Ностальгия

   Наш вагон был полон стариков. Они лежали, укрывшись тяжелыми пледами, на нижних полках, задумчиво глядели в пыльные толстые окна, негромко позванивали стаканами. В следующем от нашего купе, на нижней боковушке, втянув поседелую плоскую голову в высокие плечи черной болоньевой куртки, сидел старик. Это был невысокий, безбородый, со сморщенным подбородком и водянистыми близорукими глазами старик, с неуклюжими редкими волосьями, обрамлявшими круглую коричневую лысину на голове. Его сухонькие розовые губы постоянно находились в состоянии какой-то вечной полуулыбки, никогда не сходившей с доброго морщинистого лица. Каждые два часа старик пил чай из казенного стакана, неизменно кладя туда один кусочек собственного сахару. За все время поездки он ни разу так и не расправил кровать, чтобы лечь; свернутый матрац обиженно покоился на одной из седушек у импровизированного столика, а старик спал, точнее, подремывал, прислонившись еще крепким плечом к трясущемуся от неровного хода поезда стеклу.
   Мы вошли в вагон около пяти утра и, едва проводница выдала белье, тут же улеглись спать. Я несколько раз просыпалась от назойливых лучей раннего золотистого солнца, от громкого стука чемоданов об пол, от резких остановок поезда… Но окончательно меня разбудил негромкий разговор, произошедший в соседнем плацкарте:
   -Скажите, как погода? (Поезд только-только возобновил ход после недавней остановки, и выходившие размять ноги пассажиры возвращались на свои места).
   -Прохладно.
   -Как-как?
   -Прохладно, говорю!
   -А-а… Вроде солнышко, а вы говорите, прохладно… Скажите, как вы думаете, какая погода будет в Ленинграде? Вы же туда едите?
   -Не знаю…
   -Ну, как вы думаете?
   -Никак не думаю! Не знаю, и все!
   Женщина, быстро и громко произнесшая это, была, кажется, действительно рассержена ненужными расспросами. Старик, а именно он затеял этот забавный диалог, примирительно произнес низким, хорошо прокуренным голосом:
   -А я вот в Чернецы еду… Меня там дочка Марина ждет.
   Женщина ничего не ответила. Старик, я слышала, тяжело вздохнул, точно протяжно пыхнувший паровоз: «Пф-ф-ф…», и умолк. Пару часов он сидел молча, задумчиво глядя в прыгающее окно, а потом сходил за кипятком. Поезд остановился. Не найдя за окном вокзала с названием станции, он дружелюбно вопросил в пустоту, ни к кому определенному не обращаясь:
   -Кто-нибудь знает, что это за станция?
    Ответом ему была тишина. Сердитая женщина опять вышла, ее соседки лежали на верхних полках и делали вид, что спят. Я была погружена в чтение.
   Тщетно прождав несколько минут, старик повторил свой вопрос. Я не знала, что это была за станция; неловкость нарастала, отражаясь от серых стен и потолка. Задавленная этой неловкостью и почему-то стыдом за себя и этих женщин, я покрепче вцепилась в книгу и спряталась за ней, точно за спасительным щитом. Не получив ответа и в этот раз, старик вновь тяжело вздохнул, только теперь с открытым ртом; получилось протяжное: «А-а-а…». Когда и на его вздох никто не обратил внимания, он презрительно-добродушно, пожимая плечами и все так же неизменно улыбаясь, проговорил:
   -Что же это за люди такие нынче пошли, а? Такие молчаливые все сплошь… Ни ответа, ни привета. Сидят себе, угрюмые, сидят… Я заграницей, бывало, чуть заговорю, а они, хоть языка и не знают, как начнут лопотать: «Ба-ба-ба, ба-ба-ба»… А тут... Эх!
   Вернулась сердитая женщина. Заметив ее, старик словно бы обрадовался:
   -Как погодка? Ну, ну, ладно… А вот разрешите задать вам вопрос. Нет, вы не подумайте, это я просто так, из интереса. Зачем люди носят часы на руках?
   Женщина что-то проворчала. Старик, все улыбаясь, своим низким добрым голосом продолжал говорить:
   -Разве это удобно? Время, конечно, всегда надо знать, но зачем…
   -Цыть, ты, старый пьяница! Наклюкался и пристает к людям… Отстань! Я сказала, отстань!
   Старик что-то сказал успокаивающе, женщина еще какое-то время повозмущалась, а потом все стихло.
   День клонился к вечеру. Устав читать, я решила вздремнуть. Уснула я быстро, убаюканная дробным рокотом спешных железных колес. Разбудил меня часа через полтора вновь глубоко прокуренный голос старика, разговаривавшего с каким-то мужчиной.
   -Я полмира объездил, где только не был… В Турции, когда уезжал, меня остановили. Сказали, скотч нельзя везти, это у них незаконно, скотч… Да, много я повидал.
