Помни, Родина...

«Помни, Родина…»

   Было далеко за полночь морозной лунной ночи конца января 1938-го года. Небольшое, в одну улицу, крестьянское село Успенское, относящееся к Новолетниковскому поселковому совету. Тридцать пять верст от города и железнодорожной станции Зима.

    …Стук в замерзшее навзничь окно был почти не слышен… Но Полинка, не спавшая уже которую ночь, сразу же подхватилась и, накинув старенькую шаль, выскочила в сени.
.
   В ярком лунном свете у крыльца, навалившись на стену дома, стоял человек. Изорванные лохмотья  зимней одежды, что-то наподобие ичигов, обмотанных бечевками на ногах и последней изношенности старая шапка – все было покрыто толстым слоем инея. Иней был на лице, белый куржак покрыл усы и бороду. Протянув к ней руки в каких-то обмотках вместо рукавиц, человек хриплым, глухим голосом произнес:

-  Поля, ты меня не признала?. Это я, Михаил, сосед ваш через дом…

- Ой! Дядя Миша!? Вы откуда такой?  Вас и не узнать-то сейчас… -  зачастила она и тут же, спохватившись – Пойдемте скорей в избу… Холодно же.

… Весь белый, человек сделал два шага в сторону дверей и вдруг, остановившись, со стоном медленно сполз по стене…

- Дядя Миша, дядя Миша, что с Вами?.. Бог ты мой! – она попыталась поднять его. Но силенок не хватило… Опрометью бросилась в дом и приглушенным голосом позвала:

- Тятя, тятя, помогите!...

 Из-за занавески, которая отделяла просторную прихожку от спальни родителей показалась всклокоченная голова,

- Чего шумишь, оглашенная, разбудила… - раздался  голос отца.

- Там дядя Миша, сосед наш, упал и не может войти.

- Михаил!? Откуда он?
 
И Полинкин отец, Прохор Евтигнеевич, еще не совсем проснувшийся вышел в прихожую. В белом исподнем, большого телосложения, в свете ночной лампады под образами над кухонным столом он напоминал сказочного богатыря из добрых русских былин. Накинув валенки,  сразу же выскочил на улицу. Полинка попридержала дверь и Прохор, как малыша, легко занес соседа в избу и положил на широкую лавку у стены.

- Легкий-то какой – произнес Прохор и тут же - Да он весь замерз! Полинка, быстро неси снега!...

…Через полчаса, пришедший, в себя Михаил, отогретый и одетый в теплую овчинную душегрейку, суконные штаны, в теплых просторных валенках только что с печи, сидел  за большим кухонным столом. Обмороженные места на руках, ногах и на исхудавшем до последней степени лице были  густо смазаны гусиным жиром. Волосы на голове, борода и даже усы у Михаила были неожиданно все седые…

Керосиновую лампу зажигать не стали. Не из-за того, что керосин был на строгом учете и его постоянно не хватало. А из-за того, чтобы светом в окошке не привлекать постороннего внимания. Хоть деревня и была небольшой, но знать о том, что вернулся человек, арестованный и увезенный оперуполномоченным в Зиму две  недели назад, пока никому  не надо было. Времена общественной жизни стояли лютые…

Насытившись еще теплой кашей из неостывшей русской печи и картошкой в мундире, допивая третью чашку чая с сибирской заваркой – чагой сосед, Михаил Чирков, начал свой жуткий рассказ…

    … - Расскажу вам, соседи, все как было. Приготовься Прохор…и ты, Поля, приготовься…

 Полинка вся сжалась и темные круги под ее глазами, стали еще резче. Прохор же, как опустил свою всклокоченную голову к столу, так больше ее и не поднимал…

  - Нас тогда с вашим Петром опер сразу - то и не довез до Зимы… В Новолетниках (8 верст от Успенского) у него зазноба оказалась – Таньки Мирошниковой дочка… Знаете?

Голос Михаила был застуженным, хриплым. В бронхах при вдохе и выдохе раздавалось сипение.  Видно было, что рассказ дается ему с трудом. Он часто останавливался, стирал со лба пот, оглядывался на Полину, на Прохора. И продолжал.

