные представления. А не задумывалась ли ты когда-нибудь, кто может скрываться от зевак в крытой повозке, наблюдая за танцорами, едва лишь приоткрыв занавески?
Кьяра даже не поняла, что испытала в эти мгновения. Вроде бы страшно... но ведь теперь уже бояться поздно. Значит, сам господин мог наблюдать за ней? Нет, не за ней. За ними. И по неведомой причине из всех он выбрал её одну. Выбрал... чтобы поиграть с ней? Что ему нужно?
- Идём, милая девочка, - нянюшка не дала ей задать ни одного вопроса. – Сегодня нам задерживаться не стоит.
И очень скоро Кьяра поняла, почему. На этот раз нянюшка не повела её в сад – господин ожидал их в большом зале, сидя в кресле за длинным столом. То же самое место, вдруг подумала она. Именно здесь он и принимал её, когда наставница её привезла. И от воспоминания у неё вновь едва не закружилась голова. Но... Кьяра не дала воли страху.
Конечно, господин был не один: как всегда, при нём – стража, и прислужницы, юные и постарше, и в самом углу – юноша-музыкант, но его инструментом была флейта. И всё же он опять смотрел только на Кьяру.
- Сегодня многие и многие будут приходить ко мне, дабы мы могли завершить дела перед моим отъездом, - произнёс он после приветствия. – Это самые обычные дела, однако как они тяготят порою!.. Поэтому я прошу вас, юная дева: побудьте со мной и скрасьте мне эти часы.
Сначала Кьяра даже разозлилась: он ведёт себя так, словно не называл её гостьей, а взял сюда служанкой, или нет – вещью, украшением!.. Но... он был господином, и его воля была законом. И Кьяра поняла, что исполнит её – только уже не из страха за себя. Она боялась сделать хуже другим: наставнице, всей школе... и Тхаю.
И всё-таки она вспомнила, что говорила ей Саади-таэни. Кричать, если хочется кричать. И молчать лишь затем, чтобы сберечь себе жизнь. Затем, чтобы выждать – и произнести всё то, что до этого произнести не дали. Она ответит! Она не будет говорить то, что он ждёт от неё, не будет пытаться угадать. Ведь если он наблюдал за ней – значит, он видел её вместе со всеми. Там, где она была настоящей. Почему же теперь это настоящее должно вызвать у него гнев?
И люди стали приходить. Серьёзные, задумчивые незнакомцы, наверняка очень важные. О чём-то разговаривали – Кьяра старалась не приближаться к ним, но поначалу вслушивалась. Не заговорит ли кто-то об отъезде? Или... о школе? Мало ли что могло произойти? Но... очень скоро она почувствовала, что всё равно ничего не поймёт. И стала вести себя так, как решила.
Улыбалась прислужницам – несколько раз приходила и нянюшка, но почти не разговаривала с ней. Однако Кьяра не могла не заметить: она не раз останавливала на ней взгляд. Как будто пыталась что-то вспомнить... а потом – забыть. Когда не было людей, Кьяра танцевала. То под музыку флейты, то просто так, выбирая самые быстрые и любимые танцы. То – просто слушала, как юноша играет. Улыбалась и ему. Перекинулась с ним несколькими словами – он так смешно испугался. Так же, как, должно быть, и она сама...
Несколько раз Кьяре казалось, что она набралась смелости, чтобы самой обратиться к господину с вопросом. Разве она не может узнать, что ждёт её? Назначен ли день отъезда? Может ли она увидеться хотя бы с наставницей? Но... он как будто нарочно велел пригласить кого-то именно тогда, когда она оказывалась рядом. И так – долго-долго, пока Кьяра не начала валиться с ног...
И в этот раз тоже господин не сказал ей ни слова, прежде чем нянюшка увела её. Кьяра уже даже не знала, тревожит ли её это, или она злится, или просто запуталась ещё сильнее. В комнатке, что выделили ей, она упала на постель, вдруг осознав, как устала. И... вдруг, когда она даже не пыталась уговорить нянюшку остаться с ней, та села рядом. И осталась.
- Господин... что-то сказал вам? – осторожно спросила Кьяра. И снова – не зная, пугает её это или нет. И тихо ахнула, вдруг только теперь заметив, что женщина плачет.
Это были просто крупные слёзы, катящиеся по щекам. Ни рыдания, ни даже тихого всхлипа. Только прозрачные кристаллики, падающие вниз и разбивающиеся о её сложенные руки. И едва слышный шёпот.
- Бог и богиня, - говорила она. – Как будто бы она вернулась...
Кьяра не была уверена, что стоит спрашивать. И потому, что не знала, получит ли ответ, и... не сделает ли она этой женщине ещё больнее? И всё-таки – она думала о том, что должна узнать хоть что-то, если есть крошечная надежда. Ведь это не просто любопытство. От неё, от маленькой Кьяры, зависело то, что случится со всеми. Поэтому, когда нянюшка замолчала, она осторожно переспросила:
- Она?.. Вы сказали – она?
И когда Кьяра уже стала терять надежду на ответ, она услышала:
- Она. – И, после недолгого молчания: - Юная госпожа Аллайле.
Это имя было незнакомым, как бы Кьяра ни напрягала память. Но... может быть, так произнесла его нянюшка, что едва ли не сразу же Кьяра почувствовала, что, кем бы ни была эта девушка, она не могла быть злой. И имя – такое красивое... Аллайле. Кто она?
- Ведь вам так мало лет, дева... – наконец, нянюшка заговорила опять. – Вы ничего не знаете... не помните, верно? У господина была дочь. Он любил её. А я была её первой прислужницей.
«Была, была...» - как будто эхо пролетело по маленькой комнате. Кьяра затаила дыхание – и сразу же поняла, что сейчас всё-таки услышит что-то очень важное. Потому что её собеседница, начав, уже не сможет молчать. Но история её, долгая или короткая, обречена оказаться печальной.
- Он любил её, - повторила нянюшка. – Покупал ей самые красивые наряды, не сводил с неё глаз, берёг её, как зеницу ока. Она была младшей, к тому же девочкой; старший сын господина никогда не знал и мечтать не мог о такой любви. Его отправили учиться, а потом набираться опыта в дальнюю область, как и подобает мужчине и будущему наследнику. А госпожа Аллайле осталась здесь. И я тоже любила её. У нас с мужем никогда не было своих детей, а потом не стало и его. Случись его смерть раньше, я бы мечтала лишь поскорее разделить его участь. Однако что старухе мечтать о смерти лишний раз, когда она и так уже скоро придёт и воссоединит нас? Поэтому всю любовь, что осталась у меня, я отдавала юной госпоже. Может быть... может быть, я и ошибалась.
Нянюшка помолчала. Одна, другая – ещё две слезы упали на её колени.
- Её отец и мать ненавидели друг друга. Госпожа запиралась в своих покоях, и эта ненависть съедала её. Что она могла поведать дочери? Аллайле боялась её. И боялась отца, несмотря на его любовь. Она была такой нежной, робкой. И такой доброй. Она была... Как бабочка. И что могла я? Я говорила с ней. Я дарила ей всю любовь, какую могла. Я рассказывала ей все сказки, какие только знала. Так может быть, это я виновна? Ведь так много сказок говорят о любви. О счастливой любви, заставляя тех, кто слышит их, мечтать испытать такую же. Но юная Аллайле так и не узнала её.
На этот раз – долгая тишина. Кьяра ждала, и её одолевали нетерпение и страх. Что же услышит она сейчас, что за сказка с таким печальным концом, что даже у женщины, проведшей полжизни во дворце рядом с господином, под его взглядом, не хватает духа рассказать её за раз? И почему опять выходит так, что всё самое ужасное идёт рука об руку с любовью? Ведь любовь должна спасать, а не губить. А иначе – что это за любовь такая?
- Следует ли мне говорить тебе?
Кьяра кивнула – пожалуйста, продолжайте.
- Настал час, когда юная госпожа узнала, каково это – тянуться сердцем к другому человеку. Господину служил офицер из знатной семьи, и однажды, на празднике, он вручил юной Аллайле букет цветов. Это могло не значить ничего, кроме дани вежливости, ведь он так часто находился при её отце, что не обратить внимания на его дочь могло бы нанести обиду. Однако в душе юной госпожи зажглось пламя. Очень осторожно она стала искать встреч с ним, и встречи состоялись. Однако я, прислуживая юной госпоже, так и не узнала даже, что испытывал к ней её возлюбленный на самом деле. Ведь господин просто не мог не узнать ни о чём. И, конечно, он отправил этого юношу далеко-далеко. Все так удивлялись: ведь он был таким преданным, таким храбрым, таким умелым. Как же он мог впасть в немилость? К счастью, они не успели узнать... Конечно, юная Аллайле просила за своего возлюбленного. Это был, может быть, первый раз, когда она так спорила с отцом. Он даже не слушал её. Сказал, что она – дочь господина, а значит, не имеет права идти на поводу у своих чувств. Что она должна вырасти и понять, что у неё есть долг, который она должна будет исполнить. Она очень много плакала. Долгие дни она не покидала комнаты, едва разговаривала, но все мы были уверены, что печаль уляжется. И когда Аллайле стала такой, как прежде, её отец был уверен: она усвоила урок.
Кьяра промолчала только потому, что понимала: история ещё не окончена. Однако какую же ярость она ощутила, слушая этот рассказ! Какая разница, в какой семье родилась девочка: у господина или у последнего нищего? Как может быть так, что ей не позволяют быть рядом с тем, кто дорог ей? Как можно запрещать кому-то любить, если всё в этом мире живёт только потому, что существует любовь? И... эта мысль пришла уже после, запоздало, но окатив холодом. Что же будет с самой Кьярой и Тхаем, если господин не пожалел даже собственную дочь?
Прошу, говорите же дальше...
- ...Не так много времени прошло, как господин решил: его дочь и впрямь уже взрослая. А это значит, что пора подыскивать ей подходящего мужа, достойного её красоты и положения. И началось сватовство, начались переговоры с соседями, если бы ты знала, девочка, скольких тогда пришлось увидеть юной госпоже, скольким её торжественно представляли!.. Однако ей как будто бы было всё равно. Оно и понятно: ведь она догадывалась, что за неё выбирать будет отец. И он сделал свой выбор. Он назвал господина соседней области, довольно пожилого, но зато ему можно было полностью доверять. Ведь они считались давними друзьями. К тому же это позволило бы господину видеть свою девочку достаточно часто – сама знаешь, как часто проводят добрососедские визиты. Впрочем, едва ли он руководствовался этим. Ведь долг превыше любви. Возможно, они собирались вместе подавлять мятежи и тренировать войска. Может быть, было что-то ещё, но я всего лишь женщина и ничего не понимаю в таких делах. Аллайле тоже не понимала. В этот раз она вновь спорила с отцом. Но... лишь однажды во дворце слышали, как она выбежала из его покоев, хлопнув дверью. А потом всё стало так тихо. Конечно же, она смирилась... ведь такова её участь. Она дочь господина. Её брак должен укрепить соседство.
Теперь нянюшка вытерла слёзы быстро, украдкой. И – продолжила почти сразу.
- ...За два дня до того, как должна была состояться церемония, Аллайле зашла к лекарю и пожаловалась на сильную головную боль. Сказала, что, может быть, виновата усталость и волнение перед свадьбой. Лекарь был умелым, но уже старым, и внимание его было направлено лишь на то, чтобы выбрать нужное снадобье. Он дал ей капли из сон-травы и заверил её, что это должно помочь, если она хорошенько отдохнёт. Три капельки на ночь, и потом – по одной трижды в день, чтобы на свадьбе чувствовать себя чудесно. Они очень горькие, предупредил он, но действенные, когда нужно облегчить боль. Любую боль. Он не знал, как юной госпоже хотелось унять то, что было у неё внутри. Потом он жалел об этом. Потому что она выпила всё, не оставив даже на донышке. И на следующее утро уже не проснулась.
