Украденное детство

Подушка жгла и царапала щеку. Круглая желтая луна, словно играя в прятки, то скрывалась в легких тучках, то лукаво выглядывала.
«Высматриваешь? Что такого интересного ты здесь увидела? Мои слезы? Так они для тебя уже привычны. Мои стоны? Так их ты тоже не единожды слышишь. Что еще есть такого, что тебе неизвестно? - Луна на миг застыла в окне, молчаливо и невозмутимо взирая на женщину. – Молчишь? Вот так вы все: все видите, все знаете и молчите!  Ты знаешь, как мне было нелегко, когда умер папа. Помнишь, мне едва исполнилось девять лет…»


Медленно, медленно кружит снег, заметая следы. Разрывая воздух жалобными трубными вздохами, медленно удаляется оркестр вслед за огромной похоронной процессией. Сашкина  озябшая ладошка доверчиво лежит в руке Иринки.
- Ир, а папа скоро выздоровит? А когда его назад привезут?
- Никогда, никогда он не выздоровит! Никогда! Ты что болван? Он умер! И его повезли хоронить! Умер он!
Девочка вырывает свою руку из руки младшего брата и, едва сдерживая слезы, убегает. «Умер, умер, умер…» - дробью дятла стучит в маленькой головке. Она стремглав влетает на чердак дома и забирается в свое укромное место. Зарывшись лицом в грязную, старую, подушка девочка заходится в плаче. Детское тельце извивается в судороге невыплаканных слез и горя, побелевшие губки шепчут: умер, умер, умер.… И еще долго  в самом укромном уголке захламленного чердака слышится детский плач. Ранние сумерки постепенно окутывают помещение, укрывают, убаюкивают девочку. Но и во сне ее маленькое тельце вздрагивает от рыданий и сквозь вздох нет-нет, да и прорвется всхлип.
Серенькая мышка осторожно вылезла из своего укрытия и мелко семеня лапками взобралась на кукурузный початок, валяющийся рядом со спящей девочкой. Черненькие бусинки-глазки настороженно осмотрелись вокруг, и, не заметив опасности, успокоились. Присев на задние лапки,  мышка быстренько-быстренько стала протирать передними остренькую мордочку.  Девочка всхлипнула во сне, перевернулась на бочок, свернувшись в калачик, вновь заснула. Мышка, не обращая внимания на ребенка, продолжала заниматься своим делом. Вдруг зверек замер, вытянулся настороженно в столбик, а затем шустро юркнул в свою норку.
  В чердачном проеме появилась мужская фигура, темная в  серебристом сиянии луны. Мужчина замер, настороженно вслушиваясь в тишину, затем согнувшись, стараясь не шуметь, направился в сторону закутка, где спал ребенок. Добравшись до места, он плюхнулся на подстилку рядом с девочкой и на мгновение затих, вновь настороженно вслушиваясь. Немного успокоившись, он повернулся к ребенку и  осторожно, чтобы не разбудить, прижился сзади к девочке. Одна рука его крепко обхватывает ребенка, прижимая к себе, другая скользит по ее  тельцу, забираясь под задравшееся платьице.
- Ой! – Иринка резко просыпается и удивленно смотрит, - Это ты, братику?
- Я, я.  Спи, - и он на мгновение отодвигается от нее.
- Ой, какой ты пьяный, - девочка доверчиво поворачивается к брату, обхватывает ручонками  его лицо и, чмокнув в щеку, тут же засыпает. 
Какое-то время Вовка лежит не шевелясь, затем осторожно, чтобы не разбудить, вновь поворачивает ее к себе спиной и прижимается. Руки его скользят по маленьким, едва набухшим бугоркам грудки, гладят животик, затем осторожно снимают с нее трусики.
- Ирусь, ляг на спинку, раздвинь ножки, - чуть слышно шепчет он девочке на ушко. В полусне девочка послушно выполняет просьбу,   а рука брата ложится между ее ног. На какое-то мгновение он вновь замирает, заслышав лай дворового пса, но успокоившись, продолжает начатое. Вначале движения его мягкие, осторожные. Он ощупывает все ее такие маленькие, такие нежные губки, слегка прикасаясь. Нащупав бугорок клитора, он начинает поглаживать его, чувствуя, как набухает, как становиться твердым этот  маленький орган.
Девочка спит, но дыхание ее становиться прерывистым, тельце непроизвольно двигается вслед за руками брата, и в какой-то истоме доверчиво поддается на мужские ласки.  От этих прикосновений, от изгибов, от податливости ребенка  желание волной нарастает в нем, дыхание его усиливается, и, уже едва сдерживаясь, он, нависает над девочкой.

- Ирка! Ирка, ты где? Трасця твои матери, Ирка!
Девочка просыпается от криков бабушки. Она знает, что бабушка на чердак не заберется, но инстинкт самосохранения, каждый раз  заставляет прятаться и замирать в закуточке. Вот и сейчас она осторожно подтянула ножки к себе и замерла, прислушалась, куда бабушка пойдет.
- Верка! – слышится на другой стороне дома, - наша Ирка не у тебе ночуе?
  Теперь можно осторожно сползти и незаметно пробраться в дом, вот только бы знать, что там нет мамки, и младший брат еще не проснулся. Тогда можно забраться в какую-нибудь неприбранную постель и сделать вид, что всю ночь   сладко спала в доме. Она слазит с чердака и оглядываясь, незаметно пробирается в дом, пока бабушка с соседкой обсуждают вчерашние похороны и поминки.
В доме душно и воняет бражкой, блевотиной и прокисшим супом. В большой комнате, где еще вчера стоял гроб с отцом, красуется поминальный стол, с остатками  пищи, недопитыми рюмками, окурками сигарет. Под столом, обняв подушку, похрапывает мать. Иринка пробирается в комнату, где они с младшим братом обычно спят и играют, но  из соседней клетушки вдруг появляется Вовка.
- Ир, подь сюда! - Иринка настороженно останавливается. – Ну, подойди, не бойся, - тихонько, чтобы никого не разбудить, просит брат, - Хочешь шоколадку?
- Хочу, - Иринка с недоверием смотрит на старшего брата.
- Держи, только Сашке не показывай, а то отберет. Сама съешь
Иринка быстро забирает из рук брата лакомство и прячет за спину. 
- Вот бесеня, вот бесеня! И где ж она шастае! – раздается в сенцах бормотание бабушки.
Вовка быстро скрывается в своей клетушке, а Иринка влетает в комнатку, где сопит носом младший братишка, и, сунув шоколадку под матрас, юркнув к нему  под одеяло, сворачивается калачиком. Шаркая больными ногами, бабушка подходит к кровати и трясет мальчишку за плечо.
- Сашка, а Сашка, ты Ирку не бачыв?
- Ы, – Сашка переворачивается на другой бок, одеяло сползает с девчонки, которая старательно делает вид, что крепко спит.
- О, ты глянь, - удивляется бабушка, - она спит, а я ищу!
  Иринка потягивается, всем своим видом показывая, что просыпается.
- Ирка, Хватит спать. Уставай, дытына.  Треба в магазин сбегать, сейчас мать  проснется, а ей нечем  голову полечить.
- У, - Иринка недовольно бурчит, - не хочу! Опять в долг у дядьки Ваньки просить.
- Не, я зраз дам гроши. Уставай.
- Баб, а ты мои чулки не видела?
- Та зачем они тебе сдались. На гроши, купы две, не, лучше  три бутылки самогонки. Да только быстрей, не загуляй, мать скоро проснется.
- Ба, та мне холодно без чулок.
- А ты в сапоги  ноги всунь, да бегом. Чого тут бежать, три шага.
Девочка обувает какие-то грязные, на полтора  размера больше, сапоги, накидывает бабушкину старую кофту и убегает в магазин.