   Мужчина что-то ровно сказал ему, а потом прозвучало бодрое: «Всего доброго!», и высокий человек в форме прошел по вагону. Я, удивленная столь неожиданным появлением милицейского, ойкнув, быстро натянула на голые ноги одеяло.
   Прошло еще два часа. За это время старик пару раз задремывал, прислонившись к стене вагона, и один раз, опустив голову на сложенные на столе руки. Поезд вновь остановился. Сердитая женщина снова вышла. Старик, заварив чай, обратился к ее соседкам, женщинам не столько сердитым, сколько безучастным:
   -Скажите, вы куда едите?
   -В Санкт-Петербург.
   -В Ленинград, значит… - он задумчиво поболтал несвежей заваркой в стакане, - Вы ездили в советское время?
   Женщины невнятно отвечали.
   -Я ездил, много раз. В советское время лучше было, намного лучше. И солнышко ярче светило, - он указал широкой коричневой рукой на набежавшие за окном тучки, - И уверенность в завтрашнем дне была… В поездах и чай бесплатный приносили, и все… Образование бесплатное было… Люди добрее были, вот что. А сейчас? Э-эх!
   Он вновь помолчал. Пришла сердитая женщина, взяла кошелек, ушла. Старик следил за ней озорным глазом.
   -А вот эта вот, мне интересно, скольких мужиков со свету извела? Я уверен, больше трех. Такая напористая дамочка, так грубо отвечает… Я вот ей сейчас задам вопрос. Просто так интересно, такие разные судьбы у женщин…
   Сердитая женщина вернулась в вагон. Старик, скинув с плеч болоньевую курточку, все так же неизменно улыбаясь, слегка насмешливым тоном обратился к ней:
   -Разрешите, я задам вопрос. Скольких мужиков вы уже пережили, скольких со свету свели? Просто интересно…
   В следующее мгновенье просто сердитая женщина стала очень сердитой, и даже откровенно злой.
   -Я тебе сейчас, старый, в морду дам. Бессовестный старый пьяница! Тебе мало было в тот раз, да? Я снова милицию вызову. Тебя ссадят, и не доедешь ты до своих Черенцов. Старый дурень…
   -Не надо, не надо… - испуганно отбивался старик, видно, не ожидавший такой реакции на свои несерьезно-добрые, обиженно-шутливые слова, - Не надо меня ссаживать… Меня там дочка Марина ждет…
   Очень сердитая женщина яростно сопела за тонкой перегородкой плацкарта. Ее соседки, мне показалось, едва слышно хихикали на верхних полках. Я тоже улыбалась, слушая эту нелепую ругань грубой тетки и наивного смешного старичка.
   Прошло несколько минут. За пыльным серым стеклом мелькали грязные однообразные пейзажи милой родины.  Старик сидел, нахохлившись, седой и обиженный. Мимо прошла, волоча за собой черный мешок мусора, равнодушная проводница. Сердитая женщина перестала сопеть. Старик, вновь тяжело, очень тяжело вздохнув, стал что-то невнятно бормотать себе под нос. Несколько минут я тщетно вслушивалась в его горькое, одинокое бормотание, а потом, наконец, разобрала:
   -Раньше было лучше… Все честно. Вот такие люди, как эта, грубая, и украли у меня квартиру. Квартиру украли, все, все украли… Это так ужасно… А люди такие злые стали, молчаливые… Я полмира объездил… Везде находил, с кем поговорить… Они и языка не знают, а все лопочут чевой-то… Уже скоро, ночью, буду в Чернецах, нужно позвонить Марине… А раньше было лучше, да, намного лучше… И чай бесплатный носили, и все, все… Э-эх, советская страна!
   Дальше я разобрать не могла.
   Через какое-то время, когда старик стал звонить дочери, выяснилось, что у него на телефоне нет денег. У меня тоже не было; но стыд продолжал мучить меня, пока я притворялась спящей. Старик ходил по всему вагону, просил позвонить, упрашивал невозмутимую проводницу, но никто ему не дал. Последнее, что я запомнила перед тем, как по-настоящему заснуть, была сгорбленна одинокая фигурка на фоне серых стен, мелко трясущийся стакан с недопитым чаем и дешевая обкусанная булочка на неловко свернутой газетке, и крошки на столе…
   Ночью, на станции Чернецы, старик вышел. Дочери он так и не позвонил.


Рецензии
Злободневную тему затронули.Для одиноких людей важно общение. Бездушие пассажиров вызывает жалость к старику.Не дали телефон позвонить дочери...А встретится ли он с ней? Какова его дальнейшая судьба? Хорошее содержание рассказа.

Светлана Селиванова   25.01.2018 22:03     Заявить о нарушении
На это произведение написано 11 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.