Нянюшка произнесла последние слова почти спокойно – только перед ними дрогнул её голос. И только потом, сказав их, вдруг затряслась, закрыла лицо руками, тяжело задышала. Кьяра успела испугаться, что её сердце не выдерживает – и уже вскочила с места, чтобы побежать по коридорам на поиски любого, кто мог бы сообщить Саади-таэни, привести её сейчас же, чтобы не допустить беды. Но нянюшка удержала её. Покачала головой.
- ...Никто из нас не мог подумать, юная Кьяра... – проговорила она, когда дар речи вновь вернулся к ней. Теперь фразы стали обрывочными, но она всё ещё не останавливалась. - Никто. Лишь потом, когда её нашли... Она... юная госпожа попросила, чтобы ей позволили переночевать не в своих обычных покоях, а в башне. В самой высокой... Сказала, что желает смотреть сверху на город, который очень скоро покинет. Многие видели её у окна – она стояла, задумчивая, но никто, конечно, не тревожил её. Лишь потом стало ясно... Если бы лекарь не дал ей лекарства, она бы просто бросилась вниз на камни. Но ей не пришлось умирать в крови и в пыли. Она просто уснула... уснула навсегда. Девочка... Аллайле... – снова вздох, похожий на всхлип. – Ведь она прощалась со мной. Она благодарила меня, говорила, что лишь я была добра с ней. Я плакала, но готовилась к совсем иной разлуке. Я провожала её в новую жизнь. И не понимала, что сама она готовится к смерти. Ищет её... а тот, кто ищет смерти, всегда найдёт её.
- А господин?.. – не выдержала Кьяра. – Он... горевал по ней?
И, прежде чем ответить на этот вопрос, нянюшка надолго замерла, не произнося ни слова.
- Что я могу сказать о нём? – наконец, произнесла она. – На его плечи легла огромная ноша. Его жена после смерти дочери почти сразу же покинула его, уехав к жрицам в далёкие горы и отказавшись от имени. Он остался один. И должен был улаживать дела. Свадьба сорвалась, и ему нужно было скрыть от друга, что его дочь предпочла умереть, чем навеки связать с ним свою жизнь. Конечно же, публично обвинили лекаря. Было объявлено, что он участвовал в сговоре с кем-то из вельмож, у которых были свои планы на замужество собственных дочерей, поэтому он дал юной госпоже Аллайле отраву вместо лекарства. Это звучало безумно, и многие слышали, как лекарь пытался спасти свою жизнь. Его слова облетели весь дворец – иначе как бы я всё это тебе рассказала? Однако постепенно всё утихло. Всё стало спокойным... и всё же – не могло уже вернуться к тому, как было прежде. Как же, когда нет Аллайле?.. Господин думал, что усмирил её, разлучив с её любовью. Он ошибался. Даже робкая и нежная, она не покорилась ему, не покорилась судьбе. Своей жизнью заплатила она за свою свободу. Девочка... – нянюшка осеклась и вдруг сказала: - Моя. Моя Аллайле...
И только теперь история была завершена. И Кьяра понимала, медленно и постепенно: это действительно самая страшная сказка, которую она слышала. Если бы только это было сказкой!..
Как же это может быть так – что юноша или девушка сами обрывают свою жизнь? Она вспомнила, как наставница рассказывала о Тхае, и её затрясло от ужаса. Кьяра не могла понять, как можно самому броситься с башни, зная, что твоё тело поломается, как игрушечное; как можно проглотить отраву и позволить ей медленно убивать себя. Нет, она бы никогда так не сделала! Разве нет надежды? Разве нельзя сбежать, спастись, попросить о помощи? Разве нет добрых людей на свете? И... вдруг она поняла: ведь Тхай действительно верил, что их нет. Сколько она знала его, он лишь принимал удары на себя, не ожидая, что кто-то спасёт его, не платя страшной цены. И это даже сейчас, когда рядом с ним была наставница! Так могла ли девушка, жившая во дворце, не терять надежды, когда даже собственный отец был против неё?
- Юная Кьяра! – она услышала голос нянюшки будто бы издалека. – Что с вами?
Вроде бы только что старая женщина плакала сама, и вдруг всё так быстро изменилось. Теперь уже Кьяра не могла успокоиться, и ей едва удалось ответить сквозь рыдания.
- Я... я... мне так жаль юную госпожу! – воскликнула она и снова закрыла лицо руками. – Это так ужасно, нянюшка... так... так... неправильно!..
Но больше Кьяра уже ничего не могла объяснить. Конечно, она вспоминала слова наставницы: о любви, о выборе, о свободе. И даже на миг испугалась: ведь дядя говорил, что желает выдать её замуж... Неужели он тоже заставлял бы её соединить свою судьбу с кем-то, кого она не любит? Даже он, хотя он-то никогда не делал ей зла, - и всё равно говорил тогда так, словно она, Кьяра, не может принять своего решения. Но... эта запоздалая тревога почти сразу стала неважной. Ведь всего этого не случилось, и у неё вышла совсем иная жизнь. Жизнь, которая привела её во дворец и заставила услышать эту историю. И впервые Кьяра поняла: как же горько можно плакать по кому-то, кого даже не встречал никогда в жизни!
Она никогда не жалела о том, как рано смерть разлучила её с родителями. Может быть, потому что ничего не помнила? Зато теперь она изо всех сил пыталась представить себе эту девушку с чарующим именем Аллайле – и горе поглощало её. Неужели нянюшка и впрямь считает, что они были похожи? Но тогда... Ведь они могли бы увидеться, подружиться! Кьяра не могла даже думать о том, что, будь юная госпожа жива, это едва ли было бы возможным. Она просто чувствовала эту страшную пропасть между ними, и это было невозможно принять.
- Тише, девочка. Тише...
- Но почему... – Кьяра всё-таки заговорила сквозь слёзы, - почему всё так? Почему господин заставлял её? Ведь это фальшивая любовь, нянюшка! Как могут двое связать свою судьбу, если они обманывают друг другу? Если клянутся быть вместе перед богом и богиней? Это же... разве это не страшнее, чем расстроить свадьбу?
И вдруг нянюшка улыбнулась. Только – очень устало и очень горько. Положила ладонь на плечо Кьяры, покачала головой.
- Ты не так много знаешь о мире, юная Кьяра. Ты тоже слушала те сказки, которыми я обманула мою Аллайле. В них титулованные особы видят друг друга и влюбляются с первого взгляда. На самом же деле почти никогда такие свадьбы не играют по любви. Господа не должны слушать свои сердца. С юных лет они обязаны повиноваться лишь голосу разума, который подскажет им, какой союз будет лучше для семьи, для города, для народа. А любовь... Любовь остаётся подданным.
Кьяра больше не могла это слушать. Её душил гнев – такой она не испытывала очень давно. А может быть, вообще никогда. Как же так ещё стоит на месте этот мир, если все в нём лгут друг другу? Как могут бог и богиня так спокойно смотреть на это? Почему лишь жизнью можно заплатить, чтобы вырваться из этого обмана? Нет, она не могла принять это, не могла смириться. И... не могла простить господина.
Такой спокойный, такой красивый. И – так легко топчет чужие судьбы, давит их, как крошечных муравьёв. Чтобы укрепить власть, чтобы его боялись, чтобы исполнять какой-то долг! Да кому он нужен, этот долг? Она, Кьяра, была бы счастлива, если бы Аллайле вышла замуж по любви. И Тхай понял бы её, и наставница, и все-все, кого она знает... Так ради какого народа всё это нужно?
- Он ужасный! Ужасный! – Кьяра не заметила, как стала говорить вслух, уже не сдерживаясь. – Как он так может? Я... я ненавижу его!
Нянюшка не осудила её, даже не стала перебивать. Но... лишь только Кьяра нашла силы посмотреть на неё, как увидела в её глазах затаённую, тихую боль.
- Может быть, ты и права... – негромко произнесла она, задумавшись. – И всё же я вновь скажу тебе. Никогда ещё со дня смерти Аллайле, ни на одном празднике господин не улыбался так. И ни один человек после неё не смел дарить столько улыбок, сколько их подарила всем ты.
Но Кьяра не ответила ей на это. Она слишком устала.
- Я устала, - нянюшке она сказала об этом честно. – Простите меня.
Она не была уверена, не грубо ли это, не слишком ли жестоко по отношению к этой женщине так обрывать разговор с ней. Но Кьяре так хотелось побыть одной. Не слушать больше ничьих историй, ничьих советов, не видеть ничьих слёз. Это было слишком много для неё. Слишком много всего, что она не знала о мире – и так была бы рада не узнать никогда.
Нянюшка не спорила с ней. Она удалилась тихо, молча, лишь кивнув и слабо улыбнувшись. Кьяре хватило сил лишь тихо поблагодарить её за заботу, а потом она легла на спину, закрыв глаза. И... вдруг поняла, что не чувствует себя так, будто она одна. И что, может быть, во дворце больше не будет так себя чувствовать никогда.
...Вообще-то она не верила в призраков. Слишком много Мори и Оррэ пугали историями про них, чтобы это можно было воспринимать всерьёз; Кьяра привыкла, что это только страшилки, выдуманные мальчишками. Однако теперь она подумала: здесь, во дворце, ей будет постоянно чудиться, будто призрак несчастной Аллайле находится рядом и всюду следует за ней по пятам.
Это не было страшным. И Кьяра даже не представляла себе ни таинственного бледного силуэта, ни полупрозрачной тёмной тени. Потому что это был совсем иной призрак, а вовсе не тот мстительный дух, вернувшийся из мира иного. Это было воспоминание, будто бы навеки поселившееся здесь.
Вот колонна, за которой Аллайле могла прятаться от родителей в детстве (она, Кьяра, обязательно бы спряталась!). Вот клумба, которую она любила и могла подолгу разглядывать каждый цветок. Вот платье, которое она носила, а вот похожее, она ни разу не надела его, но цвет, но кружево – кто бы ни увидел, они напомнят любому взглянувшему именно об Аллайле... Призрак, живущий в предметах и в чужих сердцах. И такого не изгонишь никакими ритуалами, сколько бы их ни выдумывали.
Так значит, вот она – причина той тёмной печали, что видна в глубине глаз господина? И до сих пор он горюет по своей дочери, которая так внезапно оборвала свою жизнь? Но ведь он сам в этом виновен! Сам не давал ей выбора, сам растоптал её любовь, сам заставлял отдаться фальшивой любви! Как же тогда нянюшка говорит, что он любил её? Аллайле была для него игрушкой, куклой на ниточках, каких иногда привозили с собой бродячие циркачи... Ему было неважно, что творится в её душе, неважно, чего она желала. Так как же можно жалеть его? Как его вообще кто-то может жалеть?!
И вновь Кьяра вспомнила нянюшку. Её слова, её внезапные слёзы. И подумала – ведь она плакала не только по Аллайле. Она плакала и по её отцу – так, будто он был её сыном, только взрослым, забывшим её за своими делами. Была ли она такой доброй, что прощала ему все страшные вещи, которые он делает? Или так привыкла к нему, что не замечала этой жестокости?