Поминки по отцу затянулись. Девять дней мать, просыпаясь поутру, громко начинала причитать:
- Ох, бедная, я, бедная! Как мне жить теперь, кто скажет?
- Ганю, доця, - пыталась ее успокоить бабушка, - что тут сделаешь? Нужно жить.
- А как без Вани? – тут глаза матери  останавливались на ком-нибудь из младших детей и она, обхватив ребенка  и прижав к себе, надрывно вопрошала. - Кто вот  их воспитает? Как их поднять? Бедные мои сиротиночки! - и, припав к ребенку, заходилась в плаче.
Пятилетний Сашка, который чаще всего попадал в ее объятия, от этих причитаний постепенно начинал кукситься, потом хныкать и шмыгать носом, а через пару минут, уже вместе с матерью рыдал в голос до тех пор, пока бабушка не вырывала его из цепких материнских рук.
- Ганю, да будет уже! Зачем ребенку душу рвешь? На   вот, полечись, голова, часом, болит? - она протягивала  дочери стакан.
- Болит, мамо, болит! - жаловалась мать, дрожащей рукой опрокидывая самогон в себя. - Та голова – що? Вот моего Ванечку уже не вернуть.
- Ганю, Ганю. Успокойся. Садись,  поешь немного.
- Не, мамо! Ты собери там чего, я поеду до своего Ванечки. Он же там голодный, кто ему там подаст кусок хлебца, – и она вновь заливалась слезами.
-Та я уже все собрала, – кивала бабушка на торбочку, в которую заранее положила помин на могилку зятю.
Мать, выпив еще полстаканчика самогонки, уезжала на кладбище, наказав старушке приготовить что-нибудь к обеду.
Иринка, в моменты пробуждения матери, старалась где-нибудь спрятаться и не попадаться ей на глаза. Ей были неприятны и материнские причитания, и похмельный запах, стойко окутавший мать, и бабушкин угодливо-жалостливый вид.
Возвращалась с кладбища мать обычно не одна, а с какими-то подружками, друзьями или просто знакомыми, которые, войдя в дом, начинали голосить и выказывать сочувствие бабушке, гладили со слезами белесую головенку Сашки, который вертелся под ногами, в надежде получить от матери или гостей конфетку или пряник.  Бабушка торопливо накрывала стол, в центре которого всегда красовалась четверть с самогоном. Пойло разливалось по граненым стаканам, кто-нибудь из гостей со вздохом, прочувственно говорил: «Царствие небесное, покойнику! Хороший был человек, пусть будет земля ему пухом! Помяним!» Все кивали головой. После второй или третьей рюмки  жалобные нотки в голосах исчезали, и гости уже просто говорили, поднимая стопки: - «Выпьем».
К этому времени подходил кто-нибудь еще и с веселым возгласом: «Опоздавшим - штрафную» - вновь прибывшему наливали полный граненый стакан. Пьянка набирала обороты. Кто-то приходил, кто-то, набравшись, уходил, кого-то забирала прибежавшая жена, а самые стойкие до поздней ночи поднимали тосты, и пытались петь песни. И если бабушка одергивала наглеца - Это поминки, не крестины! - в ответ слышалось: «А давайте любимую песню покойника споем». 
В школу в эти дни Иринка не ходила. Как-то так забыла, а взрослые не напоминали. Проснувшись утром, она могла   проваляться весь день в постели, с увлечением читая книгу, лишь изредка выползая из своего убежища, чтобы стащить со стола кусок хлеба и ливерной колбасы.
  Когда-то неожиданно девочка открыла для себя клад на старом чердаке дома, два больших ящика с книгами! Вначале она совершенно не придала значения своей находке. Но однажды, убегая от материнского ремня, забралась на чердак. Просто так сидеть было скучно,  и она  стала перебирать книжки. Внимание девочки привлекла старенькая, много раз кем-то читаная,  книга А.Толстого «Золотой ключик или приключения Буратино». Вначале с интересом рассматривала иллюстрации, но постепенно увлеклась чтением так, что забыла и про мамкин ремень, и про свои проказы, и про подружек, которые ждали на улице. Вот тогда она соорудила себе маленькое убежище в глубине чердака, за печной трубой, возле  маленького окошка. Чтобы лучше видеть, периодически мыла стекло в  оконце. Постепенно девочка перетащила на чердак старый тюфяк, подушку и одеяло. Передвинув подстилку поближе к печной трубе и укрывшись одеялом, она и в зимние короткие дни с удовольствием пряталась от родных. Здесь, на чердаке, она была в безопасности, и никто ее не мешал читать, мечтать и порой засыпать под эти мечты. Как маленькая птичка, она свила свое гнездышко и наслаждалась миром и покоем в нем.
Старый трехногий табурет, накрытый бабушкиным вышитым полотенцем,  превратился в красивый столик, а сноп проса, из которого бабушка вязала  веники, прикрытый старой ряднинкой, вполне заменил диванчик. По стропилам девочка развесила вырезанные из журналов картинки и любовалась ими или фантазировала, перемещая себя в бушующее море, где вместе с отважными моряками боролась с огромными волнами, или в темный лес, по которому неслась на спине серого волка. О ее убежище не знал никто, так как никому в голову не могло прийти, что  в дальнем углу заброшенного чердака живет своей жизнью маленький человек. Это был ее мир!
Старший  брат учился в ФЗО, проходил практику на вагоноремонтном заводе. Уходил на работу рано, когда все в доме, кроме бабушки, еще спали. Вечером возвращаясь, он наскоро мылся, переодевался и убегал в клуб. Порой мать вылавливала его, и эти встречи всегда заканчивались ссорой.
- Вовка, ты зарплату получил? Где деньги?
- Какую заплату, мам? Какие деньги?
- Как какие? Ты ж на заводе работаешь?
- Не работаю, а прохожу практику?
- Какой хрен разница? Ты работаешь, значит, получаешь деньги. Гони зарплату, мне детей кормить нечем?
- Не устраивай пьянки, будут деньги…
- Ах ты, сопляк! Ты еще матери будешь указывать, как жить? Давай деньги?
- Нету у меня денег! Нет!
- Тогда нечего и жрать здесь! Бабка, если еще раз этого живоглота покормишь, убью!
- Ганю, шо ты говоришь, - пыталась усовестить  разбушевавшуюся мать, бабушка, - он же дитына, откуда у него деньги?
- Дитына, хрен дубина! Он уже девок щупает. Нет денег, пускай идет работать! Я его кормить не собираюсь. Пусть убирается к своим Райкам. С какой ты там спишь? С мамкой или дочкой?
- И уйду, уйду! Вот закончу учебу и уйду! Только ты меня и видела! – взвивался Вовка.
- Ганю! Вовчык! – суетилась между ними бабушка.
- Катись, катись, нахлебник!
- И уйду! - хлопал дверью сын, убегая. 
- Ишь, испугал, - продолжала бушевать мать. - Вот вам вся благодарность! Растишь их, кормишь,  а они  готовы глотку тебе перегрызть! Ты их, мамо, не защищай, не защищай!
    Иринку эти ссоры не трогали. Она была погружена в свой мир, мир книг и грез.

Март пролетел незаметно и  однажды, обеспокоенная отсутствием ученицы, к ним пришла школьная учительница девочки. Екатерина Семеновна долго стучала в ворота, собака заливалась лаем, но никто не подходил.
- Вы до кого, дамочка? - спросил,  проходя мимо, сосед Яшка.
- Мне к Горелкиным необходимо попасть. Не подскажите, когда они  бывают дома?
- Та кто ж вам нужен? Ганька сейчас на базаре трется, Вовка на заводе, а бабка - та усегда дома.
- Я стучу, но  не открывают.
- Та вона ж в грядках роется. А вы так ступайте. Вот  крючок снимите, да входите.
- Но там собака, - растерялась учительница.
- Та она не кусается. Да и прицеплена далеко, не достанет. Идите, идите, не бойтесь!  - Яшка открыл перед женщиной  калитку.
Чувствуя неловкость от такого внимания, учительница осторожно шагнула. На ее удивление, лохматый пес, до этого рвавшийся с цепи, перестал лаять, склонил голову  и, приподняв одно ухо, с любопытством уставился на нее своими черными глазами-сливами. Поняв, что пришедшая ничего вкусного ему не принесла, пес  потянулся, выгнув спину, затем широко, во всю свою собачью пасть зевнул и равнодушно улегся возле конуры. Успокоенная ее дружелюбием, женщина осмотрелась вокруг.
Большой двор выглядел неухоженным и заброшенным, и только тропинки от калитки до крыльца веранды и вокруг дома напоминали, что кто все же здесь живет. Перевернутые ржавые ведра с прогнившими днищами, разбросанные доски, куски толи и тут же кастрюля с протухшей пищей подчеркивали бесхозяйственность и  равнодушие обитателей дома к бытовым условиям. На грязном крылечке рядом с помойным ведром валялись сломанный детский грузовичок и кукла-голыш с оторванной рукой и без одного глаза. Учительница вновь собралась ретироваться, как вдруг    из-за угла дома вышла старушка, в старой рваной кофте, длинной юбке, калошах на босу ногу и в чистом белом платочке на голове.
- О, та вы до нас, чы що?
- Здравствуйте, - вежливо поздоровалась растерявшаяся учительница. – Простите, а Ирина Горелкина здесь проживает?
- Ирка? Та здесь, где ж ей буты.
- А вы кто? Ее бабушка?
- Та тож, бабка. А вы зачем  ее шукаете? Та проходить в  хату, - пригласила старушка.
- Она  в школу не ходит.
Учительница прошла вслед за старухой в дом, по дороге отмечая все ту же захламленность на веранде и в доме.
- Та у нас горе. Зять мой, ейный батько помер. Вот вона и не ходить.
- Но уже месяц прошел, как его похоронили или я что-то не так понимаю. Пора уже девочке и в школу вернуться. Сейчас, знаете ли, конец учебного года на носу, много нового материала изучаем. Девочка может отстать. У нее с успеваемостью не очень большие успехи и достижения.
- Так-то воно, так.
- Простите, а я могу с девочкой поговорить?
- Та чого ж не можно? Можно и поговорить. Ходите сюды, - и бабушка провела учительницу в комнату, где спали и играли дети.
Увлеченная книгой, Иринка ничего не видела и не слышала. Она жила жизнью героев и была там, в царстве-государстве за тридевять земель, где Алиса с Татошкой, Дровосеком и отважным Чучелом шагали по неведомым дорожкам. Ее черная лохматая головенка, давно не видевшая расчески, едва торчала из вороха тряпья, в которое закуталась девочка. Рядом с раскрытой книжкой валялась засохшая корка черного хлеба.
- Ирина, добрый день, Ты почему в школу не ходишь?
От неожиданности девочка резко повернулась в сторону вошедших, задела книгу, которая медленно поползла с кровати, подтолкнув по ходу краюху. Девочка, не обращая внимания на хлеб, быстро подхватила книжку и аккуратно ее закрыла, расправила бережно смятый листок, прижала к себе.
- Добрый день, Екатерина Семеновна!
- Что ты читаешь, девочка?
- Алису, - Девочка еще крепче прижала книгу к себе.
- Что ж, «Алиса в стране чудес» - интересная книга. А ты все там понимаешь? – девочка кивнула в ответ головой. – А почему в школу не ходишь?
- Не знаю.
- Но тебе просто необходимо посещать уроки, иначе ты останешься на второй год. Тебе разве хочется, как Кравец по три года сидеть в одном классе? Все ребята дальше пойдут, а ты останешься на второй год.
- Кто это останется на второй год? – в комнату вошла мать. Она уже где-то «полечилась», но видимо не достаточно, потому что была агрессивно настроена. – У ребенка отец ушел на тот свет, ребенок сиротой стал, а вы ей угрожаете? – Она подлетела к кровати, подхватила девочку и прижала к своей груди, запричитала, - Бедное мое дитя! Не успела ты осиротеть, как уже всякие тебя в грязь топчут! О, горе нам, горе, бедным сиротам!
- Анна Владимировна, зачем Вы так говорите? – попыталась остановить ее смутившаяся от такого выпада, учительница. – Я никого не обижаю и не собираюсь. Девочке необходимо ходить в школу. У нас новый материал, она отстанет от своих сверстников. И я пришла узнать, может быть Вам чем-нибудь помочь?
-Помочь? А чем вы можете нам помочь?
Мать резко  оттолкнула девочку опять на кровать, и та, от неожиданности, откинувшись, ударилась затылком о стенку. От боли у девочки выступили слезы на глазах, но, ни крика, ни стона никто не услышал и не обратил внимания на ребенка.
- Ну… Ну я могу доложить директору о вашем положении, и может быть, родительский комитет окажет вам материальную помощь, - неуверенно пролепетала учительница.
- Материальную помощь? Это хорошо. Это для нас необходимо.
- Но девочка должна ходить в школу.
- Ирка, -  мать грозно повернулась к ребенку. - Ты почему в школу не ходишь, а? Чтобы завтра же бегом бежала на уроки. Бабця, ты не забудь ее рано поднять. Пойдемте, Екатерина Семеновна, помянем моего мужа родненького, так безвременно ушедшего. Мамо,  што там есть на помин поставить?
Учительница с удивлением смотрела на все происходящее. Жалость и неприкрытый ужас отражался у нее в глазах.
- Ирочка, ты приходи завтра в школу, мы с тобой позанимаемся дополнительно. Ты обязательно догонишь ребят, - Екатерина Семеновна погладила испугано забившуюся в угол кровати девочку по лохматой головке.
- Да придет она, придет. Я вам обещаю, - успокоила  мать учительницу, - Пойдемте до стола.
- Нет-нет. Что вы? Мне еще к трем ученикам необходимо заглянуть. Заболели ребятки.
- А, успеете, - мать беспечно махнула рукой. - Вот помянем Ванечку и ступайте себе до своих учеников.
Они вышли из комнаты. Иринка погладила себя по набитой шишке и опять влезла в свою норку, развернув книгу, углубилась в чтение, но уже настороженно вслушиваясь в разговор на кухне. Учительница долго отнекивалась от материнских приглашений выпить за помин души отца, и чем бы все это закончилось, кто знает, если бы не пришла тетя Рая, соседка и материнская подружка со своим ухажером. Мать переключилась на пришедших, и учительница тихонько ускользнула из дома. Иринка, выглянув в окошко, увидела, как Екатерина Семеновна торопливо закрывала за собой калитку.
На следующее утро бабушка рано разбудила девочку.
- Уставай, деточка, пора уже.
Сонная девочка  выползла из-под вороха тряпья и, поеживаясь от утреннего холодка, побежала к большой бочке, что стояла за домом. Плеснув себе в лицо  воды, проснулась окончательно и вернулась в комнату, где уже завтракал старший брат.
- Ба, а где моя форма? В чем я пойду?
- Та кто ж его знает, где ее искать. Я тебе нашла  юбку да кофту, сегодня сходишь, а я поищу потом  форму.
- А чулки где, холодно на улице?
- Да вон они под кроватью валяются вместе с ботинками, - подсказал брат.
Девочка полезла под кровать за вещами. Платьице ее приподнялось, открыв обнаженную попку. Брат внимательно следил за ее действиями. Желание вновь охватило его. Не допив стакан молока, он выскочил из-за стола.
- Вовка, ты куды не емши?
- Ба, я опаздываю…

