Последние дни ГДР и ГСВГ ч. 2

     Ноябрь 1989 года.
     Я и Борис Ларионов – мой товарищ по Ленинграду и представитель Миноборонпрома в ГСВГ  направляемся «своим ходом» в артиллерийский полк, расположенный чуть севернее  Потсдама.
     Первый этап - Вюнсдорф-Шёнефельд-Берлин- Потсдам пройден на поездах. Затем от вокзала на трамвае до его конечной остановки. Потом около 3 км пешком мимо знаменитой Русской деревни Александровка до ворот артполка. И вроде бы пришли, но опять же не вовремя – полк начал репетировать встречу какого-то большого начальства.
     Пришлось ждать часа два, когда освободится командный состав полка для общения с нами. Прав был Борис – надо было ехать на машине, добрались бы в три раза быстрее. Это была моя первая глупость.
     Вторая глупость заключалась в том, что пообщавшись с «начальством», я от имени нас двоих отказался от обеда в полку – мол есть чего-то не хочется, пообедаем позже на обратном пути.
    Третью глупость я совершил, согласившись взять 20 килограммовый «ящичек с некоторыми детальками», которые частенько ломаются в процессе эксплуатации. Эти детальки надо отвезти в Москву во ВНИИ стали на экспертизу.

     Итак, нас подвозят к трамвайному кольцу, а минут через 20 оказывается, что трамвай в ближайшие 2-3 часа не предвидится, в связи с антиправительственной демонстрацией жителей Потсдама.
     Вариантов нет! Надо топать с «ящичком» пешком до вокзала, а это тоже не меньше 4-х км.

     Вообще-то нам, погрязшим в бронетанковых делах, было не до политики.
     Мелкие немецкие городишки, полки, дивизии, военные городки, провинциальная жизнь, замкнутое ограниченное "бытие" ограничило и определило наше "сознание".
     А совсем рядом в крупных городах Германии, которые мы рано утром и поздно вечером проезжали, днём кипели страсти.
     Тысячи немцев принимали участие в демонстрациях, требуя какой-то  демократии и свободы.
     Лейпциг превратился в опорный пункт оппозиции правительству ГДР.  Прибывший на празднование 40-летия ГДР Михаил Горбачев подогрел ситуацию, призвав Эриха Хонеккера «провести реформы и не оставлять без внимания волну недовольства».
     Всё это было нам ни к чему.
     И даже когда Хонеккер вынужден был отказаться от должности государственного и партийного руководителя страны, нами это было воспринято, как обычная ротация в руководстве ГДР.
     Не заставило нас насторожиться даже то, что Группу советских войск в Германии (ГСВГ) переименовали в Западную группу войск (ЗГВ).

     Итак, отягощённые ящичком, мы приближаемся к какой-то большой площади.
     Она битком забита манифестантами, транспарантами и портретами Михаила Горбачёва и Маргарет Тэтчер.
     Горбачёв на портретах торчит во всей своей красе, а физиономии Тэтчер перечёркнуты красными крестами. Как нам чуть позже объяснили: Горбачёв – друг немецкого народа, а Тэтчер – злейший враг, ведь она против объединения ГДР с ФРГ.
     Выступающие с трибуны вещали на немецком языке, а толпа периодически чего-то дружно выкрикивала.
     Мы, как "интеллигентные люди" , ещё бы постояли и послушали ораторов, но ящичек ненавязчиво подсказал, что пора двигаться в сторону вокзала.

     Через полтора часа, когда до вокзала осталось метров двести, я предложил забросить его в контейнер для мусора. Борис меня пристыдил,   пришлось нехотя с ним согласиться. Чтобы как-то поднять мне настроение, он предложил зайти в привокзальное кафе и чего-нибудь съесть и попить.

     Зашли, сели за свободный столик. Подходит официант. Делаем заказ.  Он как-то загадочно поулыбался, и ничего не записав, ушёл.
     На мой вопрос –что это за хохмочки, Боря ответил, что у здешней обслуги обалденная память и он нас быстро отоварит.
     Сидим, ждём, проходит минут 15. За это время наш официант повторно обслужил 4 стола.
      Предлагаю Борису покинуть это заведение, но он встаёт и направляется к буфетчику. После довольно продолжительного отсутствия   возвращается с двумя кружками пива. Молча пьём пиво и уходим.

     За всю дорогу от Потсдама до Вюнсдорфа мы перебросились только двумя-тремя словами.
     Было и так понятно, что происходит – Горбачёв сдал ГДР и уничтожает Западную группу войск.
     Для себя я сделал выводы из происходящего: вся наша работа – коту под хвост. Пора подумать об отъезде, тем более, что срок моей командировки заканчивается.
 
