Мэгги Стивотер. Черноперые The Raven Boys

Это первая книга из квадрологии Мэгги Стивотер The Raven Cycle (Цикл Ворона). Перевод мой. Вторая и третья книги в процессе. Автор очень любит курсив и пользуется им для расстановки акцентов в тексте. Поскольку данный ресурс не предусматривает разметку, вместо курсива буду выделять двумя нижними дефисами _ххх_

-----------------


Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,
Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого…
— ЭДГАР АЛЛАН ПО

Мечтатель — это тот, кто только при лунном свете может найти свой путь, и в наказание видит рассвет раньше других людей.
— ОСКАР УАЙЛЬД


ПРОЛОГ

Блу Сарджент уже забыла, сколько раз ей говорили, что она убьет человека, которого по-настоящему полюбит.

Ее семья зарабатывала на жизнь предсказаниями. Однако предсказаниям этим часто недоставало конкретики.

Например: Сегодня с тобой случится нечто ужасное. Возможно, это будет связано с числом шесть. Или: скоро на горизонте появятся деньги. Раскрой ладонь, чтобы получить их. Или: Тебе надо принять судьбоносное решение, но ты должен сделать это сам.

Люди, приходившие в маленький, яркий домик под номером 300 по Фокс-уэй, ничего не имели против неточного характера предсказаний. Это стало игрой, вызовом – осознать именно тот момент, когда предсказание сбывалось. Когда фургон с шестью пассажирами врезался в машину клиента через два часа после посещения экстрасенса, клиент мог удовлетворенно и с облегчением кивнуть. Когда сосед предлагал другой клиентке выкупить старую газонокосилку, она вспоминала, что ей были обещаны деньги, и продавала газонокосилку с осознанием того, что эта сделка была предопределена заранее. Или же, когда третий клиент слышал от своей жены фразу «ты должен принять это решение», то вспоминал, как те же слова ему сказала Мора Сарджент над разложенными картами таро, и мгновенно принимался за дело.

Впрочем, отсутствие конкретики в предсказаниях лишало их некоторой силы. Их можно было списать на совпадение или догадки. Они были похожи на тихий смех, раздающийся на парковке у супермаркета, когда наталкиваешься на старого друга, как и было обещано. На дрожь, когда видишь в счете за электричество цифру семнадцать. Понимание того, что даже знание будущего все равно не меняет твою настоящую жизнь. Слова сами по себе правдивые, но не отражают всю правду.

– Должна сказать вам, – всегда предупреждала Мора новых клиентов, – что это гадание будет точным, но не конкретным.

Так было проще.

Но Блу услышала вовсе не это. Снова и снова ей растопыривали пальцы, рассматривали ладонь, заставляли ее вытаскивать карты из потрепанной колоды таро и раскладывали их на ковре в гостиной у друзей семьи. Кто-то из предсказателей прижимал кончики пальцев ко лбу, как раз между бровей, где находился мистический, невидимый третий глаз. Экстрасенсы бросали руны и толковали сны, изучали чайные листья и проводили сеансы связи с потусторонним миром.

Все женщины пришли к одному и тому же выводу – прямолинейному и необъяснимо-конкретному. Все они пришли к одному и тому же, хоть и на разных языках ясновидения: если Блу поцелует человека, которого по-настоящему полюбит, он умрет.

Довольно долгое время это беспокоило Блу. Предупреждение было конкретным, вне всяких сомнений, но, тем не менее, оставалось несколько сказочным. В нем не говорилось, как именно умрет ее возлюбленный. В нем не говорилось, сколько еще он проживет после поцелуя. Обязательно ли это должен быть поцелуй в губы? Или же целомудренное прикосновение губ к руке окажется столь же губительным?

Пока Блу не исполнилось одиннадцать, она верила, что просто подхватит заразную болезнь, сама того не зная. Лишь одно прикосновение ее губ к гипотетическому избраннику – и он тоже погибнет в изнурительной борьбе с болезнью, неподвластной современной медицине. Когда ей исполнилось тринадцать, Блу решила, что его, видимо, убьет ревность – в момент первого поцелуя внезапно объявится бывший бойфренд с пистолетом и сердцем, исполненным боли и обиды, наперевес. Когда ей исполнилось пятнадцать, Блу пришла к выводу, что карты таро, принадлежавшие ее матери, были всего лишь обычной колодой игральных карт, и что сны ее матери и других ясновидящих женщин были вызваны скорей смесью алкогольных напитков, чем потусторонними откровениями, так что их предсказания не имели значения.

Впрочем, она знала, что к чему. Предсказания, исходившие из дома номер 300 по Фокс-уэй, были туманными, но, несомненно, исполнялись. Ее матери приснилось, что Блу сломала запястье в первый день в школе. Ее тетя Джими предсказала сумму в налоговой декларации Моры с точностью до десяти долларов. Ее старшая двоюродная сестра Орла всегда начинала напевать свою любимую песню за несколько минут до того, как она звучала по радио.

Ни одна женщина в доме на самом деле не сомневалась, что Блу суждено убить своего возлюбленного поцелуем. Но эта угроза была настолько давней, что потеряла всю свою силу. Попытка представить шестилетнюю Блу влюбленной – слишком отдаленное событие, чтобы это могло всерьез кого-то напугать.

К шестнадцати годам Блу решила, что никогда не влюбится, так что это не имеет значения. Впрочем, это убеждение дало трещину, когда в крохотный городок Генриетту приехала Нив, сводная сестра ее матери. Нив стала известной, публично занимаясь тем же, чем мать Блу занималась безо всякой рекламы и огласки. Мора проводила сеансы гадания в своей гостиной, по большей части для жителей Генриетты и долины, в которой располагался городок. Нив же, наоборот, проводила сеансы гадания на телевидении, в пять часов утра. У нее был свой вебсайт со старыми мутными фотографиями, с которых она смотрела прямо в глаза зрителя. Ее имя стояло на обложке четырех официально изданных книг по экстрасенсорике.

Блу никогда раньше не встречалась с Нив, так что куда больше узнала о ней из поверхностного поиска по сети, чем из личного опыта. Младшая Сарджент не совсем понимала, с чего вдруг Нив возжелала нанести им визит, но уже слышала, что ее неотвратимый приезд вызвал целый шквал приглушенных обсуждений между Морой и двумя ее лучшими подругами, Персефоной и Каллой – обсуждений, которые мгновенно прекращались, едва Блу заходила в комнату; при виде нее женщины поспешно принимались прихлебывать кофе или постукивать ручками по столу. Но Блу не особо беспокоилась о приезде Нив; подумаешь, еще одна женщина в доме, где и без того женщин пруд пруди.

Наконец, Нив объявилась на пороге весенним вечером, когда длинные тени гор на западе казались длиннее обычного. Когда Блу открыла дверь, ей на мгновение почудилось, что перед ней стоит какая-то незнакомая старуха, но затем ее глаза привыкли к рассеянному пурпурному закатному свету, проникавшему сквозь кроны деревьев, и она разглядела, что Нив была едва ли старше ее матери – то есть, совсем не старой.

Снаружи, где-то вдалеке, выли гончие. Блу уже привыкла к их голосам; каждую осень почти на каждых выходных охотничий клуб Эгленби выезжал верхом и с собаками в близлежащие леса. Блу знала, что означает этот яростный вой: собаки шли по следу.

– Ты – дочь Моры, – изрекла Нив, и прежде чем Блу смогла ответить, добавила, – и в этом году ты влюбишься.


Глава 1

На церковном дворе стоял страшный холод, а ведь мертвые еще даже не явились.

Каждый год Блу и ее мать Мора приходили на одно и то же место, и каждый год здесь было холодно. Но в этом году, без Моры, воздух вокруг казался еще холоднее.

Было 24 апреля, канун дня святого Марка. Для большинства людей день святого Марка приходил и уходил незамеченным. В школе не делали выходной. Подарками никто не обменивался. В костюмы не рядились и фестивалей не проводили. Никаких распродаж, посвященных дню святого Марка, никаких тематических открыток в магазинах, никаких специальных телепрограмм, которые показывали только раз в год. Никто не отмечал 25 апреля в календаре. В общем, большинство живых людей вообще не знали, что святому Марку была посвящена какая-то дата.

Но мертвые помнили.

Дрожа от холода на каменной стене, Блу уговаривала себя порадоваться хотя бы тому, что, по крайней мере, в этом году не шел дождь. Каждый год в канун дня святого Марка Мора и Блу приезжали именно сюда – к заброшенной церкви, такой старой, что никто не помнил ее названия. Ее руины раскинулись среди покрытых густыми лесами холмов за пределами Генриетты, в нескольких милях от горных кряжей. От здания остались лишь внешние стены; крыша и полы давно провалились внутрь. Все, что не сгнило от времени, скрывалось под жадными плетями вьющихся растений и молодыми побегами сорняков, источавших прогорклый запах.

Церковь была окружена сплошной каменной стеной с единственными крытыми воротами, достаточно широкими, чтобы сквозь них можно было пронести гроб. От ворот к двери церкви вела тропинка, упрямо не желавшая зарастать бурьяном.

– Ах, – выдохнула сидевшая рядом с Блу Нив, пухленькая, но все равно элегантная. Блу снова поймала себя на том, что завороженно рассматривает до странного прелестные руки Нив – как и при первой встрече. Полные запястья оканчивались мягкими, почти детскими ладошками и изящными пальчиками с идеальными овальными ноготками.

– Ах, – снова пробормотала Нив. – Сегодня – та еще _ночка_.

Она сделала акцент на последнем слове, и Блу ощутила, как по коже пробежали мурашки. Последние десять лет она несла здесь вахту вместе с матерью, но сегодня и впрямь что-то было по-другому.

Сегодня была _особая_ ночь.

В этом году, по непонятным Блу причинам, Мора впервые отправила Нив на ночное бдение у церкви вместо себя. Она спросила Блу, не согласится ли та сопровождать ее, как обычно, но на самом деле это был не вопрос. Блу всегда ходила с матерью на ночное бдение, пойдет и в этот раз. Не то чтобы у нее были планы на вечер в канун дня святого Марка. Но они должны были спросить ее. Незадолго до рождения Блу Мора решила, что принуждать детей к чему-либо – варварство, так что Блу выросла в среде, где все вопросы задавались в повелительном наклонении.

Блу разжала и сжала задубевшие от холода пальцы. Края ее перчаток без пальцев уже поизносились; она связала их в прошлом году и не слишком старалась в процессе, но сейчас их потрепанность приобрела некий стильный шик. Если бы она не была так тщеславна, то могла бы надеть скучные, но функциональные перчатки, которые ей подарили на Рождество. Но она таки _была_ тщеславна, поэтому надела обтрепавшиеся по краям перчатки без пальцев, выглядевшие значительно круче, но гораздо хуже защищавшие ее руки от холода. И, как назло, вокруг никого, кроме Нив, кто мог бы оценить их.

Апрельские дни в Генриетте чаще всего были светлыми и теплыми, побуждая спящие деревья выпускать почки и заставляя обезумевших от весенней страсти божьих коровок биться об оконные стекла. Но не сегодня. Сегодня погода больше напоминала зиму.

Блу бросила взгляд на часы. Без двух минут одиннадцать. Древние легенды рекомендовали начинать бдение у церкви в полночь, но духи не отличались пунктуальностью, особенно если на небе не было луны.

В отличие от нетерпеливой Блу, Нив напоминала царственную статую на старой церковной стене: скрещенные на груди руки, скрещенные щиколотки под длинной шерстяной юбкой. Ссутулившаяся маленькая и худенькая Блу больше походила на беспокойную слепую горгулью. Эта ночь – не для ее обычных человеческих глаз. Эта ночь предназначалась для предсказателей и ясновидящих, ведьм и экстрасенсов.

Другими словами, для всех прочих членов ее семьи.

Нив вдруг нарушила молчание:
– Ты что-нибудь слышишь?

Ее глаза мерцали в темноте.

– Нет, – ответила Блу, поскольку и впрямь ничего не слышала. Затем она подумала, что, может быть, Нив спросила ее только потому, что сама она что-то _слышала_. Нив смотрела на нее тем же взглядом, какой был на всех фотографиях на ее вебсайте – нарочито пугающий, потусторонний, длившийся чуть дольше, чем необходимо, и тем самым заставлявший людей чувствовать себя неуютно. Через несколько дней после приезда Нив Блу, пребывавшая в достаточно дурном настроении, пожаловалась Море на этот взгляд. Обе находились в их единственной ванной: Блу собиралась в школу, а Мора – на работу. Блу, пытаясь заколоть непослушные темные пряди волос и убрать их в хвост, спросила:
– А ей обязательно так пялиться?

Ее мать, стоявшая в душевой кабинке, чертила узоры на запотевшем стекле. Она хохотнула; в длинных пересекающихся линиях, нарисованных ею на стекле, на мгновение мелькнула ее обнаженная кожа.
– О, это просто ее фирменный знак.

Блу решила, что в мире, скорей всего, есть куда более привлекательные вещи, благодаря которым можно стать знаменитой.

Сейчас, на церковном дворе, Нив загадочно произнесла:
– Да тут много чего слышно.

На самом деле не было слышно вообще ничего. Летом у подножия холмов стрекотали бесчисленные насекомые, перекликались пересмешники, вороны каркали на проезжавшие мимо машины. Но сегодня для пробуждения всей этой живности было еще слишком прохладно.

– Я ничего такого не слышу, – возразила Блу, слегка удивившись, что Нив до сих пор ничего не знала. В своей ясновидящей семье Блу была случайностью, аутсайдером во всех вибрационных потоках и беседах, которые ее мать, тетки и двоюродные сестры вели с миром, скрытым от большинства людей. Единственной ее особенностью было нечто, чем она не могла воспользоваться и ощутить самостоятельно. – Я слышу ровно столько же, сколько слышит телефонная трубка при разговорах. Я просто усиливаю звук для всех остальных.

Нив все не отворачивалась:
– Ага, вот почему Мора так хотела, чтоб ты пошла со мной. Она и на сеансы гадания тебя приглашает?

Блу содрогнулась от одной только мысли об этом. Клиентура, приходившая к ним домой, по большей части состояла из несчастных женщин, надеявшихся, что Мора увидит в их будущем любовь и деньги. Сама идея того, что ей придется весь день торчать в доме со всеми этими людьми, уже доставляла мучения. Блу знала, что для матери это один сплошной соблазн – держать дочь при себе, чтобы та усиливала ее способности. Когда она была младше, она никогда не ценила то, насколько редко Мора приглашала ее присоединиться к ней на сеансе гадания, но теперь, когда Блу понимала, насколько ей удавалось усилить таланты других людей, сдержанность Моры, проявленная в этом вопросе, произвела на нее впечатление.

– Только если решается очень важный вопрос, – ответила она.

Нив уставилась на нее немигающим взглядом, вызывавшим неприятную дрожь. Затем отметила:
– Это повод для гордости, знаешь ли. Умение усиливать чьи-то способности к ясновидению – это чрезвычайно редкий и ценный дар.
– Да ну, – отмахнулась Блу, но не слишком сурово. Ей хотелось обернуть все в шутку. Она шестнадцать лет привыкала к мысли о том, что у нее отсутствует восприимчивость к потустороннему мир, и теперь не хотела, чтобы Нив думала, будто из-за этого она переживает кризис самоопределения. Она принялась ковырять обтрепанный край перчатки.

– И у тебя еще достаточно времени, чтобы развить свои собственные способности и интуицию, – добавила Нив. В ее глазах вспыхнула и погасла жадность. Блу не ответила. Ей было неинтересно прорицать будущее для других; ей хотелось найти свое собственное.

Наконец, Нив опустила глаза. Бездумно прочертила пальцем линию по грязным камням между ними:
– По пути в город я проехала мимо какой-то школы. Академия Эгленби. Ты ходишь туда?

Глаза Блу расширились, до того эта ремарка показалась ей смешной. Но, разумеется, Нив была здесь чужой и не могла знать всего. Тем не менее, она могла бы догадаться по массивному каменному зданию и парковке, заполненной машинами немецкого производства, что _такая_ школа была их семье не по карману.

– Это школа для мальчиков. Для сыновей политиков и нефтяных магнатов, а еще, – Блу пыталась вспомнить, кто еще может быть достаточно богатым, чтобы отправить своих детей в Эгленби, – а еще для сыновей любовниц, живущих на деньги, которыми им заткнули рот, чтоб не болтали лишнего.

Нив подняла бровь, но не подняла взгляд.

– Нет, правда, они ужасные, – добавила Блу. В апреле для мальчишек из Эгленби наступали тягостные времена: едва на улице теплело, в городе появлялись кабриолеты, а в кабриолетах сидели парни в дурацких шортах, безвкусных до неприличия. Так пижонить отваживались только богачи. В дни учебы мальчишки носили школьную форму: брюки цвета хаки и свитер с V-образным вырезом и эмблемой, на которой был изображен ворон. По этим признакам было легко определить приближающуюся армию. «Черноперые», мальчишки-вороны – так их называли в городе.

– Они думают, что они лучше нас, – продолжала Блу, – и что мы тут буквально из штанов выпрыгиваем, чтобы привлечь их внимание, а еще они напиваются до беспамятства каждые выходные и разрисовывают дорожный знак на выезде из города краской из баллончиков.

В основном благодаря академии Эгленби Блу выработала два главных правила. Первое – держись подальше от мальчишек, потому что от них одни неприятности. Второе – держись подальше от мальчишек из Эгленби, потому что они сволочи.

– Ты кажешься очень здравомыслящим подростком, – сказала Нив, и это вызвало у Блу раздражение, поскольку она и так знала, что была очень здравомыслящим подростком. Когда у тебя так мало денег, как у семьи Сарджент, здравомыслие во всех жизненных вопросах впитывалось с молоком матери.

В мягком рассеянном свете почти полной луны Блу рассмотрела символ, нарисованный Нив в пыли.

– Что это? – спросила она. – Мама тоже такое рисовала.
– Правда? – удивилась Нив. Они вдвоем принялись рассматривать рисунок. Это были три плавно изогнутые пересекающиеся линии, образовывавшие нечто вроде треугольника. – А она сказала, что это такое?
– Она нарисовала это на двери душевой кабинки. Я не спрашивала.
– Мне снится этот знак, – протянула Нив монотонно, вызвав у Блу неприятную дрожь чуть ниже затылка. – Я хотела посмотреть, как это выглядит в нарисованном виде, – она стерла рисунок ладонью, затем внезапно подняла руку. – Кажется, они идут.

Именно за этим сюда и пришли Блу и Нив. Каждый год Мора сидела на этой стене, подтянув колени к груди, вглядываясь в пустоту, и называла имена. Для Блу церковный двор оставался пуст, но для Моры он был полон мертвецов. Не тех, кто уже умер, но духов тех, кто умрет в следующие двенадцать месяцев. Блу ощущала себя так, будто слышала лишь половину разговора. Иногда ее мать узнавала духов, но часто ей приходилось наклоняться вперед и спрашивать их имена. Мора как-то объяснила, что не сумела бы убедить их отвечать ей, если бы Блу не было рядом – мертвые не видели Мору без Блу.

Блу никогда не уставала чувствовать себя нужной, но порой ей хотелось, чтобы это ощущение _нужности_ не было аргументировано всего лишь _полезностью_.

Церковное бдение было важной частью одной из самых необычных услуг, предоставляемых Морой. Если клиенты жили в этом районе, она гарантированно давала им знать, если кто-то из них или их близких, также живущих в этой местности, должен был умереть в последующие двенадцать месяцев. Кто бы отказался заплатить за такую информацию? Ну, на самом деле, большая часть мира, поскольку большинство людей не верили в медиумов.

– Ты что-нибудь видишь? – спросила Блу, растирая заледеневшие руки, прежде чем взяться за блокнот и ручку, лежавшие рядом с ней на стене.

Нив замерла на месте:
– Что-то коснулось моих волос только что.

По рукам Блу снова пробежали мурашки:
– Один из них?

Нив хрипло ответила:
– Будущие мертвецы должны следовать по дороге мертвых через ворота. Вероятно, это другой… дух, которого привлекла твоя энергия. Я и не думала, что ты будешь так их притягивать.

Мора никогда не упоминала никаких _других_ мертвецов, которых могла бы привлекать Блу. Возможно, она не хотела пугать ее. Или же Мора просто не видела их – возможно, она была так же слепа, как и Блу, когда дело касалось каких-то других духов.

Блу ощутила неприятное легкое дуновение ветерка на своем лице. Этот же ветерок слегка пошевелил вьющиеся волосы Нив. Невидимые «порядочные» духи еще не умерших людей – это одно. А призраки, не желавшие следовать по проложенной для них дороге – совсем другое.

– А они…– начала было Блу.
– Кто ты? Роберт Ньюман, – прервала ее Нив. – Как твое имя? Рут Верт. Твое имя? Фрэнсис Пауэлл.

Едва поспевая за Нив, Блу быстро царапала имена в блокноте так, как слышала. Время от времени она поднимала глаза, вглядываясь в тропинку, пытаясь рассмотреть… хоть что-нибудь. Но, как всегда, она видела лишь разросшийся бурьян да едва заметные в темноте силуэты дубов. Чернеющая пасть разрушенной церкви, принимавшая в себя невидимых духов. Ничего не видать, ничего не слыхать. Никаких признаков мертвецов, кроме их имен, записанных в блокноте ее рукой.

Возможно, Нив была права. Возможно, у Блу и впрямь кризис самоопределения. Порой ей казалось слегка несправедливым, что все чудеса и мощь, окружавшие ее семью, были доступны ей только в виде бумажной работы.

«По крайней мере, я все еще могу помочь с этим», – подумала Блу мрачно, хоть и чувствовала себя столь же причастной к делу, как собака-поводырь, сопровождающая слепого. Она поднесла блокнот к лицу как можно ближе, чтобы прочитать написанное в темноте. Список содержал имена, популярные семьдесят-восемьдесят лет назад: Дороти, Ральф, Кларенс, Эстер, Герберт, Мелвин. И много одинаковых фамилий. В долине жили несколько старых семей – хоть и не власть имущих, но достаточно больших.

Где-то за пределами мыслей Блу голос Нив стал более настойчивым.

– Как тебя зовут? – спросила она. – Эй! Как тебя зовут?

Ее лицо приобрело испуганное выражение, совсем не присущее ей. Блу по привычке проследила за взглядом Нив, направленным в центр церковного двора.

И тут она кого-то увидела.

Сердце Блу колотилось о ребра, будто чей-то кулак. По ту сторону пульса – он все еще был там. Там, где должна была быть лишь пустота, стоял человек.

– Я вижу его, – произнесла Блу ошеломленно. – Нив, я _вижу_ его.

Блу всегда представляла процессию духов упорядоченной, но этот дух бродил как неприкаянный, словно сомневаясь в том, куда ему нужно идти. Это был молодой человек в широких брюках и свитере; волосы у него были взлохмачены. Он был не совсем прозрачным, но и не осязаемым. Его силуэт был мутным, как грязная вода, черты лица смазаны. Помимо молодости, у него не было никаких опознавательных признаков.

Он был так молод – и смириться с этим оказалось труднее всего.

На глазах у Блу он замер и приложил пальцы сначала к боковой стенке носа, затем к виску. До того _живой_ жест, что Блу ощутила легкий приступ тошноты. Затем он споткнулся и качнулся вперед, словно его подтолкнули сзади.

– Узнай его имя, – прошипела Нив. – Он не отвечает мне, а я не должна упустить остальных!
– Я? – изумилась Блу, но, тем не менее, послушно соскользнула со стены. Сердце все еще болезненно колотилось в груди. Чувствуя себя довольно глупо, она спросила:
– Как тебя зовут?

Он, похоже, не слышал ее. Не обращая на нее никакого внимания, он снова двинулся вперед, к церковной двери, медлительный и растерянный.

«Неужели все мы вот так идем к смерти? – размышляла Блу. – Спотыкаемся и постепенно исчезаем вместо того, чтобы в полной мере осознать свой конец?»

Когда Нив снова начала выкрикивать вопросы другим духам, Блу стала пробираться к отбившемуся призраку.

– Кто ты? – позвала она с безопасного расстояния. Он уткнулся лбом в ладони. Его силуэт – равно как и его лицо – не имел четких очертаний. Он вообще не был похож на человеческое существо, но Блу все же разглядела в нем мальчишку. Что-то подсказывало ее разуму, что это мальчишка, даже если глаза видели совсем другое.

Вопреки своим ожиданиям, она не испытала никакого восторга, увидев его. Она лишь подумала: «Он умрет в течение года». Как же Мора это выдерживает?

Блу подобралась ближе. Она подошла так близко, что могла бы дотронуться до него, но он по-прежнему не замечал ее.

Призрак был слишком близко; у нее замерзали руки. Замерзало сердце. Невидимые духи, не имевшие собственного тепла, высасывали ее энергию, вызывая мурашки по коже.

Молодой человек стоял на пороге церкви, и Блу знала, просто _знала_, что, едва он войдет внутрь, она уже не узнает его имени.

– Пожалуйста, – попросила она, чуть тише, чем раньше. Она протянула руку и коснулась самого края его несуществующего свитера. Ее тело заполонил холод – как благоговейный трепет. Она попыталась успокоиться, повторяя то, что ей всегда говорили: духи выкачивают энергию из окружающей среды. Она всего лишь чувствовала, как он использует ее силу, чтобы оставаться видимым.

Но она все равно была напугана до ужаса.

– Ты назовешь мне свое имя? – продолжала допытываться она.

Он повернулся к ней лицом, и она потрясенно осознала, что на нем был форменный свитер Эгленби.

– Гэнси, – ответил он. Он говорил тихо, но не шепотом. Вполне реальный, живой голос, но прозвучавший откуда-то издалека – так далеко, что она едва расслышала. Блу никак не могла отвести взгляд от его взъерошенных волос, от его глаз, вроде бы смотревших на нее, от ворона на его свитере. Она заметила, что его плечи были мокрыми, и вся его одежда была покрыта каплями дождя, который, видимо, еще не случился. Находясь так близко к нему, она ощутила запах мяты, но не могла понять, то ли это его особый запах, то ли он присущ всем духам в принципе.

Он был такой _настоящий_. Когда это, наконец, произошло, когда она увидела его, то не ощутила в этом никакого волшебства.

Словно заглянула в могилу и увидела, что могила смотрит на нее в ответ.

– И это все? – прошептала она.

Гэнси закрыл глаза:
– Только это, и больше ничего.

Он упал на колени – беззвучный жест для мальчишки, не имеющего реального тела. Одна его рука погрузилась в грязь, растопыренные пальцы прижаты к земле. Блу отчетливо видела черноту церкви сквозь изгиб его плеча.

– Нив, – прошептала она, – Нив, он… умирает.

Нив подошла и встала прямо у нее за спиной.

– Еще нет, – ответила она.

Гэнси уже почти исчез, растворяясь в церковных стенах, или же церковные стены растворялись в нем. Голос Блу был более хриплым, чем ей хотелось бы:
– Почему… Почему я могу его видеть?

Нив оглянулась через плечо; Блу не могла определить, закончилась ли уже процессия мертвецов. Когда Нив снова повернулась к ней, Гэнси исчез. Блу ощутила, как к ней возвращается тепло, но где-то в груди, вокруг легких, ей все еще было очень холодно. Будто кто-то вскрыл внутри нее опасное, сосущее ощущение скорби: горе или сожаление.

– Блу, есть две причины, по которым невидящий может увидеть духа в канун дня святого Марка, – пояснила Нив. – Либо ты – его истинная любовь, либо ты убьешь его.



Глава 2

– Это я, – сказал Гэнси в мобильник.

Он повернулся лицом к своей машине. Яркий оранжевый капот «камаро» был поднят – скорее как символ поражения, чем с какой-либо практической целью. Адам, прекрасно ладивший с любой машиной, наверное, мог бы определить, что сломалось на этот раз, но Гэнси не мог этого сделать. Он остановил катившуюся по инерции машину, съехав с автострады, и теперь налитые шины «камаро» покоились на подушке из дикорастущей травы у обочины. Мимо него с ревом, не останавливаясь, промчался небольшой грузовичок; «камаро» слегка качнулся под созданной им воздушной волной.

В телефоне сосед Гэнси по квартире, Ронан Линч, ответил:
– Тебя не было на всемирной истории. Я уж было решил, что ты двинул кони и валяешься где-нибудь в канаве.

Гэнси крутанул запястьем, чтобы посмотреть на часы. Он пропустил куда больше, чем просто урок истории.

На часах было одиннадцать, и ночной холод, который донимал его вчера, казался чем-то совершенно невероятным и далеким. К мокрой от пота коже возле ремешка часов прилипла мошка; Гэнси щелчком стряхнул ее на землю. Когда-то, в более юном возрасте, он ходил с отцом в поход. Предполагалось, что они должны спать в палатках. И в спальных мешках. Рядом был припаркован «рейндж-ровер» на случай, если Гэнси и его отцу наскучит походная романтика. Впрочем, в качестве нового опыта тот поход и в подметки не годился тому, что он испытал прошлой ночью.

– Ты сделал для меня конспект? – спросил он.
– С чего вдруг? – изумился Ронан. – Я же думал, что ты валяешься мертвый в канаве.

Гэнси стер налипший на губах песок и поправил мобильник возле уха. Уж он-то наверняка сделал бы конспект для Ронана.
– Чушка*  опять заглохла. Приезжай за мной.

(* - Гэнси называет свою машину «Чушкой» (Свиньей))

Проезжавший мимо седан слегка сбавил скорость, его пассажиры уставились в окна. Гэнси был приятным молодым человеком, да и «камаро» выглядел не так уж плохо, но это внимание было связано не столько с привлекательностью данного зрелища, сколько с его новизной – нечасто увидишь на обочине сломавшуюся тачку мальчишки из Эгленби, да еще такого возмутительно-оранжевого цвета. Гэнси прекрасно осознавал, что для жителей городка Генриетта в штате Вирджиния не было большего удовольствия, чем видеть, как мальчишки из Эгленби попадают в какие-нибудь унизительные ситуации. Ну, кроме случаев, когда такие ситуации приключались с семьями этих богатеньких пижонов.

– Блин, бро, только не сейчас! – простонал Ронан.
– Ты все равно не идешь на следующий урок. И вообще – скоро перерыв на обед, – и небрежно добавил, – ну пожалуйста.

Ронан долго молчал. Он мастерски овладел искусством молчания; он знал, что людям становится неуютно, когда он так молчит. Но Гэнси уже успел приобрести иммунитет к этой его особенности, поскольку давно знал о ней. В ожидании, когда Ронан заговорит вновь, он сунулся в машину, чтобы проверить, не осталось ли в бардачке чего-нибудь съестного. Рядом с автоинъектором эпинефрина  валялся пакетик вяленого бекона, но срок годности истек еще два года назад. Возможно, этот пакетик уже был в бардачке, когда он купил машину.

– Где ты сейчас? – наконец, осведомился Ронан.
– Рядом со знаком на выезде из Генриетты на шестьдесят четвертой трассе. Привези мне бургер. И пару литров бензина, – вообще-то, бензин в машине еще был, но добавка не повредит.

Голос Ронана в трубке стал кислым:
– Гэнси.
– И Адама прихвати.

Ронан бросил трубку. Гэнси стащил свитер и бросил его на заднее сиденье «камаро», где царил бардак и валялась всякая повседневная всячина – учебник по химии, тетрадь в пятнах от пролитого фраппучино, наполовину застегнутый футляр для дисков, содержимое которого рассыпалось по всему сиденью, а еще предметы, приобретенные им за восемнадцать месяцев пребывания в Генриетте. Смятые карты, компьютерные распечатки, дневник, с которым он никогда не расставался, фонарик и ивовый зонд, «волшебная лоза». Когда Гэнси выудил из этой кучи цифровой диктофон, на сиденье спланировал чек из пиццерии (одна большая толстая пицца, наполовину с колбасками, наполовину с авокадо) и присоединился к полудюжине других таких же чеков, отличавшихся только датой.

Всю ночь он сидел у чудовищно осовремененной церкви Святого Искупителя, включив диктофон, напрягая слух, ожидая… чего-то. Атмосфера была далека от волшебной. Возможно, это было не лучшее место для попытки установить контакт с людьми, которым вскоре предстояло умереть, но Гэнси надеялся на особенную энергетику, возникавшую в канун дня святого Марка. Не то чтобы он ожидал увидеть мертвых. Во всех источниках было сказано, что наблюдатель должен обладать «вторым зрением», а у Гэнси даже и с первым было неважно, пока он не надевал контактные линзы.

Он просто надеялся на…
Что-нибудь. Он это и получил. Просто он пока не был уверен, чем именно было это что-то.

Держа диктофон в руке, Гэнси уселся у заднего колеса и принялся ждать; машина заслоняла его от проезжавших мимо автомобилей. По ту сторону дорожного ограждения раскинулось зеленеющее поле, сбегавшее вниз по склону холма до самых деревьев. Дальше на горизонте высился таинственный голубой горный гребень. На запыленном мыске своей туфли Гэнси начертил изогнутый контур обещанной сверхъестественной энергетической линии, приведшей его сюда. Дувший с гор ветер звучал у него в ушах как приглушенный крик – не шепот, но громкий крик, едва слышный издалека.

Действительно, городок Генриетта выглядел как место, где вполне могло обитать волшебство. Долина, казалось, нашептывала секреты. Было гораздо проще поверить в то, что они просто не предназначены для ушей Гэнси, чем в то, что их вообще не существовало.

"Пожалуйста, просто скажи мне, где ты".

Его сердце изнывало от желания, и эта боль лишь усугублялась тем, что ее невозможно было объяснить.

Сзади к «камаро» подъехал хищно скалящийся «БМВ» Ронана Линча; его графитовый корпус, обычно натертый до блеска, сейчас был усыпан блеклой зеленоватой пыльцой. Гэнси ощутил в ногах вибрацию басов стереосистемы еще до того, как расслышал мелодию. Когда он поднялся, Ронан как раз открывал дверцу. На пассажирском сиденье находился Адам Пэрриш, третье звено четверки лучших друзей Гэнси. Галстук Адама, завязанный аккуратным узлом, чуть выглядывал из воротника свитера. Одной изящной рукой он прижимал тонкий мобильник Ронана к своему уху.

Гэнси и Адам обменялись краткими взглядами через открытую дверь. Сдвинутые к переносице брови Адама словно спрашивали: «Ну как, нашел что-нибудь?», а широко открытые глаза Гэнси сообщали: «Это ты мне скажи».

Адам, хмурясь, прикрутил громкость в стереосистеме и что-то сказал в телефонную трубку. Ронан с грохотом захлопнул дверцу машины – он всегда все захлопывал с грохотом – прежде чем направиться к багажнику.
– Мой дебильный братец хочет, чтоб мы сегодня встретились с ним у Нино. С _Эшли_, – сказал он.
– Это он звонит? – спросил Гэнси. – А что такое «Эшли»?

Ронан вытащил из багажника канистру с бензином, даже не пытаясь препятствовать контакту жирных грязных стенок со своей одеждой. Как и Гэнси, он носил форму Эгленби, но, как всегда, ухитрялся придать ей до невозможного непрезентабельный вид. Его галстук был завязан способом, который лучше всего характеризовался словом «презрение», а из-под свитера торчал измочаленный «хвост» рубашки. А еще Ронан обладал наигранной улыбкой, больше напоминавшей оскал. Если его машина и казалась похожей на акулу, то она явно научилась этому у хозяина.

– Новая подружка Деклана, – пояснил он. – И нам всем следует примарафетиться ради нее.

Гэнси отнюдь не жаждал любезничать со старшим братом Ронана, учившимся в последнем классе Эгленби, но он понимал, почему им нужно это сделать. Свобода в семье Линчей – крайне замысловатая штука, и в данный момент ключи к ней хранились у Деклана.

Ронан сунул ему канистру и забрал диктофон:
– Он хочет встретиться сегодня, потому что знает, что у меня занятия.

Крышка бензобака «камаро» находилась за номерным знаком на пружинке, и Ронан молча наблюдал, как Гэнси пытается одновременно справиться с крышкой, канистрой и номерной табличкой.

– Это мог бы сделать ты, – сказал он Ронану, – раз уж тебе все равно, изгадишь ты рубашку или нет.

Ронан, определенно не испытывавший никакой жалости по этому поводу, почесал подсохшую коричневую ссадину под пятью кожаными ремешками, обвивавшими его запястье. На прошлой неделе они с Адамом по очереди катались на тележке, привязанной к багажнику «БМВ», и у обоих пока еще сохранялись отметины после этих «покатушек».

– Спроси меня, нашел ли я что-нибудь, – намекнул Гэнси.

Вздыхая, Ронан перебросил диктофон ему:
– Ты нашел что-нибудь?