Кое-как собрав портфель и одевшись, девочка  допила оставленное братом молоко, сунула краюху хлеба в карман, и собиралась выйти из дома, но бабушка ее остановила.
- Куды ты такая нечесана. Подь сюда, я тебе причешу.
- Ба, ты больно будешь чесать. Давай я сама.
- Нет времени тебе уже чесаться. Запоздаешь в школу. Годь сюды.
Старушка корявыми пальцами быстро расплела косички и провела по ним гребешком. Кудрявые волосы, словно почувствовав свободу, пышной шапкой улеглись вокруг головки девочки. Бабушка расчесала их и жестко заплела в две косы, перевязав цветными тряпочками из-за отсутствия лент.  Девочка стойко выдержала все испытания, и едва бабушка отпустила, как она шмыгнула за дверь.
В школьном дворе мало что изменилось за время ее отсутствия. Мальчишки все так же гонялись друг за другом, девчонки, сбившись в кучки,  о чем-то шептались и хихикали. 
Иринка за время сидения дома успела соскучиться и по урокам, и по своему классу, и по своим одноклассникам, хотя особо ни с кем дружбу в классе не водила. В школе она училась и дралась. Правда дралась она лучше, нежели училась. 
Неухоженная, в грязном платьице, с обгрызенными ногтями, она не вызывала симпатию одноклассников. Они дразнили ее, и  любой промах вызывал у них приступ злого детского смеха. Дети, самый безжалостный народ, порой бывают не оправдано  жестокими. Иринка не любила, когда над ней насмехаются. На любую злобную выходку  товарищей она отвечала кулаком, и если видела, что в толпе ей не одолеть кого-либо, она подкарауливала обидчика и в одиночку устраивала ему такую трепку, что тот надолго сторонился ее и больше не высказывался резко. Постепенно между ней и одноклассниками выросла стена неприязни и отторжения. 
  Первым Иринку увидел Колька Пациоркевич.
- О, глянь, хлопцы! Вонючка ползет снова в школу!
- Зачем ты так, - одернул его всегда вежливый Славик Кулинич, - У нее отец умер, а ты? Разве так можно?
- Ну и что из того? От нее как воняло, так и воняет – и Колька громко захохотал.
Но, как ни странно, ребята его не поддержали, а Гришка Кравец отвесил оплеуху.
- Помолчи, дурак!
Иринка не обратила на их выпад никакого внимания, прошла в класс и плюхнула портфель на свою парту.
- Ты чего сюда уселась? – с удивлением спросила ее  Маруся, соседка по парте, - Ты теперь тут не сидишь. Со мной Верочка сидит. Вер, Вер, иди скорее, а то Ирка хочет снова со мной  сесть! – позвала она вошедшую следом за Ириной подружку.
- А где я сидеть буду?
- А ты с Кравцем, на задней парте.
Иринка равнодушно пожала плечами и отправилась за последнюю парту. В это время прозвенел звонок и все быстро заняли свои места. Последним вальяжной походкой вошел Кравец, высокий переросток-мальчик. Вошла учительница, поздоровалась и  разрешила детям сесть. Дежурный четко доложил, что в классе все присутствуют.
- Так,  - Екатерина Семеновна обвела взглядом класс. – Ирина,  а ты почему уселась на последней парте? Возвращайся на свое место. Тебя никто на камчатку не пересаживал.
- Екатерина Семеновна, а можно я с Верочкой сидеть буду? - заканючила Маруся.
- Нет. Вера отправиться на свое место. Быстрее, быстрее девочки, пересаживайтесь. Ирина, ты почему в домашнем платье пришла? Где твоя форма
- Я ее не нашла, - равнодушно пожала плечами девочка.
- Но в школу надо ходить в форменном платье. Ладно, сегодня так посидишь, а завтра без формы не приходи. Поняла?
Девочка согласно кивнула головой.
- Итак, ребята, сейчас мы будем писать диктант, - учительница повела занятия.
- Опять с тобой, вонючка, сидеть придется. Чего приперлась?
- Отстань, - отмахнулась Иринка.
Учительница заметила перепалку девочек.
- Ирина, перенесла учебники? А теперь ступай  к техничке и попроси у нее новый мелок, этот что-то плохо пишет. Дежурный, почему  не подготовили класс? Ступай, Ирина, ступай!  - девочка послушно вышла.  - А теперь, ребята, я хочу с вами поговорить по-взрослому. Вы знаете, что у вашей одноклассницы большое горе, умер папа. Поставьте на минутку себя на ее место. Ответьте честно, вам будет очень больно и печально, не так ли? Вот и Ирине сейчас очень плохо. Я недавно была у них дома. Мама плачет, бабушка старенькая. Вашей однокласснице очень плохо и вы должны отнестись к ней с участием. Должны помочь ей справиться с горем.
- Что, целовать ее, что ли? – подал голос Додик.
- Нет, никто вас целоваться не просит, а вот людьми надо быть. И тебе, Додик, давно пора стать взрослым и перестать привязывать косы девочки к парте, или ты думаешь, что я не вижу? И еще, для всех говорю, если услышу, что кто-то обзывается или называет друг друга не по имени, будете наказаны. Вы уже взрослые, учитесь уважать друг друга! Вопросы есть? Нет. Открывайте тетради, будем писать диктант. Что Ирина, нашла техничку?
- Ага, - запыхавшаяся девочка протянула учительнице мелок. 

2


«Девять лет… Какой наивный, какой нежный и какой глупый период жизни. Увы. Это у других. У меня все уплыло со звуками похоронного марша, под который увезли отца на  кладбище. Все. Детство кончилось.  В прямом и переносном смысле. Кто тогда пожалел меня, маленькую, забитую и забытую девочку? Кто вытер слезы? Кто приголубил?»


Со школы Иринка пришла довольная, сегодня дважды ее похвалила Екатерина Семеновна. Первый раз, когда писали диктант, и она проверила, как девочка написала слово «пришел». И второй раз на уроке математики, проходя между партами, она отметила, что девочка раньше всех решила сложный пример. Такие похвалы доставались ей не всегда, и потому сегодня  хотелось поскорее добраться домой  и сделать домашнее задание, чтобы завтра, когда учительница будет проверять, вновь похвалила. Но при подходе к дому, она услышала, как из раскрытых окон неслось: «Когда б имел  златые горы…» У матери были гости.
Незаметно девочка  пробралась на чердак в свое убежище. Очень хотелось кушать, но она знала, что если попадется бабце или матери на глаза, ее  пошлют, либо к дяде Грише за водкой, либо к Рябинушке за самогоном. На ее счастье, на табурете-столике валялся недогрызанная  краюха черного хлеба. Краюха такая черствая, что разгрызть ее просто невозможно и девочка, засунув в рот корку, принялась просто ее сосать, одновременно разложив тетради для выполнения домашнего задания. Она не обращает внимания на крики, доносящиеся из дома, ей хорошо и спокойно в своем домике. Выполнив домашнее задание, девочка осторожно выглянула. Во дворе пусто, лишь пес, закрытый в старой будке, высунул голову и настороженно смотрит. Он такой же голодный, как и девочка.  Крики и песни в доме утихли. Наверно ушли к кому-нибудь, решает девочка и спускается вниз.
Окна и двери в доме нараспашку. На столе в большой комнате остатки пиршества. В кухне, в своем закутке, в сонном забытье похрапывает  бабушка, уткнувшись носом в подушку. Девочка осторожно заглядывает в комнату, где спят они с братом и на мгновенье замирает от неожиданности. На ее кровати совершенно нагие, крепко обнявшись, спят мать и какой-то мужчина. Их тела сплелись в едином порыве, и застыли,  во сне не разомкнувшись. Какое-то мгновение  ребенок удивленно смотрит на необычную картину, затем осторожно прикрывает дверь и, ухватив кусок колбасы и хлеба со стола, убегает к себе, на чердак, по дороге прихватив постиранное бабушкой школьное платье, болтающиеся на веревке во дворе.
Аккуратно развесив платьице возле теплого дымохода, девочка передвигает поближе к нему свою постель, заводит  старенький будильник на семь часов – не проспать бы в школу, затем  достает из ящика потрепанную книжку, и только после этого принимается за еду,  откусывая  по очереди хлеб и колбасу  и одновременно читая книжку.  Постепенно  все окружающее исчезает, и мир погружается в синий сумрак вечера и книжного бытия.  Когда сумрак становится настолько плотным, что уже невозможно разобрать буквы, девочка аккуратно откладывает книжку  в сторону и задумчиво смотрит в чердачное окошко. Оно маленькое и в него заглядывает одна единственная звездочка. Такая далекая и недосягаемая! Каждый раз, когда она появляется в окошке, девочка разговаривает с ней. Ей кажется, что там, высоко-высоко, на этой далекой звезде живут те люди, что ушли из этой жизни. Это они зажгли свет и от этого света звезда видна на темном небе. Там, где-то далеко-далеко и ее папа. Сейчас он тоже смотрит на землю и думает, где там его девочка, его доченька.
«Знаешь, папочка, - шепчут губки девочки, - а меня сегодня в школе похвалили. Екатерина Семеновна сказала, что я молодец и раньше всех решила  пример правильно! А еще я сегодня ни с кем не дралась. И сделала все домашнее задание. А завтра я  не просплю, я будильник завела…»
Девочка шепчет и шепчет звезде-папочке  о своих нехитрых, детских делах, и постепенно ей кажется, что звезда ее слышит и довольно покачивается в ответ, покачивается и убаюкивает ее.
Вдруг сквозь дрему девочка улавливает  скрип лестницы, ведущей на чердак.  Встревоженная, она быстро прячется между снопом и дымоходом, пристально всматриваясь в проем чердачного выхода. Дверца открывается и в фигуре, появившейся в проеме, девочка узнает старшего брата.
- Братику, это ты? –  шепотом, все еще настороженно, спрашивает Иринка.
- Я тебе  поесть принес. Будешь? - усевшись на тюфяке, где девочка спала, он разлил принесенное  молоко в железные кружки.  - Холодно тебе здесь спать?
- Не-а. От грубки еще жар идет. Бабця печку сегодня долго топила, самогонку гнала. Они там спят?
- Ты это…  не ходи туда, когда они там.
- Та ладно, Вовк, мне здесь хорошо. 
Девочка  сладко потянулась, и, поправив подушку, улеглась. Брат сидел рядом и задумчиво покусывал соломинку. Он поздно вернулся, и уже собрался спать, но стоны, шепот и шорохи  в соседней комнате  мешали уснуть и  вот он здесь, возбужденный юношеским необузданным желанием.
- Че сидишь? Пойдешь вниз?
- Не, - парень улегся рядом с сестренкой. – Ты спи, я рядом полежу.
Вовка не хотел возвращаться в дом, слушать пьяные оргии. Идти к подружкам также не было желания. Он прилег рядом с сестренкой. В чердачное окно с любопытством заглядывала луна.
- Я на следующей неделе уеду на практику в другое депо, но скоро вернусь.  Ты тут не шали и с мальчишками не дерись, а то разобьют тебе лицо и станешь некрасивой. А то еще и глаз выбьют. Мальчишки они дурни, не думают. А ты девочка.
- Не бойся, я их сама поколочу если что.
- И в дом, когда мамка гуляет, не ходи. Пьяные мужики  сами не понимают, что делают. И за Сашкой присматривай. Малой он еще.
Брат еще что-то говорил, но девочка не слышала, подложив ручки под щечку, она сладко спала. В доме перестали петь песни. «Неужели утихомирились и разошлись?» Но через какой-то промежуток времени раздался звон разбитого стекла и крики. «Опять что-то не поделили. Дерутся. Интересно, кто кому сегодня морду набьет?»
Вовку разбудил звон будильника. Девочка спала, лежа на спине. Он осторожно, чтобы не разбудить сестру, перевел будильник еще на десять минут и выскочил с чердака. Окунул голову в кадушку, не заходя в дом, убежал на свой завод.


