Глава 2

   «Когда одиночество комом подкатит под горло
И сдавленный стон еле слышно в обрыв упадет, -
Крик этот о помощи эхо подхватит,  
подхватит проворно,
Усилит и бережно в руки своих донесет».  

               В. Высоцкий


                     ГЛАВА 1

  Орел медленно парит над долиной, ловя потоки воздуха, делает очередной круг, все выше и выше уходит в небо. Повороты его головы, размеренные, спокойные, то влево, то вправо, выдают напряженную работу. От его острого взгляда не ускользает ни одно, даже мельчайшее движение внизу, на земле. Он зорко следит и за тем, что происходит в небе. Стайка диких голубей, вылетевшая из каньона, заметив "хозяина", резко изменила направление полета, устремилась вниз, издавая гулкие хлопки крыльями, и скрылась под небольшим выступом обрывистой кручи каньона. Орел теперь парил ближе к краю обрыва, там, где начинался каньон, образовавшийся в результате вечной работы реки Тобот. Цолотлинский каньон с водами Тобота, как рука, питающая Аварскую Кайсу, был прекрасен, вызывал трепет и уважение к исполину.

Безоблачное, весеннее, голубое небо казалось умытым и праздничным. Солнце, стоящее в зените, такое же праздничное, заливало все своим светом, отдавало нежное тепло этой суровой земле, которая просыпалась после длительной, колючей зимы.  

Зеленая, молодая трава, где-то только островками, пробивалась к свету, к теплу, а где-то уже был расстелен ковер из трав. Первые цветы чабреца, горного клевера, всех оттенков скабиозы, маргариток, шалфея, вьюнка и многих других соцветий дарили свой нектар неутомимым пчелам и шмелям. Аромат трав и цветов наполнял долину и, кажется, что пчелы и шмели, опьяневшие, движутся медленно, нехотя, с трудом перелетают от цветка к цветку, и, переполненные нектаром, летят зигзагами к своим семьям.

Насколько видно глазу, гора Акоро, вершины и склоны хребтов, ослепительно белые, отражают, как зеркало, голубое небо, и от этого белый снег кажется голубоватым. Небо щедро дарит свои краски земле. Вот потоки тающего снега, такого же небесного цвета, как веселые шалуны гор, бегут, бегут вниз, задевая все и вся, катят со смехом камни и только в самом низу, как бы с изумлением, встречая мощный поток реки, вливаясь, бросаются в него, еще не совсем осознавая, что превращаются в грозную, необузданную силу. Тобот, как бы радуясь новым друзьям, с ласковым шипением бурлит-гладит своих малышей-новобранцев, принимает их в свое воинственное русло, разрастается, становясь свободным и непокорным. Река вздувается, как вена натруженной руки, и со всего маху, у аула Арани, низвергается с ревом в бездну каньона. Вода рассыпается на мириады потоков, капель, превращается в водяную пыль, туман, а солнце, заметив это, развешивает радугу. Радуга зависает над туманом парящей воды и, как венец восторга, ставит точку в этом царстве свободной и вечной природы.  

Хунзахская долина напоминает спящие караваны двугорбых верблюдов, где холмы перемежаются с балками. Местами встают огромные камни, они, то там, то тут, как часовые, охраняют и стерегут покой этой древней стороны. Хунзахское плато простирается на десяток верст, в длину и ширину. Это прямоугольник, зажатый со всех сторон величественными хребтами Кавказа и только на юго - восточной стороне, в пятистах сажений от Хунзахской крепости Арани, цитадели Аварского ханства, равнина обрывается в пропасть каньона.  