В его голосе не было заинтересованности, но это всего лишь часть образа Ронана Линча. С ходу никогда не скажешь, насколько глубоким было его отсутствие интереса на самом деле.

Бензин медленно пропитывал дорогие брюки Гэнси (уже вторая испорченная пара за месяц). Нет, он вовсе не хотел быть столь небрежным – Адам не раз повторял ему: «Вещи стоят _денег_, Гэнси». Просто он никогда не осознавал последствий своих действий, пока не становилось слишком поздно.
– Нашел кое-что. Я записывал звук часа четыре, и там… кое-что слышно. Но я не знаю, что это значит, – он кивнул на диктофон. – Прокрути пленку.

Ронан нажал кнопку воспроизведения, отвернувшись от Гэнси и уставившись на дорогу. Какое-то время было тихо; тишину нарушало лишь леденящее стрекотание сверчков. Затем раздался голос Гэнси.
– Гэнси, – произнес он.

Долгая пауза. Гэнси медленно потер пальцем рябую поверхность хромированного бампера «камаро». Было по-прежнему странно слышать свой голос в записи и при этом не помнить, как произносил эти слова.

Затем, словно издалека, прозвучал едва различимый женский голос, тихо спросивший:
– И это все?

Взгляд Ронана метнулся к Гэнси; в глазах застыло подозрение. Гэнси поднял палец: мол, подожди. Из диктофона доносилось шелестящее бормотание голосов, гораздо тише, чем до этого, но ничего не разобрать, кроме интонации: вопросы и ответы. А затем его бестелесный голос снова зазвучал из крошечного динамика:
– Только это, и больше ничего.

Ронан снова бросил взгляд на стоявшего у машины Гэнси, практикуя «дыхание курильщика», как называл это Гэнси: долгий вдох через раздувшиеся ноздри, медленный выдох сквозь слегка приоткрытые губы.

Ронан не курил. Привычки, связанные с похмельем, были для него предпочтительнее.

Он остановил воспроизведение:
– Слышь, друган, тебе на штаны капает бензин.
– И ты даже не спросишь меня, что происходило, когда я это записывал?

Ронан не стал спрашивать. Он просто смотрел на Гэнси, а в его случае это заменяло вопрос.

– Ничего не происходило. Вот так. Я смотрел на парковку, где было полно жуков, которым вообще не следовало оживать в такой холод, и вокруг больше ничего.

Гэнси вообще не был уверен, сможет ли он что-либо записать на парковке, даже при условии, что это было именно то место, которое он искал. По словам искателей, с которыми он общался раньше, силовые линии иногда передавали голоса по всей своей длине, транслируя звуки за сотни километров и десятки лет с момента и места, где они впервые прозвучали. Похоже на звуковой полтергейст, непредсказуемую радиопередачу, в которой любой предмет на силовой линии мог стать приемником: магнитофон, диктофон или же пара чутких человеческих ушей. Не имея каких-либо паранормальных способностей, Гэнси принес с собой диктофон, поскольку звуки порой можно было расслышать только в записи при последующем воспроизведении. Странность заключалась не в чужих голосах в записи. Странно было то, что это был голос _Гэнси_. А Гэнси был абсолютно уверен, что уж он-то точно не дух.

– Я ничего не говорил, Ронан. Я молчал всю ночь. И что, в таком случае, мой голос делает на пленке?
– Откуда ты знал, что он там есть?
– Я слушал то, что записал, по дороге домой. Пусто, пусто, пусто – и внезапно мой голос. И тут Чушка заглохла.
– Совпадение? – протянул Ронан. – Не думаю.

Это должен был быть сарказм. Гэнси так часто говорил, что _не верит в совпадения_, что ему уже не нужно было это повторять.

– Ну, и что ты думаешь? – допытывался Гэнси.
– Ура, наконец-то, святой грааль! – съязвил Ронан саркастическим тоном, в котором сейчас точно не было нужды. Факт: Гэнси провел последние четыре года, исследуя совсем уж крошечные обрывки доказательств, и едва различимого голоса на пленке было вполне достаточно, чтобы подстегнуть его еще больше. В течение восемнадцати месяцев, проведенных в Генриетте, ему порой приходилось следовать самым поверхностным и отрывочным подсказкам в поисках силовой линии – идеально прямой сверхъестественной энергетической тропы, соединявшей такие же сверхъестественные места – и неуловимой гробницы, которую он надеялся найти где-то на этой линии. Но у поисков невидимой энергетической линии был один досадный минус: она была… ну,_невидимой_. Возможно, даже гипотетической, но Гэнси отказывался рассматривать такой вариант. За семнадцать лет своей жизни он уже нашел десятки предметов, которые просто не могли и не должны были быть найдены, и намеревался добавить к этому списку силовую линию, гробницу и ее монаршего обитателя.

Куратор музея в Нью-Мексико однажды сказал Гэнси: «Сынок, ты обладаешь необъяснимым умением находить странности». Изумленный римский историк добавил: «Ты заглядываешь под камни, куда никто и не подумал бы заглянуть, это очень умно». А старый британский профессор уточнил: «Мир выворачивает перед тобой свои карманы, мальчик». Гэнси понял, что самое главное в поиске – поверить, что эти вещи существуют; ты должен осознать, что они – часть чего-то большего. Некоторые тайны сдаются лишь тому, кто докажет, что достоин познать их.

Гэнси считал так: если у тебя есть особое умение находить предметы, то их поиски – твоя святая обязанность перед этим миром.

– Эй, это что, Уэлк? – удивился Ронан.

Одна из машин, проезжая мимо, притормозила, и они сумели разглядеть водителя, проявлявшего к ним чрезмерный интерес. Гэнси вынужден был признать, что он и впрямь был очень похож на их вечно обиженного жизнью учителя латыни, бывшего выпускника Эгленби, к несчастью, носившего имя Баррингтон Уэлк. Гэнси, полное имя которого было Ричард «Дик» Кэмпбелл Гэнси-третий, не любил аристократические имена, но даже ему приходилось признать, что имя «Баррингтон Уэлк» звучало совершенно непростительно.

– А ну пшел отсюда, нехер останавливаться и предлагать помощь! – рыкнул Ронан в сторону машины. – Эй, дохляк, ну что там с Декланом?

Последнее уже было адресовано Адаму, выбиравшемуся из «БМВ» с телефоном Ронана в руке. Он предложил мобильник хозяину, но тот высокомерно качнул головой. Ронан презирал все телефоны, включая свой собственный.
– Он подъедет к пяти, – сообщил Адам.

В отличие от Ронана, форменный свитер Адама был уже далеко не новым, но он приложил все усилия, чтобы форма выглядела безупречно. Это был высокий стройный парень с тусклыми, неровно обрезанными волосами, обрамлявшими загорелое, худощавое лицо. Он был похож на фотографию, снятую в режиме сепии.

– Супер, – кивнул Гэнси. – Ты же приедешь?
– А я приглашен? – Адам мог быть до странного вежливым. Когда он был в чем-то неуверен, в его речи всегда прорезался южный акцент, и сейчас был как раз такой случай. Но Адаму не требовалось какое-либо приглашение. Наверное, они с Ронаном поругались. Неудивительно. Ронан в принципе ругался с любым существом, имевшим номер социального страхования.

– Не дури, – бросил Гэнси и милостиво принял у Адама промасленный бумажный пакет с едой. – Спасибо.
– Его купил Ронан, – уточнил Адам. В денежных вопросах он всегда старался сразу отметить заслуги или приписать вину, в зависимости от ситуации. Гэнси взглянул на Ронана, привалившегося к «камаро» и с отсутствующим видом покусывавшего кожаные ремешки на запястье.
– Я надеюсь, в этом бургере нет соуса? – спросил он Линча. Ронан выплюнул ремешок:
– Не начинай.
– Маринованных огурцов тоже нет, – добавил Адам, присевший за машиной. Он не только привез с собой два небольших контейнера присадки к топливу, но еще и тряпку, чтобы закрыть форменные брюки цвета хаки и не допустить их соприкосновения с канистрой; причем, проделал все так, будто занимался этим каждый день. Адам так старался скрыть свои корни, но они все равно пробивались наружу даже в мельчайших деталях.

Гэнси широко улыбнулся, ощущая накатывающий жар, всегда сопровождавший новые открытия:
– Итак, небольшой опрос, мистер Пэрриш. Три вещи, проявляющиеся вблизи силовой линии?
– Черные собаки, – терпеливо ответил Адам. – Демонические сущности.
– Автомобили марки «камаро», – вставил Ронан. Гэнси продолжал, словно не слышал этого:
– И привидения. Ронан, будь добр, назови все признаки.

Все трое стояли на ярком утреннем солнце, пока Адам закручивал крышку бензобака, а Ронан перематывал пленку в диктофоне. Где-то далеко, за многие километры от них, в горах тоненько вскрикнул ястреб. Ронан снова нажал кнопку воспроизведения, и они еще раз прослушали, как Гэнси называет свое имя в пустоту. Адам отрешенно нахмурился, вслушиваясь; от жары у него раскраснелись щеки.

Так они проводили почти каждое утро последние полтора года. Ронан и Адам помирятся к концу дня, учителя простят ему прогул, а потом они с Адамом, Ронаном и Ноа отправятся в пиццерию – четверо против одного Деклана.

– Попробуй завести, Гэнси, – велел Адам.

Оставив дверцу открытой, Гэнси рухнул на водительское сиденье. Снаружи Ронан снова прокрутил запись. Когда Гэнси услышал звуки голосов на пленке, сидя в машине, волосы у него на руках почему-то встали дыбом. Внутри что-то подсказывало, что эта бессознательная речь ознаменовала начало чего-то принципиально нового, хоть он пока не знал, чего именно.

– Ну же, Чушка! – подстегнул машину Ронан. Проезжавший мимо автомобиль оглушительно просигналил им.

Гэнси повернул ключ в замке зажигания. Двигатель чихнул, замер на мгновение – а затем с ревом ожил. «Камаро» выжил, чтобы с боем продержаться еще один день. Даже радио заработало – играла песня Стиви Никс, повествовавшая, насколько мог судить Гэнси, об однокрылом голубе. Он попробовал картошку-фри из пакета, который ребята привезли ему. Картошка давно остыла.

Адам сунулся в машину:
– Мы поедем за тобой до школы. Машина дотянет туда, но ей еще потребуется ремонт. С ней все еще что-то не так.
– Супер! – громко ответил Гэнси, стараясь перекричать шум мотора. На заднем фоне «БМВ» выплюнул едва слышную басовую партию, пока Ронан растворял то, что еще осталось от его сердца, в однообразном ритме электронной музыки. – Итак, какие предложения?

Адам сунул руку в карман, вытащил клочок бумаги и протянул Гэнси.

– Что это? – Гэнси рассматривал рваный почерк Адама, всегда выглядевший так, будто буквы пытались от кого-то убежать. – Телефон экстрасенса?
– Если бы ты ничего не обнаружил прошлой ночью, это был бы твой следующий шаг. Теперь у тебя есть что у них спросить.

Гэнси поразмыслил над этим. Экстрасенсы обычно говорили ему, что у него скоро появятся деньги и что он был рожден для великих свершений. Первое и так было правдой, и он это знал, а вот вероятности второго слегка опасался. Впрочем, возможно, имея на руках эту новую подсказку, он услышит от нового ясновидящего что-нибудь другое.

– Ладно, – согласился он. – И что же мне у них спрашивать?

Адам протянул ему диктофон. Задумчиво постучал по крыше «камаро».

– Это же очевидно, – ответил он. – Мы должны узнать, с кем ты разговаривал.


Глава 3

Утренние часы в доме номер 300 по Фокс-уэй отличались страшной суматохой. Кто-то кого-то вечно пихал локтями, в ванную стояла очередь, люди ругались из-за чайных пакетиков, брошенных в чашки, куда кто-то уже успел положить чайный пакетик. Блу собиралась в школу, а некоторые из более производительных (или обладавших более слабой интуицией) тетушек – на работу. На кухне горели тосты, размокала овсянка, дверца холодильника постоянно висела открытой, порой несколько минут кряду. Звенели передаваемые из рук в руки ключи, пока взрослые решали, кто кого куда подбросит.

Где-то на середине завтрака начинал звонить телефон, и Мора говорила: «Орла, тебя вызывает вселенная по второй линии» или что-нибудь в этом роде, и Джими, или Орла, или кто-нибудь из других тетушек, сводных тетушек или подруг начинал ссориться, кому из них отвечать на звонок. Два года назад двоюродная сестра Блу, Орла, решила, что их бизнесу не помешала бы горячая телефонная линия, и после непродолжительной борьбы с Морой за их имидж в глазах общественности Орла выиграла. Точнее, она просто дождалась, когда Мора уедет на какую-то конференцию, и тайно провела телефонную линию, но это был не столько повод для ссоры, сколько воспоминание о таком поводе. Звонки начинались примерно с семи утра, и порой доллар за минуту разговора казался едва ли не подарком судьбы.

Утренние часы были сродни спортивному состязанию. И Блу нравилось думать, что она постепенно начинает в нем совершенствоваться.

Однако на следующий день после бдения у церкви Блу не пришлось волноваться о том, как пробиться в ванную или собрать себе пакет с обедом, пока Орла роняла по всей кухне тосты маслом вниз. Когда она проснулась, ее комната, рано утром обычно залитая ярким светом, оказалась едва освещена, а это значило, что уже за полдень. В соседней комнате Орла разговаривала либо со своим парнем, либо с одним из клиентов, звонивших по горячей линии. По ее голосу никогда нельзя было определить, с какой из этих двух категорий собеседников она говорит по телефону. Эти звонки вызывали у Блу желание немедленно принять душ.

Блу воспользовалась ванной, не встретив никакого сопротивления со стороны домочадцев; там она большую часть внимания уделила прическе. Ее темные волосы были коротко пострижены, оставаясь при этом достаточно длинными, чтобы собрать их в какое-то подобие хвоста на затылке, но их все равно приходилось закалывать множеством заколок, чтобы придать им более-менее приличный вид. В результате получался неровный хвостик, из которого там и сям выбивались отдельные пряди, закрепленные разнообразными шпильками. Прическа выглядела эксцентрично и не слишком ухоженно. Блу долго и упорно добивалась именно такого эффекта.

– Ма-ам! – позвала она, спускаясь вниз по лестнице и перепрыгивая через ступеньки. Мора стояла у кухонной поверхности и бодяжила какой-то чай. Запах стоял ужасающий. Она не обернулась на зов. По обе стороны от нее на столе высились зеленые дебри из различных трав.
– Вовсе необязательно всюду передвигаться бегом, – сказала она.
– Тебе бы не повредило, – огрызнулась Блу. – Почему ты не разбудила меня в школу?
– Я будила, – ответила Мора. – Дважды, – и добавила про себя, – блин.

Сидевшая за столом Нив отозвалась мягким голосом:
– Мора, хочешь, я помогу тебе с этим?

Она держала в руках чашку чаю и выглядела по-ангельски мило, как и всегда. Никаких следов недосыпа с предыдущей ночи. Нив уставилась на Блу, старательно избегавшую смотреть ей в глаза.
– Я и сама прекрасно могу заварить чай для медитаций, благодарю, – буркнула Мора и добавила в сторону Блу. – Я позвонила в школу и сказала, что у тебя грипп. И подчеркнула, что у тебя рвота, так что завтра, будь добра, прими изможденный вид.

Блу с силой надавила ладонями на глаза. Она ни разу не пропускала уроки после бдения у церкви. Может, немного клевала носом, но никак не доходила до такого истощения, как вчера.
– Это все потому, что я увидела того парня? – спросила она у Нив, опуская руки. Как бы ей хотелось, чтобы ее воспоминания об этом мальчишке померкли. Даже не о самом мальчишке, а о его _образе_ – эта рука с растопыренными пальцами, упиравшаяся в землю. Лучше бы она никогда его не видела. – Я поэтому спала так долго?
– Это все потому, что ты позволила пятнадцати духам пройти сквозь твое тело, пока болтала с мертвым мальчишкой, – кратко ответила Мора, прежде чем Нив заговорила снова. – Во всяком случае, так мне рассказали. Господи, неужели эти листья должны пахнуть именно так?

Блу повернулась к Нив, безмятежно прихлебывавшей чай за столом:
– Это правда? Это потому, что через меня прошли призраки?
– Ты _позволила_ им стянуть с тебя энергию, – уточнила Нив. – У тебя ее очень много, но не настолько.

Блу сразу подумала о двух вещах. Первое: «У меня правда так много энергии?» И второе: «Кажется, меня это раздражает». Она ведь не специально позволила духам взять ее силу.

– Тебе бы следовало научить ее защищаться, – отметила Нив, обращаясь к Море.
– Я и так _научила_ ее кое-чему. Я не такая уж бесполезная мать, – огрызнулась Мора, протягивая Блу чашку чаю.
– Я не стану это пробовать, – заявила Блу. – Воняет кошмарно. – Она достала из холодильника баночку йогурта, а затем, чтобы проявить солидарность с матерью, сказала Нив: – Мне никогда раньше не требовалось защищаться во время ночного бдения.
– Удивительно, – констатировала Нив. – Ты так усиливаешь энергетические поля, просто поразительно, что они не приходят к тебе сами, даже здесь.
– Ой, прекрати, – раздраженно отрезала Мора. – В мертвых людях нет ничего страшного.

Блу все еще видела призрачную позу Гэнси – сломленного и растерянного.

– Мам, духи, которых мы видим во время бдения… можно ли предотвратить смерть этих людей? Предупредить их?

Зазвонил телефон. Он тренькнул дважды и продолжал звонить, а это значило, что Орла все еще болтает по телефону с кем-то другим.

– Чертова Орла, – пробормотала Мора, хоть Орла и не могла ее слышать.
– Я отвечу, – предложила Нив.
– О, но…

Мора не закончила фразу. Интересно, подумала Блу, может, это потому, что Нив обычно работала по более высокому тарифу, чем доллар в минуту.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала ей мать, когда Нив покинула кухню. – Большинство умирают от сердечных приступов и рака – от всего того, что предотвратить нельзя. Этот парень умрет.

Блу снова начинала ощущать то призрачное состояние, с которым столкнулась раньше – некую непривычную, странную скорбь.
– Не думаю, что парень из Эгленби умрет от сердечного приступа. Для чего вообще ты сообщаешь клиентам об этом?
– Чтобы они успели разобраться с делами и сделать все, что хотели сделать, прежде чем умрут, – мать повернулась, уставившись на Блу понимающим взглядом. Даже босая, в простых джинсах, с чашкой, источавшей гнилостный смрад, она выглядела впечатляюще. – Я не стану вмешиваться и запрещать тебе предупреждать его, Блу. Но ты должна знать, что он тебе не поверит, даже если ты найдешь его, вдобавок, это знание вряд ли его спасет. Ты, возможно, сумеешь удержать его от каких-то глупостей. Или же испортишь ему последние несколько месяцев жизни.
– Ты всегда ищешь оправдание всему плохому, – фыркнула Блу. Но она знала, что Мора права – по крайней мере, по первому пункту.

Почти все ее знакомые считали, что ее мать показывала дешевые трюки и этим зарабатывала себе на жизнь. В самом деле, как Блу собирается решать этот вопрос – выследит ученика Эгленби, постучит в окно его «лендровера» или «лексуса» и предупредит, чтобы он проверил тормоза в машине и обновил страховой полис?

– Думается мне, я в любом случае не сумею помешать тебе встретиться с ним, – констатировала Мора. – Ну, то есть, если Нив права в том, почему ты смогла увидеть его. Ваша встреча предопределена судьбой.
– Судьба, – ответила Блу, уставившись на мать, – слишком значительное слово, чтобы бросаться им перед завтраком.
– Все остальные уже давно позавтракали, – напомнила ей Мора.

Заскрипела лестница – это возвращалась Нив.
– Ошиблись номером, – сказала она безучастно. – И часто они так ошибаются?
– Наш номер всего на одну цифру отличается от службы эскорта для мужчин, – ответила Мора.
– А, – протянула Нив. – Тогда понятно. Блу, – добавила она, усаживаясь обратно за стол, – если хочешь, я могу попытаться выяснить, что его убьет.

Это немедленно привлекло внимание Моры и Блу.
– Да, пожалуйста, – быстро сказала Блу.

Мора начала было что-то говорить, затем плотно сжала губы.

– У нас есть виноградный сок? – спросила Нив. Озадаченная Блу отправилась к холодильнику и извлекла наружу кувшин с соком:
– Клюквенно-виноградный подойдет?
– Отлично подойдет.

Мора, все еще недовольная, потянулась к шкафчику, достала темно-синюю салатницу и поставила ее перед Нив, совершенно неделикатно брякнув ею о столешницу.

– Я не буду отвечать за то, что ты там увидишь, – предупредила она.
– Что? – переспросила Блу. – И что это значит?

Ни одна из женщин не ответила.

С мягкой улыбкой на нежном лице Нив принялась лить сок в салатницу, пока та не заполнилась до краев. Мора щелкнула выключателем, чтобы погасить свет. Внезапно свет снаружи показался чрезмерно ярким по сравнению с едва освещенной кухней. Увенчанные апрельской зеленью деревья прижимались ветвями к окнам, возле которых стоял обеденный стол – листик к листику, и Блу вдруг ощутила, что окружена деревьями; на мгновение у нее возникло чувство, будто она находится в притихшем лесу.

– Если собираешься смотреть, то сиди тихо, – велела Нив, не глядя ни на кого конкретно. Блу взяла себе стул и села. Мора оперлась бедром о рабочую поверхность и скрестила руки на груди. Блу редко видела, чтобы мать бывала расстроена и при этом ничего не предпринимала по этому поводу.

– Как там его звали? – спросила Нив.
– Он сказал только «Гэнси».

Блу почему-то смутилась, назвав его имя. Раз уж ей доведется поучаствовать в его жизни или смерти, значит, она отвечает за хотя бы номинальное его присутствие на этой кухне.

– Этого достаточно.

Нив склонилась над салатницей, шевеля губами. Ее темное отражение медленно колыхалось на поверхности жидкости. Блу все раздумывала над словами матери:

"Я не буду отвечать за то, что ты там увидишь".

То, чем они сейчас занимались, теперь казалось гораздо серьезнее, чем обычно. Гораздо дальше от обычного каприза природы и гораздо ближе к религии. Наконец, Нив принялась что-то бормотать. И хотя Блу не могла разобрать ни слова в этом почти беззвучном бормотании, Мора приняла торжествующий вид.

– Ну, – протянула Нив, – это уже _кое-что_.

Она сделала акцент на последнем слове, и Блу уже знала, что это означает.

– Что ты видела? – спросила она. – Как он умер?

Нив не сводила глаз с Моры. Каким-то образом она задавала ей вопрос, одновременно отвечая Блу:
– Я увидела его. А затем он исчез. Будто полностью испарился.

Мора всплеснула руками. Блу был хорошо знаком этот жест. Мать использовала его в завершение спора, из которого вышла победителем. Но на этот раз победителем явно вышла салатница, до краев наполненная клюквенно-виноградным соком, и Блу понятия не имела, что это означает.

– В какой-то момент он был на месте, – пояснила Нив, – а потом перестал существовать.
– Такое бывает, – заметила Мора. – Здесь, в Генриетте. Здесь есть какое-то место – может, и не одно – которое я не могу увидеть. А иногда я вижу… – тут она постаралась _не смотреть_ на Блу, и та поняла, что мать и впрямь избегает встречаться с ней взглядом, – что-то, чего не ожидала увидеть.

Блу вспомнилось, сколько раз мать настаивала, чтобы они оставались в Генриетте, хоть жизнь здесь становилась все дороже, даже когда у них появлялись возможности переехать в другой город. Блу однажды перехватила целый ряд электронных писем на компьютере матери; один из клиентов Моры страстно умолял ее взять Блу «и все прочее, без чего ты не можешь прожить», и перевезти все это в его таунхаус в Балтиморе. В ответе на это письмо Мора сухо проинформировала его, что это невозможно по многим причинам – в основном потому, что она не может уехать из Генриетты, а еще и потому, что она сомневалась, не убийца ли он, охотящийся на своих жертв с топором. Он прислал только грустный смайлик. Блу часто гадала, что же с ним сталось потом.

– Я хотела бы знать, что ты видела, – сказала она. – Что значит «полностью испарился»?

– Я следовала за парнем, которого мы видели вчера ночью, до самого момента его смерти, – пояснила Нив. – Я чувствовала, что смерть близко по времени, но затем он куда-то исчез, и я не могу увидеть это место. Я не знаю, как это объяснить. Я думала, причина во мне.
– Нет, – ответила Мора. Заметив, что Блу все еще с любопытством смотрит на нее, она добавила: – Это как будто в телевизоре нет изображения, но ты знаешь, что он включен. Вот на что это похоже. Но я никогда не видела, чтобы кто-то входил туда, в это «слепое пятно».
– Ну, он вошел внутрь, – Нив отодвинула от себя салатницу. – Ты сказала, что это не все. Что еще оно покажет мне?
– Каналы, которые не увидишь в базовом пакете кабельного телевидения, – ответила Мора.

Нив слегка побарабанила пальчиками по столу:
– Раньше ты мне этого не говорила.
– Это не казалось мне существенно важным, – ответила Мора.
– Место, в котором могут исчезнуть молодые парни, кажется мне довольно важным. И навыки твоей дочери также кажутся важными, – Нив уставилась на Мору бесконечно долгим взглядом. Та отодвинулась от кухонной поверхности и отвернулась.
– Мне сегодня на работу, – наконец, сказала Блу, когда поняла, что разговор окончен. Листья, прижавшиеся к оконному стеклу снаружи, отражались в салатнице, подернутые легкой рябью – тихий, застывший, но темный лес.
– Ты собираешься на работу в таком виде? – полюбопытствовала Мора.

Блу оглядела себя. На ней было несколько тонких рубашек, одна поверх другой, включая рубашку, которую она видоизменила при помощи метода, именуемого «покромсать на ленточки».
– А что не так с моим видом?

Мора пожала плечами:
– Ничего. Я всегда хотела эксцентричную дочь. Но я не знала, что мои злодейские планы исполнятся настолько точно. До которого часа ты работаешь?
– До семи. Ну, может, позже. Шелина должна была работать до половины восьмого, но она всю неделю твердит, что ее брат достал ей билеты на «Вечер», и если бы кто-нибудь подменил ее на последние полчаса…
– Ты могла бы и отказаться. Что такое «Вечер»? Это случайно не то кино, где всех девушек убивают топором?
– Оно самое, – Блу поскорее проглотила йогурт и бросила быстрый взгляд на Нив, все еще хмурившуюся над салатницей, отодвинутой ближе к середине стола. – Ладно, я ушла.

Она отодвинула свой стул и встала. Мора молчала, и молчание это было тяжелым – молчать она умела куда внушительнее, чем говорить. Блу долго возилась, нарочито медленно выбрасывая баночку из-под йогурта в мусорное ведро и относя ложку в раковину, рядом с которой стояла мать, а затем повернулась, чтобы принести со второго этажа свои туфли.

– Блу, – наконец, молвила Мора. – Мне ведь нет нужды напоминать тебе, чтоб ты никого не целовала?


Глава 4

Адам Пэрриш был другом Гэнси уже восемнадцать месяцев и знал, что в нагрузку к этой дружбе необходимо соответствовать кое-каким критериям, а именно: верить в сверхъестественное, терпеть непростые отношения Гэнси с деньгами и научиться существовать бок о бок с другими его друзьями. Первые два пункта были проблемными только тогда, когда им приходилось пропускать ради этого школу, а последнее – когда дело касалось Ронана Линча.

Гэнси как-то поделился с Адамом своими опасениями, что большинство людей не знают, как себя вести в присутствии Ронана. На самом деле это означало следующее: он боялся, как бы в один прекрасный день кто-нибудь не наткнулся на Ронана и не порезался.

Порой Адам гадал, был ли Ронан таким же до того, как умер отец братьев Линчей, но в то время его знал только Гэнси. Ну, Гэнси и Деклан, если быть точным, но Деклан, казалось, вообще не мог контролировать брата – и именно поэтому он назначил встречу тогда, когда Ронан был в школе.

Адам ждал на лестничной площадке второго этажа бывшего здания фабрики Монмут в компании Деклана и его девушки. Девушка, одетая в белый летящий шелк, трепетавший на ветру, была очень похожа на Брианну, или Кэйли, или как там звали предыдущую подружку Деклана. У всех его девушек были светлые волосы до плеч и брови, по цвету сочетавшиеся с темными кожаными туфлями Деклана. Деклан в строгом костюме и при галстуке, как того требовала стажировка в политических кругах на последнем курсе в Эгленби, выглядел на все тридцать вместо своего реального возраста. Адам часто гадал, будет ли он сам выглядеть так же строго, если наденет костюм, или же трудное детство все-таки выдаст его и превратит в посмешище.

– Спасибо, что встретил нас, – произнес Деклан.
– Без проблем, – ответил Адам.

На самом деле, он согласился проводить сюда Деклана и Девушку вовсе не из вежливости, а оттого, что ему уж очень докучала интуиция. В последнее время Адам все чаще чувствовал, словно кто-то… _подсматривает_ за их поисками силовой линии. Ему никак не удавалось облечь это ощущение в слова. Пойманный краем глаза пристальный взгляд со стороны, смазанные следы на лестнице, не принадлежавшие ни одному из жильцов их квартиры, библиотекарь, говоривший ему, что книга, рассчитанная лишь на посвященных, уже была выдана кому-то сразу после того, как Адам вернул ее в библиотеку. Ему не хотелось тревожить Гэнси всем этим, пока он не разберется, что к чему. Гэнси и так много чего тащил на своих плечах.

Нет, Адам не думал, что Деклан шпионит за ними. Адам знал, что так и есть, но считал, что это шпионство связано только с Ронаном, а вовсе не с силовой линией. Тем не менее, проверить и понаблюдать не повредит.

Теперь Девушка воровато оглядывалась по сторонам, и чем тщательнее она старалась скрыть свое любопытство, тем сильнее оно бросалось в глаза. Кирпичное здание по адресу Монмут, 1136, представляло собой ободранную, аскетичную с виду фабрику, взиравшую на мир черными глазницами окон и выросшую на гигантском пустыре, занимавшем почти целый квартал. На восточной стене красовалась подсказка о былом предназначении здания: ФАБРИКА МОНМУТ. Однако, невзирая на все старания, Гэнси и Адам так и не сумели найти никакой информации о том, что именно производилось на фабрике. Какой-то продукт, требовавший почти восьмиметровых потолков и просторных помещений безо всяких перегородок; продукт, оставивший мокрые пятна на полу и выбоины в кирпичных стенах. Нечто, в чем мир более не нуждался.

Стоя на лестничной площадке второго этажа, Деклан нашептывал всю эту информацию на ушко Девушке, и та нервно хихикала, словно он рассказывал ей какой-то секрет. Адам наблюдал, как губы Деклана слегка касались мочки уха Девушки, пока он разговаривал с ней; он мгновенно отвернулся, стоило Деклану поднять на него глаза.

Адам мастерски наловчился наблюдать и не попадаться на этом. Кажется, подловить его мог только Гэнси.

Девушка указала на окно с треснутым стеклом, выходившее на пустырь внизу; Деклан проследил за ее взглядом, направленным на яростные черные следы, оставленные Гэнси и Ронаном на огромной площадке, когда они крутили «бублики»*  на своих тачках. Выражение лица Деклана стало жестче; даже если следы были оставлены только Гэнси, он все равно решил бы, что это дело рук (и колес) Ронана.

(* - Doing donuts, «крутить бублики» – совершать поворот скольжением или заносом, гоночный трюк)

Адам уже стучал в дверь, но постучал еще раз – один длинный и два коротких удара, его сигнальный стук.
– Внутри неприбрано, – заранее извинился он. Это было сказано скорей для подружки Деклана, чем для самого Деклана, который и без того прекрасно знал, в каком состоянии окажется квартира. Адам подозревал, что Деклан почему-то считает, что чужакам этот беспорядок покажется привлекательным; Деклан всегда все просчитывал. Его целью была добродетель Эшли, и каждый его шаг сегодняшним вечером был спланирован с учетом этой цели, даже краткая остановка на фабрике Монмут.

Из квартиры не отвечали.

– Может, мне позвонить? – предложил Деклан.

Адам подергал ручку, но дверь была заперта, поэтому он налег на нее коленом, слегка приподнимая дверь на петлях. Дверь распахнулась. Девушка одобрительно хмыкнула, но успешный взлом двери можно было списать скорей на недостатки самой двери, чем на силу и навыки Адама.

Они вошли в квартиру, Девушка задрала голову и осталась так стоять. Потолок парил где-то высоко-высоко над ними, сверкая железными балками, поддерживавшими крышу. Эта квартира, созданная Гэнси, была лабораторией мечтателя. Перед ними расстилался весь второй этаж, тысячи и тысячи квадратных метров. Две стены состояли сплошь из старых окон – десятки мелких покоробившихся стеклянных квадратиков, кроме нескольких прозрачных, которые заменил Гэнси, а другие две стены были увешаны картами: горы Вирджинии, Уэльса, Европы. По всем картам тянулись прочерченные маркерами линии. На полу стоял телескоп, нацеленный в небо на западе; у подножия телескопа валялись какие-то загадочные электронные устройства, измерявшие магнитную активность.

И везде-везде-везде лежали книги. Не в аккуратных стопках, призванных впечатлить интеллектуальностью, но неуклюже наваленные горы, оставленные одержимым ученым. Некоторые книги были на иностранных языках. Некоторые были словарями этих иностранных языков. Здесь же валялись спортивные журналы по плаванию Sports Illustrated.

Адам ощутил знакомый болезненный укол. Не зависти, а только _жажды обладания_. Когда-нибудь у него будет достаточно денег, чтобы купить себе похожее место. Место, которое снаружи будет выглядеть так же, как Адам выглядит изнутри.

Тихий голосок внутри Адама засомневался, сможет ли Адам выглядеть изнутри так же грандиозно, или же с этим надо всенепременно родиться. Гэнси был таким, каким был, потому что с самого детства владел огромным богатством – как пианист-виртуоз, которого усадили за инструмент сразу же, едва он научился сидеть. Адам же, опоздавший во времени незадачливый захватчик, все еще спотыкался о свой неловкий генриеттский акцент и хранил заработанные им гроши в коробке из-под овсянки под своей кроватью.

Девушка, стоявшая рядом с Декланом, прижала руки к груди в бессознательной реакции на мужскую наготу. В данном случае нагота демонстрировалась не человеком, а предметом: это была кровать Гэнси, два матраца на голом металлическом каркасе, стоявшем посреди комнаты и больше ничем не застеленном. Кровать выглядела довольно интимно в своей полной открытости перед посетителями.

Сам Гэнси сидел за старым письменным столом, спиной к ним, глядя в окно, выходившее на восток, и постукивая ручкой по столешнице. Перед ним лежал раскрытый толстенный дневник, заполненный вырезками из книг и исписанный заметками. Адам (как это с ним иногда бывало) был потрясен тем, как Гэнси удавалось выглядеть вне какого-либо возраста: старик в юном теле или же молодой парень, живший жизнью старика.

– Это мы, – громко сообщил Адам.

Когда ответа от Гэнси не последовало, Адам повел гостей к своему забывшемуся другу. Девушка издала ряд звуков, начинавшихся с «О». Используя коробки из-под хлопьев, пластиковые контейнеры и обычную краску для дома, Гэнси выстроил посреди комнаты модель Генриетты высотой по колено, так что гости были вынуждены пробираться по миниатюрной копии главной улицы, чтобы добраться до стола. Адам был в курсе реалий: эта постройка свидетельствовала о бессоннице Гэнси. По одной стене за каждую ночь, проведенную без сна.

Адам остановился рядом с Гэнси. Пространство вокруг него сильно пахло мятой – он постоянно жевал мятные листики. Адам осторожно постучал по наушнику в правом ухе Гэнси. Его друг вздрогнул и вскочил на ноги:
– Ой, привет.

Как всегда, он походил на американского героя войны, проявившегося в его взъерошенных темно-русых волосах, прищуренных от яркого солнца светло-карих глазах и идеально прямой форме носа, которой его милостиво одарили древние англосаксы. Весь его вид говорил о доблести, власти и твердом рукопожатии.

Девушка пялилась на него.

Адам помнил, что Гэнси показался ему устрашающим, когда они только познакомились. На самом деле их, этих Гэнси, было двое: один обитал в этой кожаной оболочке, а другого этот парень поутру натягивал как костюм, когда совал бумажник в задний карман брюк. Один был беспокойным и пылким, с ровной безликой речью без акцента, а другой щетинился непроявленной мощью, приветствуя людей увертливым, текучим, солидно звучащим акцентом старых богатых семей, безраздельно царивших в Вирджинии. Для Адама было загадкой, почему он никогда не видел обе версии Гэнси одновременно.

