Купина неопалимая

Есть  люди  большой,  дерзновенной  мечты.  Проживая  в  далеком  селе  Томпуды  и  освоив  до  тонкостей  кражу  комбикормов  -  такой  человек  окрыляется.

"Ловок  я!-  горделиво  думает  он,  не  пойманный  даже  по  пятому  разу.  -  Сам  черт  мне  не  брат!"

И  тут  же  гордыня  начинает  распирать  человека.  Ничтожным  представляется  ему  родное  село  Томпуды  и  возможности  обогащения  тут.

"Двигать  надо,  -  думает  человек.  -  Чесать.  В  райцентре  иметь  проживание.  А  может,  при  моей  сноровке  -  в  облцентре.  Масштаб!"

Тут  человек  пакует  имущество  и  карабкается  в  крупные  населенные  пункты.  Крылья  мечты  застилают  ему  глазницы  рассудка.  Это  мотылек,  летящий  в  огонь.

Но  есть  трезвые  граждане,  реалисты,  не  фантазеры.  Трезвый  гражданин,  оценив  нынешнюю  перспективу  крупного  города  и  населенность  его  детективами  в  штатском,  пакует  скарб  и  едет  в  глубинку.

-Что  город?  -  рассуждает  он.  -  Контроль  на  контроле.  Горизонтов  нет.  Не  то  что  полететь  -  вспорхнуть  ужасаешься.  Кто  куда,  -  а  я  в  глубинку.  Закон,  мера  пресечения  -  они  вроде  всюду  одинаковы,  а  вот   и  не  одинаковы!  В  городе  тебе  строго  отмеряют,  аптекарским  весом,  а  в  глубинке  и  безмена  на  меня  не  найдешь.

Опять  же  расчет:  правосудию  труднее  добраться  в  глубинку.  Тоже:  люди  там  мягкие,  все  больше  изустники.  На  бумаге  не  жалуются,  слух  только  пускают.  А  известно:  не  любой  слух  одолеет  дикий  километраж  до  облцентра.  Пока  пятнающий  слух  дойдет  -  по  существу  уже  и  не  жалоба  в  нем  будет,  а  очень  ,  очень  покорная  просьба.  И  будешь  ты  в  таких  условиях  сыт,  незыблем  и  тороват.  Вечность  растворится  тебе,  и  ты  уже  как  бы  над  грозами  и  бедой,  не  человек  -  купина  неопалимая!

Ну,  и  сбывалось,  сбывалось.  Текли  долгие  нетревожные  годы  на  глубинном  снабсбытовском  поприще.  Как  полагается:  даль  синеет,  ползут  по  тракту  сельские  грузовики  с  прогнутыми  от  частых  стучаний  крышами  кабин,  двор  пахнет  коровой  и  сливочной  благодатью,  и  горит  над  сельмагом  фонарь,убеждая,  что  и  в  этой  далекой  местности,  наряду  с  электрификацией,  предположительны  воры.

Так  обратим  внимание:  Заиртышье.  И  село  Кабаны.  Интенсивное  животноводство.  Предгорья.  Самогоноварение.  Совхоз.  Рабкооп  и  во  главе  Алфред  Копф.

Нет,   не  стремился  расти,  идти  в  гору  по  службе  земной  житель  Алфред.  Ни   за  что  не  пошел  бы  он  на  выдвижение  в  город.  Ибо  здесь  и  была  глубинка  со  всеми  благостными  приметами:  и  мотоциклисты  шныряют  без  номерных  знаков,  и  молокан  с  субботниками  власть  не  чехвостит.

Магнитным  мужиком  звали  Алфреда-рабкоопа  селяне.  Ибо  металлы,  а  равно  и  диэлектрики  сразу  липли  к  его  точным  рукам.  Товаропроводящие  чудеса  идеально  обстряпывал  Алфред,  так  что  вместо  мотоцикла    в  рабкооп  мог  поступить  просто  оплаченный  уже  где-то  счет.

И  жаловались  молокане,  субботники,  сами  очень  пристрастные  к  мотоциклетной  гоньбе.  Но  изустно  жаловались,  как  всегда  -  в  виде  слуха.  Так  что  слух,  на  манер  излетной  пули,  не  ранил  сознания  как  близких,  так  и  удаленных  властей.  Опять  же:  даже  близкие  власти  приедут  на  чем?  Не  на  чем  приехать  властям,  милиция  нищая,  нету  машины.