Кьяре начинало казаться, будто существует два человека, два близнеца, подменяющих друг друга. Вот один – поднимает взгляд, отдаёт приказ. В речи его – смех, он неумолим, он делает то, что пожелает, и слово его – закон. Стоит на балконе, безразлично взирает... Нет! Не вспоминать! Есть же и другой – усталый, пусть и крепкий телом, измученный своей печалью. Едва способный улыбнуться – ей, маленькой Кьяре. В какой-то миг ей даже начало казаться, что ей хочется самой развеять эту печаль, спасти его... как и Тхая. Но – вновь возвращался первый образ, иной, страшный, как чудовище из сказок.
Тхай не бывал таким. Сколько бы ни было в нём печали, он бы не стал!..
И вдруг она вспомнила их разговор – последний... пусть она и не хотела называть его так. «Ты не ненавидишь его», - говорила она сама о совсем другом человеке. Однако теперь – задумалась. А ненавидит ли она – господина? Желает ли она ему зла?
«Да какая разница?!»
Если бы он мог просто отпустить их! Сделать так, чтобы всё стало как прежде... Тогда бы, может быть, она просто перестала вспоминать о нём. Едва ли сразу: слишком много страха она испытала, слишком много чужой боли видела. Но всё же – может быть, и смогла бы. Только что мечтать об этом? Так, как раньше, уже не будет...
Кьяра вновь подумала о Тхае. И правда, когда происходит столько плохого, как же много вспоминается такого, что осталось в прошлом. Вот бы сбежать туда, снова стать маленькой – даже меньше, чем сейчас. Смеяться с друзьями, отмахиваться от глупых шуток мальчишек, смотреть, как кто-нибудь из помощниц зашивает порванную одежду, не замечая, как прижившаяся у них бродячая кошка путает ей нитки. Засыпать под шёпот подруг, просыпаться и видеть Тхая. Видеть, как он наконец-то начинает улыбаться, смеяться вместе со всеми – радостно, а не сквозь боль. Идти, цепляясь за его руку, делить сладости, греться друг о друга, когда становится холоднее, когда приходит время сурового бога. Однако сейчас за окном было так тепло, но холод окутывал их, невидимый, но безжалостный. Как согреть друг друга теперь?
В какой-то момент Кьяра подумала, что, может быть, если бы нянюшка зашла к ней ещё, она бы не выдержала и вновь попросила отвести её к Тхаю. Разве можно спокойно думать о том, что сейчас он заперт там, в темноте, совсем один, и слышит лишь шаги стражников? Однако уже темнело, и о ней никто как будто уже не вспомнил. Может быть, она не желала разговоров, печаливших её. Или... или оставить Кьяру в одиночестве велел господин.
Она пришла наутро – всё такая же тихая. И всё повторилось: вежливое приветствие, пожелание доброго дня. Нет, господин пока что занят. Он отвечает на письма, принесённые со всех концов области, а это дело безотлагательное. Ведь он уедет так скоро, и у него уже не останется времени... Когда, когда именно?!
- Простите, юная Кьяра, он не сказал мне. Да я и не спрашиваю. Я всего лишь старуха, имею ли я право расспрашивать его о делах? Моя задача – поддерживать порядок... и заботиться о вас.
Кьяра только тихо вздохнула. Ожидала ли она иного ответа? Может быть, уже и нет. Зря только спросила... Ей не нравилось, как эта женщина унижает себя. Как она может говорить так – просто старуха?! Она такая добрая, только с ней здесь не страшно, она даже помогла ей увидеться с Тхаем... На миг Кьяру всё-таки охватил соблазн – попросить ещё одной встречи. Но она всё-таки не стала. Не хотела желать слишком многого. Не хотела, чтобы нянюшка подвергала себя опасности.
 - Значит... – тихо произнесла Кьяра вместо этого, - сейчас я не нужна господину? Тогда, прошу вас... позвольте мне спуститься в сад.
И она пошла по коридорам опять, на этот раз – стараясь не оглядываться по сторонам, не думать о том, что кто-то может грозить ей. Кьяра устала бояться. Может быть, уже скоро всё решится... Потребует ли от неё господин ответа сразу, когда позовёт опять? Или вновь будет изматывать её, говоря, что лишь желает насладиться её присутствием? Неважно!.. Она ответит. Она что-неибудь обязательно придумает...
Сад был ещё тихим – удивительно тихим. Кьяра почти сразу попросила нянюшку позвать её в нужный час – и пошла по дорожке одна, к ручью, а потом – просто теряясь среди кустов. Она надеялась вновь услышать музыку, но, может быть, без господина никто не играл её, поэтому даже вдалеке не раздавалось ни одной ноты. Однако Кьяра не расстроилась. Она вдруг поняла, что, может быть, так даже лучше. И пошла вперёд, ведомая не мелодией, но всё той же тишиной.
Дальняя часть сада отличалась от той, где Кьяра танцевала перед господином в первый день. Здесь было больше тени, больше кустов, кое-где вдоль дорожки даже росли невысокие деревца. И сама дорожка тоже менялась – становилась всё уже и уже. Но Кьяра упорно шла по ней, в это зелёное спокойствие. Иногда – останавливалась, прикрывала глаза, подставляла лицо прохладному ветру. Ей даже хотелось задремать прямо здесь – упав на мягкую траву. Но, конечно, на это она никогда бы не решилась. Ведь это дворец. Строгие правила... и кому от них может быть хорошо?
В какой-то момент Кьяра всё-таки насторожилась – даже в этом спокойствии ей послышались подозрительные шорохи. Она сделала ещё несколько шагов – и вдруг увидела за кустами высокую, почти в её рост, железную ограду. Маленькая часть сада была отделена от большей, как будто кто-то желал сохранить в тайне свои крошечные владения... И почти сразу же Кьяра узнала, кто это был. За оградой, опустившись на колени, осторожно ставила подпорку покосившемуся крошечному кусту Саади.
Она заметила Кьяру сама – и, поднявшись, поздоровалась первая.
- О, цветок пустыни, - опять едва заметная усмешка. – Каким же чудесным ветром занесло тебя сюда? Господин не обращает на тебя внимания, и ты так заскучала, что забралась в тайный уголок?
Кьяра покачала головой. Ей не нравилось, что эта женщина дразнит её. Неужели она и правда совсем ничего не понимает? Сколько она, Кьяра, отдала бы, чтобы господин и впрямь перестал обращать на неё внимание!..
- Господин занят перепиской, - проговорила она – всё-таки не стала выдавать своих чувств. – Если я помешала вам, Саади-таэни... я могу уйти.
- Мне? – Саади тихо фыркнула. – Чем ты помешаешь мне, девочка? Гуляй, где хочешь. Только сюда я тебя не пущу, - вдруг добавила она чуть серьёзнее. – Калитка на замке, цветок пустыни. Это святая святых. Не хватало, чтоб ты мне тут потоптала что-нибудь.
Как и в прошлый раз, Саади почти сразу же вновь отвернулась. Стала изучать взглядом ветки кустарника, придирчиво что-то высматривая, потом – снова склонилась над цветами. Кьяра наблюдала за ней... и – не смогла промолчать.
- Таэни... Ведь вы боитесь не за растения, да? – она сама даже не знала, зачем заговорила об этом. – Вы думаете, что я хотела украсть у вас ядовитую траву, да? Чтобы уснуть и не проснуться, как юная госпожа Аллайле?
В этот раз Саади ответила не сразу. Она стояла к Кьяре спиной, но почему-то ей показалось, что травница напряглась. Но – сразу же опять усмехнулась... Повернулась, прищурила глаза.
- Вот как... А ты интересное создание, девочка, - медленно произнесла она. – Значит, во дворце пару дней, а уже знаешь кое-что, о чём не стоило бы говорить? Далеко пойдёшь, малышка. Вырастешь змеёнышем.
- Что?! – Кьяра даже закашлялась. – Почему это я змеёныш? – она вдруг поняла, что заговорила с Саади так же, как с мальчишками из школы, которые коверкали её имя или дразнили за малый рост. И сказала уже спокойнее: - Мне... просто жаль её. Но я бы так не сделала!
Саади вновь тихо рассмеялась.
- Вот и прекрасно, - ответила она. – Однако... кое-что ты не угадала, цветок пустыни. Я не подозревала тебя в подобном. Ты гораздо крепче, чем можешь казаться. Может быть, потому что росла в оазисе, где чистый воздух и прозрачная вода. Юная госпожа была отравлена золотом... Думала, что любой её каприз будет исполнен, но оказалось, что всё наоборот. Ну что ж... жалко, конечно, невиного старого лекаря, которого она погубила заодно с собой. Ей же не было дела до малых мира сего, чьи судьбы разрушит её безумие. Зато после него здесь нашлось местечко для меня.
Она сказала об этом так легко, так спокойно. Точно как же... как о Тхае. Поправила прядь волос – и, взяв нож, стала осторожно обрезать выступавшую вперёд ветвь куста.
Кьяра не смогла промолчать. Она крепко сжала прутья изгороди – и воскликнула:
- Таэни... не смейте говорить так о ней!
Она почувствовала, как кровь приливает к щекам. Пусть она ни разу не видела Аллайле, пусть не держала её за руку, идя с ней рядом, - неважно! Невозможно было слышать эти дикие слова – ещё страшнее, чем приказы господина. Эта женщина смеялась над всем. Смеялась над любовью. Смеялась над горем. Смеялась над смертью.
- Вы... вы обвиняете её! Как вы можете не понимать? Она жила в золоте, но никто не слышал, как бьётся её сердце! Господин... ему было всё равно. Ему было неважно, что она не желает фальшивой любви, неважно, кто дорог ей. Это он погубил её! Всех... всех погубил он. Лекаря казнили не по приказу Аллайле. Откуда она могла знать?!
Кьяра говорила, забывшись от гнева, говорила, пока у неё не сбилось дыхание. И только когда слова кончились, она поняла, что Саади смотрит на неё, даже отложив нож. С удивлением... и как будто даже с интересом.
- Однако... такой ты нравишься мне, цветок пустыни, - наконец, проговорила она. – Кажется, ты расцвела ещё ярче, и это в столь короткий срок... Что ж, я отвечу тебе. Она должна была знать. Каждый, кто живёт во дворце, должен жить разумом, а не чувством. Понимаешь ли ты, цветок пустыни, что, не умей господин вести переговоры так, как умеет, всё могло бы закончиться войной? Её не волновало это. Скажи, девочка... стоит ли чья-то одна любовь многих жизней?
И вновь Кьяра поразилась её словам. Не потому, что они были жестоки. А потому, что она как будто бы защищала господина. Не так, как нянюшка – нежно и робко. А так, словно говоря: на его месте точно так же поступила бы и она сама. Но... Она, Кьяра, не поступила бы!
- Да! – воскликнула она. – Я... я отдала бы свою жизнь, чтобы юная госпожа Аллайле была счастлива. Я не хочу, чтобы кто-то жил обманом. Если бы никто не хотел... она бы не умерла!
И вдруг взгляд Саади стал чуть печальнее. Но – всё равно на губах улыбка.
- Но ты не хочешь умирать, цветок пустыни, - проговорила она. – И это прекрасно. Значит, ты успеешь вырасти и понять, что порой самые благородные чувства и порывы стоит сдерживать. Ради себя же. Ради самой жизни. Ты умная девочка. Тебя ждёт прекрасная жизнь.
- Нет, - всё же ответила Кьяра. – Ничего я не хочу понимать. И никогда такой не стану.
Она произнесла эти слова уверенно, не сомневаясь. Отступила от ограды, прислонилась к деревцу, росшему рядом. И... задумалась о другом.
