Где нет места надежде

Призма красного


      Красный… этот цвет прошел через всю его жизнь прочной нитью, прошил ее с самого детства до нынешних времен. Свежие, алеющие порезы заставляли сердце забиться в разы чаще, этот запах вынуждал буквально трепетать. Как давно это было… кажется, что и вовсе в прошлой жизни.
      Веки опустились сами собой, рука безвольно упала на подлокотник. Выдох. Еще немного времени, чтобы просто успокоиться, отпустить все посторонние эмоции на волю. Пока он был под заботливым крылом системы, ему не приходилось беспокоиться о таких мелочах. Все казалось дозволенным, а люди – всего лишь материалом, который не стоит жалеть. Это возобновляемый ресурс, а если потребуется, то можно и искусственно воссоздать жизнь ради высшего блага. Никто не говорил, что человек – не вещь, которой можно распоряжаться по своему усмотрению и выкидывать просто потому, что пришла в негодность.

      Красный халат на одной из сотрудниц, которая работала с ним над проектом по скрещиванию генов. Белые кудри, стянутые заколкой, надменный взгляд зеленых глаз, скрытая улыбка под респиратором – она поманила к себе, жестом предложила просто наблюдать за результатом их трудов. Там, по другую сторону стекла, привязанный ремнями образец метался в агонии по кровати, выгибался и страдал от того, как тело пыталось перестроиться. Пальцы судорожно цеплялись за пододеяльник, но подопытный не владел собой, и ему лишь оставалось ждать. Как ждали того и ученые, стоявшие бок о бок.
      Красный – цвет страсти, которой болел каждый облаченный в халат ученого. Элли не носила ни платья, ни брюк под ним, и стоя так близко к девушке, Джошуа мог различить кружева на ее белье. Красном. Словно бы даже в такой мелочи она хотела подчеркнуть свою принадлежность к фракции прогресса. Ее тонкие пальчики скользнули по локтю, сжались, когда подопытный вскинулся. Они не слышали ничего – полная изоляция звуков. Зато картина не оставила равнодушным: кожа темнела, покрывалась синей сеточкой, расходясь от низа живота наверх. Конвульсии продолжались несколько минут до тех пор, пока мутация не завершилась. Грудь тяжело вздымалась, но не только у образца: двое ученых пожирали глазами то, что получили после многодневных опытов. Пальцы Элли скользнули ниже, пока не коснулись ладони Грея, сжав от напряжения, возраставшего все сильнее. Им пора.
Тихий шелест открываемой двери, он учтиво пропустил вперед свою напарницу, напоследок так удачно вильнувшую бедром, что ладонь скользнула по легкой ткани.

      – Образец номер три тысячи пятьдесят два. Пульс учащенный, давление повышенное, – голос звучал приглушенно, Элли стояла возле койки, пока Джошуа набирал шприц с обезболивающим. Вот они снова встали друг напротив друга, взгляд из-под ресниц – игла проткнула вену, пустила лекарство, пока ее ладонь скользнула по груди подопытного. Он знал, что сейчас эта девушка улыбалась, прикусив нижнюю губу. Знал, на что именно намекала всеми этими прикосновениями. Их удача. Их победа. Они справились, и перед ними лежал образец, переживший привитие генов сирены. Пока что он не стабилен, но все же…

      Джошуа прекрасно помнил, как она приспустила халат на локти, как нарочно поманила к себе, не стесняясь присутствия третьего лишнего, как и взгляда системы. В углу на камере мигала красная лампа, оповещая о прямом эфире в центр, но они не обращали внимания. Успех всегда возбуждал. И сейчас они желали разделить эту страсть на двоих. Кажется, ее совершенно не смущали причуды партнера. Взгляд заволокла пелена похоти, вырывавшейся наружу несдержанным желанием, когда что-то упало в порыве на стерильный пол…