– Я не слышал, как вы стучали, – зачем-то извинился Гэнси, легонько ткнув кулаком в кулак Адама в качестве приветствия. В его исполнении этот жест обладал очарованием и некой застенчивостью, будто позаимствованная из иностранного языка фраза.

– Эшли, это Гэнси, – объявил Деклан приятным, ничего не выражающим голосом. Таким голосом в новостях обычно сообщали о разрушениях, произведенных торнадо, и наступлении холодов. Или рассказывали о побочных эффектах маленьких голубых таблеток. Или объясняли правила безопасности в самолете.
– Дик Гэнси, – добавил он.

Если Гэнси и решил, что подружка Деклана была расходным материалом, то не подал виду, а лишь поправил чуть более холодно:
– Деклану давно известно, что Дик – это мой отец. А я – просто Гэнси.

Эшли выглядела скорей шокированной, чем удивленной:
– Дик?
– Фамильное имя, – пояснил Гэнси с несколько усталым видом человека, терпеливо повторяющего старый надоевший анекдот. – Я очень стараюсь не пользоваться им.
– Ты же учишься в Эгленби, да? Это место – какой-то сумасшедший дом. Почему ты не живешь в школьном общежитии? – полюбопытствовала Эшли.
– Потому что это здание принадлежит мне. Это куда более удачная инвестиция, чем плата за школьное общежитие. Комнату там не продашь, когда закончил школу. И куда ушли деньги? В пустоту.

Дик Гэнси-третий ненавидел, когда ему сообщали, что он выражается совсем как Дик Гэнси-второй, но сейчас он именно так и выражался. Оба могли бы легкой рысью выгуливать логику на поводке, одевшись в модные пиджаки в шотландскую клетку.

– Боже, – только и сказала Эшли. Она взглянула на Адама. Ее взгляд не задержался на нем, но он все равно вспомнил, что плечи его форменного свитера давно обтрепались.

"Только не ковыряй ткань. Она не смотрит туда. Никто этого не замечает".

Адам с усилием расправил плечи и попытался заполнить собой школьную форму так же небрежно, как это делали Гэнси или Ронан.

– Эш, вот погоди, услышишь, почему Гэнси приехал сюда, хотя мог выбрать любое другое место, – отозвался Деклан. – Гэнси, расскажи ей.

Гэнси не мог не говорить о Глендауэре. Ему никогда не удавалось удержать рот на замке.
– Ты что-нибудь знаешь о валлийских королях? – спросил он девушку. Эшли поджала губы. Слегка прихватила пальцами кожу на своей шее:
– М-м-м… Ллевеллин? Глендауэр? Британские пограничные лорды?

Улыбка на лице Гэнси могла бы осветить целую угольную шахту. Адам ничего не знал о Ллевеллине или Глендауэре, когда только познакомился с Гэнси. Гэнси пришлось рассказывать ему, как средневековый валлийский дворянин Оуайн Глиндур – Оуэн Глендауэр для тех, кто не говорил по-валлийски – сражался против англичан за свободу Уэльса, а затем, когда казалось, что ему уже не избежать плена, он вдруг исчез с острова и заодно из истории. Впрочем, Гэнси никогда не уставал снова и снова пересказывать эту легенду. Он излагал события так, словно они произошли только что; его захватывали магические знаки, которыми сопровождалось рождение Глендауэра, слухи о его способности становиться невидимым, его невозможные победы против армий, превосходивших его воинов численностью, и, наконец, его таинственный побег. Когда Гэнси говорил, Адам видел зеленые холмы Уэльса, широкую сверкающую водную гладь реки Ди, беспощадные северные горы, в которых пропал Глендауэр. В историях Гэнси Оуайн Глиндур был бессмертен.

Слушая, как он пересказывает эту историю, Адам понимал, что для Гэнси Глендауэр был больше чем просто исторической личностью. Он был мудрым и отважным, уверенным в выбранном им пути, обладающим паранормальными способностями и уважаемым всеми; а еще он оставил после себя грандиозное наследие. В общем, он был таким, каким Гэнси надеялся когда-нибудь стать.

Очарованный таинственностью истории, Гэнси, раззадорившись, спросил Эшли:
– Ты слышала легенды о спящих королях? Что такие герои, как Ллевеллин, Глендауэр и Артур на самом деле не умерли, а спят в своих гробницах и ждут, чтобы их разбудили?

Эшли моргнула:
– Звучит скорей как метафора.

Возможно, она была не такой уж и дурочкой, как они поначалу подумали.

– Может быть, – кивнул Гэнси. Он широким жестом обвел карты на стене, испещренные линиями, вдоль которых, как он считал, когда-то путешествовал Глендауэр. Подхватив со стола свой дневник, он пролистал заметки, ища подходящий пример. – Я думаю, что тело Глендауэра привезли в Новый Свет, а конкретнее – сюда. В Вирджинию. Я хочу найти место его захоронения.

К облегчению Адама, Гэнси не стал упоминать о своей вере в легенды, в которых говорилось, что Глендауэр все еще был жив много сотен лет спустя. Он не стал говорить о том, будто верит, что спящий вечным сном Глендауэр одарит милостью того, кто его разбудит, и исполнит его желание. Он не поведал о том, что эта идея, эта потребность отыскать давно потерянного короля много лет преследовала его. Он также не упомянул о звонках Адаму посреди ночи, когда не мог заснуть, одержимый поисками. Не рассказал и о микрофильмах и музеях, статьях в газетах и детекторах металла, многочисленных перелетах по всему миру и потрепанных разговорниках иностранных языков.

Он также не упомянул те элементы истории, которые касались волшебства и силовой линии.

– Просто обалдеть! – восхитилась Эшли. Ее взгляд был прикован к дневнику. – А почему ты считаешь, что он здесь?

На это у него было два возможных ответа. Один основывался по большей части на исторических фактах и вполне подходил для общего употребления. Другой касался «волшебной лозы»  и магии.

Бывали дни, проклятые дни, когда Адам верил в первый вариант, и то лишь едва-едва. Но, раз уж ты дружишь с Гэнси, это значит, что очень часто ты начинаешь надеяться на другой ответ. В этом Ронан превосходил его, к большому неудовольствию Адама: его вера в сверхъестественное объяснение была нерушимой. Вера же Адама требовала доработки.

Эшли была удостоена исторической версии – возможно, потому, что она проходила в их жизни транзитом, или же потому, что Гэнси счел ее настрой слишком скептическим. Тщательно отрепетированным профессорским тоном Гэнси рассказал ей о валлийских названиях городов и географических точек, встречавшихся в этой местности, артефактах пятнадцатого века, найденных в земле Вирджинии, и привел исторические обоснования версии о том, что валлийцы открыли Америку задолго до Колумба.

На середине этой лекции из аскетично обставленной комнаты рядом с кабинетом, который Ронан превратил в свою спальню, выплыл Ноа, третий обитатель и отшельник фабрики Монмут. В его крохотной комнатке стояла лишь кровать и какой-то таинственный аппарат – Адам решил, что это что-то вроде печатного пресса. Ноа прошел чуть дальше в комнату, но вместо того, чтобы улыбнуться Эшли, просто вытаращился на нее. С незнакомцами он чувствовал себя неловко.

– Это Ноа, – представил его Деклан тоном, подтвердившим предположение Адама: фабрика Монмут и жившие здесь мальчики были для Деклана и Эшли как сувенирная лавка, очередной предмет для обсуждения за ужином. Ноа протянул руку для рукопожатия.
– Ой! Какая у тебя холодная рука, – Эшли прижала пальцы к груди и накрыла их ладонью другой руки, чтобы согреть.
– Я уже семь лет как мертв, – пояснил Ноа. – Теплее они уже не станут.

В отличие от своей девственно-нетронутой комнаты, Ноа всегда выглядел слегка неряшливым. В его одежде и зачесанных назад волосах вечно что-то было не на месте. Его неопрятная школьная форма была в некотором роде утешением для Адама, что не один он так выделялся. Ему было трудно прикидываться своим среди учеников Эгленби, когда рядом стоял Гэнси, чья идеально отутюженная белоснежная рубашка стоила больше, чем велосипед Адама (и если кто-то говорил, что разница между рубашкой из торгового центра и рубашкой, сшитой итальянскими портными на заказ, вообще незаметна, он явно никогда не видел рубашку, сшитую на заказ), или даже Ронан, который спустил девятьсот долларов на татуировку, просто чтобы позлить своего старшего брата.

Покорное хихиканье Эшли прекратилось, когда открылась дверь в комнату Ронана. На лице Деклана мелькнула даже не тень, а целая туча – словно солнце больше никогда не появится на небосводе.

Ронан и Деклан Линчи, вне всяких сомнений, были братьями, у них были одинаковые темно-каштановые волосы и острые носы, но Деклан был крепким и коренастым, тогда как Ронан выглядел скорей ломким. Широкий подбородок и улыбка Деклана говорили «Голосуйте за меня», а бритая голова и тонкие губы Ронана предупреждали, что данная особь принадлежала к ядовитой породе.
– Ронан, – произнес Деклан. Ранее он спрашивал у Адама по телефону: «Когда Ронана _не_ будет дома?» – Я думал, у тебя тренировка по теннису.
– Была, – ответил Ронан.

На мгновение воцарилось молчание, пока Деклан раздумывал, что ему хотелось бы сказать, учитывая присутствие Эшли, а Ронан наслаждался эффектом, произведенным на его брата этим неловким молчанием. Двое старших братьев Линчей – всего их в академии Эгленби было трое – не ладили между собой столько, сколько Адам их знал. В отличие от большинства людей, Гэнси отдавал предпочтение Ронану, а не Деклану, так что невидимые границы, за которые нельзя заходить, уже были установлены. Адам подозревал, что Гэнси предпочитал Ронана, поскольку тот был искренним, хоть и вел себя отвратительно, а для Гэнси искренность была дороже золота.

Деклан затянул с молчанием чуть дольше, чем нужно, и Ронан скрестил руки на груди:
– Ну и парня же ты себе отхватила, Эшли. Ты славно с ним покувыркаешься сегодня, а завтра с ним так же славно покувыркается какая-нибудь другая девушка.

Где-то над их головами об оконное стекло с жужжанием билась муха. Дверь за спиной у Ронана, увешанная ксерокопиями его штрафов за превышение скорости, медленно закрылась. Рот Эшли, уже было открывшийся до изумленного «о», искривился. Гэнси спохватился и ткнул Ронана кулаком в плечо:
– Он извиняется за свои слова.

Рот Эшли медленно закрывался. Она моргнула, глядя на карту Уэльса, а затем снова перевела взгляд на Ронана. Он мастерски выбрал оружие: правда и только правда, не смягченная доброжелательностью.

– Мой брат… – начал было Деклан, но не закончил фразу. Ему нечего было сказать – Ронан уже подтвердил любую характеристику, которую он мог бы дать ему. Вместо этого он изрек: – Мы уходим. Ронан, думаю, тебе следовало бы пересмотреть свое…

Впрочем, у него и тут не было слов, чтобы закончить предложение. Его брат уже присвоил себе все самые броские фразы. Деклан схватил Эшли за руку, дернул, отвлекая ее внимание от обитателей квартиры, и потащил ее к двери.
– Деклан, – начал Гэнси.
– Не надо мне тут стелить соломку, – предупредил его Деклан. Он потащил Эшли прочь, на крохотную лестничную площадку, а затем вниз по лестнице, и Адам слышал, как он старается загладить нанесенный его репутации урон: «У него проблемы, я же тебе говорил, я хотел прийти сюда, когда его не будет, это он обнаружил отца, и после этого у него сорвало башню. Поехали лучше в ресторан морепродуктов, как считаешь, может, нам сегодня попробовать лобстера? Думаю, да».

Едва дверь в квартиру закрылась, Гэнси повернулся к Ронану:
– Да ладно тебе, Ронан.

Взгляд Ронана все еще грозил сжечь дотла любого, кто к нему сунется. В его кодексе чести не было места измене и случайным связям. Не то чтобы он не оправдывал их; он просто не понимал подобного поведения.

– Ну, ладно, он шлюха в штанах. Тебе не следует переживать из-за него, – увещевал его Гэнси. По мнению Адама, Гэнси тоже не следовало бы переживать из-за Ронана, но они уже говорили об этом.

Ронан задрал бровь, острую как бритва.

Гэнси захлопнул свой дневник и скрепил его резинкой, чтоб не раскрывался:
– Со мной это не сработает. Ее твои с Декланом отношения вообще не касаются, – он произнес «твои с Декланом отношения» так, словно это был физический объект, который можно было поднять и заглянуть под низ. – Ты мерзко с ней обошелся. И нас всех выставил в плохом свете.

Ронан принял смиренный вид, но Адам видел его насквозь. Ронан отнюдь не сожалел о своем поведении; он сожалел лишь о том, что Гэнси случайно оказался рядом и видел это. Отношения между братьями Линчами были достаточно темными, чтобы скрыть чувства любого другого человека.

Впрочем, Гэнси тоже видел Ронана насквозь. Он провел большим пальцем по своей нижней губе – привычка, которую он никогда не замечал, а Адам не торопился ему на нее указывать. Перехватив взгляд Адама, он вздохнул:
– Боже, теперь я чувствую себя вульгарно. Пойдемте. Поедем к Нино. Поедим пиццы, я позвоню этой ясновидящей, и вся эта паскудная жизнь как-то утрясется.

Вот почему Адам мог примириться с той поверхностной глянцевой версией Гэнси, которую увидел, когда они познакомились. Благодаря деньгам и респектабельной фамилии, своей красивой улыбке и беззаботному смеху, благодаря тому, что ему нравились люди, а людям (невзирая на все его сомнения и страхи) нравился он, Гэнси мог заполучить в друзья кого угодно и в каких угодно количествах. Вместо этого он выбрал их троих – троих ребят, с которыми никто не должен был подружиться по трем разным причинам.

– Я не поеду, – уперся Ноа.
– Что, еще не нажрался одиночеством? – подколол его Ронан.
– Ронан, – встрял Гэнси, – может, хотя бы сменишь патроны на холостые, прежде чем палить по людям почем зря? Ноа, мы не будем заставлять тебя есть. Адам?

Адам поднял на него глаза; его мысли переключились с отвратительного поведения Ронана на заинтересованность Эшли в дневнике Гэнси, и он гадал, не подтверждает ли это его теорию: что люди выказывают более чем простое любопытство, столкнувшись с Гэнси и его манией, проявлявшейся даже в мелочах. Он знал, что Гэнси сочтет его подозрения преувеличенными и решит, будто Адам слишком уж по-собственнически относится к тому квесту, которым Гэнси был более чем рад поделиться с большинством других людей.

Но Гэнси и Адам искали Глендауэра по разным причинам. Гэнси жаждал найти его с той же страстью, с какой Артур искал святой грааль – охваченный отчаянным, но неясным желанием быть полезным этому миру, убедиться, что в его жизни было нечто большее, чем вечеринки с шампанским и белыми воротничками. Его терзали непростые душевные метания в попытке примириться с самим собой где-то глубоко внутри.

Адаму же, напротив, была крайне необходима эта королевская милость.

Это означало, что именно им нужно разбудить Глендауэра. Именно они должны первыми отыскать его.

– Пэрриш, – повторил Гэнси, – давай же, поехали с нами.

Адам скорчил мину. Он чувствовал, что потребуется куда больше, чем пицца, чтобы смягчить характер Ронана. Но Гэнси уже звенел ключами от Чушки и обходил свой макет Генриетты, продвигаясь к выходу. И хотя Ронан недовольно ворчал, Ноа тяжело вздыхал, а Адам колебался, он даже не обернулся, чтобы убедиться, что они следуют за ним. Он знал, что, да, следуют. Он завоевал их всех тремя разными способами много дней, или недель, или месяцев назад, и они последовали бы за ним куда угодно.

– Excelsior* , – бросил Гэнси и закрыл за ними всеми дверь.

(* - лат.: вперед и ввысь)



Глава 5

Баррингтон Уэлк, шаркавший по коридору Уитмен-хауса, административного здания академии Эгленби, чувствовал себя отнюдь не радужно. Было пять часов вечера, школьные занятия давно закончились, и он покинул свой дом только для того, чтобы забрать домашние работы, которые необходимо было проверить до завтра. Предзакатное солнце заливало коридор сквозь высокие окна слева от него; справа доносилось бормотание голосов из кабинетов персонала. В такое время эти старые здания походили на музей.

– Баррингтон, я думал, тебя сегодня нет на месте. Кошмарно выглядишь. Заболел?

Уэлк не сразу придумал, что ответить. Его _действительно_ сегодня не было на месте, во всех отношениях. Вопрос прозвучал от Джоны Майло, подтянутого преподавателя английского языка в одиннадцатых и двенадцатых классах. Невзирая на свою любовь к шотландской клетке и узким вельветовым брюкам, Майло не был невыносимым, но Уэлк не собирался обсуждать с ним свое отсутствие на утренних занятиях. Канун дня святого Марка потихоньку превращался в традицию: большую часть вечера он напивался, а затем засыпал на полу крохотной кухоньки как раз перед рассветом. В этом году ему хватило ума взять отгул на следующий день. Обучать латыни мальчишек из Эгленби уже само по себе было достаточно жестким наказанием. А вести уроки с похмелья – и вовсе адские мучения.

Наконец, Уэлк чуть приподнял неровную стопку домашних работ, демонстрируя их вместо ответа. Глаза Майло широко распахнулись при виде имени на лежавшем сверху листке.
– Ронан Линч! Это что, его домашняя работа?

Развернув пачку листков к себе, чтобы прочитать имя ученика, Уэлк признал, что так и есть. Мимо них промчались несколько ребят, торопившихся на тренировку по гребле, и толкнули его на Майло. Они, видимо, даже не поняли, что проявили неуважение; Уэлк был ненамного старше них, а благодаря крупным чертам лица выглядел еще моложе. Его запросто можно было принять за одного из учеников академии.

Майло отстранился от Уэлка:
– Как тебе удается заманить его в класс?

От одного лишь упоминания имени Ронана Линча на душе Уэлка что-то неприятно заскребло. Потому что Ронан никогда не был сам по себе, он считался частью неразлучной троицы: Ронан Линч, Ричард Гэнси и Адам Пэрриш. Все мальчики в его классе были состоятельными, уверенными, высокомерными, но эти трое больше чем кто-либо напоминали ему о том, чего же он лишился.

Уэлк попытался вспомнить, пропускал ли Ронан его уроки хотя бы раз. Все дни учебного года сливались в сплошное месиво, один бесконечно длинный день начинался с того, что Уэлк парковал свою раздолбанную старую тачку рядом с шикарными автомобилями учеников Эгленби, протискивался сквозь толпу безмятежно смеющихся ребят, читал свой предмет перед полным классом учеников, которые в лучшем случае сидели со стеклянными глазами, а в худшем – насмехались над ним. И в конце каждого дня одинокий и преследуемый призраками прошлого Уэлк никак не мог забыть, что когда-то он был одним из них.

«Когда моя жизнь успела стать такой?»

Уэлк пожал плечами:
– Не припомню, чтоб он прогулял хоть раз.
– Он же ходит к тебе с Гэнси, да? – уточнил Майло. – Тогда это все объясняет. Эти двое липнут друг к другу как банные листы. Крепко повязаны.

Это было старое и очень странное выражение, которое Уэлк не слышал с тех пор, как сам учился в Эгленби и тоже был крепко повязан со своим соседом по комнате, Черни. Он ощутил внутри сосущую пустоту, словно был голоден, словно ему стоило остаться дома и напиться еще больше, чтобы как-то отметить этот жалкий день.

Он «всплыл» из своих воспоминаний и заглянул в таблицу посещаемости, оставленную преподавателем, заменявшим его сегодня:
– Ронан был сегодня на уроке, а вот Гэнси не было. Во всяком случае, на моем уроке.
– А, это, видимо, из-за всей этой шумихи по случаю дня святого Марка, о которой он говорил, – кивнул Майло.

Это привлекло внимание Уэлка. Никто не знал, что сегодня день святого Марка. Никто не отмечал этот день, даже сама мать святого Марка. Это было интересно только Уэлку и Черни, смутьянам и охотникам за сокровищами.

– Что, прости? – переспросил Уэлк.
– Я без понятия, что все это значит, – развел руками Майло. Один из учителей, вышедших из кабинета, поздоровался с ним, и Майло оглянулся через плечо, чтобы ответить на приветствие. Уэлк представил, как он хватает Майло за руку и заставляет его снова повернуться. Ему стоило неимоверных усилий остаться на месте и ждать. Повернувшись к Уэлку, Майло, казалось, уловил его заинтересованность, поскольку добавил:
– Он не говорил с тобой об этом? Вчера он вообще не затыкался на эту тему. Он постоянно твердит про все эти силовые линии и прочее подобное.

Силовая линия.

Если никто не знал о дне святого Марка, то уж _точно_ никто не знал о силовых линиях. Во всяком случае, никто в Генриетте, штат Вирджиния. И уж точно не мог знать один из богатейших учеников Эгленби. Только не в связи с днем святого Марка. Это квест Уэлка, его сокровище, дело его юности. Почему Ричард Гэнси-третий говорит об этом?

На словах «силовая линия» мозг услужливо подсунул ему воспоминание: Уэлк в густом лесу, над верхней губой выступили капельки пота. Ему семнадцать, и он весь дрожит. С каждым ударом сердца он боковым зрением видит вспышки красных линий, а деревья темнеют в такт его пульсу. Ему казалось, будто листья шевелятся, хотя ветра не было. Черни лежал на земле. Еще не мертвый, но уже _умирающий_. Его ноги все еще дергались на неровной земле рядом с его красной машиной, оставляя борозды в опавших листьях. Его лицо было… неживым. В голове Уэлка шипели и перешептывались внеземные голоса, слова сливались и растягивались.

– Он говорил о каком-то источнике энергии или что-то вроде того, – продолжал Майло.

Уэлк внезапно испугался, что Майло увидит отголоски воспоминания у него на лице, услышит эти необъяснимые голоса, звучавшие у него голове – неразборчивые, но никогда не умолкавшие с того злосчастного дня. Уэлк быстро привел в порядок лицо, хотя на самом деле думал: «Если кто-то еще ищет ее в этих местах, значит, я был прав. Она должна быть где-то здесь».

– А он не говорил, для чего ему силовая линия? – с деланным равнодушием спросил он.
– Не знаю. Спроси его. Уверен, он тебе все уши прожужжит, – Майло снова бросил взгляд через плечо, когда в коридор вышла секретарша, неся в руках сумку и пиджак. Подводка у нее на веках слегка размазалась после долгого дня, проведенного в офисе.

– Что, обсуждаете Гэнси-третьего и его одержимость этими эзотерическими штучками? – спросила она. В ее собранных в узел волосах торчал карандаш, который она использовала вместо шпильки, и Уэлк уставился на выбившиеся из прически пряди, зацепившиеся за грифель. Он уже понял по ее позе, что она находила Майло привлекательным, невзирая на шотландскую клетку, вельветовые брюки и бороду.
– Знаете, сколько денег у Гэнси-старшего? – продолжала она. – Интересно, знает ли он, на что тратит время его сынок. Господи, порой мне хочется вскрыть себе вены от этих богатеньких мелких засранцев. Джона, пойдешь со мной на перекур?
– Я бросил курить, – ответил тот и бросил быстрый, неловкий взгляд на Уэлка. Тот понял, что Майло вспоминает, сколько денег было у отца Уэлка когда-то давно, и как мало их осталось теперь после всех судебных процессов, давно схлынувших с первых страниц газет. Весь младший преподавательский состав и администрация ненавидели мальчишек из Эгленби, ненавидели их за все то, чем те обладали и чем занимались, и Уэлк знал, что все они втайне радовались, когда он лишился всех своих привилегий.

– А ты, Барри? – настаивала секретарша. И сама ответила на свой вопрос. – А, нет, ты ведь не куришь, ты слишком красив для этого. Ну ладно, я пойду одна.

Майло тоже повернулся, чтобы уходить.
– Выздоравливай, – дружелюбно бросил он, хотя Уэлк ни разу не упоминал, что болен.

Голоса в голове Уэлка громогласно ревели почти все время, но на этот раз его мысли сумели заглушить их.

– Думаю, мне уже лучше, – ответил он.

Пожалуй, смерть Черни все-таки была не напрасной.



Глава 6

Блу никогда бы не сказала о себе, что она – официантка. В конце концов, помимо этого она учила письму третьеклассников, делала венки для Женского общества вечного здоровья, выгуливала собак, чьи хозяева обитали в богатейшем квартале Генриетты, и пересаживала цветы на клумбах пожилых дам, живших по соседству. На самом деле, работа официантки в пиццерии Нино отнимала у нее меньше всего времени, но там был гибкий график, запись об этой работе в ее и без того чудаковатом резюме выглядела наиболее респектабельно, и из всех ее подработок здесь платили больше всего.

С Нино была единственная проблема: по каким-то практическим соображениям пиццерию облюбовали ученики академии Эгленби. Она находилась в шести кварталах от школьного городка на самом краю исторического центра. Пиццерия не была самым лучшим местом в Генриетте. В районе работало множество других заведений, где телевизоры были куда больше, а музыка играла гораздо громче, но почему-то ни одно из них не захватило воображение школьников так, как ресторанчик Нино.

Если ты знал о том, что все ученики Эгленби собираются у Нино, значит, ты прошел обряд посвящения. Если же тебя мог соблазнить спортивный бар Мортона на Третьей улице, ты не заслуживал быть вхожим в круг избранных. Поэтому мальчишки из Эгленби, тусовавшиеся у Нино, были не просто учениками академии, но еще и самыми яркими ее представителями. Шумные, наглые, они вели себя так, словно им все кругом должны.

Блу достаточно насмотрелась на «черноперых», чтобы ей хватило на всю оставшуюся жизнь.

Сегодня музыка в пиццерии и так играла слишком громко, парализуя чувствительные струнки ее души. Блу повязала фартук, прикрутила громкость какого-то трека Beastie Boys, насколько могла, и нацепила дежурную улыбку, приносившую ей хорошие чаевые.

Перед самым началом ее смены в пиццерию пришли четверо мальчишек, принеся с собой холодную струю свежего воздуха, разбавившего запахи орегано и пива. В окне рядом с ребятами вспыхивала и гасла неоновая надпись «С 1976 года», окрашивая их лица в кислотный зеленоватый оттенок. Парень, шедший впереди, говорил по мобильному телефону, поэтому лишь показал Шелине четыре пальца, чтобы она знала, на сколько человек сервировать. «Черноперые» прекрасно справлялись с многозадачностью, если каждая из одновременно решаемых ими задач приносила им выгоду.

Когда Шелина пробежала мимо – из кармана ее фартука торчала целая пачка листков с заказами – Блу протянула ей четыре захватанных жирными пальцами меню. Волосы Шелины торчали во все стороны под воздействием статики и крайнего стресса. Блу безо всякого энтузиазма спросила:
– Хочешь, чтобы я взяла этот столик?
– Издеваешься? – Шелина жадно поедала мальчишек глазами. Первый, наконец-то закончив разговор, втиснулся в одну из обитых потрескавшимся оранжевым винилом кабинок. Самый высокий из четверых ударился головой о зеленый абажур лампы, висевшей над столом; остальные от души посмеялись над ним. Он пробормотал «бляха-муха». Когда он повернулся, чтобы сесть, Блу заметила татуировку, змеившуюся по его шее из-под воротника. Во всех четверых ребятах чувствовался какой-то странный голод.

Блу не очень-то и хотела обслуживать их.

Ей нужна была работа, которая не высасывала бы из ее головы все мысли и не заменяла бы их плотоядными звуками синтезатора. Иногда Блу выбиралась на улицу на неизменно короткий перерыв и, прислонясь затылком к кирпичной стене у служебного входа в ресторан, мечтала о карьере в области изучения древесных колец. О плавании со скатами. Об экспедициях в Коста-Рику для исследования чешуехохлых тиранчиков-гренадеров . Нет, она не была уверена, действительно ли ей хочется больше знать о тиранчиках-гренадерах. Ей просто нравилось название, поскольку для девочки, выросшей в высоту всего на метр пятьдесят, любая мелкая пичужка представляла самую настоящую возможность карьерного роста.

Все эти выдуманные жизни казались ей очень далекими от пиццерии Нино.

Через несколько минут после начала смены ее позвал менеджер. Сегодня это был Донни. У Нино было около пятнадцати менеджеров, все они состояли в родственной связи с владельцем, и ни один из них не закончил школу. Донни, лениво развалившись в кресле, протягивал ей телефон:
– Предки. В смысле, твоя мать.

Ему не было нужды уточнять, поскольку Блу не знала отца. Вообще-то, она уже пыталась порасспросить Мору об отце, но мать мастерски уклонялась от подобных расспросов.

Взяв трубку из руки Донни, Блу забилась в угол кухни, где стоял покрытый вечным слоем жира холодильник и гигантская мойка. Невзирая на все попытки уединиться, ее все равно то и дело дергали.

– Мам, я на работе.
– Не паникуй. Ты сидишь? Впрочем, тебе вряд ли понадобится сесть. Ну, может быть. По крайней мере, прислонись к чему-нибудь. Он звонил. Чтобы записаться на сеанс гадания.
– Кто звонил, мам? Говори громче, тут шумно.
– _Гэнси_.

До Блу дошло не сразу. Затем она поняла – и ощутила, как внезапно отяжелели ноги. Когда она заговорила, ее голос звучал довольно глухо:
– Ну… и на когда ты его записала?
– Завтра после обеда. Быстрее у меня не получилось. Я пыталась записать его на пораньше, но он сказал, что у него школа. У тебя завтра смена?
– Я поменяюсь, – тут же среагировала Блу. Впрочем, это произнес кто-то другой. Настоящая Блу опять стояла на церковном дворе и слышала, как голос мальчишки прошелестел: «Гэнси».
– Да, разумеется. Иди, работай.

Выключив телефон, она почувствовала, как дрожит сердце. Все было по-настоящему. Он существовал на самом деле.

Все это – правда. И ужасно, ужасно конкретная.

Внезапно находиться здесь стало так глупо – и обслуживать столики, и разливать напитки, и улыбаться незнакомцам. Ей хотелось домой, прислониться к прохладной коре старого бука, росшего у них на заднем дворе, и попытаться поразмыслить над тем, как это событие повлияло на ее жизнь. Нив говорила, что в этом году она влюбится. Мора сказала, что она убьет того, кого по-настоящему полюбит, одним лишь поцелуем. Гэнси суждено было умереть в этом году. Каковы вероятности? Гэнси определенно тот, кого она полюбит. Должен им быть. Потому что она определенно не собиралась никого убивать буквально.

«Неужели вот такой должна быть жизнь? Может, тогда лучше и не знать ничего».

Что-то коснулось ее плеча.

Прикосновения шли вразрез с понятиями Блу о личном пространстве. Никто не смел прикасаться к ней, когда она была у Нино, и тем более никто не смел прикасаться к ней сейчас, когда в ее жизни наступил кризис. Она развернулась:
– Я. Могу. Вам. Чем-то. Помочь?

Перед ней стоял тот самый мальчишка из Эгленби, говоривший по мобильному телефону – такой весь с виду холеный и напомаженный, прямо президент. Часы у него на запястье выглядели дороже, чем машина ее матери, а участки кожи, не скрытые одеждой, имели приятный загорелый оттенок. Блу так и не сумела выяснить, каким образом ученики академии ухитрялись приобретать загар раньше местных. Возможно, ответом на этот вопрос были весенние каникулы, проведенные где-нибудь в Коста-Рике или на испанском побережье. Этот Президент-с-Мобилкой определенно побывал куда ближе к тиранчикам-гренадерам, чем Блу, у которой шансов на это было, мягко говоря, маловато.

– Очень на это надеюсь, – произнес он тоном, в котором сквозила скорей уверенность, чем надежда. Ему приходилось громко говорить, чтобы она услышала его, и наклонять голову, чтобы заглянуть ей в глаза. Весь его облик и поведение производили неизгладимое впечатление, и ее это раздражало: ей казалось, что он очень высокий, хотя он явно был не выше, чем большинство мальчишек. – Мой крайне замкнутый друг Адам считает, что ты симпатичная, но не решается к тебе подойти. Он вон там сидит. Не тот, который чумазый. И не тот, который мрачный.

Блу пришлось поневоле взглянуть на кабинку, на которую он указывал. Там сидели трое парней: один ничем не примечательный и чумазый, как он и сказал, необъяснимо выцветший, словно его тело много раз бросали в стирку. Тот, который стукнулся об абажур – красавчик с бритой головой, солдат на войне, где все прочие – враги. А третий был… элегантным. Нет, это слово не слишком точно его описывало, но было довольно близким по смыслу. Худощавый, выглядит немного ранимым. А еще у него были голубые глаза – красивые, как у девушки.

Невзирая на все свои инстинкты, Блу ощутила легкую заинтересованность.

– Ну, и что дальше? – осведомилась она.
– Ну, не могла бы ты оказать мне услугу и подойти поговорить с ним?

Буквально за долю секунды Блу представила, на что это будет похоже, если она бросится в кабинку с «черноперыми» и примет участие в неловкой беседе с налетом сексизма. Невзирая на привлекательность парня, сидевшего в кабинке, нарисованная ее воображением картина была далеко не из приятных.

– И о чем же, по-твоему, я буду с ним говорить?

Президент-с-Мобилкой был бесстрастен:
– Мы что-нибудь придумаем. Мы интересные люди.

Блу сомневалась в этом. Но элегантный мальчишка был довольно элегантен. И он явно был в ужасе от того, что его друг беседовал с ней, а это уже выглядело довольно мило. На краткий-краткий миг, за который ей потом будет стыдно, Блу даже захотелось сообщить Президенту-с-Мобилкой, во сколько заканчивается ее смена. Но затем Донни позвал ее из кухни, и она вспомнила свои нерушимые правила номер один и два.

– Видишь этот фартук на мне? – огорошила она парня. – Это означает, что я работаю. Зарабатываю на жизнь.

Его бесстрастное лицо не изменилось ни на йоту:
– Я все устрою.
– Все устроишь? – эхом повторила она.
– Ага. Сколько ты зарабатываешь в час? Я все устрою. И поговорю с менеджером.

На какое-то время Блу потеряла дар речи. Она никогда не верила людям, которые рассказывали, что лишились дара речи, но теперь она и сама испытала подобное состояние. Она открыла рот и поначалу не могла вымолвить ни слова. Затем выдавила смешок. Наконец, ей удалось выдавить еще и слова:
– Я не _проститутка_.

Мальчишка из Эгленби, казалось, был озадачен этим ответом, но затем до него дошло:
– О, но я совсем не это имел в виду. Я сказал совсем не это.
– Ты сказал именно _это_! Ты что же, думаешь, что можешь просто _заплатить_ мне, чтобы я поговорила с твоим приятелем? Наверняка большинство твоих подружек берут почасовую оплату, и тебе невдомек, как это происходит в реальном мире, но… но…

До Блу дошло, что она собиралась выразить какую-то мысль, но не могла вспомнить, какую именно. Негодование застопорило все мыслительные процессы, и единственное, что осталось – это желание влепить ему пощечину. Парень открыл было рот, чтобы возразить, и тут к ней вернулись нужные мысли.

– Большинство девушек, если парень их интересует, посидят с ним _бесплатно_.

К его чести следовало отметить, что он ответил не сразу. Он мгновение подумал, а затем спокойно уточнил:
– Ты сказала, что зарабатываешь на жизнь. Я подумал, что с моей стороны было бы грубо не принять это во внимание. Прошу прощения, если обидел тебя. Я понимаю, что ты хотела сказать, но мне кажется немного несправедливым, что ты даже не пытаешься сделать то же самое для меня.
– Почему же, я уже _поняла_, что ты высокомерный болван, – отрезала Блу.

За его спиной она мельком увидела, как Мальчик-солдат изобразил рукой самолетик, летевший носом в землю, пока Чумазый мальчик давился хохотом. Элегантный мальчик в ужасе прикрыл лицо рукой, но сквозь его растопыренные пальцы она заметила, как он морщится.

– Господи Боже, – наконец, сдался Президент-с-Мобилкой. – Я не знаю, что еще сказать.
– Можешь сказать «извини», – предложила она.
– Это я уже сказал.

Блу подумала секунду:
– Тогда – «пока».

Он приложил руку к груди, что, по ее мнению, должно было означать легкий поклон или реверанс, или что-нибудь в равной степени саркастично-джентльменское. Калла бы послала его на три буквы, но Блу лишь сунула руки в карманы фартука.