         - Подъехал он с нами в Новолетниках к ее дому. Тут они все и высыпали на улицу, Мирошниковы-то. Сам хозяин, Танька с дочкой, сын их. Кланяются все этому оперу. Выказывают радость перед властью…

Общим, нас с вашим Петром заперли в бане, чтоб не сбежали, а опер напился у Мирошниковых. Там и уснул. Это нам их парень сказал, когда приносил по куску хлеба. Он и дров поднес, когда попросили. В ту ночь мы последний раз не мерзли…

Тут у Михаила выступили на глазах слезы и, судорожно проглотив комок, неизвестно откуда появившийся в горле, отхлебнув горячего чаю, он продолжал.


-  С утра тоже не торопились. Пока наш властитель похмелился как следует, пока запрягли коня в розвальни, пока провожали хозяева, все время кланявшиеся оперу…

Общим в Зиму мы приехали под вечер. Отвез он нас к городской тюрьме и сдал под расписку дежурному наряду. Те уже под конвоем, двое с винтовками, увели нас во второй корпус в камеру. Народу в этой камере было – тьма!. И во всех было так. Мы там только - только и могли присесть. А лечь места не было. Но это и хорошо!. Печи-то не топились. Холод стоял -  собачий. Немного грелись только когда прижимались друг к другу…Всю ночь к нам в камеру все добавляли и добавляли арестованных. Были почти со всех деревень поблизости от Зимы. С Новолетников под утро привезли четверых. С утра принесли только попить на всю камеру два ведра воды! А нас там было битком! Едва по паре глотков и вышло на человека… И весь день больше – ничего, ни еды, ни воды.. Правда,  раз выводили всех во двор на перекличку. Там хоть снега наглотались.
 
Следующей ночью, примерно часа в два, к тюрьме прибыла рота охраны из красноармейцев и нас всех между двумя цепями солдат погнали на чугунку, на вокзал. А там, как каких-то преступников и убийц, заставили долго сидеть на корточках с руками за головой на площади у вокзала. А кто вставал того сразу стреляли! Когда застрелили второго – уже никто не вставал. А те, застреленные, так и лежали среди нас…

Вот тут я и увидал тебя Полина. Видел, как ты бегала за цепью солдат и кричала своего Петра. До этого то мы были вместе, а тут на привокзальной площади нас разъединили. И я не видел его! Но если он и видел тебя, то и откликнуться то не мог – тоже стреляли…

Михаил замолчал,  неподвижно уставясь взглядом в едва начинавшее светлеть кухонное окошко. Потом, посмотрев на Полину и тяжело вздохнув, продолжил…

…Полинка, вся в напряжении, ловила каждое слово дяди Миши и боялась уже спросить про своего Петра. Ее природное женское чутье уже больше недели назад среди ночи подняло с постели…Сердце тогда сжалось от невыносимой тоски и одиночества.  С тех пор и пропал сон… Днем в нескончаемых крестьянских хлопотах где-то за столом ли, в горнице ли во время пряжи забывалась на несколько минут… А ночи стали каторгой… И все ночи перед глазами стоял Петр и звал куда-то рукой…

  Когда уполномоченный увез ее Петра с соседом она была в отлучке, ездила со свекром за сеном на дальний покос. На следующий день, не находя себе места,  она уговорила свекра дать коня с санями.  Прохор, в душе добрый человек, не отказал и они с дочкой Марией, которой пошел девятый год,  выехали в Зиму. Попытаться выяснить судьбу арестованных. Новолетники, чтобы не задерживаться, объехали   стороной. В Зиме, у родственников выяснилось, что всех арестованных крестьян свозили в тюрьму и, по слухам ночью должны увезти куда-то поездом… … До сих пор стоит в глазах картина: в слабом свете отдаленных фонарей и нескольких костров сотни, сотни крестьян на коленях с руками на затылках. И крики охраны, что стреляют без предупреждения. И выстрелы.