     В Вюнсдорфе нам поведали, что обновлённое руководство ГДР запретило полицейским носить оружие, и полиция в знак протеста фактически самоустранилась. И нечто новенькое – в Шёнефельде и в Берлине избиты пьяной немецкой молодёжью десятки советских офицеров и солдат..
     С нами был проведен соответствующий инструктаж и было запрещено поодиночке выходить на немецкую территорию Вюнсдорфа, тем более выезжать в другие города.

     Билет до Москвы я приобрёл заранее, так что оставалось всего три дня до отъезда. Эти три дня я посвятил себе любимому, решив истратить сохранившиеся деньги на приобретение чего- нибудь полезного в нашем военторге. Приобрёл отличный фотоаппарат      « Практика», швейную машинку «Веритас» и кучу одежды и обуви для жены и дочки.
Практичный Боря Ларионов выдал мне напрокат чемоданище на колёсиках и брезентовый мешок с двумя ручками для переноски «ящичка с детальками».
     Оказывается он созвонился с московским ВНИИ стали, и меня должны встретить на Белорусском вокзале, чтобы забрать этот окаянный ящик. Общий вес моей поклажи составил почти 60 кг (ящик и "Веритас" - 35 кг, битком набитый огромный чемодан и наплечная сумка). Когда узрев свой упакованный багаж, я взвыл, Боря меня успокоил: « Всё это будет тебе занесено в поезд, а в Москве помогут встречающие – ты к этому багажу даже не прикоснёшься».

     За день до моего отъезда в наши планы вмешалась действительность…
     Началось с того, что с середины дня отход поезда был перенесён на 5.00 утра, и мне пришлось принять решение прибыть на вокзал в Берлин за 6-7 часов до его отхода, т.е. ближе к ночи.
     Ровно в 22.00 меня привезли на вокзал, выгрузили в огромном зале ожидания у временно закрытой камеры хранения, обняли и уехали. Я уселся на свой багаж и стал ждать.
     Камера открылась в первом часу ночи, но возникла вторая накладка – у меня потребовали «аусвайс». Порывшись в памяти, я вспомнил, что в военное время в оккупированных фашистами населённых пунктах кое-кому выдавали какие-то «аусвайсы». Что они значили не удалось вспомнить, но вроде бы это было какое-то удостоверение.
     Я показал свой паспорт, после чего хозяин камеры хранения ногой вытолкнул ящик с деталями, поставленный мною в проём двери.
     Добрая душа в лице пожилой полячки объяснила мне, что я без аусвайса – изгой, и с сегодняшнего дня мне не продадут без него даже пачку сигарет.
     Это решение приняло новое правительство ГДР, чтобы приезжие из других стран не разбазаривали немецкие товары и вообще «вели себя тихо».
     Я пересчитал оставшиеся сигареты – их оказалось только 3 штуки. Погибаю.

     Зал ожидания битком забился пассажирами и немецкой молодёжью.
     Пассажиры, явно русские, рассредоточились по стеночкам и ведут себя тихо, прикидываясь немцами. Центр зала полностью оккупирован пьяными парнями и девицами, которые разлеглись группами по 10-15 человек на полу, тянут «из горла» спиртное, шумят и вообще ведут себя отвратительно.

     Как позже выяснилось, прошла информация, что правительство ГДР принимает решение о подготовке новых правил выезда за границу, снятии контроля с пограничных переходов и возможности находиться в Западном Берлине без специального разрешения.

     Первая половина ноября, погода жуткая – сильный ветер и дождь со снегом, но это не помешало молодёжи со всех концов ГДР заполнить все вокзалы, подземные переходы, метро и подъезды домов в Берлине в ожидании открытия границы.
 
     Я видел в своей жизни многое, но более мерзкого зрелища, чем пьяная немецкая молодёжь даже представить себе не мог. 
    Пользуясь полным отсутствием полицейских и свободой творить всё, что втемяшится в помутневшее сознание, абсолютно не обращая внимания на окружающих, парни и особенно девки вытворяли такое… Содом и Гамора!
     И всё это в лужах от опрокинутых бутылок и блевотины.

     Мне удалось перетащить свою поклажу в притемненный угол.
     Прошёл ещё час. Невероятно хотелось курить, и я, набравшись наглости, закурил - никакой реакции от перепуганных немцами соседей не последовало.

     Не буду рассказывать, как после объявления, что мой поезд № 5 Берлин-Москва будет отправлен не с этого вокзала, а с другого, я умудрился перетащиться с вещами на этот вокзал.
     Об этих приключениях даже вспоминать противно.