Когда Президент-с-Мобилкой возвратился обратно к столу и взял в руки толстую тетрадь в кожаном переплете, совершенно не вязавшуюся с его обликом, Мальчик-солдат издал презрительный смешок, и Блу услышала, как он передразнивает ее: «…не проститутка». Элегантный мальчик, сидевший рядом, низко нагнул голову. Уши у него были пунцовые.

«Ни за сто, ни даже за двести долларов», – подумала Блу.

Впрочем, приходилось признать, что его алеющие уши несколько смутили ее. Это как-то… совсем не похоже на ученика Эгленби.

А могут ли «черноперые» смущаться?

Она смотрела на него слишком долго. Элегантный мальчик поднял голову и перехватил ее взгляд. Его брови сдвинулись к переносице, скорее изображая сожаление, чем злость, и она снова засомневалась в своих принципах. Но затем, вспомнив, каким тоном Президент-с-Мобилкой говорил ей «я все устрою», она снова вспыхнула. Бросив на парня уничтожающий взгляд, в котором явственно читалось омерзение – таким взглядом наградила бы его Калла – она ретировалась обратно на кухню.

Нив, должно быть, ошиблась. Она никогда не влюбится в одного из «черноперых».


Глава 7

– Напомни мне, – обратился Гэнси к Адаму, – почему ты считаешь, что поход к экстрасенсу – хорошая идея?

Пицца давно была уничтожена (безо всякого участия со стороны Ноа), и настроение у Гэнси улучшилось, а у Ронана – наоборот. К концу ужина Линч ободрал все корочки со ссадин, оставшихся у него на руках после катания на тележке на прошлой неделе, и ободрал бы еще и у Адама, если бы тот позволил. Гэнси отправил его на улицу выпустить пар и в качестве няньки отрядил с ним Ноа.

Гэнси и Адам стояли в очереди на кассу, где какая-то женщина спорила с кассиром о добавленных в ее пиццу грибах.

– Ну, они работают с энергиями, – ответил Адам так, чтобы его голос был едва слышен на фоне грохотавшей в пиццерии музыки. Он изучал собственную руку, потихоньку ковыряя корочку на ссадине. Кожа под корочкой выглядела слегка воспаленной. Подняв глаза, он оглянулся, вероятно, ища злобную официантку-которая-не-проститутка. Отчасти Гэнси ощущал себя виновным за то, что лишил Адама шансов понравиться ей. Но некая другая его часть подсказывала, что он, вероятно, спас Адама от страшной участи – ему просто-напросто выдрали бы позвоночник и заглотнули бы его целиком.

Возможно, подумал Гэнси, он опять пребывал в полном неведении относительно денег. Он вовсе _не собирался_ обидеть девушку, но, если подумать, возможно, он таки ее обидел. Теперь это будет грызть его весь остаток вечера.

Он поклялся (как и сотни раз до этого) тщательнее выбирать слова в разговоре.

Адам тем временем продолжал:
– Силовые линии – это энергия. Там энергия и тут энергия.
– Ну да, одна природа, – резюмировал Гэнси. – Если это настоящий экстрасенс.
– Беднякам выбирать не приходится, – констатировал Адам.

Гэнси глянул на выписанный от руки чек за пиццу. Судя по информации, вписанной в чек небрежным скачущим почерком, их официантку звали Шелина. Она дописала туда свой номер телефона, но неясно, кому из них он предназначался и чье внимание она надеялась привлечь. Кое-кто из их компании был менее опасным для серьезных отношений, чем остальные. Определенно, эта официантка совсем не считала его высокомерным.

Но это, вероятно, потому, что она не слышала, что и как он говорил.
Всю ночь. Теперь это будет мучить его _всю ночь_.

– Хотелось бы выяснить, насколько широки силовые линии, – сказал он. – Я понятия не имею, что мы ищем – тонкую ниточку или шоссе, даже после всех исследований. Они вполне могли быть в нескольких шагах от нас, а мы даже не знали об этом.

Адам чуть не сворачивал себе шею, оглядываясь по сторонам. Но официантки и след простыл. Пэрриш выглядел уставшим: он слишком много ночей подряд проводил за работой или учебой, засиживаясь допоздна. Гэнси терпеть не мог видеть его таким, но, сколько бы реплик он ни прокручивал у себя в голове, ни одна из них не годилась сейчас для Адама. Адам не стерпел бы жалости к себе.

– Ну, мы же знаем, что их можно определить с помощью «волшебной лозы», значит, они не такие уж и узкие, – возразил Адам и потер висок тыльной стороной ладони.

Это и привело Гэнси в Генриетту изначально: многие месяцы исследований и блужданий с «волшебной лозой». Позднее он пытался определить местонахождение силовой линии более точно, уже вдвоем с Адамом. Они обошли весь город с «волшебной лозой» и устройством для считывания электромагнитных частот, то и дело обмениваясь этими инструментами. Стрелка устройства несколько раз подозрительно подскочила, и Гэнси показалось, что «волшебная лоза» в его руках дернулась одновременно с реакцией стрелки, но на тот момент это могло быть просто попыткой выдать желаемое за действительное.

«Я мог бы сказать ему, что он скатится по учебе, если не начнет больше отдыхать», – подумал Гэнси, разглядывая темные круги у Адама под глазами. Если он будет упирать на состояние Пэрриша, тогда, возможно, тот не станет расценивать это как благотворительность. Гэнси поразмыслил, как лучше сформулировать фразу, чтобы это не прозвучало эгоистично: «Ты станешь для меня бесполезен, если подхватишь мононуклеоз или что-то в этом роде». Адам моментально просечет, что к чему.

Вместо этого Гэнси сказал:
– Нам нужно наверняка определить точку А, прежде чем мы начнем хотя бы думать о точке Б.

Но ведь точка А у них была. И даже точка Б. Проблема в том, что эти две точки слишком большие. У Гэнси была вырванная из какой-то книги карта Вирджинии, на которой черным цветом была отмечена силовая линия. Как и энтузиасты, разыскивавшие силовые линии в Великобритании, американские исследователи определяли ключевые аномальные места и чертили линии между ними, пока вогнутый контур силовой линии не становился явным. Похоже, вся работа уже была проделана за них.

Однако создатели этих карт не учли, что их могут использовать как _маршрутные карты_; они были слишком приблизительными. На одной из них были отмечены лишь Нью-Йорк, Вашингтон и гора Пайлот в Северной Каролине как возможные контрольные точки. Каждая из этих точек была шириной во много километров, и даже самая тонкая линия, начерченная карандашом на карте, в реальности имела бы ширину не менее десяти метров, так что у них оставались тысячи и тысячи метров неисследованной территории, где могла бы проходить силовая линия. Тысячи метров, где мог находиться Глендауэр, если он вообще был похоронен на силовой линии.

– Интересно, – продолжал размышлять вслух Адам, – может, мы могли бы пустить электричество через «волшебную лозу» или же саму линию. Подсоединить к ним автомобильный аккумулятор или что-нибудь такое.

«Если ты возьмешь кредит, ты мог бы бросить работу и вернуться к ней уже после колледжа». Нет, это немедленно приведет к ссоре. Гэнси слегка тряхнул головой, больше своим мыслям, чем в ответ на комментарий Адама:
– Это звучит как начало сеанса пыток или идея для видеоклипа.

Выражение лица Адама сменилось с «я-все-еще-ищу-ту-официантку» на «у-меня-есть-гениальная-идея». Усталость как рукой сняло.

– Ну, надо усилить сигнал, только и всего. Нужно что-то, что усилит излучение, чтобы было легче его уловить.

На самом деле, не такая уж плохая идея. В прошлом году в Монтане Гэнси беседовал с человеком, в которого попала молния. Парнишка сидел на капоте вездехода, стоявшего в воротах сарая для скота, когда в него ударила молния, и после этого инцидента он начал испытывать необъяснимый страх замкнутого пространства и непреодолимое желание следовать за одной из западных силовых линий, используя в качестве компаса лишь согнутую радиоантенну. Целых два дня они вдвоем бродили по полям, изрезанным ледниками и отмеченным стогами сена, наваленными выше их голов, находили скрытые водные источники, и крохотные пещеры, и обугленные пеньки, сожженные ударом молнии, и камни, отмеченные странными знаками. Гэнси пытался уговорить паренька отправиться с ним на восточное побережье и применить свою «магию», чтобы отыскать силовую линию, но его внезапно возникшая клаустрофобия также распространялась на самолеты и автомобили. А пешком пришлось бы идти очень и очень долго.

Тем не менее, их упражнения оказались не так уж и бесполезны. Это в очередной раз подтверждало аморфную теорию, только что описанную Адамом: силовые линии и электричество можно объединить. Там энергия и тут энергия. Схожая природа.

Приближаясь к кассе, Гэнси вдруг заметил, как рядом с ним возник Ноа, напряженный и взволнованный, словно у него возник какой-то срочный вопрос. Для Ноа оба этих состояния были типичными, так что Гэнси не стал беспокоиться. Он передал кассиру несколько свернутых банкнот. Ноа продолжал нависать над его плечом.

– Ноа, что такое? – удивился Гэнси.

Ноа вроде бы хотел сунуть руки в карманы, но не стал. Почему-то ему было известно куда меньше вариантов, что можно сделать с собственными руками, чем другим людям. В итоге он просто оставил их висеть вдоль тела, не спуская глаз с Гэнси:
– Деклан здесь.

Гэнси просканировал ресторан быстрым взглядом и ничего не обнаружил.
– Где?
– На парковке, – ответил Ноа. – Они с Ронаном…

Гэнси не стал ждать, пока он закончит предложение, и вылетел в чернеющий вечер. Быстро обогнув угол здания, он выбежал на парковку как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ронан наносит удар.

Размах, казалось, длился бесконечно.

Судя по виду, это был лишь разогрев. В болезненно-зеленоватом свете гудящего уличного фонаря Ронан демонстрировал нерушимую боевую стойку и выражение лица, непроницаемое как гранит. Линия удара тоже была четкой и определенной; прежде чем замахнуться, он уже принял последствия того, куда врежется его кулак.

Гэнси унаследовал от своего отца логическое мышление, страсть к исследованиям и трастовый фонд размером с призовой фонд лотереи штата. Братья Линчи унаследовали от своего отца неослабевающее эго, десять лет уроков игры на устаревших ирландских инструментах и умение драться на уровне профессиональных боксеров. Ниалл Линч не слишком много времени проводил с сыновьями, но, тем не менее, оказался превосходным учителем по рукопашному бою.

– Ронан! – вскрикнул Гэнси, но было поздно.

Деклан упал, но тут же вскочил, прежде чем Гэнси успел придумать план действий, и впечатал кулак в своего брата. Ронан ответил потоком брани – такой цветистой и забористой, что Гэнси изумился, как это Деклан остался жив после таких слов. В воздухе замельтешили кулаки. Кто-то кому-то засаживал коленом в грудь. Или локтем в лицо. Затем Ронан схватил Деклана за пиджак и швырнул его на отполированный до блеска капот «вольво» старшего Линча.

– Только не об машину, ты, мудила! – рявкнул Деклан. На его разбитой губе выступила кровь.

История семьи Линчей была такова: жил да был мужчина по имени Ниалл Линч, и было у него три сына, один из которых обожал своего отца больше остальных. Ниалл Линч был красив и харизматичен, богат и скрытен, и однажды его вытащили из его угольно-серого «БМВ» и забили насмерть монтировкой. Была среда. В четверг его сын Ронан обнаружил мертвое тело на подъездной дорожке к дому. В пятницу их мать перестала говорить и с тех пор не произнесла ни слова. В субботу братья Линчи узнали, что смерть отца сделала их богатыми и лишила крова. По завещанию им строго запрещалось прикасаться к каким-либо предметам в доме, включая одежду и мебель. И их молчаливую мать. Завещание требовало от них немедленно покинуть фамильный дом и переселиться в школьное общежитие Эгленби. Деклану, как самому старшему, поручалось управление финансами и их жизнями, пока братьям не исполнится восемнадцать.

В воскресенье Ронан угнал машину своего погибшего отца.
В понедельник братья Линчи перестали быть друзьями.

Оторвав Ронана от «вольво», Деклан ударил его так, что даже Гэнси ощутил силу удара. Эшли моргнула, глядя на него из машины; снаружи почти ничего не было видно, кроме ее светлых волос.

Гэнси сделал несколько шагов по парковке:
– Ронан!

Тот даже не повернул головы. Пока братья кружили, готовясь к новой серии ударов, рот Ронана искривился в мрачной ухмылке, больше приставшей скелету, а не живому парню. Это была настоящая драка, не показуха, и развивалась она стремительно, будто на ускоренной перемотке. Прежде чем Гэнси удастся позвать на помощь, кого-то определенно отправят в нокаут, а у Гэнси сегодня совершенно не было времени везти кого бы то ни было в палату скорой помощи.

Гэнси прыгнул вперед и перехватил руку Ронана в воздухе. Впрочем, скрюченные пальцы Ронана все еще впивались в рот Деклана в попытке разорвать его, а рука Деклана, сжатая в кулак, уже летела на него из-за спины, словно Деклан собирался заключить брата в отнюдь не дружеские объятия. Так что удар Деклана принял на себя Гэнси. На руку ему брызнула какая-то жидкость. Он был практически уверен в том, что это слюна, но возможно, что и кровь. Он прорычал слово, которое узнал от своей сестры Хелен.

Ронан уже схватил Деклана за узел галстука цвета темного вина, а Деклан обхватил брата за затылок; костяшки побелели от напряжения. Гэнси тут словно и не было. Одним ловким движением кисти Ронан ударил Деклана головой о дверцу «вольво» с тошнотворным, хлюпающим звуком. Рука Деклана соскользнула с его затылка. Гэнси поймал момент и оттолкнул Ронана на несколько метров. Рванувшись из его рук, Ронан брыкнул ногой по асфальту. Он был на удивление силен.

– Прекрати, – выдохнул Гэнси. – Ты портишь себе лицо.

Ронан, сплошь клубок мышц и адреналина, попытался вывернуться из его рук. Деклан двинулся было к ним. Его костюм был измят до невозможности и совершенно потерял вид. На виске у старшего Линча уже проступал большой синяк, но парень явно был готов к еще одному раунду, а, может, и не одному. И непонятно, что именно стало причиной драки – новая сиделка для их матери, плохая оценка в школе, необъяснимая трата в выписке по банковской карте. Может быть, всего лишь Эшли.

В двери ресторана показался менеджер. Вот-вот вызовут полицию. И куда подевался Адам?

– Деклан, – предупреждающим тоном произнес Гэнси, – если ты опять к нему подойдешь, клянусь…

Деклан тряхнул головой и сплюнул кровь себе под ноги. У него была разбита губа, но зубы не пострадали.
– Прекрасно. Он – твой пес, Гэнси. Сам сажай его на цепь. И сам смотри, чтоб он не вылетел из Эгленби. Я умываю руки.
– Жду не дождусь! – прорычал Ронан. Его тело напряглось и застыло под руками Гэнси. Он носил свою ненависть как вторую кожу, не знавшую пощады и жалости.

– Какой же ты кусок дерьма, Ронан, – сокрушенно произнес Деклан. – Если бы папа только видел…

Ронан, услышав это, снова рванулся вперед. Гэнси обхватил его обеими руками, сцепил пальцы в замок у него на груди и оттащил назад.

– Зачем ты вообще сюда приехал? – пропыхтел он, обращаясь к Деклану.
– Эшли надо было в туалет, – сухо ответил старший Линч. – Я могу остановиться, где захочу, имею право.

Когда Гэнси последний раз заходил в туалет у Нино, там пахло блевотиной и пивом. На одной из стен кто-то написал красным маркером «ДЬЯВОЛЬСКИЙ КАЙФ» и ниже телефон Ронана. Маловероятно, что Деклан мог намеренно выбрать именно туалет у Нино и подвергнуть свою девушку испытанию таким жутким заведением.
– Думаю, тебе надо уйти, – бросил Гэнси. – Сегодня ничего хорошего из этого не выйдет.

Деклан издал смешок. Громкий, беззаботный смешок из одних только округленных гласных. Определенно, ему было совсем не до смеха, когда дело касалось Ронана.

– Спроси его, сжалится ли над ним кто-нибудь из учителей, чтобы поставить ему четверку за год, – сказал он Гэнси. – Ронан, ты вообще _ходишь_ на занятия?

За спиной Деклана из окна со стороны водителя выглядывала Эшли. Она опустила стекло, чтобы послушать, о чем они говорят; она совершенно не выглядела идиоткой, когда думала, что на нее никто не обращает внимания. Похоже, справедливость на этот раз была восстановлена, и именно Деклан стал жертвой, а не охотником.

– Я не утверждаю, что ты неправ, Деклан, – возразил Гэнси. Ухо пульсировало и болело после знакомства с кулаком старшего Линча. Он чувствовал, как сердце Ронана колотится о его руки, сцепленные у того на груди в попытке удержать. Он вспомнил о своей недавней клятве тщательнее выбирать слова, поэтому четко сформулировал окончание своей речи мысленно, прежде чем произнести вслух. – Но ты не Ниалл Линч и никогда им не будешь. Более того – ты гораздо быстрее добьешься своего, если прекратишь попытки притворяться им.

С этими словами Гэнси отпустил Ронана.

Ни Ронан, ни Деклан не шевелились, словно Гэнси, произнеся имя их отца, наложил на них обоих заклятие. На их лицах застыло одинаковое раздражение и обида. Ранения разные, но нанесены одним и тем же оружием.

– Я лишь пытаюсь помочь, – наконец, вымолвил Деклан, но в его голосе звучало поражение. Несколько месяцев назад были времена, когда Гэнси поверил бы ему.

Руки Ронана, стоявшего рядом с Гэнси, повисли вдоль тела. Он разжал кулаки. Иногда, когда били Адама, в глазах Ронана возникала отчужденность и пустота, словно его тело принадлежало кому-то другому. Когда же били Ронана, все было наоборот; он словно спал и вдруг проснулся после нанесенных ему ударов и теперь полноценно присутствовал в своей физической оболочке.

– Я никогда тебя не прощу, – сообщил он брату.

Окно «вольво» с тихим шипением закрылось, словно Эшли вдруг поняла, что этот разговор не предназначается для ее ушей. Деклан, посасывая разбитую губу, какое-то время смотрел строго себе под ноги. Затем он выпрямился и поправил галстук.

– Твое прощение для меня ничего не значит, – ответил он и рванул дверцу «вольво». Усаживаясь за руль, добавил, обращаясь к Эшли: – Я не хочу говорить об этом.

И с грохотом захлопнул дверцу. Колеса «вольво» взвизгнули, вгрызаясь в асфальт, а затем Гэнси и Ронан остались одни на тускло освещенной парковке. Где-то в квартале от них трижды угрожающе гавкнула собака. Ронан коснулся мизинцем брови, проверяя, нет ли там крови, но крови не было – лишь большая покрасневшая шишка.

– Ты должен это уладить, – сказал ему Гэнси. Он не был уверен, что какие-либо действия или бездействие со стороны Ронана можно легко уладить, но он знал, что это необходимо. Ронану разрешалось жить на фабрике Монмут только до тех пор, пока у него будет хорошая успеваемость в школе. – Мне все равно, что между вами произошло. Пусть его выводы окажутся ошибочными.

– Я хочу бросить школу, – пробормотал Ронан едва слышно, так, чтобы его услышал только Гэнси.
– Еще один год.
– Я не хочу терпеть это еще год, – Ронан пнул камешек, запулив его под «камаро». В его голосе проснулась ярость, хоть он и остался тихим. – Еще год – а потом нацепить модную удавку на шею и стать как Деклан? Я не сраный политик и не буду им, Гэнси. Я не банкир.

Гэнси тоже не был ни политиком, ни банкиром, но это не значило, что ему хотелось бросить школу. Пока в голосе Ронана звучит такая боль, он сам не может допустить в своем собственном голосе ни капли подобной боли.
– Просто окончи школу, а потом делай что хочешь, – сказал он. Благодаря трастовым фондам, полученным ими от отцов, они вообще могли не работать, никогда, разве что им захочется заняться чем-нибудь самостоятельно. Они были сторонними элементами механизма, именуемого социумом, и несли груз этой ответственности совершенно по-разному.

Ронан выглядел разъяренным, но в подобном настроении он будет выглядеть таким, невзирая ни на что.
– А я не знаю, чего я хочу. Я вообще не знаю, что я вообще такое, мать твою.

Он сел в «камаро».
– Ты обещал мне, – напомнил ему Гэнси через открытую дверцу машины. Ронан не поднял головы:
– Я знаю, что я обещал, Гэнси.
– Не забывай.

Когда Ронан захлопнул дверцу, над парковкой прозвенело гулкое эхо, свойственное звукам после наступления темноты. Гэнси подошел к Адаму, стоявшему на безопасном расстоянии и наблюдавшем за ними. По сравнению с Ронаном Адам выглядел аккуратным, сдержанным человеком, полностью контролирующим ситуацию. Он откуда-то достал резиновый мячик с логотипом Губки Боба и задумчиво бросал его об асфальт и ловил снова.

– Я убедил их не вызывать полицию, – сказал он. Он всегда мастерски улаживал скандалы и заставлял всех молчать. Гэнси облегченно вздохнул. Сегодня у него уже не было сил говорить с полицией от имени Ронана.

«Скажи мне, что я правильно поступаю с Ронаном. Скажи мне, что так я смогу найти старого Ронана. Скажи мне, что я не сломаю его, удерживая его подальше от Деклана».

Но Адам уже говорил Гэнси, что Ронану, по его мнению, необходимо научиться самостоятельно разгребать свое дерьмо. И Гэнси, похоже, был единственным, кто опасался, что вместо этого Ронан просто научится жить в этом дерьме. Он только и спросил:
– Где Ноа?
– Уже идет. Кажется, он оставлял официантке на чай, – Адам бросил мяч и снова поймал его. Его пальцы одним отточенным, механическим движением захватывали мяч, отскакивавший от асфальта: вот они еще разжаты, и в них ничего нет, а через мгновение крепко сжимают мяч.

Бросок. Захват.

– Итак, Эшли, – произнес Гэнси.
– О, да, – тут же отозвался Адам, словно только и ждал, когда Гэнси заговорит о ней.
– Глазастая такая.

Его отец часто говорил так об очень любопытных людях. Это высказывание уже стало в их семье крылатой фразой.

– Думаешь, она здесь и впрямь потому, что ей нравится Деклан? – неуверенно спросил Адам.
– А для чего еще она может быть здесь?
– Из-за Глендауэра, – быстро ответил Пэрриш.

Гэнси рассмеялся, но Адам оставался серьезен.

– Нет, правда, с чего бы?

Вместо ответа Адам крутанул запястьем и бросил мячик. Он тщательно выбирал траекторию полета: мяч отскочил от грязного асфальта, ударился о колесо «камаро» и, взвившись в воздух, пропал в темноте. Адам сделал шаг вперед как раз вовремя, чтобы поймать его в ладонь. Гэнси одобрительно хмыкнул.

– Мне кажется, тебе пора перестать рассказывать людям об этом, – продолжал Адам.
– Это не секрет.
– Может, пришло время сделать это секретом.

Тревога Адама была заразительной, но, если размышлять логически, для его подозрений не было никаких оснований. Гэнси искал Глендауэра уже четыре года, свободно делясь этим фактом со всеми и каждым, кто проявлял интерес, и ни разу не видел, чтобы этими поисками занимался кто-то еще. Впрочем, ему приходилось признать, что одно лишь предположение о такой возможности вызывало у него особенно неприятные ощущения.

– Да ведь информация давно не секрет, Адам, – возразил он. – Почти все, что я уже успел сделать, стало достоянием публики. Слишком поздно превращать это в тайну. Несколько лет назад и то было поздно.
– Ну послушай, Гэнси, – горячо настаивал Адам, – неужели ты не чувствуешь этого? Не чувствуешь…
– Что я должен чувствовать? – Гэнси ненавидел ссориться с Адамом, а этот разговор все больше напоминал ему ссору. Адам изо всех сил старался подобрать верные слова, чтобы выразить свои мысли, но ему это не удавалось. Наконец, он ответил:
– Что за нами _наблюдают_.

По ту сторону парковки из дверей ресторана наконец-то вышел Ноа и, ссутулившись, зашаркал к ним. Внутри «камаро» виднелся силуэт Ронана, откинувшегося на спинку сиденья и запрокинувшего голову; он словно задремал. Гэнси чуял в воздухе ароматы роз и свежескошенной травы, первой в этом сезоне, а чуть дальше – запах влажной земли, оживавшей под опавшими прошлогодними листьями, и запах воды, бегущей среди камней в горах, там, где не ступала нога человека. Возможно, Адам был прав. В этой ночи что-то зарождалось, подумалось ему. Что-то невидимое его взору открывало глаза в темноте.

В этот раз, когда Адам бросил мяч, Гэнси вытянул руку и поймал его сам:
– Какой смысл следить за нами, если бы мы были на неверном пути?


Глава 8

Когда Блу, наконец, сумела выйти на улицу после смены, ее тревога уступила место нахлынувшей усталости. Она сделала глубокий вдох, набирая полные легкие прохладного ночного воздуха. Даже не верится, что этот воздух и тот, который гоняли кондиционеры в ресторане у Нино, могли быть одной и той же субстанцией. Она запрокинула голову назад, чтобы посмотреть на звезды. Здесь, на окраине центрального района города, было слишком мало уличных фонарей, чтобы полностью стереть звезды. Большая Медведица, Лев, Цефей. Дыхание Блу постепенно замедлялось и становилось легче с каждым обнаруженным знакомым созвездием.

Цепь, которой Блу пристегивала свой велосипед, была холодной. По ту сторону парковки слышались приглушенные разговоры, становившиеся то яснее, то тише. Где-то позади нее, совсем близко, шаркали по асфальту чьи-то шаги. Даже когда люди старались вести себя тихо, они все равно оставались самыми шумными животными на планете.

Когда-нибудь она поселится где-то, где сможет выйти из дома во двор и увидеть только звезды, безо всяких фонарей; где она сможет ощутить, каково это – обладать таким даром, как у ее матери. Когда она смотрела на звезды, что-то словно тянуло ее вдаль и побуждало разглядеть что-нибудь за пределами этих звезд, попытаться отыскать тайный смысл на этом хаотичном небосводе, прочесть на нем какой-нибудь образ. Но все это оставалось бессмысленным. Она видела только созвездия Льва и Цефея, Скорпиона и Дракона. Может быть, ей всего лишь нужно было место, где лучше просматривается горизонт и меньше – город. Только вот на самом деле ей не очень хотелось видеть будущее. Она хотела увидеть что-то, что никто не мог и не сумел бы увидеть; может быть, это означало, что она пытается выпросить себе больше волшебства, чем есть в этом мире.

– Простите… э-э-м-м… мисс… Привет.

Голос был осторожным, определенно мужским и принадлежал местному: все гласные были покатыми и обтекаемыми, словно с них срезали все острые углы. Блу, напустив равнодушный вид, повернулась. К ее удивлению, перед ней стоял Элегантный мальчик; в отдаленном свете фонарей он выглядел старше, а черты его лица казались заостренными и более худыми. Он был один. Ни Президента-с-Мобилкой, ни Чумазого мальчишки, ни их враждебно настроенного друга не было и в помине. Одной рукой парень придерживал свой велосипед, другую сунул в карман брюк. Его неуверенная поза не слишком вязалась со свитером с логотипом Эгленби, и Блу успела заметить протершийся шов у него на плече, прежде чем он слегка съежился, словно замерз, и тем самым скрыл потертый участок ткани от ее взгляда.

– Привет, – ответила Блу гораздо мягче, чем собиралась до того, как увидела потертость на свитере. Интересно, что это за ученик Эгленби, который носит подержанную форму. – Ты вроде Адам?

Он сконфуженно и довольно резко кивнул. Блу окинула взглядом его велосипед. Опять же, интересно, что это за ученик Эгленби, который ездит на велосипеде, а не на машине.

– Я как раз ехал домой, – пояснил он, – и мне показалось, что я узнал тебя. Я хочу извиниться. Ну, за то, что сегодня произошло. Я не просил его делать это, и мне хотелось, чтобы ты это знала.

Блу отметила, что его голос с легким акцентом был таким же милым, как и его внешность. Как Генриетта на закате: кресла-качалки на крыльце и прохладные стаканы с ледяным чаем, стрекотание цикад, заглушавшее твои мысли. Он оглянулся через плечо, когда на боковой улице послышался шум автомобиля. Когда он снова повернулся к ней, его лицо по-прежнему было уставшим, и Блу поняла, что это выражение – складочка, залегшая между бровей, и поджатые, напряженные губы – является для него самым привычным. Оно идеально подходило к чертам его лица, совпадая с каждой морщинкой вокруг рта и глаз. «Этому мальчику из Эгленби нечасто перепадает радость», – подумала она.

– Ну, это очень мило с твоей стороны, – сказала она ему. – Но тебе не за что извиняться.
– Я не могу свалить на него всю вину, – уточнил Адам. – Ну, в смысле, он говорил правду, я и впрямь хотел поговорить с тобой. Но у меня не было желания просто… «снять» тебя.

Вот здесь ей уже следовало бы отшить его. Но ее обескуражило то, как он покраснел тогда за столом; и его искреннее лицо; его неуверенная улыбка и свежий мятный запах изо рта. Его лицо было достаточно необычным, чтобы ей захотелось смотреть на него еще и еще.

На самом деле, с ней еще никогда не флиртовал кто-то, кому она очень хотела бы это позволить.
«Не смей это делать!» – предупредил тихий голосок внутри нее. Но она все равно спросила:
– А чего конкретно ты хотел?
– Пообщаться, – просто ответил он. Произнесенное с местным акцентом, это слово казалось очень длинным и, похоже, было синонимом не столько к «поговорить», сколько к «исповедаться». Она никак не могла оторвать взгляд от утонченных, приятных линий, очерчивавших его рот. Он добавил:
– Думаю, всем было бы куда проще, если бы я с самого начала подошел к тебе сам. Из-за идей и планов других людей я постоянно попадаю в переделки.

Блу как раз собиралась рассказать ему, как идеи Орлы постоянно доставляли неприятности прочим обитателям ее дома, но затем вдруг осознала, что тогда он скажет что-то еще, а она ответит, и это может продлиться всю ночь. Что-то в облике и поведении Адама подсказывало ей, что с этим мальчиком она и впрямь могла бы _поговорить_. Откуда ни возьмись в голове Блу зазвучал голос Моры: «Мне ведь нет нужды напоминать тебе, чтоб ты никого не целовала?»

И тут Блу поняла, что с нее довольно. Как уже говорила Нив, она очень здравомыслящая девочка. И даже самый удачный исход этой ситуации может закончиться сплошным мучением. Она задержала дыхание, затем выдохнула.

– Я рассердилась вовсе не из-за того, что он говорил о тебе. Просто он предложил мне деньги, – сказала она, ставя ногу на педаль велосипеда. Весь фокус в том, чтобы не пытаться представить, каково было бы остаться и поговорить с ним. Когда у Блу не хватало денег на что-либо, самым ужасным было представлять, каково было бы обладать этой вещью, и неважно, что это за вещь.

Адам вздохнул, словно понял, почему она отступает:
– Он не знает. Он полный дурак во всем, что касается денег.
– А ты – нет?

Он не мигая уставился на нее. В этом взгляде не было места безрассудству.

Блу запрокинула голову, глядя на звезды. Было так странно представлять, как быстро они перемещаются по небу: бесконечное движение, такое далекое, что она не замечала его. Лев, Малый Лев, Пояс Ориона. Если бы она обладала даром своей матери, или своих теть, или кузин, гадавших по звездам, может, она сумела бы разглядеть то, что она должна ответить Адаму?

– Ты еще придешь к Нино? – спросила она.
– А я приглашен?

Она улыбнулась в ответ, и эта улыбка была очень, очень опасной; Море бы она совсем не понравилась. У Блу было два правила: держись подальше от мальчишек, потому что от них одни неприятности, и держись подальше от «черноперых», потому что они сволочи. Но эти правила, похоже, неприменимы к Адаму. Порывшись в кармане, она вытащила бумажную салфетку и написала на ней свое имя и номер домашнего телефона. С гулко колотящимся сердцем она сложила салфетку и протянула мальчику.

– Я рад, что вернулся, – только и сказал Адам. Развернув свое длинное, худощавое тело, он покатил жалобно попискивавший велосипед обратно в ту сторону, откуда пришел.

Блу прижала пальцы к щекам.
"Я дала свой телефон _мальчику_".
"Я дала свой телефон _«черноперому»_".

Обхватив руками плечи, она уже предвидела грядущий спор с матерью. «Дать кому-нибудь свой номер не значит, что я собираюсь целоваться с ним».

Блу подскочила от неожиданности, когда распахнулась дверь черного хода ресторана. Но это был всего лишь Донни; его лицо прояснилось, когда он увидел ее. В руке он держал соблазнительно пухлую тетрадь в кожаном переплете, которую Блу сразу узнала. Она видела ее в руках Президента-с-Мобилкой.

– Ты случайно не знаешь, кто мог это забыть? Это не твое?

Подойдя к нему, Блу взяла у него дневник и раскрыла его. Дневник не сразу открылся на какой-то конкретной странице; он был до того истрепан и набит вырезками, что каждая страница претендовала на первенство. Наконец, он раскрылся посередине, скорей под воздействием силы тяжести, чем человеческих рук. Открывшаяся страница содержала мешанину пожелтевших вырезок из книг и газет. Несколько фраз были подчеркнуты красной ручкой; ею же были написаны комментарии на полях ("Лурейские пещеры считаются священным местом? Ворона = ворон*?") и заключенный в рамочку список под заголовком «Валлийские географические названия в окрестностях Генриетты». Блу узнала большинство указанных в списке городов. Уэлш-хиллс, Глен Боуэр, Харлех, Махинлет.

-----
(* - Ворона и ворон – две разные породы птиц, а не женская и мужская особи одной разновидности. В английском языке crow – ворона, raven – ворон.)
-----

– Я не вчитывался, – поспешно добавил Донни, – я просто хотел посмотреть, не написано ли где-нибудь, кому это принадлежит, чтобы можно было вернуть. А потом я увидел, что оно… ну, по твоей части.

Этим он хотел сказать, что именно такой дневник, по его мнению, мог принадлежать дочери ясновидящей.

– Кажется, я знаю, чье это, – успокоила его Блу. Она думала только о том, как бы подольше подержать этот дневник у себя и полистать его. – Я заберу его.

Когда Донни вернулся обратно в ресторан, она снова открыла дневник. Теперь у нее было время подивиться его насыщенности. Даже если бы содержимое не сразу привлекло ее внимание, ощущения от этой толстой тетради в руках привлекли бы точно. Внутри было столько вырезок, что она не хотела закрываться, и обложку приходилось фиксировать кожаными ремешками. Множество страниц были оклеены вырванными и вырезанными отрывками газетных и журнальных статей, и перелистывание этого дневника, вне всяких сомнений, дарило весьма приятные тактильные ощущения любому кинестетику. Блу пробежалась кончиками пальцев по страницам, отмечая разницу текстур. Кремовая плотная бумага для рисования, испещренная узкими элегантными буквами. Тонкая порыжевшая бумага с тонким, как паутинка, шрифтом с засечками. Гладкая практичная офисная бумага с безликим, отпечатанным на современном оборудовании текстом. Оборванная по краям газетная бумага, пожелтевшая и истершаяся от времени.

А еще там были записи от руки, сделанные пятью или шестью разными ручками и маркерами, но одним и тем же деловым почерком. Они были обведены в кружок, подчеркнуты и выделены так, словно это было _очень важно_. Там были списки и щедро проставленные восклицательные знаки на полях. Записи противоречили друг другу и ссылались друг на друга в третьем лице. Линии переходили в штриховку, которая в свою очередь переходила в каракули гор, а те превращались в хаотичные следы шин, оставленные очень быстрыми на вид машинами.

Блу не сразу разобралась, о чем же этот дневник. Он был поделен на условные разделы, но, похоже, у создателя дневника в каких-то разделах заканчивалось место, и он переходил в новые разделы чуть дальше. Там был раздел о силовых линиях, невидимых энергетических линиях, соединявших священные места. Был раздел об Оуайне Глиндуре, Короле-вороне или короле воронов. Был раздел с легендами о спящих рыцарях, ожидавших в своих подгорных гробницах, когда их найдут и подарят им новую жизнь. Был раздел, состоявший из странных историй о королях, принесенных в жертву, древних богинях воды и прочих древностях, символом которых были вОроны.