Мать бушевала. Накануне ее вызвали в школу на педсовет. Надеясь, что вызвали для получения обещанной материальной помощи, она с утра не пила и даже одела в более чистое платье и туфли на каблуках. Вернулась она в сопровождении своей любимой подружки Раечки Большой, пьяная, с растрепанными волосами и заплаканными глазами.
- Ой, мамо моя, родненька! – запричитала она с порога. – Ты  представляешь, что они мне предложили? «Анна Владимировна, мы видим, что вам очень нелегко содержать своих детей, - передразнила мать директрису, - и решили помочь, направить детей в детский дом». Благодетели, мать их! Моих детей в детдом? А вот этого они не хотели? -  она сделала хулиганский выпад рукой.
- Ганю, что ты говоришь? Как это так? При живой мамке и в детдом? Они что. Сошли с ума там?
- Вот и я им так сказала. Да я с голоду пухнуть буду, а детей не отдам! Они с комиссией придут, смотреть в каких условиях дети живут. Сволочи! Пусть за своими детьми смотрят! А я как могу, так и воспитываю!
- Ганя, успокойся! Не заберут они детей. Мы все, соседи, встанем на защиту. Где это видано, чтобы при живой мамке детей в детдом отдавать? – успокаивала подружку Раиса. – Пойдем ко мне, посидим, потолкуем, обсудим ситуацию?
- Та, у тебя твой Колька дома.
- Нет, одноглазого дома нет. Он вчера уехал в деревню, на заработки. Вот тоже еще нахлебник на мою больную голову!
- Зачем вы  будете ходить туды-сюды. Садитесь уж тута, я картошки нажарила,  -  не пустила бабушка подружек, зная неуемный характер дочери.
Две подружки уселись на кухне, и долго было слышно как они, наливая и поднимая стакан с самогонкой, подбадривали друг друга: «Ну, давай, выпьем, чтобы все это решилось в мою пользу». «Да забудь ты об этом, ничего они сделать не смогут!»
На следующий день мать приняла решение начать жизнь по-новому. Утром, проснувшись и выпив только рюмку самогонки «для поправки здоровья», она твердо заявила бабце:
- Все. Больше мне сегодня не давай! И вообще, что вы тут устроили срач в доме! Во всех углах гадюшники поразводили!
- Ганю, та я как могла!
- Во-во! Как могла! Не дом, а помойка! - и мать взялась за уборку.
Когда Иринка пришла со школы, деятельность матери была на пике. На улицу были вытащены все постели для просушки на солнышке, бабушка сидела возле бочки с водой и старательно натирала битым кирпичом старые прокопченные кастрюли, Сашка выколачивал палкой пыль с подушек, на летней печке стоял большой котел, в котором булькало белье, поставленное вывариваться, а мать старательно белила печку.
- Ну, чего зенки вылупила? Ступай хоть в своей комнате порядок наведи. Вон, всю этажерку книжками да тетрадками завалила! – приказала она удивленной девочке.
Весь день в доме шла работа. К вечеру усталая, но довольная семья уселась за стол ужинать. Ужин был скудный – картошка в мундире, селедка и сало, порезанное тонкими ломтиками, но дети ели с большим удовольствием. И даже старший брат не пошел в свой клуб, а со всеми вместе сидел за столом. Убрать и помыть посуду ни у кого уже сил не было, поэтому ее привычно сложили в тазик, и остались играть в домино. Только бабушка, уморившись за день, ушла в свой закуток за печкой, и оттуда слышался ее привычный храп.
- Мам, а ты мою форму не нашла? Мне учительница приказала без формы в школу не ходить.
- Нашла и уже постирала. Сходи на улицу, сними и повесь над печкой, чтобы до утра высохла.
- Мам, а ты мне сделаешь белый воротничок и манжеты.
- Вот завтра буду белье чинить и сделаю.
- Ура! У меня будут манжетики и  воротничок! Мам, а фартук черный сошьешь?
- Посмотрим.
- Ну, мам.
- Не канючь! Я сказала – посмотрим. Иди платье неси, а то на улице не высохнет до утра. И вы давайте спать укладываться. Вовка, тебе завтра на завод, утром не добудишься.
Неделю  мать, ругаясь и матерясь на все и вся,  наводила порядок в доме. Перемыла полы, перестирала белье, перетрясла постели и даже сшила новые ситцевые занавески в детскую комнату и штору, которая отделяла бабушкин закуток от  кухни. Дети в силу своих возможностей помогали ей. Старший брат по вечерам возился во дворе, складывал разбросанные доски, остатки кирпича, вывозил на свалку мусор. В эти дни мать почти не пила, лишь с утра рюмку опрокидывала, да вечером «от устатку». Казалось, жизнь возвращается в этот дом. Но в выходные мать отправилась на базар.
- Ганю, ты ж там недолго,  - заволновалась бабушка. 
- Не беспокойся, мамо! Пойду куплю мяса, да может ливеру свежего, спечем детям пирожки! К обеду вернусь. Ты тесто поставь.
Но к обеду мать не вернулась. Бабушка вначале выходила за ворота и вглядывалась вдаль улицы, приложив руку ко лбу в виде козырька. Трижды она перемешивала  тесто, тихонько ворча себе под нос: «И зачем  я ее отпустила? О боже! Неужели снова  напьется? Спаси и сохрани, Господи!» К вечеру, поняв, что ливер сегодня вряд ли будет доставлен, она испекла пирожки с картошкой и  щавелем, чему дети были не меньше рады.
В сумерках мать привез дядька Степан, дальний родственник, живущий в селе. Она, свернувшись калачиком, спала в его старой телеге, прикрытая соломой.
- Мотря, - позвал он бабушку, стуча в ворота. - Ходы сюды! Там Ганка  пьяна и гола спит. Я ее под горою надыбав, – тихо, чтобы не слышали дети, рассказал он бабушке. - Неси какую-нибудь рядныну, завернем и до хаты внесем. Только треба кого-то  позвать, я один не могу.
- Ой, зараз, зараз, - захлопотала бабушка. - Я рядну принесу, та Вовку позову. А ты  заезжай до  двору.
Втроем они перекатили спящую мать на большое покрывало, укрыли простыней и внесли на веранду. Уложив дочку на старый диван, бабушка пригласила гостя к столу, отведать пирожков. Ей очень хотелось узнать, что случилось с ее непутевой дочкой. Но дядька ничего не знал.
- Еду, смотрю, лежит. Мабуть, думаю, не жива. Посмотрел, нет, дышит. Я и привез до дому. Не бросать же ее под кущами.   
С этого дня мать вновь ушла в запой, а в доме поселился хаос и неуют.
Незаметно прошла весна. Закончился май, в школе наступили каникулы. Иринку с тройками, но перевели в четвертый класс. Накануне роспуска детей на каникулы, Екатерина Семеновна провела классное собрание, выдала табель об окончании третьего класса, похвалила  отличников, высказала сожаление второгодникам, пожурила лентяев.
- Вот ведь можете учиться лучше, да лень-матушка раньше вас родилась. Надеюсь, в следующем году вы повзрослеете, поумнеете и будете учиться лучше.
Когда прозвенел звонок и радостные дети  устремились на  улицу, она задержала Иринку.
- Ирина, скажи маме, чтобы пришла завтра в школу. Я ее буду ждать.
Иринка согласно кивнула и, подхватив портфель, побежала вслед за одноклассниками, но у двери резко остановилась, наклонив упрямо голову, подошла к учительскому столу. В классе они остались с учительницей один на один.
- Что случилось, Ирина? Ты что-то забыла?
- Мамка в школу не придет. Она сказала, что больше ее ноги тут не будет.
- Почему?
- А это правда, что меня хотят в детдом отдать? – облизнув пересохшие губки, шепотом спросила девочка.
- Тебя в детдом? – удивилась учительница. - Ах, да. Пока не знаю. Это не от меня зависит, это как педсовет и комиссия решат. Но уже в следующем учебном году.
- Я, я, – девочка подняла глаза на учительницу. - Я… согласна.
Не дожидаясь ответа, девочка стремглав выбежала из класса, резко захлопнув за собой дверь.
Иринка бежала по длинному школьному коридору и слышала, как сильно бьется ее сердце. Ей было страшно, а вдруг мамка узнает, что она просится в детдом. Мать не простит и еще выгонит на улицу босую и раздетую. «Ну и пусть выгоняет, пусть! Я пешком пойду в Телиницы, найду детский дом, сяду на порожке,  и скажу, что у меня нет никого. Ни папы, ни мамы, ни братиков. Я скажу: «Пожалейте сиротку и заберите к себе. Я буду хорошая, я буду учиться и помогать всем. Только возьмите меня!» и они пожалеют и возьмут. Там хорошо. Там чисто и убрано, там все добрые и никто никого не обижает. Там дети не обзываются. Там дети дружат. И у меня будут друзья!»