      Губы ученого сами собой растянулись в улыбке: он до сих пор помнил, какой была на ощупь ее кожа, как звучал ее голос в этом проклятом респираторе, как горело тело в его руках. Он никогда не любил Элли, да и она отвечала ему тем же. Всего лишь временное помешательство, попытка отпраздновать новый виток экспериментов, подстегнутое красным. Халат, белье, свет, сирена, оповестившая о вырвавшемся образце, за которым уже отправили патруль – все окрасилось в цвет пламени, пожирающего изнутри.
      Он лишился всего, когда переступил дозволенную черту, оказался неугоден системе за свое стремление сделать чуточку больше. Грей помнил, как по длинному коридору за ним погнались псы, как Элли попыталась помешать ему сбежать, но нарушитель оставил в ее животе скальпель, не желая сдаваться.
      Так что же теперь не так? Когда-то спасся, а теперь сам себя резал, медленно истекая кровью. Росчерки красного на запястьях и выше, дорожки устремлялись вниз, пачкая обивку дивана. Кажется, он просто сломался. Череда неудач, отстранение, отречение от него… многие ли смогут выдержать такую нагрузку? Он вспоминал лицо Элли, думая о том, что, возможно, именно она единственная была самым лучшим эпизодом в его жизни. Особенно ее кружевное белье. На светлой коже оно смотрелось вызывающе и привлекательно, никто бы не устоял, и он не исключение. Может, не стоило тогда сбегать? Просто принять как данное свою ошибку, раскрыть объятия навстречу псам, готовых отправить к праотцам. Красное застилало глаза. Неужто пришел его час?..


Аромат слабости


      Случайность, не иначе, что его одиночество решили прервать – беспардонно, нарушая все приличия, которые только возможно. Дверь отъехала в сторону, впуская гостя, взору которого предстал ученый, легкомысленно нанесший себе увечья. Джошуа обязательно бы усмехнулся, заметил, что визитер пришел не вовремя, в конце концов, он ведь никого не ждал! Но, похоже, Грей переступил дозволенную грань, впуская в тело холод. Кончики пальцев начинали неметь.

      Когда это началось? Откуда появилась подобная, совершенно ненормальная, тяга? Все возвращалось в школу, к первому случайному порезу на дополнительном уроке анатомии. Он просто увлекся, задумался и в мягкую плоть врезался скальпель. Боль. Красный цвет. Тонкий, непривычный запах, резко отличающийся от всего стерильного мира. Искреннее изумление отобразилось на лице юного дарования, минуту рассматривающего свежий порез. Никаких криков, лишней суеты: преподаватель, не изменившись в лице, рекомендовала пройти в медицинский кабинет для обработки раны. Все продолжало идти своим чередом, только в мыслях Джошуа что-то переменилось. Этот запах, цвет… слишком яркие для привычной серости. Небольшое отклонение от нормы, которое заметили, пометили в личном деле и решили просто наблюдать, словно за подопытным. Хотя так ли это далеко от истины? Каждая системная единица – крыса в глазах бездушного интеллекта, наблюдающего через бесчисленное количество камер.
      После появилось навязчивое желание, которое Джошуа далеко не раз старался отогнать: он смотрел на свои руки и видел, как вены расцветали алым, как узоры рисовали нечто совершенно невообразимое. Но каждый раз наступал момент разочарования, стоило всего лишь осознать – мечты и реальность совершенно разное. И воображение не могло компенсировать то, чего действительно хотелось. Щепотку боли, парочку цвета и букет аромата… мальчишка прикрывал глаза и старался поймать этот ни с чем несравнимый запах, но в нос ударяли чистота и порядок, доведенные до абсурда. Ничто не должно отвлекать от поставленных целей бездушной системой.

      Однажды случайность переросла в истинную потребность, а кровь стала частым спутником. Элли улыбалась одними лишь глазами, надменно вздернув голову. Она никогда не показывала того, что знала о пристрастиях другого ученого. Они еще слишком молоды, за их спинами много неизученного, требующего внимание. Но вот загорелась красная лампа, и лицо Грея исказилось под респиратором – очередной провал и мертвый образец на столе, закативший глаза. Элли позже напишет отчет, давая ему возможность скрыться, сбежать в один из кабинетов, которые отвели начинающим для удобства. Колбы, пробирки, холодильник – все это осталось в стороне, а в руке сверкнул холодный металл. Жизненно необходимая процедура для того, кто однажды вкусил запретное – легкий росчерк, потом еще один, чтобы пустить по запястьям тонкие узоры алого цвета. Джошуа жадно впитывал запах, прижимаясь к свежим порезам, зажмуриваясь и просто стараясь абстрагироваться от той реальности, в которой его снова ждал провал. Каждый раз все повторялось с точностью до миллиметра пореза. Все выверено, заучено, доведено автоматизма, когда не приходилось контролировать порыв, зная, что не выйдешь за рамки.
      Случайные свидетели, расхаживающие без приглашения в кабинет, полотенце, которым он старался скрыть свое маленькое преступление – ноздри невольно раздувались, а Джошуа не мог успокоиться, чувствуя, как бешено бьется сердце в груди. Он знал, что его пристрастие ненормально, что он уже давно переступил грань дозволенного, да только оказалось практически невозможным остановиться. Только прятать совсем еще свежие следы собственного преступления от посторонних глаз в надежде, что в системе есть хоть капля милосердия к тем, кто верно служил на ее благо. Джошуа ошибался, даже не подозревая о том, что давным-давно его приговорили и не просто так создали дубликат, гордо именуемым клоном. Не он, а другой станет тем самым, кто совершит прорыв. Его же, такого не совершенного, отправят в утилизацию. Посторонние пристрастия никогда не играли на руку тем, кто и так получал больше, чем другие. Грей не знал, а Элли писала доносы, оказывая коллеге знаки внимания.