Крепостные стены, выложенные из местного камня, как сведенные седые брови мудрого аксакала, нависают у самого края земли. Плющ, цепляясь за выступы камней, поднимается по стенам старой крепости. Местами маленькие оконца - бойницы укрываются им, он служит дополнительной маскировкой. Крепость видела и помнит многое, она разрушалась, но, как птица феникс, вставала вновь из пепла. Она помнит македонцев, помнит арабов, помнит своего царя Сарира. помнит русских. В памяти ее хранятся отголоски о Тамерлане, зверства турецкой армии во главе с Мустафой – Паши. Сколько помнит эта земля, земля через которую проходили многие пути, куда стекались разные племена. К юго-западу, на расстоянии около трех верст, у подножия горы Акаро, за речкою Тобот, падающей водопадом в Цолотль, расположился аул. Это сердце Дагестана, древнейший центр всей власти Северо-Восточного Кавказа, это – Хунзах. Две девушки, смеясь, поднимались к роднику, нахоженной годами тропой. Движения девушек были размеренными, выверенными, чувствовалась сила и гибкость их юных тел и, казалось, что от них исходит то, что зовется самой жизнью. Тропинка вилась змейкой, уходила то влево, то вправо, образуя своего рода ступени и облегчая тем самым подъем. Мелкие камешки слегка шуршали, иногда проскальзывали под их мягкими, сафьяновыми чувяками, поэтому приходилось идти осторожно, чтобы не упасть. В руках они несли по медному, с высоким горлом, кувшину, а на груди висел еще один, поменьше. Кувшинчики позвякивали, касаясь пуговиц платья и украшений. Звон кувшинчиков напоминал звук жергъеня.  

Родниковая вода стекала ручейком по подложенной, неизвестно когда и кем, каменной плите. Уже никто и не помнил, кто и зачем укрепил здесь эту плиту, только след от воды на камне, глубокая борозда-желобок, говорил сам за себя. Вода десятилетиями, а может и веками, точила этот камень-плиту. Ниже, в половину сажени, лежал камень со скошенной гранью, верхняя часть его была изрыта мелкими углублениями от постоянно падающей воды. В зависимости от времени года и количества воды, струя меняла свой угол падения и потому углубления были разными. В центральной части они сливались, образуя ломаную линию. Вода стекала по камню вниз, только вверху от падения возникали маленькие фонтанчики. Вода здесь дробилась и игриво скользила дальше. Около камня, на который падала вода, окружая его, был устроен маленький пруд, но с боков можно было удобно подойти к струе падающей воды. Вода в пруду была прозрачной и очень холодной. Мелкая рябь от воды искрилась, вода постоянно легкой волной набегала на край, который был влажным и изумрудным от водяного мха. Ближняя часть водоема была закруглена и центром вдавалась внутрь, здесь каменный край был ниже, и вода стекала, образуя ручей, который вскоре исчезал в каменистой почве. Водоем напоминал форму груши, точнее сердце.  

Достигнув родника, девушки стали наполнять свои сосуды, продолжая о чем-то весело говорить и смеяться. Приходилось ловить струю, мелкие брызги от которой разлетались в стороны, попадали на лицо, обжигали холодом, взбадривали. Наполнив до верха кувшины, поставив их рядом на камни, девушки, сняв платки-квархи, умывались. Осторожно отодвигая мучъи, яркое покрывало-мешочек для косы, идущий от чепца, обтирали шеи, брызгали водой друг на друга и все говорили, говорили. Вспоминали о прошедшем вчерашнем дне, о празднике воды. Вчера, на сороковой день после весеннего солнечного равностояния, они приходили сюда в предрассветное время, чтобы умыться из этого родника-лъима. Они верили, что это даст им красоту и здоровье. Сегодня они чувствовали, что родник выполняет их желание и от этого они счастливы, веселы, полны надежд и веры. Немного полюбовавшись на фонтан, они подняли тяжелые кувшины с водой и, мягко ступая, осторожно сходили вниз. Грациозность их движений, талии, перетянутые красивыми поясами, украшенными чеканными серебряными пластинками, разноцветье одежд и эти медные, сверкающие на солнце кувшины, придавали им особенное обаяние и притягательность.