     Но мир не без добрых людей – добрыми людьми оказались вьетнамцы, которые втридорога продали мне две пачки сигарет и зажигалку. Один из них достаточно сносно говорящий по-русски, посмотрев на мои мытарства с багажом, прикатил в моё распоряжение грузовую тележку и чуть было не выдавил из меня благодарную слезу.

     Всё вроде бы начало выправляться, но судьба приготовила мне новое испытание. На горизонте появились колоритные фигуры - человек шесть здоровенных молодцов, возглавляемых настоящим арийцем – высоким, белокурым и красивым парнем, одетым в кожаный костюм и высокие сапоги. 
     На его левой руке красовалась красная повязка со свастикой на фоне белого круга.   
     Медленно переступая через пьяную молодежь, а иногда с отвращением отталкивая сапогом сидящих на его пути девиц и парней, он двигался явно в сторону моей тележки и меня, сидящего на ней. Запахло «жаренным»…

      Особую неприязнь у меня вызывал квадратный парень, идущий рядом с фашистом. У него была широкая конопатая физиономия, толстый бесформенный нос и злые близко посаженные глаза.
     Что-то сказав красавцу, он показал на меня пальцем. Сразу же вспомнились рассказы о побитых немцами офицерах.
     Компания подошла ко мне.       Фашист поманил меня пальцем.
     Пришлось слезть с тележки.
     Приставив палец к моей груди, он спросил: «Русишь»?
     Не знаю почему, но я ответил: « Найн  Рига ».
     Он явно не понял моего ответа и что-то спросил у конопатого.
     Тот, видимо, был знатоком географии и стал солидно чего-то рассказывать.
     Красавец выслушал его и похлопал меня по плечу. Тоже сделал конопатый, и они пошли дальше.

     Бывает же такое, что из безвыходной ситуации тебя выручает человек, которого ты больше всего опасался.
     На этом мои берлинские неприятности кончились.

     Ровно в 5.00 был подан поезд, и я благополучно погрузился в купейный вагон, заняв свою нижнюю полку и расположенный под нею багажный ящик.
     Вскоре купе укомплектовалось тремя женщинами неопределённого возраста с туго набитыми большими клетчатыми сумками. В 90-ые годы их будут называть челноками, а в 1989 году они были обыкновенными спекулянтками, скупавшими в Германии уценённые товары и перепродававшие их на родине по высокой цене.
     Всё, чем были набиты их сумки, они успели закупить до введения аусвайсов. И оставалось только, как можно незаметнее для немецких таможенников, рассовать в купе особо ценные экземпляры, чтобы их не реквизировали.
     Не обращая внимания на меня, они стали вспарывать матрасы и засовывать в них кофточки, упаковки с колготками и прочую дребедень. Была сделана попытка покуситься и на мой матрас, но я решительно её пресек.
     Им надо было торопиться, т.к. до Франкфурта на Одере, где проходила граница с Польшей, было не больше 100 км.

     В процессе сокрытия "материальных ценностей" мне был задан вопрос, везу ли я что-либо купленное в Германии и если везу , то почему не прячу.
     Я честно рассказал о покупках и о нежелании связываться с таможенниками, на что мне было сказано с явным злорадством, что через час у меня конфискуют все, включая ящик с деталями.

     Таможенный шмон во Франкфурте был организован по высшему уровню.
     Началось с того, что нас всех загнали в свои купе. Ждём.
     Наконец пришли два солдата и офицер.
     Когда были проверены документы и билеты, нас попросили выйти в коридор, в торцах которого стояли по два вооружённых солдата. Кроме нас в коридоре никого из пассажиров не было.
     Офицер остался с нами, а два солдата, вооружённые пустыми кожаными мешками вошли в купе и закрыли дверь. Через несколько минут один из солдат вышел и, подойдя к офицеру, что-то ему сказал. Тот отвёл меня в сторону и на довольно понятном мне русском языке тихо задал вопрос, где я покупал «Практику», «Веритас» и всё остальное, а также что за железо в деревянном ящике.
     Пришлось кратко рассказать о железе, о себе и о покупках, сделанных в Военторге Вюнсдорфа. Кроме того я поведал о сохранившихся военторговских наклейках на коробках и вещичках, а также о чеках, которые мне было некогда отрывать и выбрасывать.
     Офицер что-то скомандовал солдату, отдал мне честь и пожелал счастливого пути. На мой немой вопрос он ответил, что мои покупки хоть и германского производства, но являются собственностью Советской Армии и на них не распространяется принятый вчера вечером закон о «конфискации».
     Соответствующую команду своим солдатам он только что дал.