На улице громыхала неожиданно налетевшая гроза. Еще светился солнцем край небосвода, а здесь, над домом низко нависли тучи и, столкнувшись лбами, громко спорили, кому уступить дорогу.  Иринка забралась на чердак в свое любимое убежище, и  с упоением читала книжку, не замечая ни грома, ни молний, ни проливного дождя, хлынувшего из глаз побежденной тучки.  В это лето девочка с большим удовольствием осваивала залежи своих ящиков с книгами и редко выходила на  улицу. Драться с мальчишками она не хотела, играть в футбол и в войнушку тоже, а девчонки ее в свои компании не брали.

Вчера Иринка ходила в гости к своей подружке Светочке, которая живет на соседней улице. Со Светочкой они  дружат давно, с тех пор, когда папа работал со Светочкиным отцом в одной поездной бригаде. Дядя Юра был помощником машиниста, а Иринкин папа  - старшим кондуктором или, как любила говорить мать, «главным руководителем заднего вагона». Бригада была очень дружная, всевозможные праздники и  юбилейные даты отмечали вместе с семьями. В то время как родители поднимали тосты, дети, которым запрещалось подходить к столу, развлекались либо в саду, либо в детской комнате, где им тоже накрывали стол с вкусными сладостями.
Светочка, старшая среди детей, всегда  играла роль хозяюшки и заводилы. Иринка была влюблена в Светочку. Ей нравилось все в этой девочке, и ее длинная русая коса, всегда гладко зачесанная с вплетенной красивой ленточкой, и ее форма с белым кружевным воротничком-стойкой и белыми манжетами, и школьный фартук из блестящего черного атласа, отделанный кружевом. А какие красивые всегда были платьица и  туфельки у Светланки! А еще и белые носочки!  И вся она была такая светлая, чистая, спокойная и уверенная!
В отличие от Иринки, вечно куда-то бегущей и ничего не успевающей, в старых, стоптанных башмаках, неизвестно кем ношенных, не  знавшим ваксы, в рваных бабушкиных кофтах. Свои волосы, черные, непокорные, вьющиеся и вечно торчащие в разные стороны,  Иринка не любила, потому что, как их не зачеши и не заплети, через  - час полтора они превращались в копну соломы. Таких башмачков и таких платьиц, как у Светочки, у Иринки никогда не было. Даже тогда, когда папа не болел и часто покупал ей книжки и игрушки. А теперь и подавно, ждать не приходилось подарков. Мать  все дни плачет, что пенсию начислили на детей маленькую, денег не хватает даже на питание, в ведь необходимо еще платить «ссуду», которую папа брал на работе для постройки дома. Что такое «ссуда» Иринка не знала, но понимала, это что-то очень нехорошее и опасное.
Иринка не понимала, но чувствовала, что какая-то тучка опасности нависла над их домом. Мать по утрам не пила и не лечилась, а потому была особенно зла и жестока. Она кричала на бабушку, которая суетливо пыталась угодить строптивой дочке, швыряла вещи  и миски.
Где-то ближе к обеду, появлялись какие-то люди с портфелями. С ними мать была тиха и осторожна. Даже не материлась. Они доставали бумаги и, расспрашивая мать, что-то писали. Бабушка не высовывалась из своего закутка. Однажды она попыталась поднести кружку воды, захотевшему попить лысому дядьке, но мать так зыркнула на нее, что у старухи кружка из рук выпала, а когда ушли люди, так кричала, что бабушка при появлении у калитки чужих, затаивалась в своем уголочке либо уходила к соседке. Когда пришедшие, исписав не один листок, уходили восвояси, соседка с бабушкой спешили в дом.
- Ну, Ганю, що?
- Ой, мамо! Дай чего-нибудь выпить, бо  сейчас сердце остановиться! Ой, не могу! Пустят они нас по миру с торбой за плечами! Чует мое сердце, пустят! Что делать, что делать?!
- Ганя, не нужно так убиваться, что они могут сделать тебе с малыми детьми? Походя, походят, да отстанут! Надо выждать! – успокаивала соседка, а бабушка быстренько подносила матери стакан с самогонкой. Подходил еще кто-нибудь из постоянных «утешителей», бабушка накрывала на стол и начиналась обычная ежедневная жизнь. Когда мать переставала плакать и начинала петь «Златые горы», дети могли тихонько появиться, и бабушка накладывала им в миски свежесваренной картошки с малосольными огурчиками.   
А вчера пришла Светочкина мама. Иринка, проснувшись, еще не успела ускользнуть из дома и потому непроизвольно стала свидетелем встречи женщин. Вежливо поздоровавшись, тетя Лиза выразила матери свое соболезнование.
- Анна Вольдемаровна, Вы уж простите меня за то, что раньше не могла прийти. У нас с Юрием тоже большое горе.
- Да, да. Я слышала, что вы потеряли ребенка! Я прекрасно вас понимаю, Лизонька, это такое горе, такое невосполнимое горе!
Иринка испугалась, что мать сейчас привычно запричитает и кинется на шею гостье, но мать вдруг стала сдержанно печальной и пригласила женщину присесть.
- Анна Вольдемаровна, я ведь не просто так пришла. Наши мужчины послали меня узнать, может быть, помощь какая нужна! Без мужских рук очень трудно женщине. Вот и дом у вас не достроен. Мужчины готовы подойти в свободное время, что-то помочь. Вы не стесняйтесь. Мы все Ивана Александровича очень уважали. Добрейшей души был человек! Подумайте, когда  и чем ребят озадачить.
- Что вы, Лизонька! Как-то неудобно людей привлекать.
- Какие могут быть неудобства? Они столько лет проработали вместе! И что же теперь, бросать семью товарища в беде на выживание, знаете ли, тоже не по-людски! Вы подумайте. Хорошо!
Голос у Светланиной мамы был нежный и ласковый. У Иринки в глазах защипало от звука этого голоса.
- А, - беспечно махнула рукой мать. - Что тут делать, когда все равно на улицу с детьми выгонят!
- Как это – выгонят? Кто?
- Ох, Лизонька, Ванюшка-то мой взял ссуду на строительство этого, будь он проклят, дома. А выплатить мы не успели. А чем теперь платить? Мне вон их, троих, нечем кормить!
- Да?  А вы с кем-нибудь консультировались по этому вопросу?
- С кем мне консультироваться? Иринка, что ты тут вертишься? Ступай на двор, дай поговорить с человеком!
- Ирочка, здравствуй, детонька! Я тебя и не узнала. Так подросла и  взрослая стала. Я тут вам с братиком принесла сладенького, – гостья порылась в своей сумочке и достала две плитки шоколада. – Это тебе и братику.
- Бери, чего насупилась, - подтолкнула мать растерявшуюся дочку. – Дают – бери, бьют – беги!
- А почему ты к нам в гости  не приходишь? Ты знаешь, где мы живем? - Иринка кивнула головой. – Приходи. Светочка будет рада тебя видеть. Правда, сейчас она очень занята. Все домашние хлопоты на бедной девочке лежат. Мне врачи запретили какие-либо физические нагрузки. Больше трех килограмм в руки брать нельзя, представляете! И как можно меньше на солнце бывать. Вот и сижу целыми днями в кресле на веранде.
- Ирка, ступай на улицу! – приказала вновь мать.
- Ирочка, приходи к нам, мы будем рады! - вдогонку девочке повторила приглашение гостья. 
Приняв ее слова за искреннее приглашение, девочка решила сходить к подружке. Зная, что в гости необходимо ходить с подарком, Иринка нарвала в карман гороху и пошла на соседнюю улицу, не дожидаясь пока мамки наговорятся. Улица, залитая солнечным светом, была пустынна, лишь куры с удовольствием купались в  дорожной пыли. Иринке, летом бегающей босиком, нравилось ступать в мягкий пух прогретой пыли. Она специально шла по холмикам, загребая ступнями, и наслаждаясь теплом, мягко щекочущим пальцы. Где-то далеко, в долине, слышался смех и гомон ребятни. Долина, расположенная среди трех склонов, всегда была любимым местом игрищ детей. Зимой они с шумом скатывались с ледяных горок, летом – плескались в ручьях, Пускали кораблики, сделанные из спичечных коробков, играли в свои нехитрые детские игры, лепили из мокрой глины свои города и замки.
В отличие от школы, на своей улице Иринка была атаманшей среди сверстников. Она легко заводила ребят на всевозможные «дворовые подвиги». Дерзкая и своевольная девчонка вершила правосудие среди уличной пацанвы. В отличие от многих девочек, она никогда не визжала при виде мыши, спокойно брала в руки улиток, могла поймать за хвост ужика и пугать им девчонок. Лучшего футбольного вратаря, чем эта девчонка, в   округе не было. И если она сказала, что был угловой, то ни один мальчишка не спорил.
А сейчас она с удовольствием пылила к своей старшей подружке. На стук в калитку вышла Светланка в красивом цветном сарафане.
- А, это ты. Привет! Чего пришла?
- Твоя мамка у нас. Сказала, чтобы я в гости приходила.
- Фи, тоже мне «гостья»! – Светланка  отбросила туго заплетенную косу за спину.  - Ну проходи, коли пришла!
Девочки прошли на высокую, светлую веранду, всю увитую вьюном.
- Ноги оботри, небось, по пыли пылила. А я только что полы вымыла, натопчешь.
Иринка старательно вытерла ноги  о мокрую тряпку, аккуратно разложенную  у крылечка, и на цыпочках поднялась следом за подружкой, стараясь не наступать на чистый половичок-дорожку, аккуратно постеленный и заправленный по всем ступеньками и вдоль всей веранды. Все окна в помещение были открыты, легкий ветерок слегка колыхал белые  ажурные занавески, и головки цветов, заглядывающих в комнату, весело кивали  пришедшим. Посредине веранды стоял  большой круглый стол, на котором было все приготовлено для глаженья белья, аккуратной стопкой разложенного на рядом стоящем стуле.
- Бери стул, присаживайся, коль пришла, – указала Светланка.
- А ты что, будешь гладить?
- Конечно. Пока белье не пересохло его надо выгладить.
- Все это будешь гладить? И  полотенце тоже? – удивилась Иринка.
- Естественно, - пожала плечом юная хозяйка.  – И полотенца, и простыни, и платочки носовые. Все. А ты что, дома маме не помогаешь?
- Помогаю. Но  моя мама полотенца не гладит. И платья тоже. Она когда стирает, хорошо его выхлопнет и вешает на веревке. Чего его гладить, все равно помнется.
- Ага. То-то ты всегда ходишь как лахудра.
- Чего ты ругаешься, я к тебе в гости пришла.
- Ну и что из того? Я не ругаюсь, а правду говорю. Большая уже, можешь и постирать, и погладить сама.
- А вот сейчас посмотрю, как ты это делаешь, и буду сама делать.
- Интересно, а что твоя мамка тебя не учит?
- Не-а. Она сама  так не делает. Она говорит, зачем трусы гладить, они на попе все равно  сомнутся.
Светлана гладила белье, а Иринка, усевшись рядом на стуле, внимательно следила, как подружка старательно и аккуратно отглаживает брителечки на ночной сорочке, носовые платочки, и прочие вещи.
- Свет, а ты чего в долину не приходишь?
- Зачем мне туда приходить?
- За водой к колодцу или поиграть.
- Фу! Вода у нас в саду. Вон колонка стоит. Чего за ней в долину с ведрами бегать?
- А играть?
- Что я маленькая, чтобы кораблики пускать по лужам, а потом с цыпками на ногах бегать?
- А у тебя что, цыпок нет?
- Ну ты и дурочка! А зачем они мне? У девочки руки должны быть чистыми и мягкими, запомни.
- А что ты будешь делать, когда белье погладишь?
- Не знаю. Дома всегда  дела найдутся, - девочка явно копировала взрослых. – Пойду цветы поливать, или ягоды собирать на варенье.
- Счастливая ты, Свет!
- С чего это ты так решила?
- У тебя и папа, и мама есть. Мама такая красивая! И никаких братьев нет. А дом у вас такой замечательный, такой красивый! И цветы, и клумбочки!
- Фи! Кто тебе мешает цветы посадить в своем палисаднике? Ты, главное, не ленись и наведи порядок. Говорят, у вас в доме так грязно! А мать твоя все время пьяная.
- Моя мамка не пьяная! Моя мамка тоскует по папе! Понятно! И в доме у нас тоже чисто! Мы пол моем каждый день, вот! - обиделась Иринка на подружку. – И вообще, я пошла к ребятам в долину. Они меня ждут в футбол играть! А ты, ты… ты задавака! Вот! И я к тебе больше не приду!
Иринка резко соскочила со стула, Стул упал, а она вприпрыжку сбежала  с веранды.
- Ну и катись! Никто тебя и не звал сюда! – выкрикнула ей вдогонку Светочка, но девочка уже не слышала, она бежала домой. Злость и досада  вылились в поток слез. Она бежала и размазывала по лицу эти злые слезы вместе с пылью, что поднималась от ее ног. Добежав в свой двор, она окунула голову в бочку с дождевой водой, немного остудив свой «праведный» гнев, по лестнице взобралась на чердак. «Сучка, она еще над моей мамкой будет смеяться! Да пошла она! Ишь, разоделась, как панна! Цветочки поливать будет! А у меня нет цветочков… - и горько зарыдав от того, что нет цветочков, или  от того, что у нее мама не такая красивая, или  еще по каким причинам, уткнулась мокрым лицом в старую, ватную  подушку.
Она рыдала громко, с причетом,  как плакальщица над покойником. «Папочка, миленький, родненький мой! Ну, зачем ты умер, зачем оставил меня на этом свете мучиться! И свет мне этот не мил без тебя!» И чем громче она причитала, тем больше ее била нервная дрожь и тем больше она захлебывалась в своих рыданиях.
- Ир, Ира! Ты чего? Что случилось, сестренка? – девочка не заметила, как рядом оказался старший брат. Он присел рядом с девочкой и погладил ее по вихрастой голове.
- А… - еще громче заревела сестра
- Ир, не реви!  Расскажи, что случилось?
- А она, она…
- Кто она? Кто тебя обидел?
- И… и… Светка! Она сказала.
- Что она сказала? Что? Да я ей сейчас! Перестань, не плачь! – брат осторожно вытер лицо сестренки ладонью. – Ты ж у нас уже большая! А Светке я наподдаю, чтобы тебя не обижала! Вот увидишь, она больше тебя не тронет.
- Я … Я… больше даже на ее улицу не ступлю ногой. Я ей сама… все ее косы… за ленты выдергаю, – растирая слезки кулачками,  пообещала сестренка. – А ты ей тоже наподдавай.
- Обязательно, только ты не плачь!
- Больше не буду, - все еще всхлипывая, девочка  прижалась к груди брата, который осторожно гладил ее по волосам, успокаивая.
- Вов, а бабця говорит, что наш папа на небесах, в раю. Это правда? – немного успокоившись, спросила Иринка.
- Не знаю. В школе нам говорили, что нет рая, что это выдумки попов, - пожал плечами брат. Потом, в раздумье,  добавил. – Наш папка заслужил у Бога, чтобы в рай попасть. Он у нас сильный был и смелый. Он на войне героем был. Ты вырастишь, помни об этом и папку не забывай. Это Сашка глупый, он ничего не понял, потому что малый  еще.
- А ты расскажи мне, как папа воевал.
- Как воевал? Как все наши солдаты воевали  - смело и отважно. Вообще-то  он не должен был на войну идти, у него броня была. Он на фронт убежал самовольно. Услыхал, что в    Соль-Илецке собирают отряд и сбежал.
- А где этот Соль-Илецк?
- Соль-Илецк далеко, в Оренбургской области.
- А чего папка там делал?
- А он жил там, в Казахстане.
- Ой, я помню, когда я была маленькой, мы жили в Казахстане. Там еще такие дома смешные. У них крыши глиной мазанные.
- Точно. И их мазанками называют. А помнишь, у нас козел был?
Долго еще брат с сестрой вспоминали свои ранние детские годы. А ночью кто-то камнем разбил окна в красивом Светочкином доме и мазутом написал нецензурные слова на веселом зелененьком заборе.