      А потом, раненный ее рукою в попытке остановить, он бежал из лаборатории, когда на него открыли охоту. Ученый впервые чувствовал этот запах в такой концентрации, забивающей ноздри, впервые не пьянящий, как прежде, а вызывающий невольные приступы тошноты. Умирать страшно. Еще страшнее – так нелепо, когда по чьей-то милости оказался занесен в список непослушных деток, которых стоило наказывать по всей строгости закона. Ему бы запомнить, что так пахнет смерть, не оставлять брешь в своей памяти, но слишком легко поддаться искушению. И потом, когда жизнь сделала снова кульбит, поддаться неискоренимой привычке. Кажется, эта зависимость куда страшнее, чем пристрастие к запрещенным веществам. Он снова и снова ставил все на кон, ради минутного упоения металлическим ароматом, вдыхаемым с особой страстью, присущей только безумцам.

      Он не просил о спасении, но вторженец решил иначе, не давая возможности свершиться предначертанному невольной ошибкой: пережимая выше порезов, а после и вовсе стягивая подручными средствами. Опасно играть со зверьми, да разве ж он думал? Джошуа просто… нет, оправдания не было. Очередная недопустимая оплошность. Когда-то уже эта потаенная страсть сыграла против него, теперь же и вовсе поставила на кон жизнь. Однажды собственное легкомыслие потребует платы.


Когда все переменилось


      Потребовалось время, чтобы справиться с собственными пороками, прежде не оглашенными вслух. Впрочем, в этом нет ничего удивительного – никому не хочется признаваться в своих зависимостях, показывать слабые места. Тогда многоликий спас его, подоспевший как раз вовремя, чтобы не позволить пересечь точку не возврата. Не было задушевных разговоров, упреков или попыток убедить в неправильности подобного, да и ему ли судить? Возможно, что Джошуа просто повезло не стать случайным обедом того, кто скрывался под ликом человека.
      Они никогда не возвращались к произошедшему, оставив все в прошлом. Совместная работа, новые подопытные, удачи и провалы – все переплелось воедино, стало обыденностью. Мерное течение времени, связанное с тайным кровопусканием, ставшим необходимостью для того, чтобы справляться со столь широким спектром эмоций. Прежде ученый и помыслить не мог, что он способен испытывать нечто подобное: страх, злость, ненависть, воодушевление, радость – слишком много всего для неподготовленного. Тяжелое бремя, от которого он с удовольствием избавился бы, но забивал все это новыми и новыми порезами. Бесчисленное множество, остающихся шрамами на светлой коже.

      А потом он встретил его. Очередная случайность, что кто-то оказался свидетелем самоувечья. Сам же Грей просто забыл о том, что его предупреждали о визите техника, которому предстояло проверить программу дроидов. Слишком бурная реакция, откровение – знакомый незнакомец признался, что и сам не может без этого. Зависимость от боли, словно подтверждение того, что еще жив. Иначе все казалось нереальным. Тонкая нить терялась в блеклых часах, становилась чем-то иллюзорным.
      Для Грея именно этот человек стал проводником в новую жизнь, потребовавшим не такую уж и крупную плату – плотское, питавшееся страстью к пьянящему аромату и вкусу, которые нельзя вытравить из памяти. Прикосновение рук, вкус чужого поцелуя, боль в запястьях от того, как давили пальцы… вероятно, между ними могло быть что-то большее, но он оступился в самый ответственный момент. Ошибка, стоявшая куда больше, чем Грей когда-либо предполагал. Их ведь учили не привязываться к людям, заставляли на все смотреть через призму опыта, да только этот оказался слишком личным.
      Ссора. Ненависть. Непонимание. Негодование. Все это читалось в глазах многоликого, едва сдерживавшегося от желания навредить тому, с кем ненароком сблизился. Побег – самая большая глупость, которую он совершил и за которую поплатился: вкус земли во рту, лицо, перемазанное в грязи теми, кто решил поглумиться над чужаком. Никогда нельзя лезть на незнакомую территорию, да только никто не предупредил об этом. Слишком мало информации для того, чтобы выжить в этом безумном мире.
      Говорят, что когда-то землю называли матерью и считали прародительницей всего. Ей поклонялись, ее почитали и возводили в ранг живого. Сейчас же ученый только и мог, что проклинать ее, забивающую ноздри и мешающую дышать. Никогда прежде он не был так близок к земле, как сейчас: подняться оказалось в разы сложнее, чем он думал, пальцы сжимали пригоршни сырой почвы, отдающей запахом чьей-то мочи.

