Пёрышко и Ницше

Он красив, с чёрными волосами до плеч – это будоражит не меньше, чем его высокий IQ. Впрочем, с первого взгляда мы не слишком удивили друг друга, и холодный вечерний город, будто чувствуя за собой вину, с усиленной вежливостью вслушивался в наши размеренные шаги.

Я изучала лицо, классические черты которого сливаются с необычными – в Эдварде течёт индейская кровь. Складки, обрамляющие улыбку, слегка старят смуглое лицо. Гордость сквозит в каждом движении, дивно переплетаясь с кошачьей вкрадчивостью. Эти контрасты смущают даже «похитительницу душ». Так Эдвард назвал меня в девятом письме. В первом он сказал: «Привет. Но нет, такое приветствие Вам явно не идёт, более того, по отношению к Вам оно просто кощунственно. А посему: «Моё почтение»».

В десятом письме он попросил о встрече.

Когда на столе между нами встал чайник с Пуэром, Эд протянул руку: «Можно подержать вашу ладонь, чтобы узнать, какая она?» Боже мой, ну конечно! Никто не волновался, куда заведёт прикосновение, лишённое налёта чувственности.

Чувственность напоминает мне пёрышко, появляющееся невесть откуда. Порхающее, где заблагорассудится, не спрашивая позволения и не задумываясь – кстати ли оно…

Даже когда мы с Эдвардом шептались о тайнах бытия, глядя на средневековый замок сквозь лобовое стекло машины, пёрышко было далеко-далеко… Прощаясь, Эд так же невинно прижал меня к себе, и всё так же далеко витало пёрышко…

Ночью, борясь с бессонницей в холостяцкой берлоге, Эдвард прочёл мою новеллу о гладиаторе, который в бою выиграл ночь с Клеопатрой и был допущен в царские покои с условием, что на рассвете ему отрубят голову. Гордый Эдвард не преминул отправить автору новеллы послание: «Если бы я выиграл приз Клеопатры, то не пришёл бы за ним».

Восхитительный поворот сюжета, не правда ли?
 
Странно или закономерно, но мы встретились снова.
В тот вечер Эд был проницательнее. С дьявольскими искрами в глазах.
Мягкий свет, тайна китайских палочек, завораживающие глаза напротив, и я – вся в алом, как огненный дракончик.

– Смотрю и думаю: если бы Клеопатрой были вы, смог бы я отказаться?
– Счастье – когда делаешь то, что хочешь. 

Смелый ответ для аскетки.

Утром стало жаль, что пёрышко не долетело, и рассудительный Ницше возобладал. Во мне проснулось нечто демоническое.
«Вы достойны Клеопатры, но можете не являться за наградой». Сидела и не решалась отправить. К счастью, Эдвард опередил: «Нужно встретиться на пять минут, хочу кое-что передать Вам».
Пять минут?! Ну конечно! Мы не могли не проверить магию витающего поблизости пёрышка.

Весь вечер и полночи сидели, смакуя вино и демонстрируя своих Ницше. Эти зануды всё больше поглощали нас и всё меньше становились уместными в сказочной атмосфере. «Взрослые придурки…»  – думалось мне, но я снова цитировала баховскую чепуху из «Справочника мессии», при этом виновато перекладывая ногу на ногу в чёрных колготах. К этой обстановке подошли бы ванильные, но я делала ставки не на чулки, а на мозг «Клеопатры».

Нет, я не играла. Быть может совсем чуть-чуть, когда прикрывала пледом колени. Хотелось быть царицей и рабыней, симбиозом свободы и неволи, да что там говорить – хотелось взять за волосы «гладиатора» и утащить в ложе, но я… – это же я! – предложила ему смотреть в телескоп на звёздное небо. Да, у меня есть телескоп… со штативом… Неужели я не насмотрелась на звёзды, пока торчала в квартире одна-одинёшенька? Но… в гордом человеке так сложно угадывалось желание захлопнуть том Ницше и подставить ладонь пёрышку.

– Боюсь, вы меня видите насквозь… – вдруг произнёс умник.

Не знаю, как я отважилась перевести тему от созвездий к лексикону одалисок в турецких гаремах. Никакой связи, конечно, но мне удалось. Больше всего Эда заинтересовала «гадюка», на волшебном наречии одалисок – «язык». Смущаясь (притворялся стервец?), он попросил открыть таинство «шёлкового поцелуя».

Задетый плечом штатив покачнулся и чуть не упал.
Оба поняли, что это конец ницшеанства и начало эры всемогущего пёрышка.

Луч зимнего солнца разбудил меня в восемь.
Я разжала ладонь – так и спала с серебряным медальоном, который Эд подарил на память, думая, что видит меня последний раз. Весело откинула пуховое одеяло, подошла к зеркалу, взлохматила волосы. Прям булгаковская Марго: «Кожа-то! Кожа, а? Атласная! Светится! Атласная! А брови-то, брови!»

Обернулась... Крошечное пёрышко, – белое, нежное, – лежало на простыне.


Рецензии
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.