- Ирка, бери тетрадь чистую и ручку. Садись, пиши. Уважаемый начальник депо. Пишет вам жена вашего кондуктора, - Мать диктовала, а девочка, склонив головку, старательно выводила буковки на тетрадном листе. – Прошу вас не оставьте в беде семью и детей.  Прошу, помогите отстрочить  ссуду, взятую моим мужем на строительство дома.
Вчера приходила отцовская бригада. Мужчины принесли матери  денег, заплатить проценты ссуды и кое-что из вещей для детей.  К счастью, мать была трезвой, и в доме был относительный порядок. О чем говорили взрослые, дети не слышали, мать выпроводила  гулять на улицу. Но, как только ушли гости, Иринка с Сашкой тут же оказались дома. И вот теперь, по подсказке товарищей отца, мать диктовала девочке письмо. Девочке неприятно писать, что их семья пухнет от голода и дети босы и голы.
Конечно, у них не стоит на столе вазочка с такими вкусными конфетками, как у Светочки, и шоколадки им мать не покупает, но бабця всегда с утра ставит вариться суп или борщ. Да и картошка есть, а вон на грядке уже поспели огурцы и помидоры. Но мать диктует и требует, чтобы она перечитала, что написала, поэтому Иринка, склонив голову на бок, старательно выводит слова.
- Мам, но уже две странички написали!
- Ну и что, что две странички?
- У меня рука устала.
- Ишь, рука устала. А когда из хаты выгонят на улицу, что делать будешь? Я тебя, дуру, для того и учила, чтоб ты хоть иногда писать могла. И что за дети пошли? Кормишь их, одеваешь, обуваешь, учишь, а они слова написать не могут. Что мне в ножки тебе поклониться, чтобы писала грамотно?
- Да пишу я, пишу. Диктуй.
Закончили письмо писать ближе к вечеру. После того как Иринка раза три перечитала его вслух, мать аккуратно сложила листочки в конверт.
- Завтра с утра отнесу его секретарю, и отнесу гроши за взносы. А ты беги, позови Сашку, будем ужинать. Бабця вареники с вишней сварила. Вовка, куда лыжи намылил?
- К ребятам я, в клуб.
- Придешь пьяным, домой не пущу! Ишь, взял моду пить с дружками. Совсем голову потерял. Скорее бы заканчивал учебу да в армию шел. Там из тебя человека сделают.
Когда Вовка вышел на улицу, Иринка уже возвращалась с младшим братом домой.
- Ирин, подь сюда, - позвал брат. - Ты Райке отнесешь записку?
- Отнесу. А ты у нее опять ночевать будешь?
- Не-а. Надоела она мне. Ты записку никому не показывай. Ир, а ты спать сегодня на чердаке ляжешь? Я тебе шоколадку принесу.
- Угу.



На чердаке тепло и уютно. Недавно Иринка, пока мать и бабушка ездили в село к родственникам,  прибралась в своем уголке. Девочка старательно вытряхнула  все подстилки,  выколотила палкой подушки, постирала и даже погладила наволочки, простынки и старую скатерть, которой  прикрывала обшарпанную табуретку изображавшую стол. Обмела паутину почти по всему чердаку и подмела пол,  повесила новые картинки, вырезанные из большого журнала «Огонек». На «столике» поставила зеленую бутылку с ромашками, которые нарвала в долине, по полу расстелила старенькую ряднинку.  Два дня девочка с утра, забравшись на чердак, старательно у входа вытирала ножки, затем проходила в дальний угол, усаживалась на импровизированный диванчик  и  любовалась на созданный уют. И ни старый запыленный сноп овса, ни связка кукурузы, два года назад подвешенная бабушкой для просушки и забытая, ни старый хлам, сваленный в другом углу, не мешали ей представлять свое убежище «царской палатой». В отличие от своих подружек, она не укладывала куколок спать, не кормила их из игрушечных черепков придуманной пищей, не баюкала. У нее был свой дом, «настоящий», и своя «настоящая» игра в папу с мамой, о которой она никому и никогда не расскажет, потому что это их с Вовкой большая  тайна. А тайны надо уметь хранить.
Налюбовавшись созданным миром, она доставала из заветного ящика очередную книгу, и реальный мир переставал для нее существовать. Она жила со своими героями, сопереживала, грустила и радовалась. И только зов мальчишек: «Ирка, выходи! Сегодня играем с Кармелюками!» - мог вывести ее из этого состояния, потому что «щорсовцы», команда  ее улицы никак не могла проиграть в футбол  «кармелюкам», команде с соседней улицы. «Щорсовцы» уже три года в округе непобедимы, а она, их бессменный капитан и вратарь, всегда    была на страже ворот.