С левой стороны послышался топот копыт приближающихся коней, из-за холма вынырнули два всадника. Завидев спускающихся девушек, спешились, а затем, гарцуя стали приближаться к месту, где от дороги начиналась тропинка, ведущая вверх, к роднику. Поравнявшись, остановились. Девушки смущенно опустили взгляд, прикрывая лица краем платка и, стараясь не смотреть на двух джигитов, продолжали спускаться. Один из подъехавших, резко рванул поводья, гикнул своему кабардинцу команду: «Вперед!», и стал подниматься навстречу спускавшимся, немало напуганным ясам. Преграждая дорогу, остановился. В другое время он бы не посмел вести себя так дерзко по отношению к ней. Они давно уже знали друг друга, неоднократно встречались на вечеринках - синкъерам. Он несколько раз вызывал ее на танец… Как она была хороша, грациозна в танце, а он от стеснения становился угловат, сбивался с ритма, краснел... Ее черные глаза выдавали волнение, теперь она смотрела прямо в лицо, смутившего ее. Глаза их встретились, они долго смотрели друг на друга.

Он улыбнулся, но улыбка утонула, спряталась в его молодой бородке. Отвел глаза, как-то смущено выпрямился, поправил свою лохматую, баранью папаху, хотел что-то сказать, но удержался, стал поворачивать коня. Она запомнила это скуластое лицо, эти пронзительные глаза с тех пор, когда впервые, еще год назад, на празднике, он пристально и долго смотрел на нее. Каким же он был ловким, смелым и сильным! Там в Хунзахе все знали их, его и брата Османа, из узденей. Хаджи - Мурат был молочным братом Абу - Нуцал - Хана, сына Султана Ахмед - Хана Аварского.  

Подул легкий ветерок, над хребтом Танус - дерилбал собирались тучи. Вдалеке, справа на дороге, совсем маленькой точкой, показалась арба, запряженная двумя волами. Отсюда, сверху, хорошо было видно, как арба медленно двигалась и, казалось, что само время размеренно, неторопливо приближается из далекой вечности сюда, в это настоящее. Выбитые деревянными колесами, вечно катящимися арбами, колеи сходились в одну линию вдали, уходили за хребет, а здесь, рядом с источником, были отчетливо видны две линии, которые сойдутся в одну у другого горизонта...  

Арба, нагруженная хворостом, остановилась, слегка приняв вправо. Всадники, которые галопом неслись ей навстречу, поравнявшись, пустили коней по траве. Видно было, как от копыт скакунов отлетают цветы маков, они, как брызги, как капли крови разлетались своими лепестками, падали у дороги и было в этом, что - то мистическое, напоминающее о чем - то страшном, грозном, что вызывало тревогу.  

Гьури усиливался, теперь он пронизывал холодом до костей, рвал одежды, завывал. Небо быстро затягивалось низко летящими, разорванными в клочья, черными тучами. Орел улетал в сторону горы Акоро. Надвигалась гроза. Всполохи молний освещали вершины хребтов, отражались от снега, освещая снизу тучи, которые породили их, это была нескончаемая, буйная игра света. Раскаты грома падали, рассыпались по склонам гор, катились по ним, эхом ударяли повсюду и накрывали своим шумом все живое, наводя ужас и страх. Эхо в горах жило всегда, оно отзывалось, разговаривало, но сейчас было другое эхо. Сегодня, в грозу, оно устрашало, заставляло бежать, прятаться. Первые капли дождя упали на не успевшую высохнуть, влажную землю.  