     Через пару минут оба солдата вышли из нашего купе с кожаными мешками, набитыми поклажей моих спутниц.
    Что творилось в купе, когда нам разрешили туда войти, трудно передать. Все матрасы были тщательно выпотрошены, включая мой, и свёрнуты в рулоны. На полках и на полу валялись пустые сумки, бумажки и ещё какие-то вещички моих соседок, которые выли и ломились в дверь, предусмотрительно закрытую солдатами.
     Судя по шуму, начавшемуся за стенкой, там происходил очередной шмон.

     Моей же спасительницей оказалась коробка с машинкой «Веритас», для неё не нашлось места в багажном ящике и я её поставил на свою полку. На боку этой коробки крупными синими буквами было написано «Военторг №… ЗГВ».

     Итак, Франкфурт остаётся позади, а впереди Польша.
     От Франкфурта до Познани в нашем вагоне слышались сплошные проклятия и причитания.
     Три четверти пассажиров пятого купе люто ненавидели меня, немцев и Горбачёва. «Сволочи со сволочами всегда умеют договариваться» - это обо мне.
     Чтобы не разворачивать дискуссию  я не возражал и, стараясь не мозолить глаза своим попутчицам, основное время проводил в коридоре или в тамбуре с сигаретой.
     Подъезжаем к Познани.
     Наш состав почему-то подошёл к платформе только семью вагонами, остальные, включая наш оказались вне её.
     Через пару минут после остановки началась какая-то беготня и крики.  Локомотив стал резко дёргать состав и тронулся, набирая скорость.
     Проезжая мимо вокзальной платформы я успел рассмотреть большое количество людей различного возраста и пола, которые с остервенением швыряли камни и всякую мерзость в вагоны, стараясь разбить окна. Нашему вагону со стёклами повезло, видимо временно кончились боеприпасы большого калибра.

     Как выяснилось позже, мы прибыли в Познань не вовремя. Там в это время местные экстремалы свергали статую Ленина, установленную у вокзала, и надо же быть такому – прибыл советский поезд.
     Когда Познань исчезла из вида, наш вагон посетил бригадир поезда. Он вкратце обрисовал обстановку, создавшуюся после контактов с поляками.
     Обстановочка была не весёлой – в первых семи вагонах практически были выбиты все стёкла.
     Температура воздуха ниже минус 10-ти градусов, сильный ветер со снегом, людям в этих вагонах приходится не сладко, страдают дети.
     Учитывая сложившуюся ситуацию, нам необходимо потесниться и принять максимальное число пострадавших людей.
     И мы приняли.

     Когда подъезжали к Варшаве, население нашего купе составляло 12 человек, в число которых входило 5 детей. Общее горе отвлекло попутчиц от моей персоны, и я почувствовал себя довольно комфортно.

     Апофеоз был в Бресте. Когда мы остановились, и в вагон вошли наши пограничники, началось нечто похожее на то, что фиксировала кинохроника при освобождении городов от фашистских захватчиков.
     Женщины, почувствовав, что ненавистная «заграница» кончилась, со слезами на глазах бросались к пограничникам обнимали и целовали их.
     Неоднократно повторялись слова: «наши», «родненькие», «миленькие»…
     Пограничники обалдели и не могли понять, что происходит.

     Но потом они всё же врубились и спёрли у меня две бутылки водки, которые я не включил в «декларацию».
     Раз нет в декларации – значит и не было этих двух бутылок, - очень логично...
     Выходит, что у немецких погранцов, в отличие от наших, с логикой – серьёзнейшие проблемы…


    


Рецензии
М-да! Я служил в ГДР срочную службу 1986-1988 гг. Мне довелось два раза съездить в выездной караул. Один раз (1986 г.) я участвовал в больших учениях. Гарнизон наш назывался Мальвинкель. Располагался он между Магдебургом и Стендалем.

Что хочу сказать? В мои годы всё было спокойно. Я служил в роте охраны. Мы охраняли аэродром. Когда уходили дембеля, в роте начинала ощущаться нехватка личного состава. Приходилось стоять на постах в бессменном карауле за себя и за того парня. Я как-то раз переходя с поста на пост 8 суток отпахал, а мой товарищ вообще рекорд поставил - 21 день в бессменном карауле.

Окружающий мир, как и любому обывателю, казался нам вечным. Увы, мы ошибались.

Юрий, очередное спасибо за труды!

Ершов Максим Александрович   07.03.2018 10:00     Заявить о нарушении
На это произведение написано 10 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.