      Системным единицам никогда не было дела до земли под ногами в тех редких местах, где разбивались сады. Для них чужда забота о плодородной почве, на небольших участках которой могли бы что-то выращивать. Никого и никогда не приучали сжимать пригоршню в ладони, чтобы лучше почувствовать текстуру и плотность. Все это считалось лишним и вредящим здоровью оболваненных людей, в конце концов, к чему им знать о том, что когда-то землю возделывали, и она служила на благо человечеству? Что лишь благодаря ней появлялась пища, выращенная естественным путем? В новом мире надобность в подобных знаниях оказалась ненужной, когда суррогаты легко производились едва ли не из пластика.
      После произошедшего Грей и вовсе ее возненавидел: перемазанный в грязи, найденный не без труда многоликим, он впервые чувствовал себя настолько разбитым, никчемным и растоптанным. Одежда лежала на кафеле, шум воды перекрывал невольные всхлипы – Джошуа сполз на дно душевой кабинки и никак не мог взять себя в руки. Возможно, что дело вовсе и не в гадкой субстанции, оставшейся под ногтями, а просто в неудачном дне, все сложилось против него, доведя до точки кипения. Слишком сложно существовать в мире, когда ты – жалкий нарушитель, не приспособленный к свободе. Джошуа мог искренне возненавидеть то, чего не понимал, не осознавая всю значимость. Какое ему дело до того, что весь их мир построен на этой самой почве? Что хватило бы всего лишь несколько подземных толчков, чтобы привычная жизнь нарушилась. Даже если бы выдержал купол…

      Дальше становилось только хуже, а петля страхов затягивалась на шее все сильнее: невыносимый запах плесени, окутавшей сырую и твердую субстанцию, некогда гордо именуемой землей. Она обступала со всех сторон, падала сверху, хороня ученого заживо, замуровывая под своей толщей. А Грей старался сопротивляться, вырваться из этого тесного плена, но ему не хватало сил, смелости, решительности. Тогда он сдавался, соглашаясь на неминуемую погибель, прекратил разрывать землю пальцами, которые застревали в плотной массе – что толку сопротивляться? Он слишком слаб, уязвим перед лицом реальности, которая подло ухмылялась, наблюдая за мучениями ученого. Земля забивалась в глотку, застилала глаза, и Джошуа чувствовал, как умирал…


Полное поражение


      Джошуа проснулся от громкого звука, оглушившего и заставившего содрогнуться всем телом. Что это? Его била мелкая дрожь, казалось, что испарина буквально въедалась в кожу, размазанная неловким движением руки. Что же это? До сознания не доходила истина, по крайней мере, он оказался не в состоянии ее воспринимать в тот миг, судорожно ощупывая себя и все еще ощущая во рту омерзительный привкус плесени. Кто бы сказал прежде, что сны могут быть настолько реалистичными?.. Учащенное сердцебиение, невольно прокушенная губа до крови…
      Шаркая тапочками с забавными помпонами, ученый добрел до раковины, чтобы бесконечно долгие секунды вглядываться в собственное бледное отражение в зеркале. Все еще не сошли ссадины на лбу и щеках, напоминая о недавнем происшествии. Он оказался слишком уязвим перед лицом простых отбросов, которые поглумились и бросили в углу переулка, с насмешкой втоптав в грязь. Это больно, обидно, унизительно… не о такой жизни мечтал, когда решился бежать, не желая отправляться на утилизацию. Иначе ради чего все это?
      Синяки под глазами, изможденный вид и знание того, что он никогда не простить – вот и все, что осталось ученому, пожинающему плоды собственного бессилия. Может и стоило все сразу рассказать, но он не смог, не решился, заключив преступный акт с другим членом Эринии. А потом гордо рассуждая о том, что эти многоликие могли бы и не оставаться в стороне, но вина лишь на заговорщиках – скажи они в самом начале, то наверняка бы единственный, кто не отказался стать ближе, не отвернулся. Предатель – вот истинное имя Грея, пытающегося смыть свои страхи и неуверенность холодной водой. А из зеркала смотрело отражение, в глазах которого читалась насмешка – не он, а кто-то другой, совершенно незнакомый ему. Чужак.
      Не сдержался. Из глотки сам собой на волю вырвался крик, от которого заложило уши. Он кричал не минуту, не две, но до тех пор, пока хватало воздуха в легких, пока кулак не разбил лицо напротив, превращая в искаженную версию самого себя, испещренную множеством трещин. Стучало в висках и в груди, глотку саднило, а по пальцам разливалась боль – Джошуа сжимал край раковины, дрожа, словно от лихорадки. Эмоции переполняли, невыносимо давя на плечи, желая сломить его, раздавить под своим весом. Один порыв сменился другим, и если минуту назад ученый кричал, то теперь всего тело сотрясал смех. Отчаянный, надсадный…