Этот дневник был до краев полон _вожделения_. Он жаждал больше, чем мог вместить, больше, чем могли описать слова, больше, чем можно было показать на диаграммах и чертежах. Эта жажда выплескивалась со страниц и проявлялась в каждой судорожно написанной строчке, каждом лихорадочном наброске и каждом определении, выделенном жирным шрифтом. Было в этом дневнике что-то такое… болезненное и меланхоличное.

Среди рисунков и набросков ей вдруг бросилась в глаза знакомая фигура. Три пересекающиеся линии, чуть вытянутый треугольник с крючковатыми углами. Это был тот же рисунок, который изобразила Нив в пыли на церковном дворе. Тот же рисунок, который ее мать рисовала на запотевшей двери душевой кабины.

Блу разгладила страницу, чтобы как следует рассмотреть рисунок. Этот раздел был посвящен силовым линиям: «мистические энергетические пути, объединяющие священные места». Писатель чертил эти три пересекающиеся линии по всему дневнику, снова и снова, рядом с покосившимся Стоунхенджем, необычно вытянутыми в длину лошадями и подписанным рисунком погребального холма. Пояснения символа нигде не было.

Это не может быть совпадением.
Этот дневник никак не мог принадлежать тому «черноперому», похожему на президента. Наверное, кто-то дал ему этот блокнот.

«Возможно, – подумала она, – этот дневник принадлежит Адаму».

От этого мальчика исходило то же ощущение, что и от дневника: ощущение магии, возможностей, тревоги и опасности. То же ощущение, которое она испытала, когда Нив сказала ей, что какой-то дух только что коснулся ее волос.

«Вот если бы ты оказался тем самым Гэнси!» – подумала было Блу, но тут же осознала, что на самом деле не хочет этого. Потому что, кем бы ни был Гэнси, ему оставалось жить совсем недолго.



Глава 9

Гэнси проснулся посреди ночи от лунного света, бившего ему прямо в лицо, и трезвонившего телефона. Он пошарил рукой в одеяле в поисках трубки. Без очков или контактных линз он был почти слепым, поэтому ему пришлось поднести экран к самому носу, чтобы прочитать, кто звонит: МЭЛОРИ, Р. Теперь понятно, почему телефон звонит в такое неурочное время: доктор Роджер Мэлори жил в Суссексе, разница по времени с Генриеттой составляла пять часов. Полночь в Вирджинии – пять часов утра у Мэлори, привыкшего вставать рано. Мэлори был одним из главных экспертов по британским силовым линиям. Ему было не то восемьдесят, не то сто или даже двести лет, и он написал на эту тему три книги, уже ставшие классикой в этой (крайне малоизвестной) сфере. Они познакомились в то лето, когда Гэнси мотался между Уэльсом и Лондоном. Мэлори был первым, кто принял пятнадцатилетнего Гэнси всерьез – редкая милость, за которую Гэнси был и будет бесконечно благодарен много лет.

– Гэнси, – тепло приветствовал его Мэлори, знавший, как тот не любит, когда его называют по имени. Без дальнейших прелюдий он пустился в одностороннюю беседу о погоде, последних четырех собраниях исторического общества и о том, как его расстраивает и раздражает сосед с колли. Гэнси понимал примерно три четверти монолога. Прожив в Великобритании около года, он хорошо различал акценты, но акцент Мэлори часто ставил его в тупик, поскольку в нем сплелись нечеткое произношение, постоянное пережевывание какой-то еды, пожилой возраст, неважная наследственность; вдобавок, понимание сильно ухудшалось из-за слабой телефонной связи.

Выбравшись из кровати и скрючившись на полу рядом со своим макетом Генриетты, Гэнси краем уха слушал добрые двадцать минут, как того требовали хорошие манеры, прежде чем осторожно вставить:
– Как мило с вашей стороны, что вы позвонили.
– Я нашел очень любопытный текстовый источник, – сообщил ему Мэлори. В трубке раздался треск, словно профессор что-то жевал или заворачивал что-то в целлофан. Гэнси видел его квартиру, и вполне возможно, что тот сейчас делал и то, и другое. – В тексте было сказано, что силовые линии пребывают в дремлющем состоянии. Спят. Звучит знакомо?
– Как Глендауэр! И что это значит?
– Возможно, поэтому их так трудно обнаружить с помощью «волшебной лозы». Если они там есть, но неактивны, энергетические показатели будут очень слабыми и нерегулярными. В Суррее я следовал вдоль одной из линий вместе с этим парнем… двадцать два километра, по отвратительной погоде, под дождем, где каждая капля была размером с редиску… а потом она вдруг исчезла.

Гэнси вытащил тюбик клея и картонки и воспользовался ярким лунным светом, чтобы поработать над крышей одного из домиков, пока Мэлори жаловался на дождь. Затем он спросил:
– В этом вашем источнике что-нибудь говорится о том, как пробудить силовые линии? Если Глендауэра можно разбудить, то и силовые линии тоже?
– Я как раз об этом думал.
– Чтобы разбудить Глендауэра, его нужно всего лишь найти. Но люди постоянно ходят по силовым линиям, и те остаются спящими.
– О, нет, мистер Гэнси, здесь вы ошибаетесь. Дороги мертвых пролегают под землей. Даже если они были там не всегда, сейчас они покрыты толстым слоем земли, накопившейся за столетия, – пояснил Мэлори. – Никто не касался их сотни лет. Мы с вами ходим не по линиям. Мы следуем за их _отголосками_.

Гэнси вспомнил, как сигнал то появлялся, то исчезал безо всяких видимых причин, когда они с Адамом искали линию. Теория Мэлори обладала некоторой долей правдоподобности, а ему больше и не нужно. Ему так хотелось закопаться в свои книги, чтобы отыскать подтверждение этой новой идеи, и послать школьные занятия к черту. Он ощутил укол негодования, что случалось с ним довольно редко – его расстраивало то, что он тинейджер и привязан к Эгленби. Возможно, именно так чувствовал себя Ронан.

– Хорошо. Значит, мы должны спуститься под землю. Может, пещеры?
– О, пещеры – ужасная вещь, – заметил Мэлори. – Ты знаешь, сколько людей ежегодно погибает в пещерах?

Гэнси ответил, что, конечно же, не знает.

– Тысячи, – заверил его Мэлори. – Пещеры похожи на кладбище слонов. Лучше оставаться на поверхности. Спелеотуризм более опасен, чем гонки на мотоциклах. Нет, в этом тексте говорилось лишь о ритуале для пробуждения дорог мертвых с поверхности земли. Необходимо сообщить силовой линии о своем присутствии. Тебе нужно символически возложить руки на энергетическую линию там, в Марианне.
– В Генриетте.
– Это в Техасе?

Сколько бы Гэнси ни беседовал с британцами об Америке, они всегда считали, что он имеет в виду Техас.

– В Вирджинии, – ответил он.
– Точно, – дружелюбно согласился Мэлори. – Ты только представь, как легко будет пройти по этой дороге мертвых к Глендауэру, когда она будет кричать, а не шептать, как сейчас. Найди ее, исполни ритуал и иди по дороге, которая приведет тебя к твоему королю.

Когда Мэлори произнес это вслух, это прозвучало как неизбежность.
"Иди по дороге, которая приведет тебя к твоему королю".

Гэнси закрыл глаза, чтобы успокоить сердцебиение. Он видел размытый серый образ короля, покоившегося вечным сном; его руки были сложены на груди, справа – меч, слева – кубок. Эта спящая личность была так ошеломляюще важна для Гэнси, хоть он и не мог понять или сформулировать, каким образом и почему. Это было нечто большее, нечто более грандиозное, нечто значимое. Бесценное. Заработанное и заслуженное по-настоящему.

– Правда, в тексте не было точных указаний о том, как провести этот ритуал, – признал Мэлори и принялся разглагольствовать о капризах исторических документов. Гэнси почти не слушал его, пока тот, наконец, не закончил фразой: – Я испробую этот способ с дорогой Локьер и потом расскажу тебе, как все пройдет.
– Превосходно, – ответил Гэнси. – Премного вам благодарен.
– Передай от меня привет своей маме.
– Обяза…
– Знаешь, тебе очень повезло, что в твоем возрасте у тебя до сих пор есть мать. Когда я был твоего возраста, мою мать убила британская система здравоохранения. Она была в полном порядке, пока ее не госпитализировали с небольшим кашлем…

Гэнси вполуха слушал уже не раз повторяемую Мэлори историю неудачи, которую потерпела британская медицина в попытке излечить рак горла у его матери. Когда звонок, наконец, прервался, Мэлори, кажется, пришел в довольно бодрое настроение.

Гэнси чувствовал, что эта погоня заразила его; ему просто необходимо было поговорить с кем-то, прежде чем это чувство неудовлетворенности, сопровождавшее его поиски, сожрет его изнутри. Лучше всего поговорить с Адамом, но гораздо больше шансов на то, что Ронан, постоянно метавшийся от бессонницы к патологически длительной спячке, как раз сейчас не спит. Гэнси прошел лишь половину пути к двери в комнату Ронана, когда понял, что комната пуста. Стоя в темном дверном проеме, Гэнси шепотом произнес имя Ронана, а затем, не получив ответа, позвал вслух и громко.

В комнату Ронана заходить запрещалось, но Гэнси все равно вошел. Потрогав постель, он обнаружил, что она смятая и холодная, одеяла отброшены в сторону, когда Ронан рывком, на полной скорости сорвался с кровати. Гэнси кулаком постучал в закрытую дверь комнаты Ноа, пытаясь свободной рукой набрать номер Ронана в телефоне. Телефон прозвонил дважды, прежде чем переключиться на голосовую почту, которая ответила просто: «Ронан Линч».

Гэнси с неровно колотившимся сердцем оборвал запись на половине. Какое-то время он спорил с самим собой, а затем набрал еще один номер. На этот раз ему ответил голос Адама, глухой со сна, осторожный.
– Гэнси?
– Ронан пропал.

Адам молчал. Проблема не в том, что Ронан исчез; проблема в том, что он исчез после драки с Декланом. Но выйти из дома Пэрришей посреди ночи – нелегкая задача. Если Адама поймают, последствия отразятся на его теле, а погода становилась слишком жаркой для одежды с длинными рукавами. Гэнси почувствовал себя последним гадом за то, что просит Адама о подобном.

Снаружи вскрикнула полуночная птица – на высокой, пронзительной ноте. Миниатюрная копия Генриетты в потемках выглядела зловеще, маленькие литые автомобильчики, припаркованные на улицах, казалось, приостановились лишь на мгновение. Гэнси всегда считал, что после наступления темноты может произойти все что угодно. Ночью Генриетту окутывала аура волшебства; и в то же время ночью это волшебство вполне могло бы обратиться в ужас.

– Я посмотрю в парке, – наконец, прошептал Адам. – И… э-э… на мосту, наверное.

Он так тихо положил трубку, что Гэнси не сразу понял, что связь уже прервалась. Он закрыл глаза, прижал веки кончиками пальцев. В таком положении его и нашел Ноа.

– Пойдешь его искать? – спросил он. В полуночном желтом свете, струившемся из комнаты у него за спиной, он выглядел бледным и почти прозрачным. Под глазами у него залегли глубокие тени. Он выглядел не как живой мальчик, а скорей как намек на мальчика. – Посмотри в церкви.

Ноа не сказал, что пойдет с ним, и Гэнси не стал просить его об этом. Полгода назад, в тот единственный раз, когда это и впрямь оказалось очень важно, Ноа обнаружил Ронана в довольно внушительной луже его собственной крови, так что с тех пор его освободили от всех дальнейших поисков Линча, когда в том возникала необходимость. Тогда Ноа не поехал с Гэнси в больницу, а Адама поймали родители, когда он пытался улизнуть из дома, так что именно Гэнси был с Ронаном, когда тому накладывали швы. Это было давно – и в то же время вроде бы всего мгновение назад.

Порой Гэнси чувствовал себя так, будто вся его жизнь состояла из десятка часов, которые он никогда не сможет забыть.

Натянув куртку, он вышел на прохладную парковку, освещенную зеленоватым светом. Капот «БМВ» Ронана был холодным, значит, машиной не пользовались последние несколько часов. Куда бы он ни отправился – он шел пешком. Церковь с подсвеченным тусклым желтым светом шпилем на крыше была как раз на расстоянии пешей прогулки. И ресторан Нино тоже. И старый мост, под которым бежала быстрая река.

Гэнси двинулся вперед. Он пытался размышлять логически, но сердце предательски захлебывалось в груди от удара к удару. Он не был наивен; у него не было иллюзий насчет того, что он когда-нибудь сумеет вернуть того Ронана Линча, которого знал до смерти Ниалла. Но он не собирался терять того Ронана, который был у него сейчас.

Невзирая на яркий лунный свет, вход в церковь святой Агнес был полностью погружен в темноту. Слегка содрогаясь от холода, Гэнси взялся за большое железное кольцо, заменявшее ручку церковной двери, не зная, открыто ли там. Он был в этой церкви только раз, на Пасху, когда младший брат Ронана, Мэтью, пригласил их всех пойти с ними на мессу. Он не мог представить, что такой человек, как Ронан, может пойти в церковь посреди ночи, но, опять же, до близкого знакомства он вообще не предполагал, что Ронан религиозен. Тем не менее, все братья Линчи каждое воскресенье ходили в церковь святой Агнес. Они ухитрялись сидеть рядом на одной скамейке целый час, хотя не могли даже смотреть друг на друга, оказавшись в ресторане за одним столом.

Пройдя черный свод входной двери, Гэнси подумал: «Ноа мастер, когда требуется что-либо найти». Он надеялся, что Ноа был прав насчет того, где искать Ронана.

Церковь поглотила Гэнси, запечатав его в пахнущем ладаном воздушном кармане. Он редко встречал этот запах в жизни, и это сразу напомнило ему о семейных свадьбах, похоронах и крещениях – и все они происходили летом. Как странно, что в одном глотке воздуха из закрытого пространства могло вот так запечатлеться какое-нибудь из времен года.

– Ронан?

Имя потонуло в темном пространстве, эхом отдавшись от невидимого потолка где-то высоко над головой. В итоге ему ответил лишь его собственный голос. Приглушенный свет рисовал в проходе на полу заостренные тени стрельчатых оконных рам. Темнота и неопределенность сдавили грудь Гэнси до размеров кулака, а оставшиеся без воздуха легкие напомнили ему о другом давнем летнем дне, когда он впервые осознал, что в этом мире существует магия.

Ронан лежал, растянувшись на одной из скамеек, стоявших в тени. Одна его рука свисала с края, другую он закинул за голову, а тело чернильным пятном проступало в и без того черном мире. Он не двигался.

«Только не сегодня, – мысленно взмолился Гэнси. – Пожалуйста, только не сегодня».

Втиснувшись на скамейку позади той, на которой лежал Ронан, Гэнси опустил руку на его плечо, словно мог разбудить его, всего лишь помолившись об успехе подобной затеи. Плечо было теплым под его ладонью. От Линча несло спиртным.

– Эй, друг, просыпайся, – потребовал Гэнси. Слова прозвучали тяжело, хоть он и не задумывал их такими. Плечо Ронана шевельнулось под его рукой, голова повернулась к нему. На краткий миг Гэнси показалось, что он опоздал, Ронан все-таки мертв, и теперь его труп пробудился только потому, что Гэнси приказал ему пробудиться. Но затем Ронан открыл свои ярко-голубые глаза, и жуткое видение исчезло.

Гэнси вздохнул:
– Ну ты и сволочь…
– Я не мог сновидеть, – просто сказал Ронан. Затем, разглядев потрясенное лицо Гэнси, добавил: – Я ведь обещал тебе, что этого больше не случится.

Гэнси изо всех сил пытался придать своему голосу легкость, но ему это не удавалось:
– Но ты лжец.
– Мне кажется, – ответил Ронан, – что ты спутал меня с моим братом.

В церкви было тихо; казалось, она заполняла собой все пространство вокруг них, но теперь здесь вроде бы стало светлее, когда Ронан открыл глаза, словно здание тоже спало вместе с ним.

– Когда я говорил, что не хочу, чтоб ты напивался в Монмуте, это не означало, что ты можешь напиваться где-то в другом месте.

Ронан чуть невнятно ответил:
– Уж чья бы корова мычала.

Гэнси с достоинством возразил:
– Я пью. Но я не напиваюсь.

Ронан опустил взгляд на какой-то предмет, который он прижимал к груди.

– Что это? – спросил Гэнси.

Пальцы Ронана осторожно сжимались вокруг какого-то темного комка. Когда Гэнси протянул руку, чтобы разжать его кулак, он ощутил что-то теплое и живое. Биение крохотного сердца под пальцами. Он поспешно отдернул руку.

– Господи Иисусе, – произнес Гэнси, пытаясь сообразить, что же такое он только что потрогал. – Это что, птица?

Ронан медленно сел, все еще прижимая свою находку к груди. Воздух, который он выдыхал, был щедро сдобрен алкогольными парами.

– Ворон, – на какое-то время воцарилось молчание, пока Ронан рассматривал существо в своей руке. – Может быть, ворона. Но я сомневаюсь. Я… Да, я очень сомневаюсь. Corvus corax*.

(* - лат.: ворон обыкновенный)

Даже будучи пьяным, Ронан помнил латинское название обычного ворона.

И это был не просто ворон, насколько мог видеть Гэнси. Это был крошечный птенец, еще неоперившийся, с по-детски распахнутым клювиком и крылышками, которым предстояло летать еще очень и очень нескоро. Он не был уверен, что хочет снова коснуться чего-то, выглядевшего настолько хрупким и так легко уничтожимым.

Ворон был птицей Глендауэра. Его называли Король-ворон, он происходил из давней династии королей, ассоциировавшихся с этой птицей. По легенде, Глендауэр умел говорить с воронами, и наоборот. И это была только одна из многих причин, почему Гэнси выбрал Генриетту, городок, известный своими вОронами. По коже у него пробежали мурашки.

– Откуда оно взялось?

Птичка, заключенная в клетку из милосердных, бережных пальцев Ронана, казалась ненастоящей.
– Я нашел его.
– Люди находят монетки, – возразил Гэнси. – Или ключи от машин. Или трилистники с четырьмя листками.
– И вОронов тоже, – невозмутимо отозвался Ронан. – Ты просто завидуешь, потому что, – тут ему пришлось остановиться, чтобы перегруппировать затуманенные пивом мысли, – потому что сам не нашел такого же.

Птенец испражнился между пальцев Ронана прямо на скамейку рядом с ним. Держа птичку в одной руке, Ронан взял церковную брошюру и соскреб помет, после чего сунул загаженную и мятую брошюру Гэнси. Еженедельные просьбы о молитве были запачканы белым. Гэнси взял грязную брошюру только потому, что Ронан вряд ли станет искать урну, чтобы выбросить ее. С некоторым отвращением спросил:
– А если я установлю в квартире правила, запрещающие держать животных?
– Блин, бро, какого черта? – хищно улыбнулся Ронан. – Как можно просто взять и вышвырнуть Ноа на улицу?

У Гэнси ушло несколько секунд, чтобы понять, что Ронан пошутил, но к тому времени уже было поздно смеяться над этой шуткой. В любом случае, он знал, что разрешит ему принести птенца на фабрику Монмут, поскольку видел, как ревностно Ронан оберегает его в своих ладонях. Вороненок уже таращился на него, с надеждой раскрыв клювик. Уже зависел от него.

– Ладно, – сдался Гэнси. – Пошли. Идем обратно. Вставай.

Когда Ронан, шатаясь, поднялся на ноги, вороненок съежился у него в руках, втянув голову и превратившись в крохотный комок с клювом.
– Привыкай к турбулентности, говнюшка, – сказал птенцу Ронан.
– Его нельзя так называть.
– _Ее_ зовут Чейнсо*, – уточнил Линч, не глядя на него. – Эй, Ноа. Вот смотрю я на тебя – экий же у тебя стремный видок.

(* - Chainsaw – бензопила.)

В глубокой тени у двери стоял молчаливый Ноа. На секунду ребята видели только его бледное лицо. Его одежду скрывала темнота, глаза – как две бездны, глядевшие куда-то в неизвестное измерение. Затем он вышел на свет, помятый и такой знакомый.

– Я думал, ты не пойдешь со мной, – изумился Гэнси.

Взгляд Ноа устремился мимо них к алтарю, затем вверх, к темному, невидимому потолку.
– В квартире было жутко, – ответил он с типичной бравадой в голосе.
– Вот уродище, – прокомментировал Ронан, но Ноа, казалось, не обратил на это никакого внимания.

Гэнси распахнул дверь, выходившую на тротуар. Адама и близко не было. Гэнси охватило чувство вины за то, что он позвонил ему и всполошил почем зря. Хотя… он не был уверен, что поднял переполох напрасно. _Что-то_ все-таки произошло, хоть он еще и не понимал, что именно.
– Повтори-ка, где ты нашел эту птицу?
– В своей голове, – смех Ронана был похож на пронзительный вопль шакала.
– Опасное место, – отметил Ноа.

Ронан споткнулся; все его инстинкты были притуплены спиртным, и вороненок в его руке издал слабый звук – скорей треск или пощелкивание, чем писк.
– Только не для бензопилы, – парировал Линч.

Выйдя в звонкую весеннюю ночь, Гэнси запрокинул голову назад. Теперь, зная, что с Ронаном все в порядке, он увидел, что Генриетта с наступлением темноты превращалась в красивейшее место – лоскутный городок с вышитыми на нем черными ветвями деревьев.

_Ворон_. Из всех птиц, которые могли попасться Ронану.
Гэнси не верил в совпадения.



Глава 10

Уэлк не мог спать.

Когда он сам был учеником Эгленби, сон приходил легко – да и с чего бы ему не приходить? Как Черни и прочие его одноклассники, он спал два, четыре или шесть часов в дни учебы, ложился поздно, вставал рано, а затем подолгу отсыпался на выходных. И когда засыпал, то спал много часов, безо всяких сновидений. Нет… Он знал, что это не так. Сны снились всем, просто некоторые их не помнили.

Теперь же он редко закрывал глаза дольше чем на несколько часов подряд. Он вертелся в постели. Он вскакивал, разбуженный чьими-то шептавшимися голосами. Дремал на своей кожаной кушетке, единственном предмете мебели, которую у него не отняло государство. Его режим сна и энергия, казалось, зависели от каких-то сил, более могущественных, чем он сам, уходя и приходя неравномерными волнами. Попытки составить хоть какой-то график и задокументировать их расстраивали его: он зачастую больше бодрствовал при полной луне и после грозы, но помимо этого у него не было никаких особых критериев, чтобы можно было предсказать следующий приход сна или бессонницы. Он представлял, что все это – лишь влияние магнитной пульсации силовой линии, которая каким-то образом проникла в его тело в результате смерти Черни.

Постоянный недосып превратил его жизнь в воображаемый, нереальный мир, где дни подобны обрывкам длинной тесьмы, бессмысленно плавающим по воде.

Сегодня была почти полная луна, и совсем недавно шел дождь, поэтому Уэлк не спал. Он сидел перед компьютером в одной футболке и трусах, щелкая мышкой с беспринципной и сомнительной продуктивностью смертельно уставшего человека. Внезапно в его голову ворвался шепот и шорох многочисленных голосов. Они были похожи на статический шум, гудевший в телефонных проводах поблизости от силовой линии. Как ветер перед бурей. Будто заговор деревьев. Как обычно, Уэлк не различал ни слова и не понимал этой беседы. Впрочем, он понимал одно: в Генриетте только что произошло нечто из ряда вон выходящее, и эти голоса никак не могли успокоиться, обсуждая эту новость.

Впервые за много лет Уэлк извлек из крохотного шкафчика в коридоре свои старые карты округа. У него не было стола, а рабочая поверхность на кухне была завалена вскрытыми упаковками лазаньи для микроволновки и тарелками с черствыми огрызками хлеба, поэтому он разложил карты в ванной. Когда он расправил одну из карт, то спугнул паука, резво побежавшего прочь от него.

«Черни, ты, похоже, сейчас находишься в местечке покруче, чем у меня».

Но он не особо в это верил. Он не имел ни малейшего представления о том, что произошло с душой или духом Черни, или как там называется сущность Черни, но если Уэлк обзавелся этим проклятием в виде шептавшихся голосов только благодаря своему участию в ритуале, то судьба Черни, вероятно, оказалась куда хуже.

Уэлк отступил и скрестил руки на груди, разглядывая десятки отметок и примечаний, сделанных им в ходе поисков. Сумасшедший почерк Черни, всегда пользовавшегося красной ручкой, отмечал уровень энергетических показателей вдоль возможного направления силовой линии. Тогда это была игра, погоня за сокровищами. Игра ради славы.

Неужели все это правда? Не имеет значения. Это было дорогостоящее упражнение в стратегии, где плацдармом выступало Восточное побережье. Ища силовые линии, Уэлк тщательно отмечал все заинтересовавшие его зоны на одной из топографических карт. Кружочек на небольшой старой ясеневой роще, где уровень излучения всегда был высоким. Кружочек на разрушенной церкви, которую, казалось, избегало все живое. Кружочек на том месте, где умер Черни.

Разумеется, он отметил это место _до того_, как Черни погиб. Эти мрачные дубы привлекли его внимание вырезанными на одном из стволов словами. Латынь. Фраза выглядела незаконченной, труднопереводимой, и наиболее вероятным предположением Уэлка было «вторая дорога». Уровень энергии там был довольно многообещающим, хоть и непостоянным. Разумеется, это место лежало на силовой линии.

Черни и Уэлк возвращались сюда с полдюжины раз, снимая показания приборов (рядом с кружочком на карте почерком Черни были проставлены шесть разных цифр), роясь в земле в поисках возможных артефактов, наблюдая за местностью по ночам в попытках обнаружить признаки паранормальной активности. Уэлк сконструировал свою самую сложную и чувствительную «волшебную лозу» для поиска энергетических мест – два металлических стержня, согнутых под углом девяносто градусов и вставленных в металлическую трубку, чтобы они могли легко вращаться. Они обследовали местность вокруг, пытаясь установить точное направление пролегания силовой линии. Но линия оставалась обрывочной, то появляясь, то исчезая, как сигнал далекой радиостанции. Необходимо было пробудить эти линии, отточить и очистить частоты, поднять «громкость». Черни и Уэлк планировали провести ритуал в дубовой роще, но не были уверены, что поняли сам процесс правильно. Уэлк сумел вычитать лишь то, что силовые линии любили взаимность и жертвенность, но такое определение было слишком туманным, и это расстраивало его. Никакой другой информации они не нашли, поэтому все откладывали и откладывали проведение ритуала. До зимних каникул. До весны. До конца учебного года.

А затем позвонила мать Уэлка и рассказала ему, что его отца арестовали за неэтичную деловую практику и уклонение от уплаты налогов на прибыль. Оказалось, что его компания вела торговлю с военными преступниками, о чем его мать знала, а Уэлк подозревал, тогда как ФБР годами вело за ними наблюдение. За одну ночь семья Уэлков потеряла все.

На следующий день эта история попала в газеты: катастрофическое крушение семейства Уэлков. Обе девушки Уэлка тут же бросили его. Ну, вообще-то, вторая технически была девушкой Черни, так что, наверное, это можно не учитывать. Весь этот скандал выплеснулся на публику. Плейбоя Вирджинии, наследника состояния Уэлков вдруг вышвырнули из школьного пансиона при академии Эгленби, отняли у него светскую жизнь, лишили каких-либо надежд поступить в один из лучших университетов страны. Он смотрел, как его машину увозит эвакуатор, а из его комнаты выносят аппаратуру и мебель.

В последний раз, когда Уэлк смотрел на эту карту, он стоял в своей опустевшей комнате в школьном городке, осознавая, что у него ничего не осталось, кроме десятидолларовой банкноты в кармане. Его кредитные карточки больше не работали.

Черни подъехал к нему на своем красном «мустанге». Он не стал выходить из машины.

– Это значит, что теперь ты стал белой рванью? – спросил он. У Черни на самом деле не было чувства юмора. Просто иногда он говорил вещи, по чистой случайности оказывавшиеся смешными. Уэлк, стоя на руинах своей жизни, не рассмеялся в этот раз.

Поиски силовой линии перестали быть просто игрой.

– Открой мне дверцу, – сказал ему Уэлк. – Мы проведем ритуал прямо сейчас.



Глава 11

За час двадцать три минуты до того, как срабатывал будильник Блу, чтобы поднять ее в школу, она проснулась от звука закрывавшейся входной двери в дом. Серый рассветный свет проникал в ее спальню через окно, рисуя на полу и стенах размытые тени листьев, прижатых к стеклу снаружи. Блу постаралась не слишком расстраиваться из-за потерянного часа и двадцати трех минут сна.

Кто-то поднимался по лестнице. Блу уловила голос матери.
– …не спала, ждала тебя.
– Некоторые вещи лучше делать ночью, – это была Нив. И хотя ее голос был тоньше, чем у Моры, в то же время он звучал твердо и плавно. – Правда же, Генриетта – то еще местечко?
– Я не просила тебя исследовать Генриетту, – прошептала Мора, вмиг ощетинившись.
– Я не могу не делать этого. Город словно кричит, – ответила Нив. Ее дальнейшие слова потонули в скрипе ступенек. Ответ Моры тоже был неразборчивым, когда она тоже начала подниматься по лестнице, но, похоже, она сказала:
– Я бы предпочла, чтобы ты не впутывала в это Блу.

Блу замерла, перестав дышать.

– Я лишь рассказываю тебе о своих находках, – возразила Нив. – Если он пропал в то же время, как… возможно, они связаны. Неужели ты не хочешь, чтобы она знала, кто он?

Скрипнула очередная ступенька. «Ну почему они не могут поговорить, не топчась по скрипящим ступенькам!» – подумала Блу.

– Что-то я не пойму, как именно это поможет всем нам, – огрызнулась Мора. Нив пробормотала что-то в ответ.
– Все это уже выходит из-под контроля, – сказала мать Блу. – Всего-то и нужно было ввести его имя в поисковик, а теперь…

Блу напрягла слух. Она давно не слышала, чтобы ее мать использовала в разговоре местоимение мужского рода. Разве что за исключением Гэнси.

Возможно, подумала Блу, поразмышляв какое-то время, что Мора имела в виду ее отца. В ходе неловких бесед девочка так и не сумела вытянуть из матери какую-либо информацию, кроме бессмысленных юмористических ответов (он – Санта-Клаус. Он был грабителем банков. Сейчас он на орбите.), менявшихся всякий раз, как она спрашивала. В воображении Блу отец был разудалым героическим персонажем, которому пришлось исчезнуть из-за своего трагического прошлого. Возможно, под прикрытием программы защиты свидетелей. Блу нравилось представлять, как отец тайком приходит посмотреть на нее сквозь забор на заднем дворе, с гордостью наблюдая за своей чудаковатой дочуркой, погруженной в свои мечты под старым буком.

Блу ужасно любила своего отца, невзирая на то, что она ни разу его не видела.

Где-то в глубинах дома закрылась дверь, а затем дом снова погрузился в такую ночную тишину, которую крайне сложно чем-либо нарушить. Выждав какое-то время, Блу потянулась к перевернутому вверх дном пластиковому ведру, служившему ей ночным столиком, и взяла оттуда дневник. Она прижала ладонь к прохладной кожаной обложке. Ощущения от прикосновения к ней напоминали ей прохладную, гладкую кору бука, росшего за домом. Когда она касалась ствола дерева, то испытывала одновременно облегчение и волнение; уверенность и желание действовать. То же самое она испытывала сейчас, держа дневник в руках.

«Генриетта – то еще местечко», – сказала Нив. Дневник, похоже, был с ней согласен. Но вот какое оно, это местечко… Кто знает.

Блу не собиралась засыпать, но все-таки заснула еще на час и двенадцать минут. Впрочем, на этот раз ее снова разбудил вовсе не будильник. Это была мысль, пронзившая мозг: «Сегодня Гэнси придет на сеанс гадания».

В контексте ежедневной рутины сборов в школу ночной разговор Моры и Нив показался ей гораздо более банальным. Но дневник оставался все таким же волшебным. Сидя на краю кровати, Блу провела кончиками пальцев по одной из цитат.

"Король безмолвно спит под горой, и вокруг него собраны его верные воины, и скот, и богатства. У его правой руки лежит кубок, полный возможностей. На груди его лежит меч, ожидая пробуждения. Удачлив будет тот, кто найдет короля и проявит доблесть, чтобы пробудить его, ибо король одарит его милостью и сотворит для него такое чудо, какое только может себе вообразить смертный муж".

Она закрыла дневник. Ей казалось, будто у нее внутри живет большая, страшно любопытная Блу, которая вот-вот вырвется наружу из более благоразумной маленькой Блу, в оболочке которой она обитала. Она долго держала журнал у себя на коленях, ощущая под ладонями прохладную обложку.

Милость.

Если бы ей оказали такую милость, чего бы она пожелала? Никогда не беспокоиться о деньгах? Узнать, кем был ее отец? Путешествовать по миру? Увидеть то, что видела ее мать?

В ее голове снова прозвенела та же мысль:
«Сегодня Гэнси придет на сеанс гадания».
«Каким он будет?»

Возможно, если бы она оказалась перед этим спящим королем, она попросила бы его спасти жизнь Гэнси.

– Блу, надеюсь, ты уже встала! – проорала Орла снизу. Блу скоро нужно было выходить, если она хочет успеть доехать до школы на велосипеде. Через несколько недель погода будет слишком жаркой и некомфортной для такой поездки.

Может быть, она могла бы попросить у спящего короля машину.
«Вот бы прогулять сегодня уроки!»

Нет, Блу вовсе не боялась школы, просто для нее это было чем-то вроде… зоны ожидания. И другие ученики никогда ее не травили; она очень быстро сообразила, что чем более странно она выглядела, тем лучше и быстрее другие дети понимали, что она не такая, как они, с самого начала. Соответственно, тем менее ее задирали или же вообще игнорировали. К старшим классам выяснилось, что быть странной и гордиться этим – очень ценное умение. Внезапно оказавшись крутой девчонкой, Блу могла бы заполучить в друзья кого угодно. И она _пыталась_. Но проблема в том, что все остальные были _нормальными_. Поэтому члены ее семьи остались для нее наиболее близкими друзьями, а Блу втайне надеялась, что где-то в мире были другие такие же странные люди, как она. И пусть даже не в Генриетте, а где-нибудь еще.

Вполне возможно, подумала она, что Адам тоже странный.

– БЛУ! – снова завопила Орла с первого этажа. – ШКОЛА!

Прижав дневник к груди, Блу зашлепала к красной двери в конце коридора. По дороге ей пришлось пройти мимо бурной деятельности, происходившей в Телефонной/Швейной/Кошачьей комнате, и стать свидетелем яростного сражения за право первым попасть в ванную. Комната за красной дверью принадлежала Персефоне, одной из двух лучших подруг Моры. Дверь была распахнута, но Блу все равно тихонько постучала. Персефона часто страдала бессонницей, но когда засыпала, то сон ее был беспокойным; из-за криков по ночам и брыканий во все стороны ей никогда не приходилось делить комнату с кем-то еще. Но это также означало, что она пыталась отоспаться при первой же возможности. Блу не хотелось бы будить ее.

Негромкий хрипловатый голос Персефоны произнес:
– Тут свободно. В смысле, открыто.

Толкнув дверь, Блу обнаружила Персефону сидящей за столиком у окна. Чаще всего люди запоминали ее волосы: длинную, вьющуюся, светлую, почти белую гриву, ниспадавшую до середины бедра. Если людям удавалось запомнить что-нибудь еще, кроме волос, обычно это были платья – многослойные легкие творения или же чудаковатые длинные балахоны. А уж если кто-то успевал разглядеть не только волосы и платья, то был потрясен ее зеркально-черными глазами, зрачки которых скрывались в этой черноте.

Персефона сидела за столиком, по-детски зажав в кулаке карандаш. Увидев Блу, она с умным видом нахмурилась.
– Доброе утро, – поздоровалась Блу.
– Доброе утро, – эхом ответила Персефона. – Еще слишком рано. У меня нынче плохо со словами, они не работают, так что я постараюсь использовать как можно больше тех слов, которые тебе подойдут.

Она сделала неопределенный жест рукой. Блу расценила это как знак того, что ей можно присесть. Большая часть кровати была завалена странными вышитыми леггинсами и клетчатыми колготками со стрелками, но девочка все же нашла себе место на самом краешке, где можно было примоститься. В комнате витал знакомый запах – не то апельсинов, не то детской присыпки, или, может, даже нового учебника.

– Плохо спала? – поинтересовалась Блу.
– Плохо, – снова эхом повторила Персефона. – О, ну, вообще-то, это не совсем так. Наверное, я лучше придумаю свои слова. Твои мне не очень подходят.
– Над чем работаешь?