Полинка с Машей тогда металась вдоль цепи, пыталась разглядеть и звать Петра, но озверевшие в буденовках пригрозили пристрелить и ее. Потом…

     - Подогнали поезд – глухим голосом продолжал Михаил.  - Нас, будто скотину, погнали к вагонам в товарняк. Пинали. Руки, ноги-то  затекли: долго сидели. Били прикладами. Кого и щтыком подгоняли. Может и видел тебя тогда Петр, не знаю… Я увидел. Когда в вагон поднимался…

…Полинка тогда кинулась к солдатам оцепления и отчаянно закричала: «Пе-е-е-тя-я-а!!» . И упала сбитая прикладом на снег. Вскоре раздался пронзительный гудок паровоза и состав тронулся. Дочка плакала навзрыд, обняв мать…И все…Она не помнила, как дочка довела ее тогда до родственников… С того времени и потеряла сон.

…А Михаил продолжал:

      - В Иркутске нас всех, опять же как последний скот, выгнали из вагонов и  уже под утро долго гнали куда-то через весь город. Я то  там бывал всего два раза и не знал толком, но мужики  сказали, что пригнали нас на окраину в какую-то Пивовариху. Там были длинные склады. Вот в эти пустые склады всех и загнали. Нас было однако не меньше тысячи… Всех – в эти склады, сделанные не из бревен даже, а из толстых досок. Морозы в те дни были сильные и на вторую ночь, у кого не было зимних полушубков, насмерть замерзли. Нас заставляли вытаскивать их и слаживать на повозки… куда увозили, я уж потом догадался…Меня спас мой полушубок, да теплые ичиги на ногах. Тут нам даже воды не давали. Жутко стало…

За следующую ночь прибыла еще одна партия, однако человек с полтысячи… и всех в эти склады.
 
Самое страшное началось в третью ночь. Стали куда-то уводить примерно по сотне человек. Окруженные со всех сторон армейцами в полушубках, валенках и меховых шапках мы долго шли по лесной дороге. Когда повернули направо, почуяли запах дыма. Мы все дни, как земляки, держались с Петром вместе. Вскоре увидели и костры. Их было много. У костров везде стояли солдаты с винтовками. Нас погнали за эти костры и там мы увидели  длинный и глубокий ров. Всех разогнали вдоль этого рва.
 
И тут стало понятно, что нас пригнали сюда убивать!  Жутко стало!! Как? Вот сейчас, этой ночью(!)…нас всех и не станет?! Кто-то завыл диким голосом… Большинство же стояли тихо. Опустили головы, крестились и шептали молитвы. Я уже ничего тогда не понимал… За что меня арестовали? За что убивают?! Середняка всего лишь. Лошадь да две коровы. Ну, плуг свой есть. Но как без плуга-то на наших землях…

А они, наши палачи, солдаты со звездами на лбу, на этих ушастых ихних шапках-буденновках, были нервные, особенно командиры.  Выстроились в цепь против нас, совсем близко. Я услышал ихнюю команду:

- Приготовиться!…

Потом  раздалось «Целься…» Я знал, что сейчас будет последняя команда «Огонь!»  и как-то автоматически, за секунду до нее начал падать спиной в ров. Падая, слышал гром выстрелов. Ударился внизу обо что-то мягкое: в темноте-то мы не видели, что там было во рву. Оказалось, там были уже трупы, слегка присыпанные снегом! Только выпрямился, как на меня начали падать сверху убитые, с которыми только что стоял…они сбили меня и я лежал под ними, уже не шевелясь. Все еще дергались и чья-то кровь мне заливала лицо и капала за воротник. Но я не шевелился!. Лежа лицом вниз может под твоим Петром..- посмотрел отсутствующим взглядом на Полю – через минут десять услышал, как те, кто стрелял подошли к краю рва… стало светло от их факелов. Слышу, кто-то из них нервно сказал:

   - Щас удачно стрельнули. Смотри, никто не дергается.

Кто-то ответил:

     - Да кто и остался еще ранетый, все равно скоро замерзнет. Достреливать не будем.