      Никогда прежде, да будет этому свидетелем система, он не чувствовал себя настолько плохо. Никогда не срывался на крик, но в этот раз… Джошуа не мог подняться, буквально упав под раковиной. Болезненный, измученный собственными кошмарами, заживо похороненный в них – ему казалось, что не только во сне, но и в реальности четыре стены стали могилой. Нет спасения. Нет надежды. Ничего больше нет.
      Губы дрогнули, искажаясь в ухмылке, голова безвольно упала на грудь – ему не хотелось двигаться, ученый мечтал о том, чтобы все поскорее закончилось. Как остановить этот поток мыслей в голове? Как с ним справиться и забыть о произошедшем? Боль разливалась ядом в руке, медленно от пальцев переходя к запястью и дальше, пульсируя и нарастая. Густая челка скрыла глаза, в которых застыли предательские слезы. Ему хотелось кричать. Биться об стены и требовать выпустить, освободить из заточения и неважно, что дверь не заперта, и он мог в действительности уйти в любой момент. Просто требовалось встать, подняться с пола, а дальше – иди, куда глаза глядят. Только вот проще такое представить, чем сделать. Разве что можно стукнуться головой об стенку. Но от этого не становилось лучше.
      И все же… судорожный выдох, ученый уставился в потолок. Внутри него что-то зрело, что-то совершенно незнакомое, пугающее своей неизведанностью. Когда это началось? В какой момент последствия стали необратимыми? Корни болезни прорастали все глубже и глубже, вплетаясь в саму сущность. Где-то совсем рядом лежали холодные скальпели – единственные искренние друзья, которые никогда не придавали, никогда не подводили прежде. Но отчего-то сейчас они не манили, не звали скорее пустить вход. Что-то оборвалось внутри.