Только что она впервые сказала, что готова была бы отдать свою жизнь. Не за кого-то из близких – за деву, которую она не видела ни разу в жизни. И... которая уже не смогла бы принять эту жертву. Может быть, она, Кьяра, просто помнила об этом, и потому эти слова сорвались с её губ так легко? Ведь на самом деле Саади была права. Она не хотела умирать.
А если бы ей пришлось? Если бы... ради кого-то из тех, кого она любит, кого она видела каждый день? Наставница или... или Тхай? Они всегда защищали её... Смогла бы она отплатить им так? Кьяра почувствовала, что её бросает в дрожь. Она не могла ответить. Она просто не знала.
«Но они не желали бы этого! – тут же подумала она. – Никто... ни один из тех, кого я люблю, не потребовал бы от меня такого». И – точно так же она сама. Кьяра не хотела, чтобы за неё умирали. Она хотела спасти...
- Юная Кьяра! – неожиданный оклик заставил её отвлечься от мыслей. – О, бог и богиня... я так долго шла за вами. Прошу простить меня... я напугала вас?
С удивлением Кьяра увидела нянюшку. Подбежала к ней, всплеснула руками, тихо извинилась... Та покачала головой, вновь улыбнулась, хотя выглядела встревоженной и усталой.
- Я... опасалась, что найду вас здесь, юная Кьяра, - вдруг ответила она. И... вдруг чуть помрачнела. – Ведь я понимаю, как нужно вам одиночество. А здесь почти никого не бывает... кроме неё.
- Кроме... неё? – отчего-то Кьяра удивилась голосу нянюшки. Впервые она говорила о ком-то так, словно испытывала глубокое отвращение. – Саади-таэни?
Нянюшка взяла Кьяру за руку. Помолчала... повела за собой. И лишь когда они отдалились от сада за оградой, она сказала:
- Саади. – И, покачав головой: - Эта змея...
- Змея? – тихо повторила Кьяра. И... её снова накрыла внезапная детская обида, как будто её подразнили. – Только что она сказала, что это я вырасту змеёнышем.
Нянюшка даже остановилась – и растерянно посмотрела на Кьяру.
- Вы, юная... Кьяра? – и снова – растерянная, она едва не обратилась к ней, как к Аллайле. И – нахмурилась. – Не слушайте её, дева. Женщина, которая воспользовалась горем, постигшим всех нас и господина, чтобы заработать себе положение... Что можно сказать о ней? – она тихо вздохнула. – Впрочем... зато едва ли кто-то во дворце предан господину больше, чем она.
Вот как!.. Кьяра даже не знала, что почувствовала в этот момент, кроме удивления. Так значит, её догадка была верна: Саади и впрямь защищала господина. А ведь она столько говорила о том, что ей нет дела до людей! И... Кьяра с горечью подумала – ведь ей и вправду не было дела. До Тхая, до Аллайле, которая потеряла свою любовь и не смогла это пережить... Может быть, и до самой Кьяры тоже. А до господина – значит, было?
- Если останетесь во дворце, юная Кьяра... – неожиданно нянюшка понизила голос, - лучше не приближайтесь к ней вовсе, пока ваше тело не станет мучить недуг. Я не знаю, отчего она оскорбила вас. Но сама она – змея не только по нраву. Она исполнит любой приказ господина. В её саду растёт не только то, что лечит. Лучше вам не знать, сколько ядов она могла бы создать, если бы пожелала.
И при этих словах Кьяру охватил такой ужас, что она не сумела даже ответить. Яды? Значит, Саади... убийца? В это едва возможно было поверить. Выходит, вот что означали её слова – так она заботится о тех, кто попал к господину в немилость? И руками, которыми Саади прикасалась к ней, поправляла ей волосы, она когда-то замешивала яды, чтобы лишить жизни кого-то, не подозревающего о нависшей над ним опасности?
- Простите меня, юная Кьяра, - нянюшка, должно быть, заметила её испуг. Кьяра так и не могла скрыть своих чувств. – Я не хотела так пугать вас. Лишь только... предупреждала. Я тревожусь за вас так же, как тревожилась за юную госпожу Аллайле. Не водитесь с этой женщиной. Вам этого делать не стоит точно.
- Мне? – Кьяра вдруг растерялась. – Но... почему именно мне? – она вспомнила, как Саади говорила с ней. Как рассказывала ей историю её имени, как называла цветком пустыни... – Мне показалось... она сказала, что я нравлюсь ей.
- Слова могут быть одними, но в сердце иное, - нянюшка вновь помрачнела. – Я говорю вам, юная Кьяра: она верна господину. У женской верности бывают и иные стороны. Пока вы совсем юны, и едва ли ей придёт в голову погубить вас. Однако... ходят слухи, что она делит с господином не только тайны, но и ложе. Кто знает, не охватит ли её однажды ревность?
- Делит... ложе? – Кьяра снова растерялась. – О чём вы?..
И впервые увидела, как нянюшка удивлённо вскинула брови.
- О, дева... вы не знаете? – и – шепнула едва слышно ей на ухо: - Слышали ли вы о том, что дитя появляется на свет от любви мужчины и женщины?
Кьяра медленно кивнула... и – неожиданно поняла.
- Но... как же так?! – она едва вспомнила, что лучше понизить голос. – Не может этого быть... Ведь она – таэни. Она принесла клятву, она отказалась от любви...
И вновь – горечь в словах, печаль во взгляде.
- Она отказалась от замужества, юная Кьяра. От замужества и материнства, которые не нужны ей, ибо обременяют. Однако она травница и хорошо знает, какой отвар принять, чтобы у неё не могло родиться дитя. А клятвы... клятвы тоже соблюдают до конца только в сказках.
Не может быть!.. Кьяра вновь не ответила – только в который раз поразилась тому, сколько же обмана оказалось вокруг. Значит, женщина, которая успокаивала её и поила целебным отваром, - клятвопреступница и... убийца? И... могла в любой момент обмануть и её тоже? Нет. Кьяре так не хотелось в это верить. Саади была злой, речи её и впрямь были подобны змеиному яду, но неужели она ужасна настолько?!
Однако почти сразу Кьяра поняла, что поразило её и другое. Ведь эта женщина говорила, что способна любить лишь растения, а не людей. Но... выходит, всё же не была ей чужда любовь, раз она была верна господину? И даже нарушила клятву... ради себя или ради него? И снова вспомнились ей слова наставницы, и её рассказ. Ведь она тоже была влюблена... Но Саади, выходит, сильнее, раз даже клятва не остановила её? Почему же она тогда так упрекала за любовь других?
Обман, тут же подумала Кьяра. Всё, о чём говорила ей Саади, - это обман. Молчать, чтобы взять слово потом. Или... не взять вовсе? «Ты вырастешь, ты ещё поймёшь...» Кьяра вспомнила эти слова – и тут поняла, что так и не сможет думать о Саади только лишь плохо. Ведь она действительно давала ей совет. Не затем, чтобы погубить её. А затем, чтобы научить. Научить её обманывать, чтобы сохранить свою жизнь.
Но Кьяра не желала такого урока. Слишком страшно жить так – таясь, молча, как будто хватая себя за горло. Может быть, даже страшнее, чем думать о смерти.
Нет! О ней она тоже думать не будет. Она спасётся. Она сумеет...
Как же она устала собирать всю свою решимость! Кьяра не могла понять: оттягивает ли господин момент затем, чтобы она слишком измучилась, чтобы подбирать для него нужные слова, и просто последовала за ним? Или... да есть ли ему до неё дело? Кто она для него? Может быть, просто игрушка, которую он внезапно пожелал. И лишь добрая нянюшка верит, что она напомнила ему погибшую Аллайле...
И вновь – прогулки по саду, тихие разговоры женщин, журчащий фонтан. Была здесь и уже знакомая женщина-музыкант – и Кьяра держалась близко к ней, надеясь, что та захочет сыграть. Но... может быть, господин и вовсе запретил веселиться без него. Было тихо, и она лишь изредка осторожно трогала струны – должно быть, проверяла настройку. Такая задумчивая... и поэтому Кьяра не ожидала, что эта женщина заговорит с ней.
- Скучаешь, малышка? – вдруг сказала она. – Это ты зря. Ты ведь здесь надолго, верно? Если господин и впрямь оставит тебя, я могу кое-чем занять твоё свободное время. Хочешь, научу тебя играть на лире?
Сначала Кьяра просто растерялась. Потом – вдруг встревожилась.
Нянюшка ушла, но её слова всё ещё звучали в памяти. Женщина... такая красивая, и тоже – так часто рядом с господином. А если и она в какой-то миг начнёт испытывать ревность? Если она возненавидит Кьяру, пусть она и не делала ничего ужасного, пусть она не виновна в том, что господин так внезапно благоволит к ней? Кьяра начинала впадать в отчаяние. Она никогда не видела ни в ком врага, она не умела смотреть на людей так. Ей хотелось только любить и радовать. Неужели и этого – нельзя, если беспокоишься за своё благополучие?
И всё же она вступила в беседу. И... в какой-то момент её одолела иная тоска.
Женщина рассказывала ей о музыке. О множестве инструментов, которые существуют на свете. Оказалось, она играет не только на арфе. Есть и другие инструменты со струнами – подумать только, сколько их существует! А есть и другие – например, сделанный из разных стёклышек, цветных или прозрачных, и по ним нужно стучать тонкими лёгкими палочками, извлекая разные звуки. Есть крохотные инструменты, а есть – почти в человеческий рост. Таких Кьяра, конечно, не видела никогда: ведь она наблюдала лишь бродячих музыкантов, а носить такое сооружение с собой никто не стал бы. И... всё это звучало так прекрасно даже в рассказе. И её спрашивали:
- Хочешь?..
И Кьяра понимала: она хочет.
Она была бы счастлива самой научиться музыке. Тогда она могла бы играть в школе, и наставнице не приходилось бы звать на репетиции музыкантов. Да и не только в этом дело! Это ведь чудо – когда такой звук рождается из предмета. Невесомый звук, волшебный – из твёрдого дерева, из стекла, даже из металла. Ей так хотелось бы прикоснуться к этому чуду, к этому таинству сотворения. Может быть, даже ради этого она осталась бы во дворце. Если бы... если бы не сам господин. Если бы не страшные правила, когда не знаешь, что принесёт каждый новый шаг. Если бы не Тхай...
- Я благодарю вас, - всё же отвечала она. – Я была бы так рада...
И – поняла, что больше всего в этот день она была рада оказаться в своей комнатке.
Своей? Как странно говорить это!..
- О, юная Кьяра, - нянюшка снова тепло улыбалась. – Не так уж много вы видели роскоши, если думаете, что это покои, какие могли бы быть у заморской госпожи. Это лишь скромный закуток, каких во дворце предостаточно. Если бы господин действительно подбирал вам место, достойное вашей красоты, он поселил бы вас выше. Сейчас... может быть, он просто не желает спугнуть вас чересчур богатым приёмом.
Господин? Не желает спугнуть? У Кьяры даже не было сил спорить с этим. Нянюшка видела в его поведении доброту к ней... и как же жаль было возражать! Кьяра лишь растерянно смотрела на дорогое бельё, на изысканную ночную рубашку. И – воскликнула в отчаянии:
- Нянюшка!.. Почему вы все говорите о красоте? Я ведь не такая уж красивая. В школе у нас есть девочки старше, грациознее... Мне никогда не стать похожей на них! Я ведь и ростом-то не вышла...
И вдруг нянюшка как будто бы даже посуровела.
- Вот так не стоит, юная Кьяра, - проговорила она. – Никогда не сравнивайте себя с другими. Это богиня одарила женщин красотой. Всех, без единого исключения. Не забывайте об этом.