Персефона часто работала над своей бесконечной докторской диссертацией, но, поскольку этот процесс требовал громкой музыки и частых перекусов, она редко занималась этим в утренней суматохе.

– Да так, кое-что делаю, – грустно ответила Персефона. Или, может быть, задумчиво. По тону было трудно определить, а Блу не любила расспрашивать. У Персефоны был не то любовник, не то муж, который умер или уехал за границу – когда дело касалось Персефоны, мало кто знал подробности – и она, кажется, скучала по нему, или же просто замечала, что его не было рядом с ней, что для Персефоны довольно много значило. Опять же, Блу не любила расспрашивать. От Моры она унаследовала нелюбовь к чужим слезам, поэтому старалась не заводить разговоры, которые могли бы вызвать у собеседника слезы.

Персефона подняла лежавший перед ней лист бумаги, чтобы показать его Блу. На нем было трижды написано слово «три», тремя разными почерками, а чуть ниже – рецепт бананового пирога с кремом, который она откуда-то списала.

– Важных вещей должно быть по три? – предположила Блу. Это было одно из любимых высказываний Моры. Персефона подчеркнула в рецепте слова «чайная ложка» напротив ванили. Ее голос звучал отстраненно и туманно:
– Или по семь. Тут очень много ванили. Интересно, не опечатка ли это.
– Интересно, – повторила Блу.
– Блу! – прокричала Мора снизу. – Ты еще не ушла?

Блу не ответила, поскольку Персефона не любила высокие и громкие звуки, а крик в ответ как раз и был таким звуком. Вместо этого она сказала:
– Я кое-что нашла. Если я покажу это тебе, ты никому не расскажешь?

Это был глупый вопрос. Персефона редко говорила что-либо кому-либо, даже если это не было секретом.

Когда Блу протянула ей дневник, Персефона спросила:
– Мне нужно это открыть?

Блу махнула рукой: да, и быстро. Она ерзала на кровати, пока Персефона листала тетрадь с абсолютно бесстрастным лицом. Наконец, Блу спросила:
– Ну?
– Очень мило, – вежливо ответила Персефона.
– Это не мое.
– Ну, это-то я вижу.
– Его забыли у Ни… эй, погоди, к чему ты это сказала?

Персефона все перелистывала дневник. Ее деликатный детский голос прозвучал так тихо, что Блу пришлось задержать дыхание, чтобы расслышать ее слова:
– Этот дневник определенно принадлежит мальчику. А еще он слишком долго ищет эту вещь. Ты бы уже нашла ее.
– БЛУ! – проревела Мора. – Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ КРИЧАТЬ!
– Как думаешь, что мне делать с этим? – осведомилась Блу.

Персефона пробежалась пальцами по разнотекстурным листкам бумаги, как ранее это сделала Блу. Девочка поняла, что Персефона права; если бы дневник принадлежал ей, она бы просто выписала нужную ей информацию, а не занималась бы вырезанием и наклеиванием. Эти фрагментарные обрывки интриговали, но были совершенно излишними; кто бы ни составил этот дневник, он явно был влюблен в сам процесс охоты, процесс исследования. Эстетические свойства дневника не могли быть случайностью; это было самое настоящее произведение искусства с научным уклоном.

– Ну, – протянула Персефона, – во-первых, тебе надо узнать, чей это дневник.

Плечи Блу опустились. Это был до беспощадного правильный ответ, какой она могла бы ожидать от Моры или Каллы. Разумеется, она знала, что ей нужно вернуть дневник хозяину. Но разве это весело?

– А затем, думаю, тебе бы следовало выяснить, правда ли все это, – добавила Персефона.



Глава 12

Утром Адама не было на условленном месте у ряда почтовых ящиков.

Когда Гэнси первый раз забирал Адама, чтобы подбросить в школу, он проехал мимо въезда в район, где тот жил. Ну, если уж быть более точным, он использовал этот въезд, чтобы развернуться и направиться обратно туда, откуда приехал. Дорога представляла собой просто две колеи, тянувшиеся через поле – ее и дорогой-то назвать язык не поворачивался, и на первый взгляд даже не верилось, что она вела к какому-то дому, не говоря уж о целом квартале домов. Но когда Гэнси все же нашел нужный дом, ситуация стала еще хуже. Едва завидев форменный свитер Эгленби на Гэнси, отец Адама с отборнейшей руганью вылетел во двор. После этого Ронан неделями дразнил Гэнси, называя его МБМ, где первое М означало «мягкотелый», Б – «богатенький», а последнее М – кое-что еще*.

-----
(* - Ронан имел в виду «мягкотелый богатенький мудак». – прим. пер.)
-----

С тех пор Адам ждал Гэнси там, где заканчивалась асфальтовая дорога.

Но сегодня у разномастной грозди почтовых ящиков никого не было. Лишь пустое место, много пустого места. Эта часть долины была бесконечно плоской по сравнению с другой половиной Генриетты, а это поле почему-то всегда выглядело более сухим и обесцвеченным, чем любые другие районы, словно его избегали и главные трассы, и дождь. Даже в восемь утра в этом иссохшемся мирке не было ни единой тени.

Глядя на выхолощенную дорогу, Гэнси набрал было номер домашнего телефона Пэрришей, но никто не брал трубку. Наручные часы показывали, что у него осталось восемнадцать минут, чтобы совершить пятнадцатиминутную поездку в школу.

Он ждал. Машина подергивалась из стороны в сторону от вибрации работающего вхолостую двигателя Чушки. Гэнси наблюдал, как подрагивает рычаг переключения передач. Ногам было нестерпимо жарко, поскольку двигатель находился совсем рядом с педалями. В салоне начинало вонять бензином.

Гэнси позвонил на фабрику Монмут. На звонок ответил Ноа. Судя по голосу, телефон разбудил его.

– Ноа! – прокричал Гэнси, чтобы тот услышал его сквозь шум двигателя. Из-за Ноа он забыл свой дневник у Нино, и теперь, к его изумлению, отсутствие этой тетради под рукой нервировало его. – Ты не помнишь, у Адама сегодня есть работа после школы?

Когда Адаму нужно было на работу после уроков, он брал велосипед, чтобы доехать туда самостоятельно.

Ноа пробурчал отрицательный ответ.
Шестнадцать минут до начала урока.

– Перезвони мне, если он позвонит, – попросил его Гэнси.
– Меня здесь не будет, – ответил Ноа. – Я уже почти ушел.

Гэнси дал отбой и снова позвонил на домашний номер Адама, впрочем, безрезультатно. Мать Адама могла быть дома, но не отвечала, а у него не было времени ехать прямо к дому и узнавать, что к чему.

Он мог пропустить занятия.

Гэнси бросил телефон на пассажирское сиденье.
– Давай же, Адам.

Из всех школ-пансионов, которые посещал Гэнси – а он посетил их множество за четыре года подростковых метаний – академия Эгленби была любимой у его отца, а это означало, что ее ученики почти наверняка могут без проблем поступить в один из лучших университетов страны. Или же попасть в Сенат. Однако это также означало, что учеба в этой академии оказалась труднее, чем во всех прочих школах, ранее посещаемых Гэнси. До Генриетты он уделял поискам Глендауэра все свое внимание, а учеба в школе шла на очень отдаленном втором месте. Гэнси был достаточно умен и, опять-таки, хорошо учился, поэтому пропустить пару занятий или отодвинуть домашнюю работу на самое дно списка важных дел никогда не было для него особой проблемой. Но в Эгленби не было плохих оценок. Если средний балл был меньше четверки, тебя вышвыривали вон. А Дик Гэнси-второй ясно дал понять своему сыну, что если тот не сможет справиться с учебой в частной школе, то его попросту вычеркнут из завещания.

Впрочем, он сказал об этом очень вежливо, над тарелкой фетуччини.

Гэнси не мог пропускать занятия. Только не после того, как прогулял вчера. А к этому все шло.

Четырнадцать минут, чтобы доехать до школы, хотя на дорогу уходило пятнадцать. И Адама все еще не было.

Он ощутил, как из легких потихоньку выползает его давний страх.

«Только не паникуй. Ты ошибался насчет Ронана вчера. Просто прекрати. Смерть не так близко, как тебе кажется».

Окончательно расстроившись, Гэнси еще раз попытался позвонить на домашний номер Адама. Ноль. Ему нужно ехать. Адам, видимо, уехал на велосипеде, наверное, у него после школы работа, или же у него были какие-то дела, и он просто забыл сказать об этом другу. Заросшая травой дорога, ведшая к его дому, все еще была пуста.

Ну же, Адам.

Вытерев ладони о штаны, Гэнси взялся за руль и повел машину к школе.

До третьего урока у него не было возможности проверить, успел ли Адам к началу занятий. Третьим уроком у обоих стояла латынь. По какой-то необъяснимой причине это был единственный предмет, который Ронан никогда не пропускал. На латыни он был лучшим. Он учился безрадостно, но упорно, словно от этого зависела его жизнь. Сразу за ним по успеваемости шел Адам, звездный ученик Эгленби, первый по всем остальным предметам. Как и Ронан, Адам учился упорно, поскольку его жизнь и будущее _действительно_ зависели от этого.

Гэнси же предпочитал французский. Он говорил Хелен, что нецелесообразно изучать иностранный язык, если на нем не пишут меню в ресторанах, но для него французский и впрямь не составлял труда; его мать немного говорила на этом языке. Изначально Гэнси заставлял себя учить латынь, чтобы переводить исторические тексты, необходимые ему для поисков Глендауэра, но благодаря подкованности Ронана в этом языке он мог не слишком торопиться с его изучением.

Латынь проводили в Борден-хаусе, небольшом каркасном здании, стоявшем в противоположной стороне студгородка от Уэлч-холла, главного учебного корпуса. Когда Гэнси торопливо шел к корпусу через центральную лужайку, появился Ронан и легонько ткнул кулаком в предплечье Гэнси. Судя по его покрасневшим глазам, он не спал уже несколько дней.

– Где Пэрриш? – процедил Ронан сквозь зубы.
– Он сегодня ехал не со мной, – ответил Гэнси, еще больше мрачнея. Ронан и Адам вместе ходили на второй урок. – Ты его еще не видел?
– Его не было на уроке.

Кто-то ткнул Гэнси в лопатку сзади и выкрикнул «эй, мальчик Гэнси!», когда они шли мимо. Гэнси равнодушно поднял три пальца – символ приветствия у команды по гребле.

– Я звонил ему домой, – сказал он.
– Нашему Бедняку определенно нужен мобильник, – заявил Ронан.

Несколько месяцев назад Гэнси предложил купить Адаму мобильный телефон и тем самым положил начало самой длительной ссоры за всю историю их дружбы. Они неделю не разговаривали друг с другом, пока Ронан не сделал что-то еще более оскорбительное и тем самым переключил их внимание на себя.

– Линч!

Гэнси обернулся на голос; Ронан оборачиваться не стал. Владелец голоса шел к ним по зеленой площадке, но был еще слишком далеко, чтобы определить его личность – форма Эгленби обезличивала учеников.

– Линч! – снова выкрикнул он. – Я тебя порву нахрен!

Ронан даже не взглянул в сторону кричавшего. Он поправил ремень сумки на плече и продолжил движение.

– Чего это он? – полюбопытствовал Гэнси.
– Некоторые не могут смириться с поражением, – ответил Ронан.
– Это что, Кавински? Только не говори мне, что ты снова гонял по улицам.
– Ну так и не спрашивай меня об этом.

Гэнси прикинул, не следует ли ему установить для Ронана комендантский час. Или бросить греблю, чтобы проводить с ним больше времени по пятницам – он _знал_, что именно по пятницам Ронан чаще всего попадал в переделки на своем «БМВ». Возможно, он мог бы уговорить Ронана, чтобы тот…

Ронан снова поправил ремень, и на этот раз Гэнси присмотрелся к нему поближе. Сумка у него на плече была значительно больше, чем обычно, и Ронан нес ее очень аккуратно, словно боялся, что ее содержимое может высыпаться на землю.

– Почему ты сегодня с этой сумкой? – удивился Гэнси. – О, Боже, ты притащил эту птицу с собой, да?
– Ее нужно кормить каждые два часа.
– Откуда ты знаешь?
– Господи, Гэнси, из интернета, – Ронан открыл дверь Борден-хауса. Едва они переступили порог, все вокруг резко посинело. Полы корпуса были покрыты темно-синим ковролином, насколько хватало взгляда.

– Если тебя поймают с этой штукой…

Но Гэнси не мог вспомнить ни одной подходящей угрозы. Какое наказание могли назначить за то, что кто-то протащит в класс живую птицу? Он не был уверен, что в академии ранее бывали подобные прецеденты. Тогда он сказал:
– Если оно сдохнет у тебя в сумке, я запрещаю тебе выбрасывать труп в классе.
– Она, – поправил его Ронан. – Это самка.
– Я бы купился, если бы у него были какие-либо видимые половые признаки. Надеюсь, оно не заразит нас птичьим гриппом или еще чем-нибудь в этом роде.

Впрочем, он не думал о вороне Ронана. Он думал о том, что Адам так и не пришел сегодня на занятия.

Ронан и Гэнси заняли свои обычные места на задних партах в классе, устеленном синим ковролином. В другом конце класса Уэлк писал на доске глаголы. Когда Гэнси и Ронан вошли, рука Уэлка застыла на полуслове: internec-. И хотя у них не было ни единого повода думать, будто Уэлку интересна их беседа, у Гэнси на какой-то миг возникла странная мысль, что Уэлк прервал свое занятие из-за них; что учитель латыни перестал писать, чтобы подслушать, о чем они говорят. Подозрительность Адама теперь передалась и ему.

Ронан перехватил взгляд Уэлка и совершенно недружелюбно уставился в ответ. Невзирая на свой интерес к латыни, Ронан в начале учебного года заявил, что их учитель – социально недоразвитое ничтожество, и далее пояснил, почему невзлюбил его. Поскольку Ронан презирал вообще всех, то его суждения о людях вряд ли были объективными, но Гэнси вынужден был согласиться, что в присутствии Уэлка он чувствовал себя как-то не слишком комфортно. Пару раз он пытался завести с Уэлком разговор на тему истории Рима, прекрасно зная, как увлеченная научная беседа может повлиять на оценки, в противном случае остававшиеся абсолютно обезличенными. Но Уэлк был слишком молод, чтобы стать наставником, и слишком стар для сверстника, поэтому Гэнси так и не удалось найти к учителю подход.

Ронан все пялился на Уэлка. Он мастерски умел пялиться на людей. Под его взглядом возникало ощущение, будто он отнимает у тебя что-то очень важное.

Учитель латыни неловко отвел от них взгляд. Разобравшись с любопытным Уэлком, Ронан спросил:
– Так что ты будешь делать с Пэрришем?
– Наверное, поеду к нему домой после занятий. Как думаешь?
– Он, скорей всего, заболел.

Они переглянулись. «Мы уже придумываем для него отмазки», – подумал Гэнси. Ронан снова заглянул в сумку. В темноте Гэнси успел разглядеть вороний клювик. В любое другое время странная находка Линча – птенец ворона – привела бы его в восторг, но сейчас, когда Адам неизвестно где, эта находка не казалась ему волшебной. У него было ощущение, будто он провел много лет, по ниточке собирая совпадения, и в итоге выткал очень странное полотно – слишком тяжелое, чтобы тащить с собой, и слишком легкое, чтобы сослужить хоть какую-то службу.

– Мистер Гэнси, мистер Линч? – Уэлк внезапно возник рядом с их партами. Оба парня подняли головы, глядя на него: Гэнси вежливо, Ронан – враждебно.

– Ваша сумка, похоже, сегодня больше обычного, мистер Линч, – заметил Уэлк.
– Ну, знаете, как обычно говорят о мужчинах с большими сумками, – отозвался Ронан. – Ostendes tuum et ostendam meus*?

(* - лат.: я покажу тебе мой, если покажешь мне свой.)

Гэнси понятия не имел, что Ронан только что сказал, но, судя по ухмылке Линча, реплика была не слишком приличной. Выражение лица Уэлка подтвердило опасения Гэнси, но он лишь постучал по парте Ронана костяшками пальцев и отошел.

– Если будешь вести себя на уроке латыни как последнее дерьмо, хороших оценок не заработаешь, – сообщил Гэнси другу.

У Ронана не улыбка, а чистое золото.

– Так было в прошлом году, – парировал он.

Стоявший у доски Уэлк начал урок.
Адам так и не появился.



Глава 13

– Мам, зачем ты пригласила сюда Нив? – поинтересовалась Блу. Она стояла на кухонном столе вместе с матерью. Едва она пришла со школы, Мора привлекла ее к замене лампочек в отвратительной люстре из цветного стекла, свисавшей над столом. Этот сложный процесс требовал как минимум трех рук и откладывался до тех пор, пока в люстре не перегорало большинство лампочек. Блу была не против помочь. Ей требовалось какое-то занятие, чтобы отвлечься от грядущего прихода Гэнси. И заодно от того, что Адам так и не перезвонил ей. Стоило ей подумать о том, как она дала ему свой телефон вчера вечером, ее охватывала неуверенность, словно она теряла почву под ногами.

– Она – член нашей семьи, – мрачно ответила Мора, яростно хватаясь за крепление люстры и сражаясь с упрямой лампочкой.
– Член семьи, который приходит домой посреди ночи?

Мора бросила на дочь тяжелый взгляд:
– Ты, оказывается, родилась с очень большими ушами. Как странно, что я об этом позабыла. Она просто помогает мне искать кое-что, раз уж приехала.

Открылась парадная дверь. Ни Блу, ни Мора не обратили на это особого внимания, поскольку Калла и Персефона были где-то возле или внутри дома. Вряд ли это могла быть Калла, ибо она была вспыльчивым, но обладающим стабильными привычками существом, ведущим малоподвижный образ жизни, а вот Персефону часто носило по дому вместе со сквозняками.

Крепче ухватившись за абажур, Блу продолжала напирать:
– Что именно она ищет?
– Блу.
– Что именно?
– Ну, одного _человека_, – наконец, соизволила ответить Мора.
– Какого человека?

Впрочем, прежде чем мать успела ответить, они услышали мужской голос:
– Какой странный способ ведения бизнеса.

Обе медленно повернулись. Блу так долго держала руки поднятыми, что теперь, опустив их, почувствовала, что они затекли и стали резиновыми. Владелец голоса, сунув руки в карманы, стоял в дверях, ведших в переднюю. Он не был стар, ему было где-то за двадцать. Его черные волосы торчали во все стороны. В целом он был довольно симпатичным, но, чтобы признать его таковым, нужно было немного постараться. Все его черты, казалось, были несколько крупноваты для его лица.

Мора бросила взгляд на Блу, задрав бровь. Блу в ответ приподняла плечо. Непохоже, что он пришел сюда, чтобы убить их или украсть какую-нибудь аппаратуру.

– Какая, однако, странная манера входить в чужой дом, – парировала Мора, отпуская замученную ею люстру.
– Простите, – извинился парень. – У вас перед домом табличка, что это коммерческое предприятие.

Возле дома и впрямь была табличка, нарисованная от руки (хотя Блу не знала, кем именно), на которой было написано «ЭКСТРАСЕНС». А ниже…

– «Только по предварительной записи», – растолковала Мора парню, глазами указывая Блу на кухню. Блу оставила у кухонного стола корзину с выстиранным бельем, поверх которого на самом виду лежал один из лиловых кружевных бюстгальтеров Моры. Блу отказывалась чувствовать себя виноватой. Она ведь не могла предположить, что по кухне будут бродить какие-то незнакомые мужчины.

– Ну, в таком случае, я хотел бы записаться на прием, – сказал парень.

Еще один голос, донесшийся со стороны двери на лестницу, заставил их всех обернуться.

– Мы можем провести для вас тройной сеанс гадания, – уточнила Персефона. Она стояла у лестницы, такая маленькая и бледная, с огромной копной волос. Парень уставился на нее, хотя Блу не была уверена, то ли он обдумывал предложение Персефоны, то ли Персефона показалась ему чрезмерно экзотичной на первый взгляд.

– Это еще что такое? – наконец, спросил он.

Блу не сразу сообразила, что он имел в виду тройной сеанс гадания, а не Персефону. Мора спрыгнула со стола, приземлившись достаточно тяжело, чтобы зазвенели стаканы в посудном шкафу. Блу слезла со стола более грациозно. В конце концов, у нее в руках была коробка с лампочками.

Мора пояснила:
– Это значит, что мы втроем – Персефона, Калла и я – будем одновременно гадать вам на картах и сравнивать свои толкования. Знаете, она не каждому предлагает подобное.
– Это стоит дороже?
– Нет, если поможете заменить одну упрямую лампочку, – сказала Мора, вытирая руки о джинсы.
– Отлично, – согласился парень, но в его голосе сквозили раздосадованные нотки. Мора жестом велела Блу передать ему лампочку и обратилась к Персефоне:
– Ты не могла бы позвать Каллу?
– О-хо-хо, – тихо произнесла Персефона, а поскольку ее голос и без того был тихим, то теперь ее вообще было едва слышно. Тем не менее, она повернулась и направилась на второй этаж. Ее босые ноги ступали по лестнице совершенно беззвучно.

Мора пристально посмотрела на Блу, задавая ей безмолвный вопрос. Блу пожала плечами, соглашаясь.

– Моя дочь Блу будет сидеть в комнате вместе с нами, если вы не против. В ее присутствии гадание будет более точным.

Бросив на Блу равнодушный взгляд, парень взобрался на стол, слегка затрещавший под его весом. Он пыхтел и пыхтел, пытаясь выкрутить застрявшую лампочку.

– Вот, теперь вы понимаете, в чем проблема, – сказала Мора. – Как вас зовут?
– О, – отозвался он, таща лампочку из гнезда. – А можно мне сохранить анонимность?
– Мы ясновидящие, а не стриптизерши, – напомнила ему Мора.

Блу рассмеялась, но парень смеяться не стал. Она решила, что с его стороны это не очень-то справедливо; возможно, шутка была глупая, но все равно ведь смешно.

На кухне мгновенно стало светлее, когда заработала новая лампочка. Парень молча шагнул со стола на табурет и лишь потом на пол.

– Мы будем осмотрительны, – пообещала ему Мора и жестом велела ему следовать за ней.

В гадальной комнате парень осматривался по сторонам с бесстрастным интересом. Его взгляд скользнул по свечам, растениям в горшках, аромалампам, массивной люстре, грубовато сколоченному столу, занимавшему бОльшую часть комнаты, кружевным занавескам – и, наконец, остановился на фотографии Стива Мартина в рамке.

– Она с автографом, – гордо произнесла Мора, заметив, что фотография привлекла его внимание. – А вот и Калла.

Калла впорхнула в комнату; ее брови были сердито сдвинуты к переносице – ей явно не понравилось, что ее потревожили. Ее губы были угрожающего оттенка фиолетового, придававшего ее маленькому рту под острым носом ромбовидную форму. Калла одарила парня уничтожающим взглядом, мгновенно прозондировав всю глубину его души и обнаружив ее в состоянии сильной жажды. Затем она взяла с полки свою колоду карт и плюхнулась на стул во главе стола. Персефона стояла в дверях у нее за спиной, сжимая и разжимая руки. Блу поспешно втиснулась на стул у другого конца стола. Теперь комната казалась куда меньше, чем несколько минут назад. В основном из-за Каллы.

– Присядьте, – вежливо предложила Персефона, а Калла отнюдь не вежливо добавила:
– Что вы хотите узнать?

Парень уселся на стул. Мора села за стол напротив него, как раз между Каллой и Персефоной (и ее белой гривой). Блу, как всегда, сидела чуть поодаль.

– Я бы не хотел говорить, – ответил он. – Может быть, вы сами мне скажете.

Окаймленная фиолетовым улыбка Каллы превратилась в злодейский оскал:
– Может, и скажем.

Мора подтолкнула свою колоду карт по столу в сторону парня и велела ему перетасовать их. Он мастерски и почти бездумно выполнил ее просьбу. Когда он закончил, Персефона и Калла проделали то же самое.

– Вы уже бывали на сеансах гадания, – отметила Мора. Парень утвердительно хмыкнул, но больше не издал ни звука. Блу чуяла, что он боится, как бы не выдать о себе какую-нибудь информацию, которая позволит им смухлевать. Но ей не казалось, что он настроен скептически. Скорее, он скептически относился конкретно к _ним_.

Мора забрала у него свою колоду. Этой колодой она пользовалась столько, сколько Блу себя помнила, и карты давно истрепались по краям. Это была стандартная колода карт таро, выглядевшая впечатляюще лишь настолько, насколько того хотелось хозяйке. Мора выбрала десять карт и выложила их на стол. Калла сделала то же самое со своей чуть более новой колодой – она заменила карты несколько лет назад, после неприятного инцидента, из-за которого ее старые карты ей разонравились. В комнате было так тихо, что можно было различить шуршание карт, передвигаемых по неровной, выщербленной столешнице. Персефона держала карты в своих длинных-предлинных руках, напряженно глядя на парня. Наконец, она выложила только две карты, одну с одного конца развернутой веером колоды, другую с другого. Блу обожала наблюдать, как Персефона раскладывает карты; этот почти откровенный поворот кисти и звук, издаваемый картой при соприкосновении с поверхностью стола, с присущей Персефоне ловкостью рук больше походили на балет. В ее руках и сами карты выглядели как некий потусторонний предмет. У Персефоны карты были чуть крупнее, чем у Моры и Каллы, а изображения на них – довольно любопытные. Переплетающиеся линии и смазанные фоны лишь намекали на фигуры; Блу никогда не видела ничего подобного среди карт таро. Мора как-то говорила ей, что задавать Персефоне вопросы трудно, если они задаются из праздного любопытства, и получение ответов на них не является для тебя абсолютной необходимостью, поэтому Блу так и не узнала, откуда взялась эта колода.

Разложив карты, Мора, Калла и Персефона принялись изучать выкладку. Блу попыталась рассмотреть хоть что-нибудь, но ей мешали их низко склоненные головы. Сидя так близко к парню, она старалась не обращать внимания на исходивший от него мощный химический запах мужского геля для душа. Гели с таким запахом обычно продавались в черных флаконах, а на этикетках было написано что-то вроде «ШОК» или «ВОЗБУЖДЕНИЕ». Или «ЛОПАТОЙ ПО БАШКЕ».

Калла заговорила первой. Она перевернула тройку мечей и показала ее парню. На ее карте три меча пронзали темное, истекавшее кровью сердце в тон ее губной помады:
– Вы потеряли близкого человека.

Парень уставился на свои руки.
– Я потерял… – начал было он, затем призадумался, прежде чем закончить, – …много чего.

Мора плотно сжала губы. Калла задрала бровь. Они переглянулись. Блу знала обеих достаточно хорошо, чтобы расшифровать эти взгляды. Мора спрашивала: «Ну, и что ты думаешь?» Взгляд Каллы отвечал: «Это плохо». Взгляд Персефоны не говорил вообще ничего.

Мора тронула край пятерки пентаклей и заметила:
– У вас туго с деньгами.

На ее карте был изображен мужчина с костылем, пробиравшийся по снегу под витражным окном, и женщина, придерживавшая края шали под подбородком.

– Из-за женщины, – добавила она.

Взгляд мужчины оставался твердым:
– Мои родители обладали значительными ресурсами. Мой отец оказался замешан в скандале в связи со своим бизнесом. Теперь они развелись, и денег нет. По крайней мере, для меня.

До странного неприятный способ изложения событий. Сухая, безжалостная констатация фактов.

Мора вытерла руки о штаны. Указала на еще одну карту:
– Сейчас у вас скучная, утомительная работа. Вы в ней профи, но она вас утомляет.

Его губы сжались в тонкую линию: Мора попала в точку.

Персефона коснулась первой вытащенной ею карты. Рыцарь Пентаклей. Мужчина в доспехах, сидя верхом на лошади, холодным взглядом окидывает лежавшее перед ним поле. В руке он держит монету. Блу казалось, что на монете что-то изображено, если присмотреться как следует. Три изогнутые линии, вытянутый треугольник с крючковатыми углами. Тот же рисунок, виденный ею на церковном дворе, нарисованный Морой и попадавшийся в дневнике.

Впрочем, нет, когда она стала всматриваться, то разглядела всего лишь едва заметную пятиконечную звезду. Пентакль, давший имя этой карте.

Персефона заговорила тихим, но отчетливым голосом:
– Вы что-то ищете.

Голова мужчины дернулась в ее сторону.

На карте Каллы, лежавшей рядом с картой Персефоны, также был изображен Рыцарь Пентаклей. Очень необычно, что эти две колоды выдали одинаковый вариант. Еще более странным было то, что из колоды Моры также выпал Рыцарь Пентаклей. Три рыцаря с ледяными глазами обозревали окрестности.

Опять это число – три.

Калла с горечью отметила:
– Вы готовы на что угодно, чтобы найти это. Вы годами работали над этим.
– Да, – резко бросил парень, удивив их яростью, прозвучавшей в его голосе. – Но сколько еще мне искать? Я найду то, что ищу?

Три женщины снова взглянули на разложенные карты, ища ответ на его вопрос. Блу тоже посмотрела. Хоть она и не обладала тонким видением, но знала, что означает каждая карта. Ее внимание привлекла Башня, что означало резкие перемены в жизни, а затем ее взгляд переместился на последнюю карту в выкладке – Паж Кубков. Блу посмотрела на хмурившуюся мать. Нет, Паж Кубков не имел негативного значения; вообще-то, Мора, гадая для себя, всегда говорила, что именно эта карта олицетворяет для нее Блу.

«Ты – Паж Кубков, – как-то сказала она дочери. – Ты только посмотри, какой потенциал она держит в этой чаше. Гляди, она даже внешне похожа на тебя!»

А сейчас, на этом сеансе, на столе лежала не просто одна карта с Пажем Кубков. Как и Рыцарь Пентаклей, этих карт было три. Три молодые женщины, держащие в руке чашу, полную возможностей – и все они с лицом Блу. Лицо Моры все мрачнело, мрачнело, мрачнело.

Блу ощутила мороз по коже. Внезапно ей показалось, что веренице судеб, с которыми она была связана, не было конца. Гэнси, Адам, то невидимое место, которое Нив увидела в гадальной чаше, и этот странный парень, сидящий рядом с ней. Ее сердце колотилось как бешеное.

Мора вскочила на ноги так резко, что ее стул опрокинулся и отлетел к стене.
– Сеанс окончен, – рыкнула она.

Изумленный взгляд Персефоны метнулся к лицу Моры, а Калла выглядела озадаченной, но, кажется, довольной назревающим конфликтом. Блу просто не узнавала мать.

– Прошу прощения? – парень удивленно поднял брови. – Но другие карты…
– Вы слышали, что она сказала, – едко заметила Калла. Блу не могла понять, действительно ли Калла чувствует себя не в своей тарелке или же просто поддерживает решение Моры. – Гадание окончено.
– Вон из моего дома, – приказала Мора. А затем, словно вдруг решив проявить вежливость, добавила: – Немедленно. Спасибо. До свидания.

Калла отступила в сторону, чтобы Мора могла метнуться к парадной двери. Мора указала парню на порог.
– Я оскорблен до глубины души, – поднявшись на ноги, сообщил парень.

Мора не ответила. Едва он вышел на крыльцо, она захлопнула дверь за его спиной.
В шкафчиках снова зазвенела посуда.

Калла перешла к окну. Она отодвинула занавески и прижалась лбом к стеклу, чтобы посмотреть, как он уезжает. Мора мерила шагами комнату вдоль стола. Блу хотела было задать вопрос, затем передумала, снова открыла рот – и снова передумала. Ей казалось неправильным что-либо спрашивать, раз уж никто другой не спрашивает.

– Какой неприятный молодой человек, – констатировала Персефона.

Калла отпустила занавески и дала им закрыться.
– Я запомнила номер его машины, – заявила она.
– Надеюсь, он _никогда_ не найдет то, что ищет, – отозвалась Мора.

Забрав со стола свои карты, Персефона с некоторым сожалением добавила:
– Но он очень старается. Я склонна считать, что он кое-что найдет.

Мора крутанулась на пятках, поворачиваясь к дочери:
– Блу, если ты когда-нибудь снова увидишь этого человека, держись от него подальше.
– Нет, – поправила ее Калла. – Двинь ему по яйцам. А уж потом – _беги_ от него подальше.



Глава 14

Хелен, старшая сестра Гэнси, позвонила как раз тогда, когда Гэнси съезжал на грунтовую дорогу, ведшую к дому Пэрришей. Отвечать на звонки в Чушке всегда было делом непростым. Следовало начать с того, что «камаро» был оснащен механической коробкой передач, и закончить тем, что он гудел как грузовик, а помимо этого телефонному разговору часто мешало рулевое управление, электрические помехи и закоптелая рукоятка рычага переключения скоростей. Закончилось тем, что голос Хелен был почти неразличим на фоне шума, и Гэнси едва не съехал в канаву.

– Когда у мамы день рождения? – спросила Хелен. Гэнси был одновременно и рад слышать ее, и раздражен тем, что его побеспокоили по такому банальному вопросу. По большей части они с сестрой неплохо ладили; и брат, и сестра Гэнси принадлежали к редкому и мудреному виду существ, поэтому в компании друг друга им не приходилось притворяться теми, кем они не были.

– Ты же занимаешься организацией свадеб, – укорил ее Гэнси. Откуда ни возьмись на дорогу выскочила собака. Она яростно лаяла, пытаясь укусить колесо «камаро». – Разве тебе по долгу службы не положено помнить даты?
– То есть, ты не помнишь, – констатировала Хелен. – И я больше не занимаюсь свадьбами. Ну, разве что по совместительству. Ну… В общем, постоянно, но не каждый день.

Хелен не было нужды заниматься какой-либо работой. У нее была не карьера, а хобби, касавшееся жизней других людей.

– Я помню, – напряженно возразил Гэнси. – Десятого мая.

Привязанный во дворе первого дома метис лабрадора жалобно гавкнул, когда Гэнси проехал мимо. Другой пес по-прежнему бежал за машиной, рыча не хуже двигателя. Трое мальчишек в безрукавках в одном из дворов расстреливали из духовых ружей пустые бутылки из-под молока; они проорали «Эй, Голливуд!» и по-дружески прицелились в колеса Чушки. Затем они изобразили, будто держат у головы мобильники. Гэнси охватило странное чувство при виде этих ребят, их братских отношений и того, как здорово они вписывались в эту обстановку, будучи продуктами своего нынешнего окружения. Впрочем, он не был уверен, завидует ли им или жалеет. Все вокруг было покрыто толстым слоем пыли.

– Где ты? – полюбопытствовала Хелен. – Судя по звуку, ты на съемках какого-нибудь блокбастера Гая Ричи.
– Я еду повидаться с другом.
– С тем грубияном или с голодранцем?
– Хелен.
– Прости, – ответила она. – Я имела в виду: Капитан Фригидность или Мальчик-из-трейлера.
– _Хелен_.

Технически нельзя было сказать, что Адам живет в трейлерном городке, поскольку все дома здесь были спаренными вагонами. Адам говорил ему, что последний классический одинарный трейлер отсюда вывезли несколько лет назад, но его тон при этом был ироничным, словно и сам прекрасно понимал, что спаренный трейлер – все равно трейлер, как ни крути.

– Папа называет их куда более оскорбительными именами, – ответила Хелен. – Мама просила передать, что вчера прислали одну из этих твоих странных книжек по эзотерике. Ты вообще собираешься домой в ближайшее время?
– Возможно, – протянул Гэнси. Почему-то встреча с родителями каждый раз напоминала ему о том, что он мало чего достиг, что они с Хелен были так похожи, что у него множество красных галстуков в шкафу, и что он медленно превращался в такого человека, каким Ронан страшно боялся когда-нибудь стать. Он подъехал к светло-голубому спаренному трейлеру, в котором жили Пэрриши. – Может быть, приеду на мамин день рождения. Мне пора. Тут могут начаться разборки.

Динамик мобильника превратил смех сестры в невнятный шорох:
– Тебя послушать, так ты прямо крутой перец. Я почти уверена, что прямо сейчас ты слушаешь диск под названием «Звуки преступления», а сам шаришься по телкам в своем «камаро» неподалеку от одежного универмага.
– Пока, Хелен, – сказал ей Гэнси, нажал кнопку отбоя и вылез из машины.

Толстые, блестящие пчелы-плотники взвились вверх, отвлеченные его появлением от разрушения деревянных ступенек. Постучав в дверь, Гэнси окинул взглядом мерзкую, неухоженную, засохшую лужайку. Ему и раньше следовало бы догадаться, что в Генриетте красота стоит денег, но почему-то это ни разу не приходило ему в голову. И неважно, сколько раз Адам говорил ему о том, что он безрассудно относится к деньгам – умнее он определенно не становился.