Сегодня с утра идет дождь. Он, то мелко сыпет, то вдруг проливается ливнем. Солнышко мелькнет и спрячется среди тучек и вновь стучат по крыше капли. Их монотонный стук совсем не мешает девочке. Не мешает ей и гамон, несущийся из дома. У матери очередной загул. Недавно кто-то ее надоумил гнать самогонку и продавать. Она даже договорилась с продавцом дядей Гришей, что торгует продуктами на соседней улочке.
Дядя Гриша еще тот мужик. Когда он устроился работать в этот магазин, он купил себе рядом дом и теперь, если кому-то надо ночью выпить или закусить, всегда пожалуйста, стучите в калитку, вас обслужат по полной программе. Дядя Гриша  местным женщинам всегда давал в долг продукты, записывая должника в большую  амбарную книгу, а потом должник с ним расплачивался,  как мог. Кто-то по весне ему в огороде перекапывал грядки и высаживал рассаду, кто-то мазал и белил хату, а многие отдавали свои вещи, которые он потом втихую перепродавал. Многие приносили к нему в лавчонку продукты – яйца, молоко, заготовки из овощей и фруктов для перепродажи.
Вот и мать решила рассчитаться с долгом и подзаработать с помощью ушлого продавца. Кто ее надоумил? Одна из подружек или кто другой, но однажды она привезла с сахарного завода патоку, купила на хлебозаводе дрожжи и в старых бидонах поставила бражку. Детям было строго настрого запрещено подходить в тот угол, где стояли бидоны, укрытые старыми ватными одеялами, и кому-либо рассказывать об этом. Первые два дня она  не трогала  бидоны, только спрашивала бабцю:
- Играет?
- Не. Ще рано.
На третий  день мать не выдержала и открыла одну емкость. По комнате сразу же разлился запах забродившего теста. Аккуратно, черпаком она набрала немного жидкости, долго смотрела на нее, понюхала, затем осторожно попробовала на вкус.
- Играет, слава Богу! И даже стала немного светлой, смотри мамо. Дня через два можно пробовать.
- Не. Еще рано, не выстоится.
- Ну, тебе видней.
После этого мать стала каждый день заглядывать в бидоны, а еще через пару дней, зачерпнув очередную порцию, решила, что брага свое отыграла и решила выгнать на пробу первую порцию.
Детям было приказано идти на улицу и следить. При  появлении  милиционера, сразу же бежать домой и сообщить, но не кричать по улице, а тихонько, чтобы никто не видел и не слышал. Если милиционер на улице спросит, кто взрослый дома, отвечать, что мамка на базаре, а бабця в село побежала. И вот теперь мать вместе со своими подружками, снимали пробу  первой выгонки.
Собираться они стали  после полудня, а после работы к ним  присоединились и мужчины. Сейчас гульбище было в самом разгаре. Муж Райки Верхней, Колька Одноглазый, принес баян, и они с Райкой Нижней с упоением орали  не вполне приличные частушки. Мать заметила  крутящегося рядом со столом Сашку, влепила ему подзатыльник, и велела убираться на улицу. Убегая,  мальчишка стащил со стола большой круг ливерной колбасы и кусок хлеба.
- Ир, Ира! – позвал он сестру. Мальчишка боялся высоты и на чердак не лазил. - Выглянь, что я тебе принес!
- Ты чего? – отозвалась сестра на зов брата. – Ого! Спасибо, а я голодна. Они там все перепились? – она кивнула головой в сторону дома.
- Не, еще не дерутся. Ир, а ты пойдешь в долину? Там ребята новое гнездо с ужаками нашли.
- Разорили наверно?
- Не. Я им сказал, что ты морду набьешь тому, кто ужика обидит. Ир, а меня Давидка обижает, – пожаловался брат.
- А ты ему сдачи дай.
- Ага. Он же большой и толстый. Он меня обзывает. И лодочку мою помял.
- Ту, что мы с тобой клеили? - брат кивнул головой. – Ну, я ему покажу.  - Девочка разломила колбасу и хлеб на две равные части. – Ешь. Вон ты какой худоба и маленький, потому они тебя и обижают. Давидке я в нос дам, он тебя трогать не будет, но ты сам учись сдачи давать. Я всю жизнь с тобой рядом не буду.
- Почему?
- Мало ли что? Уеду куда или еще что, – девочка неопределенно пожала плечами.
- А, это ты про детдом говоришь? Так ведь мамка сказала, что не будут тебя забирать из дома. 
Дети немного помолчали, пережевывая пищу. Иринка сидела на ступеньке лестницы, Сашка на пеньке старой, давно срубленной вишни. Из открытого окна пьяно неслось: «Ой, гора, гора. Гора высокая, А на той горе четыре сокола…»
- Ир, а ты где ночевать будешь? На чердаке?
- Ага.
- У тебя там хорошо. Я, когда вырасту, тоже там ночевать буду.
- Ты себя к высоте приучай.
- А как. У меня голова кружится.
- А ты постепенно. Влезь на кровать и встань на краешек, посмотри на пол. Потом на табуретку, потом на стол. Так и привыкнешь.
- Не-а. Я пробовал. После этого тошнит.
- Ой, бабця идет!
Дети быстро спрятались за угол дома. Бабушка прошла к грядке с огурцами. Ребятишки, спрятавшись под смородиновым кустом, закончили трапезу.
- Ир, пошли в долину играть.
- А сам чего, боишься?
- Ага. Давидку.
- Пошли. Разберемся.
Ребята, пригибаясь под окнами, обошли дом и через калитку выскочили на  улицу.  Предзакатное солнце весело искрилось в лужах и ручейках.

Мать лупила жестоко. Чтобы девчонка не вывернулась и не убежала, она намотала на руку ее длинные косы и  полосовала, куда не попадя,  большим ремнем.  Иринка не кричала. Она лишь прикрывала лицо руками. От ударов ее маленькое тельце содрогалось и извивалось. Кричал  и плакал, размазывая слезы по грязным щекам, Сашка.
- Мама, мамочка! Не бей ее. Это я, я виноват!
- Ганю, Ганю, шо ты робишь! Вбьешь дытыну! – бабушка влетела в  дом, заслышав крики. Она вцепилась мертвой хваткой за руку матери, вырвала у нее ремень. – Охолонь! За що?
Мать зло выматерившись, отпустила девочку, которая тут же шмыгнула за дверь.
- Куда, лярва, сбежала? А ты чего орешь или тоже хочешь получить?
- Бей меня лучше? Это я виноват, – заикаясь от слез, храбро встал на защиту сестры Сашка. – Меня Давидка всегда обижал и бил. А я, я Иринке сказал. Она его предупреждала. А он все равно. Вчера меня в грязь вымазал и обзывался. А я, я Иринке сказал. Она меня защищала, - он заревел.
- Ну, и за що ты ее  лупцевала? Цему Давидке голову давно треба снесты.
- Тьфу ты! - мать опять выматерилась. – А я откуда знала все это? Кто мне сказал? На меня Дора налетела, говорит, в милицию заявление написала, что Ирка никому проходу не дает. Ты чего мне не сказал? – накинулась она на мальчишку.
- Так ты же не спрашивала. Ты сразу же драться начала.
- Ох, Ганю, Ганю! Що ты делаешь?
- Ну и ты туда же? Ничего, впредь думать будет. А что если эта курица, Дора, и вправду написала заявление. Представляешь, что будет. Только отбились от школы, а тут милиция! Заберут, к черту, в детдом.
Иринка, высвободившись из рук матери, забилась на чердак, в свой угол. Она не плакала, слез не было, только глаза жгло и хотелось закрыть их. Спина горела огнем, болели ноги, руки, все тело от боли сводило судорогой.
«Все, все… - шептали губы девочки, - повешусь! Вот возьму сейчас веревку и повешусь! И пусть, пусть остаются здесь, как хотят!»   
Девочка попыталась встать, но боль вновь уложила на подстилку. «Сейчас, сейчас. Вот встану».
Она ползком переползла к большому снопу овса, что давно валялся на чердаке, и стала развязывать веревку, связывающую колосья. Узел был тугой и  не поддавался, девочка, улегшись возле  снопа, зубами  сумела-таки несколько ослабить узел и опять руками, ломая ногти, не замечая боли и крови, текущей из поцарапанных пальцев, упорно тянула веревки и тянула, пока не добилась своего. Отлежавшись немного, она не поднимаясь, сделала петлю, проверила ее подвижность  и осмотрела стропила. Затем, все так же,  ползком (боль в теле не давала возможности встать в полный рост), подтянула пустой ящик, перевернула его, чтобы  можно было встать. С упорством обреченного, взобралась на шаткую подставку и, изловчившись, закинула веревку на крючок, торчавший в стропилах.  Петля, слегка покачиваясь, повисла перед ее лицом. Оставалось только укрепит веревку. Понимая, что уже не будет сил взобраться на ящик, девочка присела на нем, чтобы отдохнуть.
- Ирка, Ирочка, ты что делаешь?- Сашка подбежал к сестре, сдернул веревку, и прижался всем телом к девочке. Ящик не выдержал и упал, рассыпался на рейки. Дети упали сверху.
- Пусти, – шепотом попросила сестра.
- Нет. Нет! – взвизгнул Сашка. – Не надо, прошу тебя. Как же я здесь буду? Без тебя… Как?
- Пусти. Мне больно. Гвоздь тут.
Брат разжал маленькие ручки, девочка ползком перебралась на свою циновку. Сашка плакал и  полз рядом, стараясь помочь ей.  Добравшись до своего места, девочка свернулась калачиком.
- Не плачь. Не надо. Я тебя не брошу.
- Ир, у тебя кровь на щеке. Я сейчас, я мигом. Я зеленку принесу. 
- Не надо… пройдет.
Но мальчишка уже исчез в проеме.  Спустя несколько минут он вновь вернулся к сестре, которая все так же  неподвижно лежала на подстилке.
- Вот,  я у Вовки бинт взял и йод! Зеленки нет. И полотенце  чистое, я его намочил.
Он присел рядом с сестренкой и осторожно влажным полотенцем стал протирать раны на ее теле. Девочка лежала, не шевелясь, и казалось, что она совершенно не реагирует ни на что, но  каждое прикосновение к телу отзывалось резкой болью. Оттерев кровь с лица,  рук сестры, перевязав  ее расшибленную коленку, мальчик деловито собрал дощечки развалившегося ящика и аккуратно сложил их в уголке, а веревку с петлей со злостью выбросил на улицу.  Сестра лежала, прикрыв глаза, и он осторожно присел рядом.
- Ир, тебе больно?
- Пройдет, - едва слышно прошелестел  ответ.   
- Ирка! Ирка! – раздался со двора голос бабушки.  - Господи, где ж ты, дытына?
Сашка, услышав голос бабушки, сжался весь в комок.
- Не бойся, - девочка с трудом протянула к нему руку. – Она сюда не придет.
- Я с тобой ничего не боюсь. Только ты меня не бросай, - шепотом попросил брат.
-Я тебя   не брошу. Не бойся, - горячая рука сестры сжала руку брата. -  Как же ты  забрался сюда?
- А я тебя звал, звал, а ты не отзывалась. Я испугался и забрался.
- Ирка, якщо ты на горище, выглянь, дытына, – бабушка постучала по лестнице. Дети притихли. – Ой,  боже ж мой! Куды вона сбежала? И Сашки нема. Ох, Ганю, Ганю! Хиба ж так можна?
- Иди, скажи бабце, что со мной все в порядке.
- Да. А она мамке скажет и та сюда влезет. Не пойду, – заупрямился брат.
Два дня Иринка отлеживалась в своем закутке. Младший братишка, крадучись от матери, носил ей наверх еду и питье. От еды девочка отказывалась, да и воду пила маленькими глоточками. Любое движение причиняло боль.
- Как она там?- спрашивала бабушка Сашку, и совала в карман кусок колбасы или булки.
- Спит, - отвечал мальчик.
- Нехай, нехай. Сон – он всегда на здоровье.
Сашка эти дни тоже никуда не уходил от сестры. Проснувшись утром, он забирался на чердак и сидел рядом с Иринкой, пока нужда не заставляла сползать вниз. А на чердак и вниз Сашка в полном смысле слова вползал вслепую. Он подходил к лестнице, становился ногой на ступеньку и зажмуривал глаза. Вот так с зажмуренными глазами он наошупь  вползал наверх. Вниз было хуже. Подойдя к лазу, он ложился на живот и ногами нащупывал перекладину. Убедившись, что это действительно лестничная ступенька, опять-таки зажмурившись, полз, осторожно нащупывая опору ногами. И  только почувствовав землю, открывал глаза. Страх за избитую сестренку, страх, что она тоже, как папа, умрет и ее закопают в землю, побуждала его  преодолевать свой собственный ужас перед высотой.
Мать все это время не вспомнила о девочке. Лишь однажды, к вечеру вернувшись с очередного похода на рынок,  поинтересовалась у хлопочущей по дому бабушки:
- А дети где?
- Та на улице бегают. 
На третий  день брат застал сестру у зеркала. Приспустив кофточку, она внимательно осмотрела свою спину, всю испещренную  багровыми полосами, следами от ремня.
- Ты зачем поднялась? - по-взрослому строго спросил мальчишка.
- Мне уже легче. Вот еще только голова слегка кружится. Но пройдет. Это от лежания. Пошли.
Она осторожно спустилась по лестнице, прошла в дом. Бабушка кружилась в большой комнате, убирая следы вечернего пиршества матери. Иринка нашла в куче  постиранного, но как попало сваленного в углу белья, свои  немудреные вещички, прихватила мыло, полотенце и вышла во двор.
- Сиди в хате. Не уходи. Я пошла мыться, - приказала она брату.
Вымывшись в бочке дождевой воды, что стояла под домом, девчонка переоделась во все чистое и позвала братишку. Крепко ухватив его за руку, она деловым шагом направилась в долину.
- Ир, ты куда? – едва поспевая за сестрой, захныкал Сашка. - Не ходи туда. Не надо.
Но Иринка,  нахмурившись, лишь ускорила шаги.  Первыми ее заметили мальчишки, с  которыми она постоянно гоняла мяч.
- Ир, привет! Поиграем?
Не отвечая, девчонка прошла  мимо, все так же волоча за руку упирающего брата. Ребята переглянулись и Витька присвистнул:  «Ничего себе!»  Все уже знали, что тетка Ганка чуть не убила Иринку, потому что Давидка нажаловался своей матери. Для ребят это было не в удивление. Им самим не раз приходилось получать  хорошую оплеуху от отца или от матери, но увидев сине-желтое лицо девчонки с багровым рубцом на лбу, они невольно застыли. Постепенно все ребятишки пошли вслед за Иринкой.
Поравнявшись с Давидкой, который увлеченно собирал пиявок, девочка отпустила руку брата.
- Эй ты, мухолов! – окликнула она мальчишку. От неожиданности Давидка уронил банку с добычей. -  Иди сюда!
Мальчишка от страха попятился. Девчонка вплотную подошла к нему и, схватив за ухо,  повела на сухое место. Любопытная ватага детворы молчаливо расступилась.
- Доколь ты, гнида, будешь воздух нам портить, говори!
- А! - закричал Давидка.
- Не визжи! Отвечай!
- Мама! - еще громче закричал мальчишка.
- Говорю, не ори! Заткнись! – и девчонка ловко нагнувшись, схватила кусок влажной глины, вместе с травой и заткнула в рот мальчишки, словно кляп, - Я тебя, гаденыш предупреждала, что если тронешь еще раз Сашку, хотя бы пальцем, я тебя отлуплю? Было дело? – Давидка в ответ только мотнул головой, испугано тараща на девчонку глаза. – Получай!
Девчонка со всего маху влепила ему  оплеуху, да такую крепкую, что Давидка не удержался и плюхнулся на землю.
- И запомни, еще раз толстой Доре пожалуешься, убью и тебя, и ее! Понял? Мне теперь ничего не страшно! И вы, - девчонка повернулась к ватаге ребятишек, - на носу себе зарубите, если тронете Сашку, будете иметь дело со мной!
- Конечно, – раздался слабый голосок Толика, мальчишки  с соседней улицы. - Кто ж сироту обижает.
- Он не сирота! –  резко повернулась Иринка в сторону Толика, - Он мой брат, понятно! 
По выражению ее лица ребята поняли, что она слово сдержит. Все склонили голову.  Иринка оглядела их хмурым взглядом и, резко развернувшись, ушла домой, на свой чердак.