И... Кьяра улыбнулась неожиданно для себя. Не потому, что приняла тёплые слова в собственный адрес. А потому, что об этом же был её последний разговор с наставницей. Не только – было там и страшное... но она старалась не вспоминать. Она была рада, что в речи нянюшки вдруг услышала эхо любимого голоса.
- Спокойной вам ночи, юная Кьяра.
И – снова ушла до утра...
На следующий день, когда нянюшка явилась к ней, Кьяра уже не спала – солнечные лучи разбудили её рано, потому что она забыла закрыть занавески. Лёжа в постели, она разглядывала гребень, подаренный господином – ничего не чувствуя, кроме сонного любопытства. Взяв его в руки, Кьяра уже даже не думала о том, какой он дорогой или какой редкий камень украшает его. Она просто прикрыла глаза и наблюдала, как крошечный блик, играющий на нём, рассыпается на десяток маленьких радужных точек. Красиво... вот бы наблюдать за этим долго-долго. Не думая ни о чём. Как будто бы даже вовсе не просыпаясь.
И всё же проснуться пришлось. Кьяра пожелала доброго утра – вежливо и тихо; она всё ещё чувствовала, как сложно ей с этой женщиной, то ласковой и открывающей ей тайны, то безмолвной и отстранённой, как будто ей запретили проявлять хоть какие-то чувства. Вот она вновь принесла одежду – новую, чистую, красивую. И... Кьяру вдруг передёрнуло. Ярко-алое платье, и на нём – бабочки. Чёрные, вьющиеся у вышитых чёрной же нитью цветов. Так красиво... и... так страшно. Красный и чёрный перед глазами...
- Позвольте, я помогу вам?
Нянюшка расправила платье, разложила его на кровати, но Кьяра неожиданно для себя резко отстранилась. Вскочила, отступила на шаг... и тут же пожалела об этом. Ей не стоило вести себя так, будто эта женщина чем-то напугала её. Она не виновата. Никто не виноват, что бабочки плясали у неё перед глазами – ужасными кровавыми пятнами...
- Я... сама, - быстро произнесла Кьяра. – Простите... Я привыкла так.
Однако она всё ещё не прикасалась к алой ткани – пусть наверняка гладкой и нежной. Вместо этого она кроепко-крепко сжала в руке гребень, стараясь унять дрожь. Вздохнула, провела им по волосам. Какие же они у неё непослушные, как путаются во сне!.. И... тихо вскрикнула. Потому что услышала тихий щелчок – и поняла, что у гребня откололся один зубец.
- Сломалось... – пробормотала Кьяра. Растерянно посмотрела на гребень ещё раз – как будто ей могло померещиться. И... вдруг ощутила накатывающую слабость.
- Тише, юная Кьяра, - нянюшка осторожно забрала гребень из её рук. – Я всё же помогу. У вас чудесные волосы, юная госпожа... то есть... ох, простите меня.
И вдруг Кьяра словно очнулась от оцепенения. Юная госпожа, повторила она про себя. Неужели же и правда она так похожа на умершую Аллайле, что нянюшка назвала её так, забывшись? Девочка, которая росла здесь, в золотой клетке. Слышавшая о любви, но не получившая её, не познавшая... Могут ли они быть похожими? Она слышала такие разные слова... Кьяре всё ещё было так больно от того, что она не смогла обнять эту прекрасную незнакомку, утешить её, увлечь за собой в танец. Ведь она... она же сама – совсем другая. Она могла бы рассказать ей, что есть на свете любовь и надежда. И теперь... теперь ей оставалось говорить об этом другим. Может быть, и впрямь обитает здесь несчастная душа Аллайле – и так она обретёт покой...
- Всё хорошо, нянюшка, - тихо сказала Кьяра. – Пожалуйста... и правда, сделайте мне причёску. Ничего, что сломалось... может быть, и заметно-то не будет.
И – улыбнулась.
Нянюшка не спорила. Подождала, пока Кьяра всё же наденет платье – и впрямь, какая же нежная ткань... не думать, не думать о том, как алый цвет напоминает ей кровь. Она смелая. Ей уже не страшно...
- Господин желает увидеть вас вечером, - наконец, негромко произнесла нянюшка. Понизив голос... чтобы не напугать? И добавила – как будто затем, чтобы отвлечь: – Он сказал, что это платье пойдёт вам.
Кьяра сжала кулаки. Опять он говорит так, словно заботится о ней!.. Сначала ей хотелось сделать вид, что она даже не слышала этих слов, но вдруг она задумалась. Всё-таки – чего же хочет от неё господин? Ведь наставница говорила ей, что, если мужчины так обращают внимание на женскую красоту, то они желают любви. Особенной любви, какая впервые зародилась между богом и богиней. Нянюшка говорила об ином... но можно ли верить в это, если потом она сама пугалась ревности? Неужели она, Кьяра, настолько напомнила ему дочь, что он позвал её во дворец только затем, чтобы заглушить свою тоску? Её, незнакомую девочку? Или... или Тхай всё же боялся не зря?
Но... господин смотрел на неё не так, как дядя – на свою жену. Совсем не так. «Как будто он желает дать кому-то любовь, что канула в никуда, когда умерла Аллайле...» – Кьяра сама поразилась этой мысли. И – тут же опять разозлилась. Ведь господин так и не научился любить. И её, Кьяру, он пытается смять так же, как свою дочь, разрушить её волю и её душу. Но она не даст ему этого. Она уже решила. Она спасётся!..
- Я благодарю вас, нянюшка, - Кьяра постаралась, чтобы её голос звучал увереннее. – Я увижусь с ним, когда он этого пожелает. Что мне... следует делать сейчас?
Кьяра хотела было вновь попроситься в сад. К фонтану, к шуршащим листьям... и вдруг испугалась. Слишком там много чужих глаз, слишком часто бросают взгляды любопытные женщины, незаметно отрываясь от вышивки и вновь тут же к ней возвращаясь. А если идти вглубь... Встретить Саади ей хотелось ещё меньше.
- Вы свободны, юная Кьяра, - нянюшка произнесла это осторожно, но всё же – осеклась. Как будто поняла, что эти слова звучат как насмешка. – Вы можете быть здесь, если не желаете попадаться на глаза. Я принесу вам поесть.
Как она угадывала?.. Кьяра не могла этого понять. Может, и впрямь они с Аллайле всё-таки так похожи, что нянюшка судит её, Кьяру, по тому, как вела и чувствовала себя юная госпожа? Что ж, может быть... может быть, она однажды узнает об этом. «Всё роешится. Всё решится...»
И всё же Кьяра поняла, что ошиблась, думая, что ждать нянюшку просто так, закрывшись в комнате, будет просто. Очень скоро она поняла, что не находит себе места – даже распахнув окно и то подбегая к нему, ощущая кожей тёплый ветер, то вновь садясь на кровать. Она не выдержала – и всё-таки вышла. Прошлась по коридору, остановилась на небольшой веранде. Вроде бы тихо...
И – поняла, что ошиблась и в другом.
Именно здесь она встретила Саади – ту, кого увидеть не ожидала.
Кьяра просто услышала шаги - здесь, во дворце, она уже привыкла быть чуткой. Обернулась на миг... и – торопливо отстранилась, застыла, сделала вид, что не заметила, как травница неторопливо идёт по коридору. Всё то же простое платье, походка – чуть грубоватая, как и речь, как будто, обучаясь среди мужчин, Саади переняла и их манеры и привычки. Заметила ли она?.. Кьяра стояла к ней спиной и не решалась шелохнуться.
Заметила...
- Доброе тебе утро, цветок пустыни, - всё тот же знакомый, чуть насмешливый голос. – Что это с тобой? Могла бы и поздороваться. Запоминай: правила вежливости здесь таковы, что нам не стоит демонстрировать обид. Неужто и впрямь ты в обиде за прекрасную Аллайле, которую я оскорбила?
Кьяра обернулась. Помолчала... всё-таки поздоровалась.
- Доброе утро... таэни.
- М-м... – Саади задумчиво покачала головой. И вдруг огляделась по сторонам. – Так в обиде или не в обиде? Или... боишься, что нас с тобой подслушают? Постой-ка... девочка, кажется, я знаю. Чего тебе там наговорили про меня, что ты боишься даже поболтать?
Словно бы даже не обратив внимания, что Кьяра медлит с ответом, Саади встала рядом с ней.
- Да-да, девочка. Я всё ещё прекрасно читаю по твоему лицу.
Кьяра тоже торопливо осмотрелась. Не идёт ли нянюшка? Она могла бы помочь, могла бы просто увести её. Но... дворец велик, шаги пожилой женщины слишком медленны, а она ведь едва-едва ушла. Значит, вновь она, Кьяра, осталась одна. Одна... только лишь с незаметным призраком девушки, которую эта женщина вновь помянула дурным словом.
- Не говорите о ней... прошу вас, - Кьяра не хотела, чтобы её голос звучал жалобно, и постаралась говорить твёрдо. – Скажите мне... – неожиданно для себя проговорила она. – Ведь вы считаете, что я другая, да? Таэни... похожа ли я на неё или не похожа? Для чего господин не отпускает меня? Я... нравлюсь ему? Вы злитесь из-за этого, таэни?
Она даже не знала, зачем спросила об этом. Ведь она должна была опасаться неё, и говорить с ней о господине... не безумие ли это? И... вдруг Саади посмотрела на неё особенно внимательно. Так, словно изучала черты и пыталась найти сходство. Или... подтвердить какую-то догадку. И вдруг – вздохнула.
- Ясно, - проговорила она. Усмехнулась... но не расхохоталась, как могла бы. – Теперь я догадываюсь, чем тебя запугивали. Девочка... я не настолько глупа, чтобы ревновать к нему. Как ты думаешь... сколько у него было таких девочек? И сколько ещё будет? Я – лекарь-таэни, а это совсем иное. Я буду при нём, даже если его свергнут. Чего, впрочем, никогда не случится.
Саади произнесла это, даже не понижая голоса. Неужели... она настолько не боится слухов?! Однако... как же она играла словами! Ведь она даже не обмолвилась о том, что нарушает клятву – если бы кто-то слышал её сейчас, то и впрямь можно было бы решить, что она говорит только о преданности. А может быть... может, так и есть? Может, и зря нянюшка так говорит о ней?
И всё-таки от её слов Кьяру бросило в дрожь. «Сколько таких девочек... было и будет?» Она говорила о ней, как об одной из многих. Как об игрушке, от которой легко избавиться.
- И всё же... – вдруг добавила она, задумавшись, - насчёт тебя даже я не столь уверена. Пожалуй, ты и впрямь ещё мала, чтоб очаровывать. Может быть, господин действительно стареет и видит в тебе ту, кого уже не вернёшь.
Снова – помолчала. Отвела взгляд, как будто дальше её слова предназначались уже не Кьяре, а ветру, камню, призраку... кому-то невидимому.
- Как бы там ни было, - продолжила она, - жаль, цветок пустыни, что ты всё-таки испугалась меня. Ещё раз говорю: ты мне даже нравишься, и я бы могла поведать тебе кое-что интересное.
- Мне?! – Кьяра тут же забыла и о страхе, и о негодовании. – Что-то... о господине?
Саади покачала головой. Задумалась, выдерживая паузу.
- Хотя... немного и о нём тоже, - произнесла она наконец. – Вчера вечером к нему попросилась женщина. Я как раз была при нём – он послал за мной, потому что его вновь мучила головная боль. Видела бы ты его, когда к нему попытались обратиться!.. Хорошо, что не видела. Он-то сказал, что никого не желает принимать. Но она была так упряма, что, кажется, готова была едва ли не сама выломать дверь.