«Здесь нет весны», – осознал Гэнси, и эта мысль оказалась неожиданно мрачной.

К двери подошла мать Адама. Она напоминала тень своего сына – то же вытянутое худощавое лицо, те же широко посаженные глаза. По сравнению с матерью Гэнси она выглядела преждевременно состарившейся и ожесточенной.
– Адам на заднем дворе, – пробурчала она, прежде чем он успел что-либо у нее спросить. Она быстро глянула на него и отвела глаза, не выдерживая его взгляда. Гэнси никогда не переставал изумляться реакции родителей Адама на форменный свитер Эгленби. Они знали о нем все, что им требовалось знать, еще до того, как он вообще открыл рот.
– Спасибо, – поблагодарил ее Гэнси, но во рту все равно остался привкус опилок. В любом случае, она уже закрывала дверь.

Под ветхим навесом на заднем дворе он обнаружил Адама лежащим под старым «бонневиллем», поднятым на рампу. Его не сразу можно было заметить в прохладной голубой тени. Из-под машины торчал пустой маслосборник. Снизу не доносилось ни звука, и Гэнси подозревал, что Адам не столько работает, сколько старается не пересекаться с родителями.
– Эй, приятель, – позвал он Адама.

Колени Адама согнулись, словно он уже собирался выбраться из-под машины, но он так и не сделал этого.
– Как дела? – спросил он безжизненным тоном.

Гэнси знал, что означает это нежелание немедленно вылезти из-под машины. Грудь распирали гнев и чувство вины. В этой ситуации с Адамом его больше всего расстраивало то, что она находилась за пределами его влияния и контроля. Он вообще никак не мог ею управлять. Он бросил на рабочий стол тетрадь:
– Это конспект за сегодня. Я не мог сказать преподавателям, что ты болен. Ты слишком много занятий пропустил в прошлом месяце.

Голос Адама был ровным:
– Тогда что ты им сказал?

Из-под машины раздался скрежет какого-то инструмента, но без особого энтузиазма.

– Ладно тебе, Пэрриш. Вылезай, – попросил Гэнси. – Давай покончим с этим.

И вздрогнул от неожиданности, когда в ладонь ему ткнулся холодный собачий нос – это была дворняжка, которая так свирепо атаковала колеса его машины чуть ранее. Он неохотно почесал ее за куцым ухом и отдернул руку, когда псина прыгнула к машине и облаяла зашевелившиеся ноги Адама. Сначала из-под машины показались порванные на коленях камуфляжные рабочие штаны Адама, затем линялая футболка с логотипом кока-колы, и, наконец, его лицо. Щеку заливал синяк, красный и вспухающий, как новая галактика. Более темная отметина расплылась на переносице.

– Я сейчас же заберу тебя отсюда! – мгновенно выпалил Гэнси.
– Будет только хуже, когда я вернусь, – возразил Адам.
– Я имел в виду – насовсем. Переезжай в Монмут. Да сколько можно!

Адам поднялся на ноги. Собака восторженно скакала вокруг него, словно он только что вернулся с другой планеты, а не лежал под машиной. Он устало спросил:
– А что будет потом, когда поиски Глендауэра уведут тебя из Генриетты?

Гэнси не мог утверждать наверняка, что этого не произойдет.
– Тогда ты поедешь со мной.
– С тобой? И дальше что? Выходит, я напрасно пахал все это время в Эгленби. Мне придется снова начинать сначала в другой школе.

Когда-то Адам сказал Гэнси: «Никому не интересно слушать историю про “из грязи в князи”, пока она не станет свершившимся фактом». Но эту историю невозможно будет закончить, если Адам опять начнет пропускать занятия. Хэппи-энд невозможен, если он не заработает себе приличные оценки.

– Тебе не придется ходить в такую школу, как Эгленби. Необязательно ведь поступать в университет из лучшей десятки. Есть и другие способы достичь успеха.

Адам тут же отреагировал:
– Гэнси, я не критикую тебя за то, чем ты занимаешься.

Это был неловкий разговор, ибо Гэнси знал, что Адаму приходилось собрать всю волю в кулак, чтобы принять его обоснования для поисков Глендауэра. У Адама было множество причин равнодушно относиться к туманным тревогам Гэнси, к его негодованию за то, что вселенная наделила его богатыми родителями, и его постоянным сомнениям, есть ли в его жизни какая-либо более грандиозная цель. Гэнси знал, что должен оставить след в этом мире, должен изменить его, раз уж ему дали такую фору, а иначе он окажется худшим человеком на планете.

«Бедняки грустят, что они бедные, – задумчиво отмечал Адам, – и тут выясняется, что богачи грустят, что они богаты». На что Ронан ответил: «Эй, я богат, и мне это не мешает».

Но вслух Гэнси произнес:
– Ну и ладно. Найдем другую приличную школу. Сыграем в эту игру как положено. Придумаем тебе новую жизнь.

Адам потянулся мимо него за тряпкой и принялся вытирать запачканные машинным маслом пальцы:
– Мне также придется искать подработки на новом месте. За один день это не делается. Знаешь, сколько я искал эту работу?

Он имел в виду вовсе не этот дряхлый гараж возле трейлера, принадлежавшего его отцу. Это были всего лишь ежедневные домашние обязанности. Адам работал на трех работах, самой важной из которых было место на трейлерном заводе, расположенном сразу за городской чертой Генриетты.

– Я могу тебя подстраховать, пока не найдешь что-нибудь.

Воцарилось очень долгое молчание. Адам продолжал оттирать грязные пальцы тряпкой, не глядя на Гэнси. Они уже не раз и не два говорили на эту тему, и за эти несколько минут тишины оба вспоминали, как спорили об этом дни напролет. Они уже столько раз произносили эти слова, что их не нужно было повторять снова.

Успех ничего не значил для Адама, если он не добился его самостоятельно.

Гэнси изо всех сил старался говорить ровным тоном, но в его словах все же сквозила некая доля раздражения:
– И поэтому ты не хочешь уехать отсюда? Потому что гордый? Да он убьет тебя.
– Ты насмотрелся криминальной хроники.
– Я смотрю вечерние новости, Адам! – огрызнулся Гэнси. – Почему ты не хочешь, чтоб Ронан научил тебя драться? Он уже дважды предлагал тебе помощь. И он ведь всерьез.

Адам аккуратно сложил грязную тряпку и положил ее поверх ящика с инструментами. Под навесом хранилось много всякого барахла. Новые ящики и полки для инструментов, календари с полуголыми женщинами, сверхмощные компрессоры и прочие предметы, которые мистер Пэрриш счел более ценными и важными, чем школьная форма Адама.
– Потому что тогда он _точно_ убьет меня.
– Не понимаю.
– У него есть пистолет, – пояснил Адам.
– Господи Иисусе! – выдохнул Гэнси.

Опустив ладонь на голову прыгавшей вокруг дворняжки – она буквально обезумела от счастья – Адам выглянул из-под навеса, чтобы посмотреть на дорогу. Ему не требовалось объяснять Гэнси, кого он высматривает.
– Ну же, Адам, – умоляющим тоном произнес Гэнси. "Прошу тебя". – У нас получится.

У Адама меж бровей залегла складка, когда он отвернулся. Но смотрел он не на трейлеры, а мимо них, на ровное бесконечное поле с клочками сухой травы. Здесь много чего выживало, но при этом не жило.
– И тогда я никогда не стану независимым, – ответил он. – Если я позволю тебе подстраховывать меня, тогда я буду принадлежать тебе. Сейчас я принадлежу ему, а потом просто сменю хозяина.

Это ранило Гэнси куда больнее, чем он ожидал. Бывали дни, когда его утешала только мысль, что его дружба с Адамом существовала в той зоне, где деньги не имели никакого влияния. Все, что говорило об обратном, причиняло Гэнси боль, в которой он никогда бы никому не признался. Он осторожно спросил:
– Так вот, значит, как ты обо мне думаешь?
– Ты не знаешь, каково это, Гэнси, – вздохнул Адам. – Ты ничего не знаешь о деньгах, хотя их у тебя навалом. Ты не знаешь, как люди смотрят на меня и на тебя из-за этого. Это все, что им требуется знать о нас. Они будут считать, что я – твой карманный песик.

«Выходит, я – это только мои деньги. Люди видят только это, даже Адам».

– Ты что же, думаешь, что твои планы сработают, если ты будешь пропускать школу и работу, потому что позволяешь отцу избивать тебя до потери пульса? – выпалил Гэнси в ответ. – Да ты ничуть не лучше своей матери. Ты считаешь, что заслужил это.

Адам без предупреждения смахнул коробку с гвоздями с соседней полки. Оба вздрогнули от грохота, когда коробка ударилась о бетонный пол. Адам повернулся к Гэнси спиной и сложил руки на груди.
– Не притворяйся, что хоть что-нибудь понимаешь, – сказал он. – Не смей являться сюда и делать вид, что знаешь, каково это.

Гэнси приказал себе просто взять и уйти. И больше ничего не говорить. Но все же сказал напоследок:
– В таком случае, не притворяйся, что тебе есть чем гордиться.

Едва он произнес эти слова, он уже понял, что это несправедливо, а даже если бы было справедливо, то все равно неправильно. Но он не жалел о том, что сказал это.

Он направился обратно к своему «камаро» и вытащил из машины телефон, чтобы позвонить Ронану, но сигнал сети полностью отсутствовал. Такое нередко случалось в Генриетте. Обычно Гэнси воспринимал это как знак, что на энергетику в городе влияло что-то потустороннее, вырубая мобильную сеть, а порой и электричество. Теперь же он решил, что это, видимо, подтверждает его неспособность достучаться до кого-либо.

Закрыв глаза, он подумал о расплывающемся по лицу Адама синяке и о краснеющей отметине на переносице. Он представил, как однажды приедет сюда и обнаружит, что Адама здесь нет, что он в больнице, или еще хуже – что Адам здесь, но из него успели выбить, вытрясти что-то очень важное. От одной только попытки представить эту картину его замутило.

Машина слегка качнулась, и Гэнси открыл глаза, когда скрипнула дверца со стороны пассажирского сиденья.
– Погоди, Гэнси, – запыхавшись, выдохнул Адам. Он согнулся едва ли не пополам, чтобы заглянуть в машину через окно. Его синяк при этом освещении выглядел жутко. Кожа вокруг него казалась прозрачной. – Не уезжай вот так, будто…

Гэнси уронил руки с рулевого колеса себе на колени и уставился на друга. Сейчас Адам скажет ему, чтобы он не принимал все сказанное на свой счет. Но Гэнси все равно казалось, что это был камень в его огород.
– Я лишь пытаюсь помочь.
– Я знаю, – ответил Адам. – Знаю. Но я не могу так. Я не смогу ужиться с самим собой.

Гэнси ничего не понял, но кивнул. Он хотел, чтобы все это закончилось; он хотел отмотать время назад, на вчерашний день, когда они с Ронаном и Адамом слушали запись на его диктофоне, и лицо Адама еще не было разбито. За спиной Адама он увидел миссис Пэрриш, наблюдавшую за ними с крыльца. Адам на мгновение прикрыл глаза. Гэнси видел, как под тонкой кожей век двигаются глазные яблоки, будто Адам грезил наяву.

А затем он одним легким движением скользнул на пассажирское сиденье. Гэнси открыл было рот, чтобы задать вопрос, но так и не задал.
– Поехали, – сказал ему Адам. Он не смотрел на Гэнси. Его мать уставилась на них с крыльца, но на нее он тоже не смотрел. – Мы ведь собирались к этим экстрасенсам, таков был план? Ну, так давай придерживаться плана.
– Да, но…
– Мне нужно вернуться к десяти.

Вот теперь Адам поднял глаза на Гэнси. В его взгляде читалась свирепая холодность, что-то, не имевшее названия, и Гэнси боялся, что в один прекрасный день оно могло полностью захватить его друга. Он знал, что это просто компромисс, рискованный подарок, от которого он мог запросто отказаться. Поколебавшись мгновение, Гэнси легонько ударил кулаком о кулак Адама. Адам опустил стекло и ухватился рукой за крышу машины, словно испытывал потребность держаться за что-нибудь, для равновесия.

Когда «камаро» медленно двинулся по узкой грунтовой дороге, путь им перекрыл синий грузовичок «тойота», подъезжавший к дому. Адам перестал дышать. Сквозь лобовое стекло Гэнси встретился взглядом с отцом Адама. Роберт Пэрриш был здоровенным детиной, выцветшим, как поле в августе, выросшим из пыли, в которой стояли трейлеры. У него были маленькие темные глаза, в которых Гэнси не видел ни единого намека на родство с Адамом.

Роберт Пэрриш сплюнул из окна. Он не стал сдавать в сторону, чтобы дать им проехать. Адам отвернулся и смотрел на кукурузное поле, но Гэнси не отводил взгляд.

– Тебе необязательно ехать со мной, – сказал Гэнси, потому что должен был это сказать. Голос Адама звучал будто издалека:
– Я еду с тобой.

Выкрутив руль, Гэнси поддал газу. Чушка рванулась прочь с дороги, взрывая колесами грунт и поднимая тучу пыли, и нырнула в мелкую придорожную канаву. Сердце Гэнси гулко колотилось в груди в предвкушении опасности. Ему так хотелось выкрикнуть в лицо отцу Адама все, что он думал о нем.

Когда они выехали обратно на дорогу позади «тойоты», Гэнси чувствовал, что Роберт Пэрриш провожает их взглядом. И тяжесть этого взгляда обещала куда более яркое будущее, чем любое предсказание ясновидящего.



Глава 15

Разумеется, Гэнси опоздал на сеанс. Назначенное время настало и прошло. Гэнси не появился. И, что расстраивало еще больше, Адам так и не позвонил. Блу отодвинула занавески, чтобы выглянуть на улицу, но увидела там лишь обычное вечернее движение машин.

Мора пыталась придумать какое-то оправдание.
– Может, он неправильно записал время, – предположила она. Но Блу не думала, что он неправильно записал время.

Прошло еще десять минут.
– Может, у него сломалась машина, – сказала Мора. Но Блу не думала, что у него сломалась машина.

Калла взяла книгу, которую читала, и начала подниматься по лестнице. Сверху до них донесся ее голос:
– Да, кстати. Тебе надо отогнать наш «форд» в ремонт, чтобы там посмотрели, что с тем ремнем. Я вижу поломку в твоем будущем. Прямо возле того стремного мебельного магазина. Очень уродливый мужик с мобилкой остановится и будет навязывать тебе свою помощь.

Может, она и впрямь видела поломку в будущем Моры, но, вполне возможно, что она просто преувеличивала. Мора на всякий случай сделала пометку в календаре.

– Может, я случайно назвала ему завтрашнюю дату, а не сегодняшнюю, – задумчиво протянула она. Персефона пробормотала:
– Это всегда возможно, – а потом добавила, – наверное, я испеку пирог.

Блу бросила на Персефону тревожный взгляд. Выпечка в ее исполнении занимала немало времени и всегда делалась с любовью, и Персефона не любила, когда ее прерывали во время этого процесса. Она бы не взялась за пирог, если бы действительно считала, что приезд Гэнси может прервать ее занятие.

Мора пристально посмотрела на Персефону, прежде чем вытащить из холодильника пакет с патиссонами и пачку масла. Теперь Блу знала, как пройдет остаток дня. Персефона испечет что-то сладкое. Мора приготовит что-нибудь со сливочным маслом. Потом из своей комнаты выйдет Калла и приготовит что-нибудь с колбасой или беконом. Так у них обычно было каждый вечер, если никто заранее не спланировал, что готовить на ужин.

Блу не думала, что Мора записала Гэнси на завтра, а не на сегодня. Скорей всего, Гэнси посмотрел на часы на приборной доске своего «мерседеса» или «астон мартина» и решил, что сеанс гадания помешает его тренировке по скалолазанию или ракетболлу. А потом он просто забил, как и Адам забил и не позвонил ей. Впрочем, она не удивилась. Такое поведение полностью укладывалось в ее представления о «черноперых».

Едва Блу приготовилась хандрить наверху в компании шитья и пока не выученных уроков, из Телефонной комнаты послышался вой Орлы, который постепенно сформировался в слова:
– Перед домом стоит «камаро» 1973 года выпуска! +Его цвет подходит к моим ногтям_!

Когда Блу в последний раз видела ногти Орлы, они были выкрашены в какую-то дикую пеструю смесь. Интересно, как выглядит «камаро» 1973 года выпуска с такой покраской, но если он и впрямь такой же пестрый, то это, должно быть, впечатляюще смотрится. Она также была уверена, что Орла, вероятно, разговаривает по телефону с клиентом, иначе она бы уже была внизу и поедала бы приехавших глазами.

– Ну вот, началось, – Мора бросила патиссоны в раковину. На кухне показалась Калла, обменявшаяся с Персефоной проницательными взглядами.

У Блу сердце ушло в пятки.

_Гэнси. Только это, и больше ничего_.

В дверь позвонили.

– Ты готова? – спросила Калла у Блу.

Гэнси – парень, которого ей предстояло либо убить, либо полюбить. Или и то, и другое. Как тут приготовишься… Поэтому Мора просто открыла дверь.

На пороге стояли трое мальчишек, освещенные со спины заходящим солнцем – так же на их пороге появилась Нив несколько недель назад. Все трое сложены по-разному: один широкоплечий, другой накачанный, третий худой и жилистый.

– Простите, я опоздал, – сказал широкоплечий парень, стоявший впереди. В дом вместе с ним вплыл замах мяты – тот же запах, что и на церковном дворе. – Это проблема?

Блу узнала этот голос.
Она потянулась к перилам лестницы, чтобы удержаться на ногах, когда в коридор шагнул Президент-с-Мобилкой.

«Нет. Только не он». Все это время она гадала, как именно Гэнси умрет, а, оказывается, она просто задушит его. Прямо в ресторане Нино, под громогласные звуки музыки, которая заглушит его голос, а запах мяты перебьется чесноком. Теперь, когда она уже оценила обстановку и смекнула, что к чему, все казалось очевидным.

В коридоре их дома он выглядел менее представительно, но лишь потому, что жара заставила его небрежно закатать рукава рубашки и снять галстук. Его темно-русые волосы тоже были в беспорядке, присущем всем прическам при такой жаркой погоде в Вирджинии. Но на руке у него по-прежнему сидели дорогущие часы, такие огромные, что ими можно было нокаутировать грабителей банков, и от него исходило то же благородное сияние. Такое сияние говорило о том, что не только он, но и его отец, и дед, и прадед никогда не были бедняками. Блу не знала, то ли он и впрямь невероятно хорошо выглядит, то ли просто невероятно богат. Возможно, это одно и то же.

Гэнси. Это был Гэнси.

И это значило, что дневник принадлежит ему.
Это значило, что _Адам_ с ним в одной компании.

– Ну-у, – протянула Мора. Ее определенно снедало любопытство, а это было куда важнее, чем какие-либо расписания. – Вы не слишком опоздали. Проходите в гадальную комнату. Назоветесь или как?

Разумеется, Президент-с-Мобилкой притащил почти всю свою свиту, бывшую с ним у Нино – всех, кроме Чумазого мальчишки. Они втроем заполонили холл, и вели себя так шумно и так по-мужски, и явно чувствовали себя настолько комфортно друг с другом, что не позволяли больше никому вливаться в их компанию. Они были как стая молодых, стройных животных, облеченных в защитную броню модных наручных часов, туфель-топсайдеров и дорогой школьной формы. Даже татуировка колкого парня, врезанная в позвонки у основания его шеи чуть выше воротника, выглядела оружием, необъяснимым образом угрожавшим Блу острыми клинками.

– Гэнси, – представился Президент-с-Мобилкой, указывая на себя. – Адам. Ронан. Куда нам садиться? Туда? – он указал на гадальную комнату раскрытой ладонью, словно регулировал дорожное движение.
– Туда, – подтвердила Мора. – Кстати, это моя дочь. Она будет присутствовать на сеансе, если вы не против.

Взгляд Гэнси упал на Блу. До этого он вежливо улыбался, но теперь его лицо застыло в полуулыбке.

– И снова привет, – сказал он. – Надо же, как неловко.
– Вы уже _встречались_? – Мора одарила Блу ядовитым взглядом. Блу почувствовала себя несправедливо обвиненной.
– Встречались, – ответил Гэнси с достоинством. – Мы беседовали об альтернативных профессиях для женщин. Я и не знал, что она ваша дочь. Адам?

Он бросил на Адама почти такой же ядовитый взгляд. Адам сделал большие глаза. Он был единственным, кто не был одет в школьную форму, и прижимал руку с растопыренными пальцами к груди, словно пытался спрятать под ними свою застиранную футболку с логотипом кока-колы.

– Я тоже не знал! – попытался оправдаться он. Если бы Блу знала, что _он_ тоже придет, возможно, она не стала бы надевать этот светло-голубой топ с нашитыми вокруг выреза перьями. Адам пялился на этот топ и эти перья. Обращаясь к Блу, он повторил: – Я не знал, клянусь.
– Что у тебя с лицом? – спросила Блу. Адам уныло пожал плечами. От него или от Ронана исходил запах гаража. В его голосе слышалось недовольство собой:
– Как по-твоему, синяки придают мне более мужественный вид?

С этими синяками он почему-то выглядел более хрупким и чумазым, как чашка, долго пролежавшая в земле, но Блу не стала говорить ему это.

– С этими синяками ты выглядишь как полный лузер, – буркнул Ронан.
– Ронан, – встрял Гэнси.
– А, ну-ка, сели все! – рявкнула Мора.

Все настолько не ожидали услышать от Моры такой крик, что мгновенно рухнули на разномастные стулья, расставленные по гадальной комнате. Адам потер скулу, словно пытался стереть оттуда синяк. Гэнси опустился в кресло во главе стола, положив обе руки на подлокотники, и сразу стал похож на председателя совета директоров. Увидев фотографию Стива Мартина в рамке, он поднял бровь. Только Калла и Ронан остались стоять, осторожно присматриваясь друг к другу. И все равно казалось, что в доме никогда не бывало такого количества людей, хотя это, конечно же, было не так. Впрочем, вполне возможно, что в доме ранее никогда не бывало такого количества мужчин. И уж точно никогда не бывало так много «черноперых», этих мальчишек-воронов.

Блу чувствовала, что само их присутствие в этом доме лишало ее чего-то очень важного. Когда они пришли, ее семья стала казаться ей неприглядной.

– Здесь слишком шумно, – сказала Мора. Впрочем, по ее тону и по тому, как она приложила палец к пульсирующей жилке под челюстью, Блу поняла, что она имела в виду вовсе не их голоса. Она говорила о том, что слышит у себя в голове. Персефона тоже морщилась.
– Мне надо уйти? – спросила Блу, хотя ей совсем этого не хотелось. Гэнси, неверно истолковав ее фразу, сразу же переспросил:
– А почему тебе надо уходить?
– В ее присутствии потусторонние сигналы становятся громче, – ответила Мора. Она хмурилась, разглядывая их всех, словно пыталась понять, что именно она слышит. – А вы трое… и без того очень громкие.

Блу бросило в жар. Она представила, как нагревается, будто электрическая цепь, через которую проходит энергия всех присутствующих в комнате людей. Что такого происходит под кожей у этих «черноперых», что могло бы оглушить ее мать? Интересно, это их совокупная энергетика так действует или же только энергетика Гэнси, криком отсчитывавшая оставшееся до его смерти время?

– Что значит «очень громкие»? – полюбопытствовал Гэнси. Определенно, он лидер этой маленькой стаи, подумала Блу. Все они смотрели на него, ожидая подсказок, как себя вести в данной ситуации.
– Это значит, что ваша энергетика слишком… – Мора умолкла, внезапно потеряв интерес к дальнейшим пояснениям. Она повернулась к Персефоне. Блу узнала взгляды, которыми они обменялись. Это означало: «Что происходит?»
– Как будем работать?

Услышав ее отвлеченный, рассеянный тон, Блу ощутила нервные спазмы в животе. Ее мать _растерялась_. Уже второй раз сеанс гадания выводил ее из зоны комфорта и вынуждал делать нечто неприятное.
– По одному? – предложила Персефона едва слышно.
– Одинарный расклад, – уточнила Калла. – И по одному, иначе кому-то из них придется уйти. От них слишком много шума.

Адам и Гэнси переглянулись. Ронан ковырял кожаные шнурки, намотанные у него на запястье.

– Что значит «одинарный расклад»? – спросил Гэнси. – Чем это отличается от обычного сеанса гадания?

Калла обратилась к Море, словно вообще не слышала его вопроса:
– Не имеет значения, чего они хотят. Таковы обстоятельства. И торг неуместен.

Мора все еще прижимала палец к пульсирующей вене под челюстью. Она объяснила Гэнси:
– Одинарный расклад значит, что каждый из вас вытащит из колоды всего одну карту таро, а мы расшифруем ее значение.

Гэнси и Адам обменялись беззвучными репликами при помощи взглядов. Точно так же общались мать Блу, Персефона и Калла, и Блу считала, что больше никто не способен на такое общение. Внезапно она позавидовала им. Ей тоже хотелось чего-то такого, такой же крепкой связи с кем-то, чтобы понимать друг друга с полувзгляда.

Адам слегка качнул головой в ответ на какое-то бессловесное заявление Гэнси, и Гэнси сказал:
– Делайте так, как вам удобно.

Персефона и Мора с минуту обсуждали это, хотя им явно не подходил ни один из имеющихся у них вариантов.

– Погоди, – остановила Персефона Мору, когда та достала свою колоду карт. – Пусть Блу перетасует их.

Блу не впервые слышала от них просьбы перетасовать карты. Иногда на каких-нибудь сложных или важных сеансах женщины просили ее первой коснуться карт и усилить послание, которое карты хотели передать конкретному клиенту. В этот раз она отчетливо ощущала внимание ребят, когда брала у матери карты. Рисуясь перед мальчишками, она перетасовала колоду в несколько показушной манере, легко перекидывая карты из одной руки в другую. Она мастерски умела показывать карточные фокусы, для которых вообще не требовалось никаких паранормальных способностей. Пока ребята, впечатленные ловкостью ее рук, наблюдали, как карты летают туда-сюда, Блу подумала, что из нее получился бы отличный шарлатан.

Никто из них не вызвался первым, поэтому она предложила колоду Адаму. Он посмотрел ей в глаза и несколько секунд удерживал зрительный контакт. В его взгляде читалась некая невидимая сила и устремление, более напористое, чем в тот вечер, когда он подошел к ней.

Выбрав карту, Адам показал ее Море.
– Двойка мечей, – произнесла она. Блу отчетливо слышала генриеттский акцент в голосе матери, внезапно прозвучавший так по-колхозному, будто Мора была необразованной крестьянкой. Неужели акцент самой Блу звучит так же?

Мора продолжала:
– Ты избегаешь трудного решения. Действуешь путем бездействия. Ты амбициозен, но тебе кажется, что кто-то просит у тебя что-то, с чем ты не хочешь расставаться. Просит тебя пойти на компромисс с собственными принципами. Мне кажется, это кто-то близкий. Твой отец?
– Думаю, брат, – уточнила Персефона.
– У меня нет брата, мэм, – ответил Адам. Но Блу заметила, что он бросил на Гэнси мимолетный взгляд.
– Хочешь спросить что-нибудь? – подняла брови Мора.

Адам немного подумал:
– Каков правильный выбор?

Мора и Персефона посовещались. Мора ответила:
– Правильного выбора нет. Есть лишь тот, с которым ты сможешь жить. Возможно, есть третий вариант, который больше тебе подойдет, но сейчас ты не видишь его, потому что занят обдумыванием двух других. Из того, что я вижу, я бы сказала, что любой другой выход потребует от тебя выйти за рамки двух изначальных вариантов, чтобы придумать свой собственный путь. Я также чувствую, что у тебя хороший аналитический ум. Ты достаточно долго учился игнорировать свои эмоции, но, думаю, пришла пора прекратить это делать.
– Спасибо, – поблагодарил Адам. Это было не совсем подходящим ответом в данной ситуации, но и совсем неверным не было. Блу понравилось, что он такой вежливый. Его вежливость не была похожа на вежливость Гэнси. Когда Гэнси демонстрировал вежливость, она придавала ему властности и силы. Когда вежливость демонстрировал Адам, он отдавал свою силу.

Блу показалось разумным оставить Гэнси напоследок, поэтому она направилась к Ронану, хоть и немного побаивалась его. Он словно сочился ядом со всех сторон, хотя не произнес ни слова. Хуже всего, по мнению Блу, было то, что его враждебность вызывала у нее желание заслужить его одобрение, завоевать его милость. Одобрение такого человека, которому определенно было плевать на всех, дорогого стоило.

Чтобы протянуть колоду Ронану, Блу пришлось встать, поскольку он все еще стоял у двери рядом с Каллой. Они выглядели так, словно вот-вот собирались подраться. Когда Блу развернула карты веером, он просканировал взглядом сидевших в комнате женщин и бросил:
– Я не стану брать карту. Сначала скажите мне что-нибудь достоверное.
– Прошу прощения? – жестко переспросила Калла, отвечая вместо Моры.

Голос Ронана – сплошь острые осколки стекла, холодные и ломкие.

– Все, что вы ему сказали, можно применить к кому угодно. У любого человека с бьющимся сердцем есть сомнения. Любой живой человек хоть раз да поспорил с братом или отцом. Скажите мне что-нибудь, чего больше никто не знает. Не надо швырять в меня картой и скармливать мне с ложечки всякую философскую херню. Скажите мне что-то конкретное.

Глаза Блу сузились. Персефона высунула кончик языка – привычка, родившаяся скорей из неуверенности, чем дерзости. Мора раздраженно заерзала на стуле:
– Мы не даем конкре…

Калла прервала ее:
– Твоего отца убил секрет, и тебе он известен.

В комнате воцарилась мертвая тишина. Персефона и Мора уставились на Каллу. Гэнси и Адам – на Ронана. Блу пялилась на руку Каллы. Мора часто вызывала Каллу на совместные сеансы гадания на картах таро, а Персефона иногда просила ее истолковать сны, но они крайне редко прибегали к одному из самых причудливых талантов Каллы – психометрии. Калла обладала странной способностью определять происхождение вещей, ощутить мысли их владельца и видеть места, в которых он побывал, просто подержав в руках какой-нибудь предмет. Теперь же Калла отдернула руку; в какой-то момент она коснулась татуировки Ронана у самой кромки воротника. Он слегка повернул голову, чтобы посмотреть, чего именно она касалась.

В комнате словно больше никого не было, кроме Ронана и Каллы. Он был на голову выше нее, но на ее фоне выглядел очень юным, словно долговязый, неуклюжий котенок, еще не набравший вес и силу. Калла же – взрослая опытная львица.

– _Что_ ты такое? – прошипела она.

От улыбки Ронана у Блу мороз продирал по коже. В этой улыбке зияла пустота.

– Ронан? – обеспокоенно позвал Гэнси.
– Я подожду в машине.

Без дальнейших объяснений Ронан покинул дом, хлопнув дверью так, что задребезжала посуда в шкафчиках. Гэнси одарил Каллу укоризненным взглядом:
– Его отец погиб.
– Я знаю, – ответила Калла, сузив глаза до крохотных щелочек.

Голос Гэнси был достаточно задушевным, чтобы миновать стадию вежливости и перейти сразу к оскорблениям:
– Я без понятия, как вы узнали об этом, но с вашей стороны подло говорить такое подростку.
– Ты хотел сказать – _змее_, – огрызнулась Калла. – И для чего тогда вы пришли, если не верили, что мы действительно делаем то, за что вы платите? Он попросил конкретную информацию. Я дала ее ему. Мне жаль, что она была не о плюшевых щеночках.
– Калла, – предостерегающе произнесла Мора.
– Гэнси, – одновременно с ней позвал Адам. Он шепнул что-то Гэнси на ухо и снова выпрямился. На лице Гэнси играли желваки. Блу увидела, как он снова включил режим Президента-с-Мобилкой. До этого она как-то не замечала, что у него был какой-то иной режим. Теперь же она жалела, что не присмотрелась повнимательнее, чтобы вычислить разницу между этими двумя ипостасями.

– Извините, – произнес Гэнси. – Ронан груб, и ему не слишком нравилась идея приехать сюда. Я ни в коем случае не намекал на то, что вы непрофессионалы. Мы можем продолжить?

Он говорил как _старик_, подумала Блу. Так официально по сравнению с остальными ребятами, которые приехали с ним. Что-то в нем приводило ее в замешательство, так же, как Ронан вызывал у нее желание произвести на него впечатление. В присутствии Гэнси она ощутила себя настолько _другой_, словно ей приходилось ограждать от него свои чувства и эмоции.

Нет, он не мог ей нравиться. Ей не могло нравиться то, что излучали эти мальчишки, заглушая парапсихологические способности ее матери и до предела заполняя этим комнату.

– Все в порядке, – ответила Мора, хоть и смотрела на рассерженную Каллу, когда говорила это. Пробираясь по комнате к креслу Гэнси, Блу мельком увидела в окно его машину, припаркованную у обочины. Вспышка невозможного оранжевого цвета – такого, в который Орла стопроцентно выкрасила бы ногти. Машина была не совсем такой, какую она ожидала увидеть у мальчишки из Эгленби – им нравились новые ослепительные вещи, а это была старая ослепительная вещь, но, тем не менее, она определенно выглядела как машина «черноперого». Внезапно Блу ощутила, что проваливается в пустоту, как с ней порой бывало, когда события происходили слишком быстро, и она не могла до конца осознать их. Во всех этих ребятах и впрямь было что-то непонятное и мудреное – такое же непонятное и мудреное, как и дневник. Их жизни переплелись как паутина, и она каким-то образом влипла в самый ее краешек. И неважно, что послужило тому причиной – что-то, сделанное в прошлом, или что-то, что должно произойти в будущем. В этой комнате, где сидели Мора, Калла и Персефона, время бежало по кругу.

Она остановилась перед Гэнси. Он был так близко, что до нее снова донесся запах мяты, и сердце Блу неловко запнулось. Гэнси взглянул на веер карт у нее в руках. Когда она увидела его в такой позе, увидела его опустившиеся плечи и затылок, ей сразу вспомнился его дух – дух парня, в которого она боялась влюбиться. Но в той тени не было ни намека на непринужденную, беззаботную уверенность этого мальчишки-ворона, сидевшего сейчас перед ней.

«Что же с тобой случится, Гэнси? – гадала она. – Когда именно ты станешь таким?»

Гэнси поднял на нее глаза. Чуть сдвинул брови:
– Я не знаю, как выбрать. Может, ты сама выберешь карту для меня? Это сработает?

Краем глаза Блу увидела, как Адам заерзал на стуле, нахмурившись. За ее спиной Персефона ответила:
– Если хочешь, чтобы сработало – сработает.
– Все дело в намерении, – добавила Мора.
– Я хочу, чтобы ты выбрала карту, – попросил он и добавил, – пожалуйста.

Блу разложила карты по столу веером; они легли не слишком ровно, заскользив по глянцевой поверхности. Девочка расправила пальцы над картами. Когда-то Мора сказала ей, что над нужной картой иногда можно почувствовать тепло или покалывание в пальцах. Разумеется, для Блу все карты ощущались одинаково. Впрочем, одна из карт выдвинулась из веера чуть дальше, чем остальные, поэтому она выбрала именно ее.

Перевернув карту, она издала короткий беспомощный смешок.
На нее смотрел Паж Кубков с ее же лицом. Ей это показалось жестокой насмешкой, но она никого не могла обвинить в выборе этой карты, кроме самой себя.

Когда Мора увидела карту, ее голос стал глухим:
– Не эту. Пусть выберет другую.
– Мора, – мягко произнесла Персефона, но та лишь отмахнулась от нее.
– Пусть выберет другую карту, – настаивала она.
– А что не так с этой? – спросил Гэнси.
– У этой карты энергетика Блу, – ответила Мора. – Она не предназначается тебе. Ты должен выбрать другую сам.

Персефона пожевала губами, но ничего не сказала. Блу вернула карту в колоду и перетасовала ее еще раз, обойдясь без показухи. Когда она снова протянула ему карты, Гэнси отвернулся, словно тянул лотерейный билет. Его пальцы царапнули края карт. Он призадумался. Затем выбрал карту и перевернул ее.

Это был Паж Кубков.
Он посмотрел на лицо, изображенное на карте, затем перевел взгляд на лицо Блу, и Блу поняла, что он уловил сходство.