Солнечный лучик восходящего солнца ворвался через крохотное окно - бойницу, упал на лицо спящего и теперь медленно скользил, сползал, уходил в темноту каземата. Яркий свет, ударивший в приоткрытые глаза, заставил их прикрыть. Постепенно приходило понимание случившегося. Хотелось встать. Правая рука затекла от неудобного, полулежащего положения, короткая цепь, которой он был прикован к пушке, не давала свободы. Кисти рук, связанные веревкой спереди, отекли, запястья ныли от давящего узла. С трудом натянул папаху, которая свалилась во сне. Теперь он сидел, опершись спиной о колесо пушки. Холод не давал долго спать, просыпался, старался плотнее укутаться в бурку. В углу послышался шорох, раздался писк и две мыши, проскочив через полоску света, исчезли в темноте противоположного угла. Так сидя, опустив голову на колени, подложив руки, смотрел в тот угол, где только что исчезли две свободные мыши и куда уходил лучик солнца. Вспоминал сон, который был таким ярким, ёмким. Казалось, что вся жизнь прокатилась медленно той арбой, с остановками. Спал ли он?..  

Почему приснилась родная долина, эти горы, хребты, бурный весенний Тобот, ревущий водопад и та радуга? Почему вспомнил того орла, свободно парящего в небе и этот колосс каньон? Почему вспомнил он ту, у родника, на которой хотел жениться, да не пришлось? И совсем странно, почему он увидел эту дорогу? Она, такая привычная, с детства знакомая, уходила вдаль, сливалась, превращалась в ниточку и там за холмом, почти у горизонта исчезала. Что все это могло обозначать?  

Послышался металлический скрежет поворачивающегося ключа в замке. Встряхнув головой, пытаясь сбросить дрему, Хаджи-Мурат медленно встал. Противно звенела цепь. Со скрипом отворилась дверь. Протискиваясь в проем, пригибаясь, вошел огромного роста охранник, русский солдат. В одной руке он держал глиняную миску с просяной кашей, в другой - кувшин с водой. Молча, поставил миску и кувшин у ног этого страшного, лохматого в своей бороде, папахе и овчинной бурке человека, отступил на шаг и теперь искоса рассматривал знаменитого узника, известного всем далеко в округе. Взор его скользил снизу вверх, остановился на лице и, встретив острый взгляд Хаджи - Мурата, отпрянул. Суетясь, поспешил к выходу, запнувшись, чуть было не упал. Закрывающаяся дверь, от сильного удара с шумом отскочила от косяка, вновь распахнулась, солдат переступил через порог, потянулся к ручке, с опаской смотрел в сторону Хаджи - Мурата, а тот, как тигр, подавшись вперед, рыкнул на перепуганного вояку... Звякнул металл замка. Хаджи - Мурат громко расхохотался.  

Постепенно смех его затихал, теперь хотелось кричать от обиды, несправедливости, ото лжи и предательства, от унижений. Почему с ним обращаются, как с абреком? Он долго смотрел на поставленную у ног еду, горло перехватило, горечь жгла, ком обиды давил, не давал дышать, он стал медленно сползать на землю, упершись спиной в пушку. Оттолкнул миску ногой, с досадой, почти шепотом сказал: « Бросили, как собаке на цепи!»  

Он снова сидел на земле, положив голову на колени, проваливался в полусон. Так прошло несколько минут, а может и часов. Хотелось пить. Подвинул ногой стоявший рядом кувшин, ухватил его за высокое горло и стал с жадностью пить. Отбросив пустой кувшин, стал медленно заваливаться на правый бок. Тяжелый стон зверем вырвался и завис в пустоте каземата, теперь этот зверь диким ревом отдавался в ушах, пульсировал, билcя в висках. Хаджи - Мурат не мог избавиться от этого звериного стона-крика, он был везде: в душе, в темноте каземата, висел в воздухе и даже в этом ярком луче солнечного света. Он понимал, что значит этот крик, он чувствовал и знал, что ждет его впереди...  

Холод делал свое дело, клонило в сон. Вновь стали наплывать картины из прошлого, память выхватывала отрезки жизни и разворачивала их, как ковер, где были светлые и темные цвета, все плыло перед глазами...


Рецензии