- Женщина?.. – едва слышно пробормотала Кьяра. И... вдруг её начал охватывать ужас. – Моя... наставница?
Однако Саади сразу же покачала головой. Даже немного удивлённо.
- Нет. Мать мальчишки. Просила за сына. Впрочем, как ты понимаешь, не очень-то вовремя.
И Кьяра вновь поняла, что не сумеет скрыть смятения. Мать Тхая... здесь? Она ещё не покинула это место? И... выходит, она всё-таки всё знала? Значит, была там, на площади, когда Тхай выкрикнул свои дерзкие слова. Только вот – опоздала... опоздала ли?
- Оказывается, он и впрямь из знатной семьи, - продолжила Саади, всё так же – как будто безразлично. – Что ж... может быть, у него и впрямь было с отцом кое-что общее, хотя так сразу и не скажешь. Оба слишком гордые. И слишком честные. Или сумасшедшие. Что ж... лекарям хорошо известно, что и это передаётся по наследству.
Она замолчала, и вдруг Кьяра растерялась. Зачем Саади сказала это?.. Вдруг снова Кьяре показалось, будто у них с Тхаем одно на двоих сердце: слишком хорошо она помнила, как тот говорил об отце. Говорил – и не желал иметь с ним ничего общего, отстранялся от него... как будто бы желал доказать не только смелость, но и право на то, чтобы быть иным. Что не только такие, как его отец, в этом мире могут существовать. Тхаю не понравились бы слова Саади. Кьяра даже легко представила, как его передёрнуло бы, и сама поёжилась.
Но... почему она это говорила? Неужели желала раскрыть Кьяре маленькую тайну, хоть парой слов обмолвившись о том, каков был отец её друга? Или... Вдруг вспыхнула невозможная надежда. Неужели?..
- Саади-таэни! – воскликнула Кьяра. – Прошу вас... ведь вы сказали ему? Ведь вы... вас господин, наверное, послушал бы! Ведь послушал же... да?
На этот раз Саади посмотрела на неё. И... только вскинула брови.
- Я? – проговорила она. Как-то... слишком холодно. – Боюсь, ты кое-что путаешь, цветок пустыни. Я всего лишь лекарь. Почему господин должен слушать меня в подобных вопросах? К тому же... Это верно, что ты чем-то нравишься мне. Однако я не говорила, что мы с тобой друзья.
Поправила волосы, коснулась амулета-снежинки. Тихо усмехнулась...
Кьяра уже даже не разозлилась на неё. Может быть... может, и впрямь Саади не стоило вмешиваться. Разве можно осуждать её за то, что она желает лишь сберечь себя, оставить в своей жизни всё так, как есть? Как и многие... как и все, кто не желает заступаться за воришек, которых бьют на площади, как те, кому всё равно, что плачет женщина. Тхай не такой. Не такая и наставница... но теперь их нет рядом. Она, Кьяра, должна справляться сама.
- Давай, девочка, - вдруг сказала Саади. – Я вижу, что ты даже не злишься на правду. И это чудесно. Иди к господину, цветок пустыни. Очаровывай его дальше. Ты умна. Настолько, что... может быть, я даже помолюсь за тебя богине.
И в этих словах не было смеха. И – как показалось Кьяре, всё-таки не было и обмана. И... только теперь она поняла, зачем были сказаны те слова. Саади говорила ей о Тхае и его семье не потому, что хотела донести частичку его прошлого. Ей не было дела ни до Тхая, ни до его отца. Она лишь вновь желала дать Кьяре совет. Снова – учила обманывать и её.
Почти сразу же, сказав последние слова, Саади отстранилась. Отошла – без слов, так, словно бы и не останавливалась. «Мы не друзья», - будто бы подтвердила она. Кьяра посмотрела уходящей травнице вслед – и тихо вздохнула.
...Нянюшка появилась тихо, неся в руках поднос с нарезанными фруктами. И – что-то было в этом не так. Что-то тревожное в одной её походке. Она даже не сказала ни слова о Саади, хоть и не могла не заметить её. Только поманила Кьяру за собой.
- Вот лёгкая трапеза, юная дева. Прошу вас...
И – едва слышно:
- Я не смею вас торопить. И всё же... лучше не задерживаться.
Сначала Кьяра даже не поняла, о чём речь. Осторожно взяла с подноса ломтик неведомого фрукта, надкусила... Встревожилась, вдруг подумав, что не хватало только испортить новую одежду, нечаянно забрызгав её соком. Положила на место, съела несколько виноградинок. И – поняла, что молчание стало совсем нехорошим.
- Нянюшка, - Кьяра решилась заговорить первой, - а почему вы зовёте меня так скоро? Я думала, что господин говорил о вечере, и поэтому... – она осеклась, вскинула взгляд. - Что-то случилось?
И – несколько мгновений тишины покачались вечностью.
- Я не знаю, юная Кьяра, - наконец, нянюшка ответила, и Кьяре показалось, что эти слова дались ей с трудом. – Но... он захотел видеть вас раньше. Как можно скорее.
Можно было испугаться. Затрепетать, пустить в голову отчаянные мысли... Кьяра не стала. Или, может быть, у неё просто не было на это сил. Она тихо сказала:
- Хорошо. Идёмте.
В этот раз она совсем не ожидала, что кто-то остановит их. Кому придёт в голову задерживать её, если её позвал сам господин? Однако в этот раз Кьяру ждала неожиданность. Почти у самого входа в зал один из стражников, стоявший чуть в отдалении от остальных, коснулся её плеча.
- Не пугайтесь, - проговорил он. – Вы... помните меня, юная Кьяра?
Она замерла, посмотрела снизу вверх, внимательно вглядываясь в черты лица. И... вспомнила. И от удивления и внезапной радости едва не вскрикнула.
- Я помню вас! Конечно же, я помню.
Эйдо, старый воин. Впрочем, старым он казался Кьяре раньше – сейчас она сама подросла и поняла, что он – просто взрослый, чуть-чуть постарше её дяди. Но тогда он казался ей великаном из легенд. Высокий-высокий, сильный, спокойный. Именно он чаще других сопровождал дядю в опасных поездках, на дорогах, где водились разбойники. Как она любила повисать у него на руке, чтобы он поднимал её, как пушинку! А теперь, значит, он служит во дворце... Ещё несколько дней назад Кьяра подумала бы: конечно, ведь он такой смелый, он заслуживает того, чтобы защищать самого господина! Теперь... теперь она и сама не знала, что думать. Ведь здесь ничего нет, кроме обмана... но, впрочем, какой обман нужен воину? Его дело – твёрдой рукой держать меч и исполнять приказы. Так ей говорили всегда...
- Прекрасно, юная Кьяра, - Эйдо улыбнулся ей, и она снова вспомнила, как маленькой смеялась над тем, как шевелятся у него усы. – Я услышал, что вам дарована честь отправиться с господином в поездку... я прав?
Кьяра быстро кивнула. И хотела возразить – ему-то она могла сказать, что нет для неё в этом никакой чести! Однако он не дождался её ответа. Чуть придержал за локоть, наклонился – и произнёс едва-едва слышно:
- Я буду среди тех, кто охраняет его. Однако основной моей задачей будет беречь вас, юная дева. Не бойтесь ничего. Я буду рядом и буду защищать вас. Никто не посмеет прикоснуться к вам, если вы не пожелаете этого... даже сам господин.
И, не дожидаясь ответа:
- Идите. Вам не стоит задерживаться.
Кьяра пошла. И – всё-таки ненадолго замерла, прежде чем войти в зал.
Она не оглянулась. Догадалась, что воин не желал привлекать внимания – и поэтому не дал ей даже ответить. А может быть, не хотел, чтобы она возражала. И был прав, потому что, будь у неё время, она бы отчаянно заспорила.
Защищать... от господина?! Значит, с ним говорила наставница. С ним или с дядей. И обещание было исполнено: они и впрямь сделали для неё всё, что могли. Или – намного больше. Слишком много. Кьяра даже не знала, может ли этому обрадоваться.
Ей было страшно. Ей не хотелось даже представлять, каково это – быть среди всех этих людей, мужчин, которым она, смешнеая и маленькая, могла почему-то показаться красивой, и женщин, таких прекрасных и таких скрытных. Но теперь её разумом и сердцем владел не только страх. Она сразу же подумала: если старый воин будет защищать её от господина, приди тому в голову как-то обидеть её, он может из-за этого лишиться и жизни. Почему он поступает так? Почему всё так ужасно в этом мире, что за чьё-то благополучие кто-то другой обязательно должен платить жестокую цену?
...Она переступила порог – и вошла в тот самый зал.
Алое платье, чёрные бабочки и чёрные травы.
Сколько людей смотрит на неё сейчас? Кьяра вдруг поняла, что ей становится всё равно. Господин желал видеть её настоящей. Она смелая, смелая!.. И – именно поэтому она сделала то, что подсказывало ей сердце. Не дожидаясь никого, без всякой музыки, она закружилась в танце.
Вместо неба – высокий потолок дворца, украшенный росписью. Русалки, драконы, львы, неведомые чудища. Почему их изобразили здесь? Как будто они притаились, наблюдая за людьми, изучая, кто станет новой жертвой. Верша свой суд. А где-то, невидимый, потому что руки художников не сумели изобразить его, глядит холодный бог-муж. А богиня?.. Может быть, она плачет по своим детям?
Кьяра остановилась – и только тогда, обратив на него взгляд, спросила:
- Вы ведь звали меня, господин?
Сделала ещё шаг, поклонилась. Быстрым движением поправила волосы – и... вздрогнула. Гребень, украшавший её причёску, упал на пол.
«Всё хорошо. Не страшно. Не страшно...»
- Я желаю видеть юную деву всегда, однако разве я могу настолько обременять её? – снова эта вежливая речь, от которой Кьяру начинало трясти. Она уже не понимала, от страха или от гнева. – Ты так прекрасна в алом цвете, юная Кьяра. Но я вижу, что первый мой подарок оказался слишком хрупким... Мне жаль, что так вышло, должно быть, мастер брал неподходящий материал. Я дам ему знать. Примешь ли ты другой взамен?
Кьяра внимательно посмотрела на господина. Наклонилась, подняла гребень, провела кончиками пальцев по зубцам. «Я смелая. Я натоящая». И – ответила.
- Не нужно, господин. Я благодарю вас, но... не упрекайте мастера ни в чём. Пожалуйста! Я думаю... так даже лучше. Когда я держу этот гребень в руках, мне кажется, будто он у меня давным-давно и с ним связано много воспоминаний. Мне... достаточно его.
Впервые, произнеся эти слова, Кьяра увидела на лице господина даже не удивление – растерянность. Она ждала гнева, ждала смеха, но ничего этого не было. Поднятые брови... и улыбка.
- Я рад, что юная дева нисколько не опечалена. И всё же я готов сделать ей ещё не один подарок... если она согласится остаться со мной. – Недолгое молчание. Кьяра напряглась – и почти угадала, что сейчас услышит. – Я получил важное письмо этим утром. Оно не для чужих ушей, однако я могу сказать одно. Многое изменилось, и мой отъезд должен быть назначен уже на завтра. И я всё ещё желаю и надеюсь видеть юную Кьяру своей спутницей.
Только сейчас Кьяра поняла, что среди присутствующих в зале нет наставницы. Выходит, господин не позвал её?.. Нарочно или просто не успев? Нет... он – успел бы. Сделал бы всё, чтобы успеть. Значит, он не желал видеть её и ждал, что Кьяра даст ответ сама. И тут же она подумала: она не станет ничего спрашивать. Не станет показывать ему, что не может принять решения сама. Теперь она одна. Она должна справиться...