Так  жил  Алфред  и  отправлял  службу.  Неопалимый,  непотопляемый.  И  повелел  своему  кассиру:
-А  возьми  в  Хорской  сберкассе  лотерейных  билетов,  распространяй  через  магазин.  Тюкписковой,  Местрековой,  Букатовой  дай.  Пусть  продают  в  нагрузку  к  халве.

Частично  продали.  Частично  осталось.  217  билетов.  А  тут  не  Москва  -  глубинка.  И  зачем  соблюдать  финансово-отчетные  строгости?  Зачем  журнально-ордерный  учет,  конто-корренто,  бухгалтерия  итальянская  двойная  и  пр.?  Зачем  машину  гонять,  собирать  непроданные  билеты  и  сдавать  спешно  в  банк  за  день  до  тиража?  Не  надо.  А  собрать  их  и  положить  в  сейф..  Выйдет  тираж  -  сверить.  Выигрышами  и  погасится  недостача,  а  может  -  далеко  превзойдется.  Для  Москвы  или  там  Красноярска  -  незаконное  дело,  а  тут  край  предгорный,  проворачивали  уже,  не  ловились.

И,  конечно,  дождались  таблицы  в  газетах.  Разложили  билетный  пасьянс,  и  товароведка  Урченко  закричала  в  испуге:
-Здесь  "Москвич  -  408"!
-Тысячу!  -  ударившись  в  пот,  погасил  крик  Алфред.  Билет  сам  собой  прыгнул  в  его  магнитную  руку.  -  Тысячу  тебе,  легковушку  мне!
-Дулю!  -  подвергнув  себя  алкоголю,  худой,  в  свисающих  штанах,  закричал  отец  товароведки  Урченко.  -  Ты  мне  режь  половину,  тогда  я  скажу:  справедливость  существует  не  в  одной  только  сказке,  а  также  на  факте!
-Так?  -  взъярился  Алфред-рабкооп.  -  Ты   вот  так?  Вот  же  тогда:  не  обломится  тебе  ничего.
-Так?  -  напрягся  отец  товароведки.  -  Тогда  бумагу  на  тебя  составим,  вытягнем  свою  долю.

И  случилось  событие.  Традиция  изустного  возмущения,  такая  крепкая  по  сей  день  на  селе,  привычка  решать  все  миром,  сходом  на  лавочке,  а   не  буквой  закона  -  была  нарушена.  В  инстанции,  законвертованная,  при  марке  и  штемпеле  отправилась  жалоба.Человек  восстал.  Хоть  из  шкурных  "прынцыпов",  хоть  неизвестно,  на  что  надеялся,  но   положил.

Неопалимый  не  испугался.  "Далеко,  -  думал  он.  -  Не  приедут".

         Однако,  пригрянули.  Много  народу  в  чинах.  Взялись  втолковывать:  закон  един  для  деревень  и  столиц.  Отдельных  сельских  законов  нету.  Билет   неправомочный,  надлежит  сдать.

-Не  дам!  -  истово  сказал  Алфред.  Да  как  же  это:  вот  билет,  -  а  вдруг  и  отдать?  Да  зачем  же  тогда  жить  так  далеко?
-Надо  отдать,  -  втолковывали  ему.  -  Госсобственность  вы  присвоили.  За  это  можно  в  кутузку!
-Не  дам!  -  стиснул  подсердечный  карман  Алфред,  бледный,  с  тяжелым  стоицизмом  в  зрачках.
Произвол  надо  мною  наводите!

И  ночью,  сидя  во  дворе,  где  болтался  на  толстой  цепи  рыжий  якорь  большой  собаки,  овеваемый  сливочной  благодатью  хлевов,   думал,  обнажив  под  луной  билет  06725:  нету  жизни.  Кончается  жизнь!  Ить  правильно  рассуждал:  отсюда  сколько  километров  до  Хора?  Чертоломная  тьма  километров.  До  Абакана  -  пропасть.  Про  Красноярск,  про  Москву  и  вовсе  не  мысли:  так  далеко  -  будто  и  на  свете  их  нету.  А  вот  накинулись,  прибыли.  "Госсобственность"!  "Присвоение"!  Житье  теперь  где  намыслишь?  Гляди,  и  на  мотоциклы  завтра  вывесят  номера.  Сутяги.  Крючки.  Какую  гробят  глубинку!
                Москва 1969год


Рецензии
Прошёл ровно год, как в "Прозе" перестал пополняться список произведений Александра Юрьевича Моралевича. По-моему, у прогрессивной читательской общественности появилось право роптать.

Алик Затируха   31.03.2018 21:53     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.