      Джошуа не помнил, в какой момент его сознание снова решило сделать кульбит: может, через десять минут после бесцельного сидения под раковиной, может, через двадцать, когда не осталось ничего, кроме желания раствориться. Смешаться с воздухом, насыщенным обеззараживающим, прекратить существование в образе существа, некогда именуемым человеком. Все превратилось во мрак, растворило черты комнаты, наполнив ее густым ароматом обреченности. Кричи, не кричи – разве это что-то изменит? Но он слышал собственный надрывный голос где-то там, за чертой сознания, звучавший отчаянно и громко, призывая кого-то из глубины опустошенности. Ему хотелось спастись, найти истинный путь с надеждой, что собственную оплошность удастся исправить. Не без труда, конечно же, стараясь до последнего выдоха.
      Кто его нашел? Человек, чье лицо он менее всего желал бы видеть. Еще один, похожий на своего брата, но все же не он. Множество вопросов посыпалось на его голову, а Грей чувствовал, что и слова не может сказать, а язык словно бы прилип к небу. Смотрел на незваного гостя с видом зверя, загнанного в угол и мечтал то ли ударить его несколько раз скальпелем в живот, то ли просто попросить уйти, оставить и прекратить уже мучить допросами. Одного хватило, когда оступился и оказался в немилости у старшего из братьев. Вероятно, ему стоило предугадать реакцию Тициана, понять, что вряд ли тот обрадуется известию, что другие члены группировки знают чуточку больше, чем он. Ради чего вся эта скрытность? Кому и что она дала? Какие тяжелые эмоции… почему их не учили в академии, что люди могут испытывать нечто подобное? Ах да, чипы не позволяли таких вольностей, признавая все отклонения опасными. Возможно, что система права: разве может обычный смертный выдержать все это? Тягостное чувство вины, разъедающее изнутри и заставляющее чувствовать груз ответственности за собственный поступок. Если бы Джошуа хватило духа вовремя признаться, то многоликому не стало бы плохо и не пришлось бы оказываться в том проклятом переулке, где не смог дать отпор. Не пришлось бы видеть этой отчаянной ненависти в чужих глазах…
      В голове было пусто, а свет ламп раздражал куда сильнее, чем прежде. Воспаленные глаза болели ничуть не меньше кисти руки, так неосторожно ударенной об зеркало, которое насмешливо взирало на всех своими трещинами. Грей не хотел вставать с пола, не желал двигаться, как и объяснять случившееся – опустошенность и непривычная апатия пришли на смену кричащему отчаянию, разбудившему посреди ночи. Но потянули, подняли, усадили на диван… кажется, что и вовсе кого-то другого, постороннего. Не осознавая себя в пространстве, ученый отрешенно взглянул на якобы спасителя, задающего слишком много вопросов. А он не был готов отвечать и только губы беззвучно зашелестели, возможно, что просто сыпля проклятиями на чужую голову.
      Не нужно – именно это он желал сказать гостю, который протянул замороженный гель, извлеченный из морозилки. Но отчего-то безропотно принял, прижимая к опухшей кисти – вероятно, действительно серьезно повредил, а может это все игра воспаленного воображения, оказавшегося в затруднительном положении. Искать ответы не хотелось. Веки опускались сами собой. Он знал, что мысли его открыты перед многоликим, что тот видел всю ту вакханалию, что творилась в чужой голове. И даже наверняка ощущал пустоту, медленно превращающуюся в воронку и утягивающую за собой все. Боль в руке затихала.

      – Все бесполезно. Уже ничего не вернуть, – голова безвольно дернулась, когда гость ударил от души. То ли из презрения к ученому, а то ли из участия и желая просто встряхнуть. Не помогло. Уголки губ дернулись в усмешке, и Грей взглянул на многоликого.
      – Нет смысла бороться. Нет смысла! – крик перерос в истерический хохот, раздирающий изнутри на части. И он швырнул этот пакет в не прошеного гостя, надеясь, что он так же растает, как и субстанция внутри, превратившись в вязкую жижу. Можно броситься с кулаками, вновь схватиться за скальпели, лежавшие не так уж и далеко, но ученый только упал на диван и свернулся, сдавая позиции без всякого боя.

      В груди тлели чувства: он слишком слаб для того, чтобы сопротивляться этому миру, выступать против его гнусных правил. Слишком слаб, чтобы пытаться кому-то помочь, спасти. Собственное отражение наверняка продолжало смеяться над растрепанным парнем, свернувшимся на диване, который подрагивал то ли от рыданий, то ли от сдерживаемого смеха. А в памяти снова воскресали совсем другие дни, когда он хоть что-то значил. По крайней мере, их в этом умело убеждали, давая веру в собственную исключительность. Он снова видел перед глазами надменный взгляд Элли, легко манящей за собой, соблазнительница, которая без сожалений донесла на него системе. Сопротивление стало бессмысленным, когда потерялась единственная связь с этим миром.
      Многоликий присел рядом, аккуратно, практически ласково коснулся виска – не время жалости к самому себе, в конце концов, оставалась еще надежда исправить одну ошибку и вернуть расположение того, кто оказался важен. Всего-то требовалось взять себя в руки и помочь хотя бы в малом.

      Джошуа не дал никакого ответа; многоликий ушел, оставляя ученого и дальше заниматься самоедством. Если кто-то не желал спасения, то бесполезно ему помогать. Если Грей хотел захлебнуться в собственном отчаянии, то ему уже невозможно помочь. Дверь давно закрылась, а он все еще взирал на нее, словно бы видел кого-то, замершего буквально на пороге. Фантом, воспоминание, воображение, сплетающее реальность и сон. Кажется, в какой-то момент он снова провалился в беспокойное забытье, чтобы позже вновь проснуться от своего неконтролируемого крика. Слишком громкого, на пределе возможностей, оглушающего и раздирающего изнутри. Грей не представлял, насколько тягостными могут оказаться собственные эмоции, обостренные чувством вины, но понимал, что о покое теперь оставалось только мечтать. Возможно, что однажды он найдет в себе силы для борьбы, отринув жалость. Но не сейчас. Пока что он не видел ни лучика надежды.


Рецензии