- Господин!.. Я... хотела попросить вас.
Догадается ли он? Смотрит на неё – внимательно... может быть, даже испытующе. И – клубится чёрным дымом печаль, от которой можно задохнуться.
- Я хочу увидеть... одного человека.
Конечно же, он не мог не догадаться. По одному её голосу, по глазам... Может быть, он ждал этой просьтбы. Но – ответил на неё совсем не так, как Кьяра думала.
- Несомненно, - проговорил господин. – Ведь я обещал. Приведите его сюда!
Сюда? Значит, они даже не сумеют поговорить так, чтобы их слышали как можно меньше... Но зачем? Неужели он всё-таки желает?.. Нет, не может быть. Кьяра не могла поверить, что этот человек так мучает их. Не могла... до того мгновения, как увидела Тхая.
Его руки не были скованы. И – на нём был костюм из той же ткани, что и её. Алый и чёрный, бабочки на рукавах. Можно было представить: взмах рукой – и они словно разлетаются в стороны, словно Тхай не просто танцор, а маг. Как он прекрасен!.. Если бы... если бы только об этой красоте можно было говорить. Если бы боль не скрывалась за ней.
Кьяра бросилась к нему – и застыла.
- Я исполнил твою просьбу, дева. Последний танец ваш.
И опять – эти хищные, злые глаза. Он... он что, смеётся над ними?!
- Но, господин! – Кьяра прижала ладони к груди. – Ведь он... он не сможет. Он не поправился. Вы же сами хотели увидеть наш лучший танец, но мы не сможем!..
- Значит, судьба не позволит этого. – Спокойный и холодный... как покрытая льдом скала. – Мой день отъезда назначен, а заключённых отправляют на север через три дня под присмотром моего советника. Даже я ничего не могу изменить, юная дева.
Кьяра не успела возразить. Она смотрела на господина и говорила с ним, но Тхай слышал её. И вдруг – подошёл сам, встал совсем рядом. Притянул её к себе – и сомкнул руки в объятии.
- Не бойся, Кьяра... – едва слышно сказал он. – Я... постараюсь.
И она не смогла ответить. Это внезапное тепло, такое смелое, не подчиняющееся никому, одурманило её. Несколько мгновений она просто молчала, прижавшись к груди Тхая – неужели в последний раз?.. Нет! Господин должен увидеть, какой он храбрый, какой сильный, как любит её. Даже он не сможет противостоять этому. Не посмеет!..
Вот – они встали друг напротив друга, взявшись за руки. Едва лишь тепло начало таять, как Кьяру вновь охватил страх. Она не могла даже понять, твёрдо ли Тхай держится на ногах; и – не могла понять, что у него в мыслях. «Братик мой...»
Он повёл её за собой – раньше страха.
Такое привычное движение...
И почти сразу же Кьяра поняла: этот танец не станет лучшим.
Ей слишком страшно. Но она боялась не господина, не его охраны, не людей, которые волей судьбы оказались здесь же. Они были неважны. Нет, она слишком сильно, каждое мгновение, боялась, что любым прикосновением может причинить боль.
Вот они должны встать спиной к спине. Вот она должна взяться за его плечо. Да как же она может? Чёрные лепестки, чёрные бабочки... нет, алые! Они просто невидимы на этой ткани, но они рассыпаются, разлетаются в стороны. И звучит в ушах то страшный свист во дворе, то смех ничего не подозревающего Мори: «Кро-овь!»
...летит на землю венок – её сломанная, разбитая на части, растоптанная сказка...
- Тхай!..
Он пошатнулся, протянул руку, как будто ища опору. Так и не нашёл её... и – ничком упал на ковёр.
Почти сразу же он попытался встать. Почти смог... Кьяра хотела помочь ему, но её опередил один из стражников. Эйдо... какой же ты неосторожный, старый, добрый великан! Ты всё-таки сделал ему больно... И всё же – поддержал, не дал упасть. Значит, уже – защищаешь?
Кьяра обернулась – и заставила себя посмотреть на господина.
Она была почти уверена, что он посмеётся над ними. Скажет – вот, значит, каков был лучший ваш танец? Но он молчал. И... она в отчаянии взяла слово первой, не дожидаясь его.
- Господин! Я прошу вас, выслушайте меня!
Только кивнул. Безмолвен и мрачен, как статуя бога.
- Я... готова отправиться с вами, господин! Только... я прошу вас, молю вас. Пожалуйста, пощадите его!
«Твой крик только услаждает ему слух». Права ли ты, змея Саади?
«Я смелая. Смелая, смелая...»
- Ведь вы видели танец... Видели его на площади! Разве он не прекрасен, господин? Разве будет душа моя спокойна вдалеке от любимого города, когда я буду знать, что он... – побороть дрожь в голосе, спрятать слёзы, - что тот, кого я знаю с детства, обречён на изгнание и не встретит меня, когда я вернусь? Что он больше не покажет себя и своё умение, потому что в северных землях никому не интересны никакие танцы? Мне не нужны дорогие подарки, господин... только отпустите его!
Тень на его лице. Страшная тень... Что теперь будет? Что он сделает с ними? Услышит ли вообще её слова – или сделает вид, что их не было, как делают это другие? Почему? Потому что она девочка, которая слушает сердце, а мужчины живут разумом и считают, что чувства – пустое, то, что можно просто перебороть? Или потому что она ещё малышка, которая едва способна даже подобрать слова?
Но – сколько же боли в его глазах... о чём он может думать?
Он читает приговор...
- Юноша сам избрал свою судьбу. Разве может кто-либо помешать человеку осуществить свой собственный выбор? Даже бог и богиня не могут сделать этого.
Кьяра едва поверила своим ушам. И этот человек смеет говорить о выборе?! Он, погубивший даже свою дочь, оставивший ей единственный выбор – смерть! Она смотрела в его наполненные болью глаза – и понимала, что не может простить его.
Всякий страх покинул её – и тут же, вместе с этим, Кьяра почувствовала, как проясняется её разум. Быстро и легко, как от холодящего нутро лекарства, что дала ей Саади. Она посмотрела господину в глаза – и воскликнула:
- Тогда примите и мой выбор, господин. Прошу вас, позвольте мне... отправиться с ним!
Кьяра сама удивилась, как такое простое решение не пришло ей в голову сразу. Ведь мать Тхая говорила... но это было как будто бы не несколько дней назад, а несколько месяцев. Здесь, во дворце, было столько безумия, столько обмана, столько всего успело произойти, что Кьяра забыла этот разговор. А теперь... теперь она вдруг поняла, что это будет лучшим выходом. Суровые земли? Ну и пусть! Ни одно место не казалось ей теперь страшнее и отвратительнее, чем дворец. Она не останется здесь, ни за что. Что бы ни ждало её, она будет рядом с Тхаем. Они не обманут друг друга, они смогут друг друга защищать, как делали это всегда. Они будут живы. Их ведь пошлют не на казнь – просто далеко-далеко...
Она успела увидеть, как искажается лицо господина. Значит, и она всё же могла задеть его, пробудить в нём хоть какое-то чувство? Послушает ли он своё сердце хоть раз? Неужели до него совсем-совсем нельзя достучаться?!
- Нет! – вдруг Кьяра услышала совсем другой голос. И вновь – слишком звонкий... непростительно звонкий. И отчаянный. – Кьяра, тебе не нужно... Постойте!
На миг ей показалось, что Тхай вновь не может устоять, теряет равновесие. Она ошиблась. Не тело подвело его – он сам опустился на колени.
- Я готов... отказаться от своих слов. Я прошу у вас прощения... за всё, что я сделал. Поступайте со мной, как знаете – я приму что угодно. Не отправляйте её туда!..
Он осекся, остановил взгляд, тяжело дыша. И... склонил голову.
Кьяра не могла поверить, не хотела верить. Он всё-таки сломал себя – сам, без её слов, без её просьб. Отказался от последнего, что у него было – от своей гордости. Отрекался от своих отчаянных слов – не ради спасения себя, а только затем, чтобы она не следовала за ним.
Она шагнула к нему, протянула руку. И – только успела коснуться его лица.
- Юная дева, - почти сразу же раздался голос за её спиной. – Я не смею противиться твоему выбору. И всё же... я желал бы поговорить с тобою наедине.
Кьяра не успела даже ответить, как Тхай вскрикнул. Поднялся, едва не упал опять – и встал перед ней, заслоняя её собой. Тут же к нему бросились стражники – Кьяра даже не успела ничего понять. И – её саму схватили за руку. Неожиданно... но очень бережно.
Эйдо... это вновь вы? Всё-таки – защищаете?
«Смелая. Смелая!»
- Как пожелаете, господин, - и её голос тоже стал звонким-звонким. – Вы хотите поговорить... сейчас?
«Что будет? Что... станет со мной?»
- Если... если только юная дева не слишком устала.
Кьяра покачала головой. Нет, она не устала. Нисколько!
- Тогда пройдёмте.
Она уже вовсе не знала, что чувствует, даже когда вспоминала слова наставницы. А может быть... может быть, она всё время и ждала этого часа, когда случится самое страшное? Но... наставница говорила, что она могла ошибаться. И Тхай тоже мог. Отчего-то Кьяре показалось, что ей не нужно бояться. Не думать, не думать... не вспоминать страшного. Не вспоминать о том празднике, не представлять, как чужие руки не выпускают её. Нет, господин не похож на тех уличных хищников. Они были бездомными псами, а это – огромный лев, дракон, змей... и поэтому ему нет нужды нападать на неё. Она слишком мала, чтобы быть его добычей.
...Он шагнул первым в маленький зал – и жестом поманил её за собой. Кьяра даже почти не медлила. Лишь ненадолго прикрыла глаза – и мысленно обратилась с молитвой к богине.
И – едва слышное – за миг до того, как она прошла вперёд:
- Я буду стоять на страже, юная Кьяра.
Добрый великан едва заметно поклонился ей – и закрыл за ней дверь.
Господин сидел в кресле – почти простом в сравнении с тем, что стояло там, где он принимал гостей. Зал был крохотным, с единственным окном, и даже оно было закрыто плотной занавеской. Так тихо... как будто звуки вовсе не могли добраться сюда. И... может быть, и выбраться – тоже. Если она вдруг закричит, услышит ли её кто-нибудь?
Господин пригласил её сесть напротив – и заговорил.
- Юная дева... ты ненавидишь меня?
В последнюю очередь Кьяра ожидала услышать этот вопрос. Она думала, что господин вновь начнёт завораживать её красивыми словами, говорить неясные фразы – такие вежливые и пустые. Но здесь, когда никто не видел его, он как будто окончательно отдался своей боли, своей печали. Кьяра посмотрела на него – и поразилась. Ведь он хищник. Почему он так... беззащитен?!
- Не бойся, дева, - вдруг добавил он. – Я клянусь кровью, что не причиню тебе зла.
Клятва крови?! Кьяра вновь поняла, что этот человек никогда не станет понятен ей. Как спокойно он это произнёс – слова самой сильной клятвы... спокойно и устало. Но можно ли верить ему? И вновь – совсем недавно она не сомневалась бы. Теперь же... какое значение здесь имеют клятвы? Может быть, даже клятву крови можно нарушить, совершив какой-нибудь обман.
«Я смелая. Смелая!»
Кьяра помолчала, собралась с мыслями. И вдруг – снова её разум стал чист, как тогда, когда она сказала о своём решении последовать за Тхаем. Точно так же теперь она сказала себе: она не станет обманывать. Что бы за этим не следовало – не станет.
- Я... не знаю, господин, - произнесла она. – Я думала, что да. Но я не знаю.