Потом сыпался сверху снег. Это нашу партию расстрелянных  прикидывали снегом….

         Я лежал и не шевелился еще долго… Пока перестал слышать голоса сверху. Потом начал выбираться. Если бы еще пролежал  с полчаса, однако бы вообще не встал. Руки ноги сильно закоченели. Кое-как освободился  от двух мертвяков на мне. Они пока остывали - не дали мне совсем замерзнуть. Выбрался из под них, приподнялся, выглянул из рва. Вроде никого. «Наверное, все ушли» - подумал я. Много раз падал, пока вылез оттуда. Подошел к дымящимся еще головешкам костров. Удалось один раздуть… Рядом нашел немного заготовленных дров. Согрелся и все ел и ел снег. Со страху что ли? Ну и воды не пили мы давно. Просидел там до рассвета. Сидел и часто засыпал. Раз даже упал на костер. Но успел затушить полушубок и ичиг один прожег. Вот только рукавицы подпалил хорошо.
 
Когда рассвело, понял, что надо уходить. Прятаться. Так лесами и пошел. Примерно знал, что надо по ходу солнца. Да и чугунка помогала. Слышал поезда, далеко от нее не уходил… Иркутск обошел с севера, со стороны Качугского тракта, Ангару перешел ночью. Да и шел только по ночам. Днем боялся…Ночью же и подходил к поселкам. И на краях поселков, в банях и ли в слуховых окнах амбаров почти всегда находил кусок хлеба. Так всегда было у нас заведено для беглых. Вот такая доброта людская и не дала помереть с голоду. Грелся днями, забившись в зароды или стожки сена. Там не замерзнешь. Хоть и были спички огонь разводить боялся – поймают. Так почти десять ночей  по тайге и шел. Через силу. Тут уже поближе, хоть и много родни в деревнях, все равно не заходил ни к кому. Вдруг кто увидит. Потом и их чего доброго заберут…

… Михаил замолчал.. В доме стояла предрассветная, жуткая тишина… Лишь пара сверчков вела свою песню за большой русской печью, да зашипел фитилек лампады под образами. Там заканчивалось масло. Прохор встал и уже не выпрямляясь, сгорбившись сделал два шаркающих шага к иконам…



РС. Рассказ написан на основе реальных событий зимой  того 1938-го года в реальных местах. Мой родственник, брат моего деда Николая Митрофановича Ефиркина – Петр Митрофанович Ефиркин был арестован в селе Успенском под Зимой и без суда и следствия  расстрелян в районе Пивоварихи под Иркутском. Его единственная дочь Мария, рассказавшая мне эту историю, до сих пор проживает в городе Зима. Во рвах – братских могилах  Пивоварихи – лежат тысячи таких же крестьян – работяг, заселивших  свободные сибирские земли по мудрой столыпинской реформе 1912-го года… В справке, полученной по запросу из архивов  КГБ в начале 90-тых, сказано: Ефиркин Петр Митрофанович имеет:
- одну корову и бычка подростка,
- двух коней,
- сенокосилку,
- плуг однолемешной,
        - пятнадцать  кур.

 В организованный колхоз Петр Митрофанович вступать отказался, насмотревшись на дела в соседних колхозах. Народ там оказался в основном из неимущих и нетрудолюбивых слоев деревенской бедноты. Их обобществленный скот и мелкая живность влачили там жалкое существование, зачастую случался падеж. Выручал еще крупный породистый скот, конфискованный у «кулаков», высланных куда-то на север. И вот таких работяг, которые не щадя себя, работали на своих землях и не пожелали вступить в коллективные хозяйства, зимой 38-го года в течение нескольких дней арестовали по всей иркутской области и расстреляли. И доложили в Центр о полной добровольной 100 процентной коллективизации! Пришедшая на крови та новая власть, расправившись с последними самыми непокорными членами того общества, разве могла она существовать долго? Разве что-то в этом мире создавалось творческого под жестким диктатом или приказом или того хуже – замешивалось на крови своих же граждан? Конечно – нет. Вырождение тех же колхозов, просуществовавших пару десятков лет на жесточайшей дисциплине и на частично сохранившейся еще природной работоспособности их членов, началось уже в пятидесятые - шестидесятые годы. Молодежь всевозможными путями начала покидать свои села, освобождаться от практически крепостной крестьянской зависимости…