Лето катилось к закату. Август, купаясь в алмазных росах, окутывал землю медвяным  покрывалом. Над улицами маленького украинского городка витал сладкий запах фруктов.  В каждом дворе на таганках, керосинках и примусах варили в больших медных тазах варенье, джемы, компоты. Под навесами хозяйки развешивали пучки пахучих трав,  нитки нанизанных резаных фруктов, раскладывали на противнях  и дощечках сушку. Хозяйки делали заготовки на зиму. Даже бабця не удержалась и все дни, собрав падалицу,  нарезала ее и раскладывала на веранде сушить. Иринка, когда дома не было матери,  помогала ей.
После того дикого случая девочка практически на улицу не выходила. Первые дни она  не слазила с чердака. По утрам, проснувшись, подходила к зеркалу и внимательно осматривала себя. Лицо, распухшее, сине-желтого оттенка выглядело ужасно. Рубцы с каждым днем становились все темнее.
Однажды бабушка выловила девочку, когда  она умывалась у бочки с водой.
- Ой, дытына моя дорогая! Дай я посмотрю, шо тут делается.
Крепко взяв девочку за руку, чтобы не убежала, бабушка завела ее в дом, и внимательно осмотрела каждый рубец, ощупала пальцами худенькое тельце.
- Потерпи, потерпи, моя ридненька! Ох, Боже ж  мой, Боже ж  мой! И як же так можно. Слава Богу, усе цело.
Успокоившись, что у девочки нет переломов, а только сильные ушибы, бабушка нежно погладила ее по голове, словно опасаясь причинить еще большую боль. И от этого прикосновения почему-то у девочки выступили слезы на глазах. Не выдержав, она уткнулась лицом в бабушкин подол и заплакала тихо-тихо.
- Поплачь, поплачь, легче будет, - старушка кончиком платка незаметно для девочки вытерла набежавшую слезу.   
К вечеру бабушка натомила в сале каких-то трав и позвала Иринку. Осторожно, чтобы не причинить боль бабушка смазала  мазью рубцы.
С этого времени, едва мать уходила, девочка спускалась в дом, и бабушка проводила свои процедуры. Постепенно рубцы сгладились и стали совсем невидимыми, только на лбу еще долго оставался кровавый след от пряжки ремня. Постепенно бабушка с внучкой  стали вместе наводить в доме порядок. Девочка убрала в детской комнате, вырезала  красивые кружевные салфетки  из бумаги для изготовления цветов. Аккуратно разложила белье в шкафу.
- Вот это и хорошо! Убери еще на столе и подмети пол. Когда пол и стол в порядке, то в хате красиво!
Теперь часто можно было видеть, как  старушка поучает внучку пришивать пуговицу или  подшивать подол платья. Но, как только появлялась мать, девочка убегала к себе, на чердак.
А матери было не до девочки. У нее появился новый жизненный интерес. С утра она одевалась в чистое платье, заплетала и укладывала свои длинные косы короной вокруг головы, надевала туфли на каблуках и шла на базар. Она даже «лечиться» по утрам перестала.  Возвращалась с базара она не одна, а с Михеем.
- Ганю, доцю, зачем тебе этот уркуган? – пыталась первое время усовестить ее бабця. – Посмотри на него. Он в свои двадцать пять лет прошел и Крым, и Рым и медные трубы. Он же в тюрьме сидел. А за что, ты знаешь?
- Мамо, его по ошибке посадили.
- По ошибке, доцю, на семь лет не сажают, а если и посадят, то при хорошем раскладе, раньше срока выпускают, а не от звонка до звонка держат.  Где его родына, где его батьки?
- Мамо, что война не натворила, сама знаешь. Погибли они.
- Все до одного пропали. Так не бывает. Молодой он, ему к молодой прибиваться надо. Поматросит и бросит! А ты совсем голову потеряла.
- Мамо, дай мне хоть трошки пожить. А может и не бросит?
- Ох, Ганю, смотри, кабы чего не вышло. Еще того гляди и понесешь от него.
- Ну и понесу, ну и рожу. Дите будет красивым. Глянь, он какой красавец! Мне все девки на базаре завидуют!
- Завидовать завидуют, а к себе брать не хотят. А у тебя итак трое уже есть. Их поднять надо. Да и из дома  могут выгнать, что делать будем?
- А, мамо, поднимем, не война. И с домом Михей сказал, что поможет разобраться. Он в судебных делах разбирается.
- Еще бы он и не разбирался. От людей стыдно.
- Мамо, не мешай мне жить! Ты что, хочешь, чтобы я удавилась. Давай, давай веревку и мыло! Я готова! Без него мне все равно свет не мил!
- Ганю, окстись! Живи, как хочешь,  – и бабушка уходила в сад возиться в грядках.
Михей первое время приходил редко.  В компании сидел тихо, не пел, не плясал, а лишь смотрел на все внимательно. Если только начиналась какая-нибудь перебранка, он тут же уходил. Иногда, в самый разгар пьянки, он тихо что-то говорил матери и та, счастливо улыбаясь,  поспешно выпроваживала гостей,   и они вдвоем закрывались в спальне. Если бабця  не  была пьяна и не спала, она тут же выпроваживала детей из дома и строго следила чтобы те  случайно не вошли. Но чаще всего Михей  наливал бабце полную кружку самогонки и, подзадоривая, заставлял выпить, отлично зная, что старушка через пару минут свалиться, где не попадя, спать.
Иринка, несмотря на то, что  уже начались занятия в школе, продолжала жить своей жизнью на чердаке.


19.06.2017г.                Коктебель


Рецензии
Альбина, меня очень тронуло содержание романа. Сколько всего отрицательного иногда выпадает детям в увидеть и почувствовать на себе.
С уважением и пожеланием всего доброго в жизни!

Лариса Потапова   28.07.2017 19:01     Заявить о нарушении
Начало какое-то неправдоподобное: зимой, с братом на чердаке, в день похорон отца. И это роман? Слишком громоздко для рассказа. Разбить бы на главы и получилась бы повесть о детстве.
Ладно, автору виднее. Но читается тяжело.

Николай Хребтов   01.08.2018 02:17   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.