Этот ответ мог показаться ложью, отговоркой, попыткой уйти. Но Кьяра говорила честно. Может быть, ей и хотелось крикнуть в лицо этому человеку – да, я ненавижу вас! Может быть, даже несколько минут назад она бы так и поступила. Но... не здесь. Не в тишине. Не после того, как он спросил об этом прямо – так, словно он, сам господин, готовится принимать удар.
- Что ж... – он едва слышно усмехнулся. Без всякой злобы – не так, как там, в зале. Скорее – с горечью. – Ты нежна и добра, юная дева. Может быть, ненависть тебе и вовсе чужда. Я убеждался в этом, видя тебя. Убеждался, слушая всё, что мне о тебе говорили.
- Говорили... обо мне? – Кьяра даже не насторожилась – вновь удивилась. – Вам?
- Мне, - вдруг лицо его стало таким спокойным. – С того самого дня, как мой сын однажды спас тебя. Это он поведал мне о девочке-танцовщице, которую приютила Ракела-таэни. И он сказал мне: взгляни на неё однажды.
- Ваш... сын? – Кьяра всё ещё не понимала. – Спас меня?
- А разве нет? – снова – тихая усмешка. – Тогда, на Празднике Цветов. Он вернулся в город на несколько дней, чтобы только успеть туда. Предаться воспоминаниям. Что ж... может быть, вам обоим повезло.
И только тогда Кьяра догадалась. Вспомнила. Когда на них с Тхаем напали... Да, их спасла не стража. Двое незнакомцев, таких богатых и важных... и юных. Она так ничего и не узнала о них. Значит... один из них был сыном самого господина?
«Смелая. Я смелая, мне не страшно... Я не обману».
- Я благодарна вашему сыну, господин, - Кьяра произнесла это уверенно и почти спокойно. Не злиться. Не расплакаться... – Но я обязана не только ему и его спутнику. Меня... защищал Тхай.
Если господин и разгневался, то не показал этого. Только – чуть нахмурился... покачал головой.
- Мальчишка не может защитить тебя, юная дева, - проговорил он. – Он слаб. Слаб и к тому же безумен, даже если ты не видишь этого. Он принесёт тебе только беду. Забудь его. Освободи своё сердце.
Он произнёс это даже не с презрением – скорее, тоже как будто устало. И... заклубилась вновь вокруг него тёмная печаль, охватила его, невидимая, но страшная.
- Ты прекрасна, юная дева, и душой, и телом. Твой танец привлечёт к тебе миллионы глаз и сердец. Ты достойна дворца, и я преподношу тебе дар, который достаётся не каждому. Неужели безумие начало охватывать и твой разум, и ты всё же отвергнешь его?
И тут Кьяра не выдержала. Она вновь ощутила, как ярость охватывает её, загорается в ней жгучим пламенем. Она вскочила с места – и воскликнула, глядя господину в глаза:
- Как... как можете вы говорить это? Тхай был прав: вы привыкли, что вы господин и все слушаются вас. Вы отдаёте приказы воинам, вы распоряжаетесь вашими придворными... всеми... Но почему вам кажется, что вы можете приказать чьим-то сердцам? Откуда вам знать, какие мечты живут в нас? Почему вы решаете, кому и что будет лучше, даже не спросив?! Вы... вы лишь ломаете судьбы. Вы ничего не понимаете!
Слёзы всё-таки потекли по её щекам. Кьяра не замечала их.
Она думала, что господин или усмехнётся, или отмахнётся от её слов. Что вновь ему будет неважно, кричит ли она или плачет. А может быть, он нарушит свою клятву – и уже придумал для неё страшную участь. Но... он просто молчал. Долго, изучая её взглядом. И вдруг – задал вопрос, такой же неожиданный, как и первый:
- Ты любишь этого мальчишку, юная дева?
Однако в этот раз Кьяра не растерялась. И – ответила честно сразу.
- Я люблю его, как брата. И я... я не прощу вас.
Прогонит ли он её? Накажет ли?
«Я смелая. Смелая...»
А господин – всё так же подобен незыблемой заснеженной горе...
- Юная дева, - он начал медленно, негромко, чуть задумчиво. – Тебе кажется, что раз я правитель, то считаю, что мне всё дозволено. А помнишь ли ты о том, что я правлю не всем миром? И что я не холодный бог, а человек, который может и умереть? Правитель обязан быть справедлив, но строг. Если он будет позволять каждому оскорблять его безнаказанно, то найдутся те, кто захочет свергнуть его и решит, что сумеет это сделать. Будет мятеж. А после мятежей власть всегда берут в руки безумцы.
Кьяра не ответила ему. Что-то похожее говорила и Саади... и Кьяра не могла забыть этого. И вдруг ей стало так страшно – от всех этих новых знаний. Она увидела, как по её одежде тянутся вышитые чёрные стебли, и вдруг подумала: все-все как будто опутаны такими невидимыми чёрными травами. Вот: цепляются, не пускают, обвиваются вокруг рук и ног, не дают сделать ни шага, хватают за горло. Вот наставница, связанная клятвой, защищающая школу, противостоящая всему и всем – и всё равно вынужденная порою отступиться от тех, кто дорог ей. Вот Аллайле, рвавшаяся из этих пут и вместе с чёрными травами перерубившая и нить собственной жизни. Вот господин... страшный, жестокий. Такой несчастный... и тоже связанный. Жалко ли его?
Нет!..
Кьяра сжала кулаки – так, будто хваталась за проклятые чёрные стебли. Она хотела разорвать их. Избавиться от них...  и стать свободной, как цветок пустыни, с которым сравнила её Саади. Или – как бабочка, которая тоже подобна цветку. Но ни один стебель не держит её на земле...
- Нет, господин, - произнесла она. – Я... всё равно вас не прощу. Вы жестоки, господин! Вы... вы думаете, что можете поступать так, чтобы никто не напал на вас, но ведь вы мучаете нас! Вы решаете за нас даже то, где мы могли бы решить сами! Вы никому не желаете добра. Вы никого не любите!
Последнее слово сорвалось с её губ, и Кьяра без сил опустилась на стул. Снова – всё там же, напротив господина. Она не могла подобрать для него правильных слов. Она умела только танцевать, танцевать – и плакать. Маленькая, глупая маленькая Кьяра.
- Юная дева, - вдруг проговорил господин. И снова... очень странно. Почти... мягко? – Я знаю, что ты плакала по моей дочери. Ты добра, дева. Может быть, этим ты сделала для меня лучшее, что только могла.
Кьяра уже даже не удивилась, что он знает об этом. И – о том, что ей раскрыли его тайну. Кто рассказал ему? Подслушали ли их разговор или это была сама нянюшка? И... для чего? Желала ли старая нянюшка... защитить её? Говорила ли с ним, чтобы господин не гневался, если она, Кьяра, что-то сделает не так? Или... делилась ли она с ним, с этим страшным человеком, собственными чувствами?
Она тихо вздохнула – и перестала скрывать слёзы.
- Мне... так жаль её, господин.
На этот раз молчание было долгим. Кьяра чувствовала, как господин изучает её, рассматривает, словно принимая какое-то решение. Или... пытаясь запомнить её. Она ждала. Не говорила ни слова. И в очередной раз с удивлением поняла – этот взгляд больше не пугает её.
И – дождалась.
- Уходи, девочка, - проговорил господин. С трудом, как будто кто-то сомкнул руки на его шее. – Я отпускаю тебя. Уходи.
Кьяра поднялась с места... и вдруг растерялась. Правильно ли она поняла его?
Нет! Потому что, вдруг покачав головой, господин жестом остановил её.
- Мудрый правитель суров, - продолжил он, - однако порой и он должен проявлять милосердие. Иначе всеобщая ненависть тоже может обрушиться на него волной и стереть с лица земли. Понимаешь ли ты меня, юная дева?
Кьяра задумалась... и покачала головой.
- Я не желаю, чтобы ты пропала в северных землях, дева. Это не та судьба, которой ты достойна. Ты будешь танцевать. И... если это тоже раскрывает твоё умение, - танцевать не одна. Уходите. Садитесь на корабль, идущий за море. Или под покровом ночи покидайте город. Идите туда, где холод и тяжкий труд не заберёт твою жизнь слишком рано. Ты свободна, дева. Лишь одно пожелание есть у меня: не возвращайся сюда, пока не пройдёт время. Не показывай здесь своего лица. Дети растут быстро, а ты ещё дитя, юная Кьяра. Скройся же, пока ты, дитя, не станешь девицей. А потом... как знать. Может быть, ты соскучишься по этому городу и возвратишься сюда.
Когда он договорил, Кьяра едва поверила своим ушам. Она до конца надеялась, но... господин просто отпускает их? Отпускает – обоих? Уйти, скрыться, не показывать лица... Это могло бы быть ужасно, но только не теперь. Кьяра уже успела представить себе иное – страшные земли, где царит зима, а холодный бог своей твёрдой рукой карает любого, кто недостаточно силён. Она приготовилась к этому. И теперь любой иной путь казался ей чудесным спасением.
Она сможет увидеться с наставницей. И... может быть, им даже смогут помочь! Разве её дядя не отправляется торговать за море, в чужие страны – так неужели он не возьмёт их с Тхаем с собой ? Пусть тайно, пусть тихо... Кьяра уже знала: никто не будет преследовать их, даже если заметит. Господин отпустил их...
Кьяра снова подумала: она ведь должна поблагодарить его. Нет, рассыпаться в благодарностях, может быть, упасть на колени, чтобы он только не передумал!.. Но... может быть, и правда безумие передалось ей. А может, она слишком устала, чтобы скрывать то, что у неё на душе. И она спросила – честно и отчаянно:
- Вы... вновь слушаете разум, господин? Разум, а не сердце? Прошу вас, скажите... вы... только из-за этого? Только затем, чтобы вас не ненавидели другие? Вы исполняете свой долг – даже милосердием?
Спустя мгновение Кьяра уже пожалела об этих словах. Вспомнила, как упал на колени Тхай, как выкрикнул слова, которые уничтожали его душу, но могли спасти её, маленькую Кьяру. Неужели она... предала его? И навлекла на них гнев уже тогда, когда они были почти спасены?
Однако господин не разгневался. И – не ответил ни на один из её вопросов.
- Уходи, девочка, - просто повторил он. – Позволь мне забыть тебя.
И вдруг Кьяра почти перестала злиться. Она встала, ненадолго замерла, ещё раз окинула взглядом человека, сидевшего напротив. Взрослого, может быть, даже уже стареющего, усталого. Измученного горем. Жестокого. Ужасного. Принесшего им столько бед. Поклонилась... Здесь было слишком мало места для танца, но – она всё-таки попыталась. Взмах рукой – как крылом бабочки. Вырваться из сети чёрных трав...
Остановилась – и сказала, тихо, без улыбки:
- Пусть в вашем сердце не будет боли, господин.
...и было всё так, как она и думала.
Корабль, ночной порт, море, солёный ветер – пока ещё тёплый. А перед этим – прощание, о котором Кьяра не хотела вспоминать. Дорога впереди, стебли чёрных трав позади. Колючие чёрные травы, алые лепестки, оставшиеся на шипах.
Они будут танцевать. Они будут жить. Ведь правда же? Долго-долго...
...и они танцевали. И о них говорили. Девочка, которая похожа на цветок и носит цветы в своих волосах, и юноша, который не прячет своих шрамов. Говорили... потом – перестали.
- ...Тхай, посмотри! Бабочка. Какая красивая!
- И правда, Кьяра. Похожа на тебя...
Вспорхнула – и улетела.


Рецензии