И прямым укором, обжигающим нам память, стоит этот мемориал всем расстрелянным - самым трудолюбивым крестьянам того времени в районе Пивоварихи под Иркутском. Над ним проносятся взлетающие и садящиеся самолеты недалеко расположенного аэропорта. На разломленной на две наклонные части большой  плите из розового мрамора, приподнятой на подставках над землей, надпись:

   «ПОМНИ, РОДИНА, НАС ВСЕХ, КТО ПОГИБ НЕВИННО И ВОЗВРАТИ НАС ИЗ НЕБЫТИЯ»


Рецензии
у меня нет репрессированных родственников, но Иркутск мой родной город и в Пивоварихе была.Замечательно, что вы об этом пишите. Я лишь засомневалась, что Ангару можно перейти, она не замерзает даже в лютый мороз. Но это не важно. Меня всегда поражало, что наши земляки, Распутин, Шукшин,Евтушенко, Гайдай и другие трусили об этом писать и снимать фильмы,прихлебаи власти. Но счастлива,что родилась в более счастливое время. Спасибо вам. Ольга

Вершок   25.03.2019 18:58     Заявить о нарушении
Дорогая землячка Оля!
Благодарю за тёплый отзыв и за поддержку.
Почему?
Потому что в народе нашем до сих пор держится генетический страх перед властью, заложенный с первых десятилетий советской власти (голодоморы, репрессии...война).
Этот страх держится до сих пор...
Именно по той причине, которую Вы, Оля, указали в конце небольшой рецензии, была резко негативная реакция на этот практически документальный рассказ Байбородина Анатолия, главного редактора ведущего литературного журнала "Сибирь"в Иркутске. Когда он, выходец из моего района Бурятии, в некотором роде уже навроде мой земляк Я проживаю здесь уже 37 лет и сроднился с этим уникальным Еравнинским районом Бурятии.
Так вот, когда он получил мой рассказ и прочитал его, от него был сразу же звонок, представлявший получасовую отповедь по поводу неправильного понимания мной истории и вообще сущности той власти...
Это говорил человек, которого в своё время отсюда, из края Еравнинских озёр вытащил в Иркутск и дал зелёную улицу в литературе Валентин Распутин...
И понял я тогда, что зря выслал "земляку" другие мои рассказы...
Что он даже смотреть их не будет...Так оно и вышло.
Вот как подействовало документальное подтверждение скрытых ужасающих фактов той нашей внешне человечной власти,на самом деле основанной и державшейся на скрытом терроре и противостоянии с собственным народом...
В отзыве Тани Фучиджи из Братска (тоже наша землячка из Гончарово) указывается, что в рвах Пивоварихи лежит 15-17 тысяч невинно расстрелянных в феврале-марте 1938-го года!! В Иркутске, куда я езжу часто проведать и помочь дочерям, встречал много людей, чьи деды лежат там же..
. А Ангара, Оля, тогда всё таки замерзала... И единственной в мире такой земляной плотины, как у нс, в любимом Иркутске, еще не было..
Еще раз - спасибо. Жду Вас в гости в родном Иркутске. Соберётесь - сообщите в личку, возможно совпадём по времени..
Здоровья и вдохновения Вам

Геннадий Ефиркин   27.03.2019 09:22   Заявить о нарушении
спасибо за ваше творчество! А в гости лучше вы к нам, на Кубань. Здоровья вам и вашей семье. С уважением ольга

Вершок   27.03.2019 19:09   Заявить о нарушении
Принято! Думаю что занесёт и к Вам на Кубань. С удовольствием попроведаем землячку Олю.
На всякий пожарный - пришлите координаты в личку или на мой адрес gefirkin@mail.ru
Геннадий

Геннадий Ефиркин   28.03.2019 16:44   Заявить о нарушении
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.