Мора наклонилась вперед и вырвала карту из его пальцев:
– Выбери другую.
– Ну а теперь-то что не так? – удивился Гэнси. – Чем плоха эта карта? Что она означает?
– Она ничем не плоха, – ответила Мора. – Просто она не твоя.

Вот теперь Блу впервые увидела легкий налет досады на лице у Гэнси, и теперь он ей нравился чуть больше. Может, под этой личиной «черноперого» все-таки было что-то еще. Гэнси небрежно выхватил еще одну карту из колоды, явно намереваясь на этом закончить упражнение. Картинным жестом перевернул ее и с силой шлепнул на стол.

Блу сглотнула.

– Вот _это_ – твоя карта, – сказала Мора.

На карте был изображен черный рыцарь верхом на белой лошади. Забрало шлема у рыцаря было поднято, вместо лица – голый череп с гигантскими пустыми глазницами. За спиной у него садилось солнце, а под копытами его лошади лежал труп.

Снаружи, за окнами, громко прошелестел ветер, колыхавший ветви деревьев.

– Смерть, – прочел Гэнси подпись на карте. В его голосе не было ни удивления, ни испуга. Он просто прочел слово – так же, как прочел бы слово «яйца» или «Цинциннати».

– Просто здорово, Мора, – закатила глаза Калла. Ее руки были скрещены на груди. – Ну как, будешь толковать это парню?
– Может, нам следовало бы просто вернуть ему деньги, – предложила Персефона, хотя Гэнси еще не расплатился с ними.
– Я думал, что ясновидящие не предсказывают смерть, – тихо произнес Адам. – И я читал, что карта Смерти имеет символическое, а не прямое значение.

Мора, Калла и Персефона неопределенно хмыкали. Блу, слишком хорошо знавшая, какая судьба уготована Гэнси, почувствовала себя совсем больной. Неважно, из Эгленби он или нет – он был ее ровесником, у него были друзья, которым он небезразличен, и жизнь, в которой присутствовала ярко-оранжевая машина, поэтому Блу чувствовала себя отвратительно, зная, что менее чем через двенадцать месяцев он умрет.

– Вообще-то, – вмешался Гэнси, – мне это безразлично.

Все взгляды были устремлены на него, когда он поставил карту ребром на столе, чтобы рассмотреть ее повнимательнее.
– Ну, то есть, карты – это очень интересно, – продолжал он. Таким тоном он мог бы объявить интересным какой-нибудь странный торт, который ему не хотелось доедать. – И я отношусь к вашей работе без скепсиса. Просто я пришел сюда не для того, чтобы мне предсказывали будущее. Я вполне не прочь выяснить его самостоятельно.

Он бросил быстрый взгляд на Каллу, явно осознавая, что вот-вот может переступить тонкую грань и из вежливого парня стать вторым Ронаном.

– Нет, правда, я пришел, потому что надеялся задать вам кое-какие вопросы про энергию, – продолжал он. – Я знаю, что вы работаете с энергиями, и я пытаюсь найти силовую линию, которая, по моим предположениям, находится неподалеку от Генриетты. Вам что-нибудь известно об этом?

Дневник!

– Силовая линия? – переспросила Мора. – Возможно. Не уверена, что мне знакомо именно это название. Что это такое?

Блу была слегка ошарашена. Ей всегда казалось, что ее мать была самым честным человеком в округе.

– Это энергетические линии, опоясывающие планету, – пояснил Гэнси. – Предположительно, они соединяют крупные паранормальные или священные места. Адам решил, что вам может быть известно что-нибудь, раз уж вы работаете с энергией.

Он явно имел в виду дорогу мертвых, но Мора не стала предлагать ему какую-либо информацию. Она плотно сжала губы и посмотрела на Персефону и Каллу:
– Вам знакомо это понятие?

Персефона подняла в воздух указательный палец и сказала:
– Я забыла, у меня же пирог в духовке.

И удалилась из комнаты.

– Мне надо подумать, – отозвалась Калла. – У меня с конкретикой не очень.

На лице у Гэнси возникла слабая, удивленная улыбка: он знал, что они лгут. Впрочем, это было выражение лица мудрого человека, в данном контексте выглядевшее довольно странно. Блу в очередной раз показалось, что он гораздо старше двух других мальчишек, которых он привел с собой.

– Я поищу информацию, – сказала Мора. – Оставишь мне свой номер телефона, и я перезвоню, если найду что-нибудь.
– О, было бы замечательно, – с холодной вежливостью ответил Гэнси. – Сколько я вам должен за сеанс?
– Да всего лишь двадцатку, – вставая, сказала Мора.

Блу решила, что это просто преступление. Гэнси явно потратил куда больше на одни только шнурки для своих туфель. Он нахмурился, глядя на Мору поверх открытого бумажника. Внутри была толстая пачка банкнот. Это, конечно, могли быть однодолларовые купюры, но Блу почему-то сомневалась в этом. Она также увидела его водительские права в прозрачном кармашке бумажника. Отсюда ей было плохо видно, но она заметила, что имя на карточке было куда длиннее, чем просто «Гэнси».
– Двадцать долларов?
– За каждого, – вставила Блу.

Калла закашлялась в кулак.

Лицо Гэнси прояснилось, и он протянул Море шестьдесят долларов. Это определенно было больше, чем он ожидал заплатить, так что теперь порядок в его мире был восстановлен.

Но затем Блу обратила внимание на Адама. Он смотрел на нее, очень пристально, и она почувствовала себя виноватой, словно он видел ее насквозь. Причем, она винила себя не только за то, что заломила цену за сеанс, но и за вранье Моры. Блу видела дух Гэнси на дороге мертвых и знала его имя еще до того, как он вошел в эту дверь. Но, как и мать, она ничего не сказала. Так что теперь она соучастница.

– Я проведу вас к выходу, – сказала Мора. Она явно хотела поскорее закрыть за ними дверь. На мгновение им показалось, что Гэнси тоже этого хочет, но затем он остановился. Он нарочито долго закрывал бумажник и засовывал его в карман брюк, а затем поднял глаза на Мору и твердо поджал губы.

– Послушайте, мы здесь все взрослые люди, – начал он. Калла скорчила рожу, не соглашаясь с этим заявлением. Гэнси расправил плечи и продолжил:
– Поэтому мне кажется, что мы заслуживаем знать правду. Скажите мне, что вам что-то известно, но вы не хотите мне помогать, если это действительно так. Но не надо врать мне.

С его стороны это было очень храброе или, возможно, даже высокомерное заявление. Или, может, разница между храбростью и высокомерием была настолько мала, что это вообще не имело значения. Все повернули головы к Море.

– Мне кое-что известно, но я не хочу помогать тебе, – подтвердила она.

Второй раз за день Калла просияла; она была в восторге. Блу открыла рот. Затем закрыла. Гэнси же лишь кивнул – похоже, эти слова повлияли на его настроение не больше и не меньше, чем резкий ответ Блу в ресторане.
– Ладно, – сказал он. – Нет-нет, не провожайте нас, мы сами найдем выход.

И вот так просто они вышли за дверь. Адам напоследок бросил на Блу взгляд, который ей было трудно истолковать. Через секунду снаружи взревел двигатель «камаро» и взвизгнули шины, выпуская истинные чувства Гэнси наружу. После этого в доме снова стало тихо, но тишина эта была странной, словно «черноперые» высосали из окружающего пространства все звуки и забрали их с собой.

Блу резко повернулась к матери:
– Мам!

Она собиралась что-то добавить, но сумела лишь повторить, на этот раз куда громче:
– Мам!!
– Мора, – укоризненно сказала Калла, – это было очень невежливо.

И добавила:
– Мне понравилось.

Мора повернулась к Блу, словно не слышала Каллу:
– Я не хочу, чтобы ты виделась с ним.

Блу негодующе воскликнула:
– А как же твое излюбленное «не следует приказывать детям»?
– Это было до появления Гэнси, – Мора перевернула карту Смерти, давая дочери время рассмотреть череп внутри шлема как следует. – Этот совет относится к разряду «не выскакивай на дорогу перед едущим автобусом».

В голове у Блу промелькнуло несколько достойных ответов, прежде чем она выбрала нужный:
– Почему? Нив ведь не видела меня на дороге мертвых. Я не собираюсь умирать в следующем году.
– Во-первых, дорога мертвых – вероятность, а не гарантированное событие, – ответила Мора. – Во-вторых, есть и другие вещи, гораздо хуже смерти. Может, поговорим о физических увечьях? Параличе? Бесконечной психологической травме? С этими ребятами что-то не так, и это очень серьезно. Когда твоя мать советует тебе не бегать перед автобусами, у нее на то есть причины.

Из кухни донесся мягкий голос Персефоны:
– Если бы тебя саму кто-нибудь остановил, чтоб ты не бегала перед автобусами, Мора, то Блу бы вовсе не родилась.

Мора нахмурилась, бросив взгляд в сторону кухни, и смахнула со стола невидимые пылинки:
– В лучшем случае ты просто подружишься с мальчиком, который скоро умрет.
– Вот оно что, – понимающе протянула Калла, – уж теперь-то мне понятно.
– Не смей подвергать меня психоанализу, – прорычала Мора.
– Я уже это сделала. И опять скажу: вот оно что.

Мора презрительно улыбнулась, что было совсем для нее нехарактерно, а затем спросила Каллу:
– Что ты увидела, когда прикоснулась к тому, другому мальчишке? К ворону?
– Они все вОроны, – уточнила Блу. Мать покачала головой:
– Нет, в _этом_ куда больше от ворона, чем в остальных.

Калла потерла кончиками пальцев друг о друга, словно пыталась стереть с них память о татуировке Ронана.

– Ощущение то же, что и при попытке увидеть то странное пространство над дорогой мертвых. Он излучает столько всего, что это просто невозможно. Помнишь ту женщину, которая к нам приходила? Беременную четверней? Вот примерно так же, но хуже.
– Он что, беременный? – удивилась Блу.
– Он _созидает_, – объяснила Калла. – И в том пространстве тоже что-то рождается. Я не знаю, как это объяснить, у меня нет слов.

Блу задумалась, какое такое созидание они имели в виду. Вот она, к примеру, творческий человек – берет старые вещи, режет их на части и превращает во что-то поинтереснее и получше. Брать уже существующие предметы и превращать их во что-то другое. По ее мнению, именно это имели в виду люди, когда называли кого-нибудь «творческим человеком».

Но она подозревала, что Калла хотела сказать вовсе не это. Она подозревала, что Калла имела в виду истинный процесс творения: создавать что-то из _ничего_.

Мора заметила выражение лица Блу и добавила:
– Я никогда ничего тебе не приказывала, Блу. Но теперь говорю: держись от них подальше.



Глава 16

В ночь после сеанса гадания Гэнси проснулся от незнакомого звука и принялся шарить вокруг, ища свои очки. Звук был такой, словно одного из его соседей по квартире убивал опоссум, или же шли последние секунды смертельной кошачьей схватки. Гэнси не понимал, что конкретно происходит, но был уверен, что такие звуки можно издавать только при смерти.

В дверях своей комнаты стоял задумчивый Ноа, на лице которого отражалось извечное страдание.

– Заставь его заткнуться, – потребовал он.

Комната Ронана была священна и неприкосновенна, но Гэнси уже второй раз за неделю толкнул дверь, чтобы войти туда. В комнате горел небольшой источник света, на кровати скрючился Ронан в одних трусах. Полгода назад он сделал себе замысловатую черную татуировку, покрывавшую почти всю его спину целиком и змеившуюся вверх по шее до линии роста волос, и теперь монохромные линии рисунка были отчетливо видны в клаустрофобном свете настольной лампы и казались самым настоящим из всего, что было в этой комнате. Татуировка была довольно любопытной, зловещей и прелестной одновременно, и Гэнси каждый раз замечал в узоре что-то новое. Сегодня в чернильно-черном нагромождении свирепых, но прекрасных цветов гнездился клюв – там, где он раньше видел лезвие косы.

Ночную атмосферу снова пронзил тот же истошный звук.

– Что это еще за чертовщина? – вежливо осведомился Гэнси. Ронан, как всегда, был в наушниках, поэтому Гэнси потянулся к нему и стащил их ему на шею. Из наушников лилась жалобная воющая музыка. Ронан поднял голову. Вместе с этим движением устрашающие цветы у него на спине шевельнулись и скрылись под лопатками. На коленях у него сидел еще не оперившийся вороненок с запрокинутой головой и разинутым клювом.

– Мы, кажется, уже договаривались о том, что означает закрытая дверь, – сказал Ронан. В одной руке он держал пару щипцов.
– А, по-моему, мы договаривались, что ночью полагается спать.

Ронан пожал плечами:
– Тебе – возможно.
– Не сегодня. Твой птеродактиль разбудил меня. Почему он так орет?

Вместо ответа Ронан опустил щипцы в полиэтиленовый пакетик, лежавший на одеяле рядом с ним. Гэнси не был уверен, что хочет знать, что это за серая дрянь, свисающая из щипцов. Вороненок, услышав шелест полиэтилена, снова издал пронзительный, потусторонний звук – что-то среднее между скрежетом и писком, который мгновенно перешел в бульканье, когда птенец заглотнул подношение целиком. Это зрелище вызвало у Гэнси жалость и одновременно рвотный рефлекс.

– Ну, знаешь, так не пойдет, – сказал он. – Тебе придется заставить его заткнуться.
– Ее нужно кормить, – возразил Ронан. Вороненок проглотил еще кусок серой дряни. В этот раз он издал такой звук, будто кто-то засасывал пылесосом картофельный салат. – Всего-то каждые два часа в течение первых шести недель.
– Неужели ты не можешь держать ее на первом этаже?

Ронан слегка приподнял крохотного птенца, показывая его Гэнси:
– Это ты мне скажи.

Гэнси терпеть не мог, когда кто-то взывал к его доброте, особенно когда этой доброте приходилось бороться с желанием выспаться. Разумеется, он не мог вынудить Ронана оставить птенца внизу. Вороненок был такой крошечный, что какому-нибудь хищнику его хватило бы разве что на один зуб. Гэнси все никак не мог решить, то ли птенец кажется ему чрезвычайно милым, то ли отталкивающе-уродливым, и ему не нравилось, что к этому существу можно было применить обе характеристики.

У него за спиной Ноа жалостливо произнес:
– Мне не нравится эта штука. Она напоминает мне о…

Он не договорил, как делал довольно часто, и Ронан ткнул в его сторону щипцами:
– Слышь, бро, не суйся в мою комнату.
– Заткнитесь, – велел им обоим Гэнси. – Тебя это тоже касается, птица.
– Ее зовут Чейнсо.

Ноа удалился, но Гэнси остался в комнате. Несколько минут он наблюдал, как вороненок глотает серую слизь, а Ронан воркует над ним. Это был совсем не тот Ронан, к которому привык Гэнси, но и не тот, с которым Гэнси когда-то познакомился впервые. Теперь он слышал, что воющие звуки из его наушников определенно принадлежали ирландской волынке. Гэнси не помнил, когда Ронан слушал кельтскую музыку в последний раз. Музыку Ниалла Линча. Он вдруг остро ощутил, как ему тоже недостает харизматичного отца Ронана. Но еще больше ему недоставало такого Ронана, каким он был, когда Ниалл Линч все еще ходил по этой земле. Этот парень, сидящий перед ним сейчас и держащий в руках крохотного, хрупкого птенца, казался лишь компромиссом.

Через какое-то время Гэнси спросил:
– Ронан, что имела в виду та ясновидящая? Ну, во время сеанса. Когда говорила о твоем отце.

Ронан не поднял головы, но Гэнси заметил, как напряглись мышцы у него на спине, словно он внезапно поднял тяжелый груз.
– Такой вопрос мог бы задать Деклан, это по его части.

Гэнси поразмыслил над этим заявлением:
– Нет. Нет, я так не думаю.
– Она несла какую-то галиматью.

Гэнси поразмыслил и над этим:
– Это тоже вряд ли.

Ронан нашарил свой MP3-плеер в складках постели и нажал на паузу. Когда он заговорил, его голос был бесцветным и беззащитным:
– Такие цыпочки только и умеют, что влезть тебе в башку и выхватить отдельные детали, но при этом нихрена не могут их расшифровать как следует. Она сказала так потому, что знала, что это вызовет проблемы.
– Какие, например?
– Такие, как ты со своими вопросами а-ля Деклан, – ответил Ронан. Он предложил вороненку еще кусок серой массы, но птенец просто уставился на него застывшим взглядом. – Ты сейчас заставляешь меня думать о том, о чем я думать не хочу. Вот такие проблемы. Помимо всего прочего. Кстати, что это за заросли у тебя на морде?

Гэнси удрученно потер подбородок. У него была небольшая щетина. Он понимал, что Ронан пытается отвлечь его от темы, но все равно поддался:
– А что, уже отрастает?
– Бро, ты чо, собрался отращивать бороду? Я думал, ты пошутил. Ты же знаешь, что мода на такие штуки прошла еще в четырнадцатом веке, или когда там жил Поль Баньян*, – Ронан обернулся через плечо, чтобы посмотреть на него. У него самого просматривалась легкая тень дневной щетины, которую он, похоже, мог отрастить в любое время суток. – Вот не надо этого. Ты похож на чесоточного.

----
(* Поль Баньян – вымышленный гигантский бородатый дровосек, персонаж американского фольклора.)
----

– Без разницы. Я все равно не могу отрастить приличную бороду. Я обречен оставаться ребенком.
– Если ты и дальше будешь повторять, что обречен оставаться ребенком, все пропало, – всплеснул руками Ронан. – Знаешь что? Забей. Когда твое хозяйство упадет на полшестого, борода отрастет сама, ты и не заметишь. И будет у тебя такая лохматая фигня. Будешь цедить через нее суп, чтоб не подавиться картошкой. Прямо как терьер. Кстати, а на ногах у тебя волосы есть? Я как-то не обращал внимания.

Гэнси не удостоил его ответом. Вздохнув, он оттолкнулся от стены и указал на вороненка:
– Я иду обратно в постель. Заставь эту птицу молчать. Ты передо мной в долгу, Линч. В большом долгу.
– Как угодно, – ответил Ронан.

Гэнси вернулся к своей кровати, но лег не сразу. Он потянулся было за своим дневником, но его не оказалось на месте; он забыл его у Нино в тот вечер, когда Ронан подрался с Декланом. Он хотел было позвонить Мэлори, но не знал, что спросить. На душе у него царила ночь – голодная, жадная и черная. Ему вспомнились темные, пустые глазницы рыцаря, изображенного на карте Смерти.

На окне жужжало и билось о стекло какое-то насекомое, и довольно крупное, судя по звукам. Гэнси вспомнил, что автоинъектор эпинефрина остался в бардачке машины, слишком далеко, чтобы использовать его в качестве антидота, если потребуется. Вероятно, это была просто муха, или булавник, или очередная долгоножка, но чем дольше он прислушивался к жужжанию, тем больше ему казалось, что это может быть оса или пчела.

Скорей всего, это не они.

Но он все равно открыл глаза. Выбравшись из постели, Гэнси наклонился, чтобы взять туфлю, лежавшую у кровати. Осторожно приблизившись к окну, он поискал насекомое взглядом. На полу рядом с ним протянулась длинная тень от телескопа, похожая на элегантное чудовище. Жужжание прекратилось, но Гэнси обнаружил насекомое всего за пару секунд: это была оса, ползавшая по узкой деревянной оконной раме, слегка подергиваясь из стороны в сторону. Гэнси застыл на месте. Он смотрел, как оса ползет, останавливается, снова ползет, снова останавливается. Свет фонарей с улицы рисовал крохотные тени от ее лапок, ее изогнутого тельца, тоненькое, почти невидимое жало.

В его голове возникли сразу два сценария. Один отображал текущий момент: оса ползает по раме, не обращая на него внимания. Другой не имел ничего общего с действительностью, скорей, возможное дальнейшее развитие событий: оса взлетает с окна, находит кожу Гэнси и вонзает в нее жало, а аллергия, превратившись в смертельное оружие, довершает дело.

Давным-давно по его коже ползали полчища шершней, трепыхая крылышками, хотя его сердце уже перестало трепыхаться.

У него перехватило дыхание.

– Гэнси?

Голос Ронана раздался прямо у него за спиной, и у него был до того странный тембр, что Гэнси узнал его не сразу. Он не повернулся на голос. Оса дернула крылышками, собираясь взлететь.

– Вот дерьмо! – выругался Ронан. Послышались три быстрых шага, под ногами скрипнул пол, будто выстрел, а затем из руки Гэнси вырвали туфлю. Ронан отпихнул его в сторону и хлопнул туфлей по окну с такой силой, что едва не разбил стекло. Когда тельце осы упало на пол, Ронан нашел его в темноте и прибил еще раз.

– Вот дерьмо! – снова повторил он. – Ты сдурел, что ли?

Гэнси не знал, как описать свои ощущения, когда видишь смерть, ползающую в нескольких сантиметрах от тебя, и знаешь, что всего за несколько секунд можешь из «многообещающего ученика» превратиться в «случай с летальным исходом». Он повернулся к Ронану, который шустро поднял дохлую осу за сломанное крылышко, чтобы Гэнси не наступил на нее.

– Ты что-то хотел? – спросил его Гэнси.
– Чего? – удивился Ронан.
– Ну, ты же зачем-то пришел.

Ронан выбросил осу в мусорную корзину, стоявшую возле стола. Корзина была заполнена скомканными листками бумаги, поэтому тельце срикошетило и снова упало на пол, так что Ронан опять поднял его и принялся искать подходящее место, куда можно его засунуть:
– Я уже не помню.

Гэнси просто стоял и ждал, когда Ронан скажет что-нибудь еще. Ронан повозился с дохлой осой еще немного, а затем, не глядя на Гэнси, произнес:
– Что там за разговоры о том, что вы с Пэрришем уедете отсюда?

Этого Гэнси никак не ожидал. И не знал, что сказать, не причинив Ронану боль. Он не мог лгать ему.
– Скажи мне, что ты слышал, и я скажу тебе, что из этого правда.
– Ноа сказал мне, что, если ты уедешь, Пэрриш уедет с тобой.

В его тон закралась ревность, и это заставило Гэнси ответить гораздо прохладнее, чем обычно. Он не хотел, чтобы кто-либо думал, будто у него есть любимчики.
– Что еще тебе рассказал Ноа?

Ронан с видимым усилием собрался и успокоился. Все братья Линчи всегда делали вид, будто говорят и действуют преднамеренно и продуманно, даже если их поведение было преднамеренно и продуманно жестоким. Вместо ответа он спросил:
– Ты не хочешь, чтобы я ехал с тобой?

У Гэнси в груди что-то больно кольнуло:
– Я никого из вас не оставлю, куда бы ни поехал.

Лунный свет причудливо оттенял черты лица Ронана, рисуя строгий портрет, не до конца вытесанный скульптором, забывшим, как изображать сострадание. Ронан шумно вздохнул, как заядлый курильщик – глубокий, тяжелый вдох через ноздри, легкий выдох сквозь зубы. Выдержав паузу, сказал:
– Вчерашняя ночь. Тут есть что-то…

Он умолк, не закончив фразу. Гэнси считал это признаком чувства вины и наличия какого-то секрета. Люди обычно так обрывали фразы, когда уже почти решили в чем-то сознаться, но затем голос все-таки подводил их.

– Что именно?

Ронан пробормотал что-то неразборчивое и потряс мусорную корзину.

– Что _именно_, Ронан?
– Вот это все… Чейнсо, и эта ясновидящая, и Ноа… Мне кажется, происходит что-то странное.

Гэнси не мог совладать с раздражением, отчетливо звучавшим в его голосе:
– Это мне ни о чем не говорит. Я не знаю, что значит «странное».
– Не знаю, друг, все это кажется мне диким. Я не знаю, что тебе сказать. Ну, вот твой голос на той записи – это странно, – ответил Ронан. – И дочь ясновидящей тоже странная. События набирают обороты. Кажутся более значимыми. Я не знаю, что говорю. Мне казалось, что уж ты-то точно мне поверишь.
– Я даже не понимаю, во что, по-твоему, я должен верить.
– Процесс пошел, – констатировал Ронан. – Началось.

Гэнси скрестил руки на груди. Он видел темное крылышко мертвой осы, прижатое к сетчатой стенке корзины для мусора. Он ждал, что Ронан разовьет эту мысль, но его друг лишь добавил:
– Если я снова увижу, как ты пялишься на живую осу, я просто дам ей тебя убить. И нахрен все.

Не дожидаясь ответа, он отвернулся и ушел обратно в свою комнату.

Гэнси медленно поднял с пола свою туфлю, брошенную Ронаном. Выпрямившись, он вдруг заметил, что Ноа выплыл из своей комнаты и теперь стоял рядом с ним. Его тревожный взгляд метался между Гэнси и мусорной корзиной. Тельце осы соскользнуло глубже на дно, но мусор все равно не скрывал ее целиком.

– Что такое? – спросил его Гэнси. Неловкое, смущенное выражение лица Ноа немного напоминало ему перепуганные лица, окружавшие его, шершней, ползавших по его коже, синее как смерть небо у него над головой. Давным-давно ему подарили еще один шанс, а чуть позднее – нагрузили неподъемной тяжестью желания сделать что-то по-настоящему важное.

Он отвернулся от Ноа и выглянул из окна. Даже сейчас ему казалось, что он всем естеством ощущает болезненное присутствие близлежащих гор, словно расстояние между ним и их вершинами было материальным. И это вызывало в нем то же мучительное томление, которое он испытывал, воображая Глендауэра, мирно спящего в своей гробнице.

Ронан был прав. События обретали значимость. Возможно, он еще не нашел силовую линию или ее сердце, но что-то уже происходило, что-то начиналось.

– Не упусти свой шанс, – сказал ему Ноа.



Глава 17

Через несколько дней Блу проснулась задолго до рассвета.

Ее комнату окутывали рваные тени от ночника, стоявшего в коридоре. Как и каждую ночь с того сеанса гадания, едва сон ослабил хватку, мысли об элегантных чертах Адама и воспоминания о низко склоненной голове Гэнси сразу же прокрались в ее мозг. Блу все время прокручивала этот хаотичный эпизод в голове, снова и снова. Щекотливый ответ Каллы Ронану, тайный язык Адама и Гэнси, сам факт, что Гэнси был не просто призраком на дороге мертвых. Но ее волновали не только сами мальчишки, хотя, к сожалению, теперь Адам вряд ли перезвонит ей. Нет, больше всего ее захватывала мысль о том, что ее мать что-то ей запрещает. Это душило ее, будто колючий воротник.

Блу сбросила с себя одеяло. Надо вставать.

Она испытывала скупую нежность к странной архитектуре дома номер 300 по Фокс-уэй; это была некая вялая привязанность, родившаяся скорей из ностальгии, чем из какого-либо реального чувства. Но вот ее чувства к заднему двору за домом были вполне отчетливыми и понятными. Весь задний двор был закрыт ветвями огромного, разросшегося бука. Его идеально симметричная крона тянулась от одной стенки забора до другой и была такая густая, что затеняла даже самый жаркий летний день богатыми зелеными оттенками. Сквозь густую листву проникал только самый сильный ливень. Блу успела собрать целую охапку воспоминаний о том, как она стоит рядом с массивным гладким стволом во время дождя и слушает, как капли шипят, постукивают и рассыпаются по листьям, так и не долетая до земли. Когда она стояла под этим буком, то чувствовала, будто это _она сама_ является им, будто дождевые капли скатываются с _ее_ листьев и коры, такой же гладкой, как ее кожа.

Блу вздохнула и зашлепала вниз, на кухню. Открыла заднюю дверь и тихонько закрыла ее за собой двумя руками. После наступления темноты двор превращался в совершенно иной мир, закрытый и неясный. Высокий деревянный забор, буйно заросший жимолостью, не пропускал сюда свет соседних домов, а непроницаемый полог буковых ветвей заслонял двор от лунного света. Обычно Блу требовалось несколько длительных минут, чтобы глаза привыкли к этой относительной темноте, но только не сегодня.

Сегодня на стволе дерева мерцал зловещий, изменчивый огонек. Блу постояла у двери, пытаясь понять, что это такое, пока огонек распылялся и перемещался по бледно-серой коре. Придерживаясь рукой за стену дома, все еще хранившую накопленное за день тепло, она наклонилась вперед. Отсюда ей было видно свечу, гнездившуюся в голых, змеящихся по земле корнях с другой стороны ствола. Дрожащий язычок пламени сокращался, и удлинялся, и сокращался.

Блу сошла с вымощенной треснувшими кирпичами площадки внутреннего дворика и сделала еще шаг, оглядываясь, чтобы проверить, не следит ли за ней кто-нибудь из дома. Кто тут чем занимается? В нескольких шагах от свечи располагался очередной замысловатый узел гладких корней, образовывавших маленький водоем, заполненный черной водой. Вода отражала мерцающий свет, словно под темной поверхностью горела еще одна свеча. Рядом со свечой и водоемом сидела на пятках Нив, одетая в просторный свитер и широкую длинную юбку. Ее прелестные ручки были сложены на коленях. Она была так же неподвижна, как и дерево, и такая же темная, как небо над головой.

Блу шумно, прерывисто выдохнула, увидев силуэт Нив, а затем, разглядев ее едва видимое в темноте лицо, резко выдохнула еще раз, словно удивившись дважды.

– О, – произнесла она. – Прости. Я не знала, что ты здесь.

Но Нив не ответила. Присмотревшись, Блу заметила, что ее взгляд расфокусирован, но больше всего девочку потрясли брови Нив – они были полностью лишены какого-либо выражения, как бы странно это ни звучало. Эти пустые, не имеющие формы и содержания брови, казалось, ожидали какого-то наполнения – физического и эмоционального. Две прямые, нейтральные линии, будто просто нарисованные на ее лице.

Сначала Блу подумала, что видит симптомы какой-то болезни – кажется, есть какая-то форма припадка, при котором люди иногда просто сидят на месте без движения? Как это называется? Но затем она вспомнила гадальную чашу с клюквенно-виноградным соком, стоявшую на кухонном столе. Скорей всего, она прервала какую-то медитацию.

Но это не было похоже на медитацию. Это выглядело как… ритуал. Ее мать никогда не проводила ритуалы. Одному из клиентов она как-то сердито сказала: «Я не ведьма». А однажды она грустно призналась Персефоне: «Я не ведьма». Но, возможно, ведьмой была Нив. Блу толком не знала, как следует себя вести в такой ситуации.

– Кто там? – спросила Нив.

Впрочем, голос принадлежал не ей; он звучал из каких-то далеких глубин.

По рукам Блу пробежал противный мелкий холодок. Где-то в ветвях над головой свистнула птица. По крайней мере, Блу решила, что это птица.

– Выйди к свету, – велела Нив.

В углублении среди корней заколебалась вода, или же, возможно, сдвинулось лишь отражение единственной горящей свечи. Осмотревшись повнимательнее, Блу увидела, что ствол дерева заключен в пятиконечную звезду. На острие одного из ее «лучей» стояла горящая свеча, на острие другого находилось заполненное темной водой углубление. Незажженная свеча отмечала третий «луч», а пустая гадальная чаша – четвертый. На мгновение Блу показалось, что она ошиблась, что это, все-таки, не пятиконечная звезда. Но затем она поняла: Нив была последним «лучом».

– Я знаю, что ты здесь, – сказала не-Нив голосом, звучание которого напомнило Блу темные, мрачные закоулки, куда не проникало солнце. – Я чую твой запах.

Блу ощутила, как что-то медленно поползло по ее шее снизу вверх, где-то под самой поверхностью кожи. Эти «мурашки» были до того жуткими и правдоподобными, что у Блу возникло желание смахнуть невидимых насекомых или почесать шею. Ей захотелось уйти обратно в дом и сделать вид, что она и не выходила, но она боялась оставлять Нив одну, если вдруг что-нибудь…

Блу не хотела думать об этом, но все равно подумала.
Она не хотела оставлять Нив одну, если в нее что-то _вселилось_.

– Я здесь, – сказала Блу.

Пламя свечи вытянулось высоко вверх.

– Твое имя? – спросила не-Нив.

Блу показалось, что губы Нив совсем не шевелятся, когда она говорит. Смотреть на ее лицо было трудно.

– Нив, – солгала Блу.
– Выйди туда, где я смогу тебя увидеть.

В маленьком черном озерце явно что-то шевелилось. Вода отражала цвета, которых не было в пламени свечи. И они смещались и двигались совсем не так, как пламя.

Блу задрожала:
– Я невидима.
– Ах-х-х, – вздохнула не-Нив.
– Кто ты? – в свою очередь спросила Блу.

Пламя поднялось еще выше, вытягиваясь в тонкую ниточку, готовое вот-вот потухнуть. Но тянулось оно не в небо, а к Блу.

– Нив, – сказала не-Нив.

В ее темном, мрачном голосе теперь слышалась какая-то лукавая нотка. Нечто понимающее и злобное, нечто, вызывавшее у Блу желание обернуться и посмотреть, нет ли кого у нее за спиной. Но она не могла оторвать взгляд от свечи, боясь, что пламя коснется ее, если она отвернется.

– Где ты находишься? – спросила Блу.
– На дороге мертвых, – прорычала не-Нив.

Блу вдруг осознала, что изо рта у нее идет пар. Руки быстро покрылись гусиной кожей, причинявшей боль. В едва освещенном свечой пространстве она заметила, что изо рта Нив тоже вырывается пар. Облачко, образовавшееся от ее дыхания, раздваивалось над водой, словно оттуда поднималось что-то материальное, рассеивая его.

Блу бросилась вперед, пнула пустую гадальную чашу, опрокинула незажженную свечу и ногой загребла землю в черный водоем.

Свеча погасла.

Целую минуту во дворе стояла тьма. Вокруг не было ни звука, словно и дерево, и двор внезапно оказались где-то далеко от Генриетты. Невзирая на тишину, Блу чувствовала, что она здесь не одна, и это было ужасное ощущение.

«Я внутри пузыря, – подумала она яростно. – Я в крепости. Вокруг меня стекло. Я вижу, что делается снаружи, но ничто не проникнет внутрь. Я неприкосновенна». Визуализация всех форм защиты, которым обучила ее Мора, чтобы защититься от нападения на энергетическом уровне. Но против того голоса, который исходил от Нив, все это казалось полной ерундой.

А затем все закончилось. Мурашки по коже исчезли так же быстро, как и появились. Глаза Блу медленно приспособились к темноте – хотя ей показалось, что в этот мир стал просачиваться свет, и она увидела, что Нив все еще сидит на коленях возле углубления, заполненного водой.
– Нив, – шепотом позвала Блу.

На какой-то миг все оставалось по-прежнему, а затем Нив подняла подбородок и руки.

«Пожалуйста, будь Нив. Пожалуйста, будь Нив».

Все тело Блу напряглось: она была готова броситься бежать.

Тут она заметила, что брови Нив ожили и приняли решительное выражение, хотя ее руки дрожали мелкой дрожью. Блу издала облегченный вздох.

– Блу? – переспросила Нив. Теперь ее голос звучал нормально. А затем, словно поняв, что произошло, она добавила: – О… Ты ведь не расскажешь об этом матери?

Блу уставилась на нее:
– Разумеется, расскажу! Что это вообще было? Чем ты здесь занималась?

Ее сердце все еще сильно билось, и только сейчас, собравшись с мыслями, она поняла, что напугана до полусмерти. Нив окинула взглядом разрушенную пентаграмму, сбитую свечу и перевернутую гадальную чашу:
– Я смотрела в потусторонний мир.

Ее мягкий, спокойный голос разозлил Блу еще сильнее:
– Это раньше ты смотрела в потусторонний мир. А сейчас было совсем другое!
– Я смотрела в то место, которое видела раньше. Я надеялась установить контакт с кем-то, кто находится там же, чтобы понять, что это такое.

Голос Блу был совсем не так тверд, как ей хотелось бы:
– Оно _говорило_. И когда я пришла сюда, ты была _не ты_.
– Ну, – Нив, казалось, слегка рассердилась, – это все из-за тебя. Ты усиливаешь сигналы. Я не думала, что ты придешь сюда, а иначе я бы…

Она осеклась и уставилась на огарок свечи, слегка вскинув голову. Эта поза не очень напоминала человеческую, и Блу вспомнила то жуткое ощущение холодка по коже, которое она испытывала несколько минут назад.

– Ты бы _что_? – требовательно переспросила Блу. Она тоже была слегка рассержена тем, что ее почему-то обвиняли в том, что только что произошло – что бы это ни было. – Так _что_ это было? Оно сказало, что оно находится на дороге мертвых. Это то же самое, что и силовая линия?
– Разумеется, – ответила Нив. – Генриетта находится на силовой линии.

Это означало, что Гэнси прав. Это также означало, что Блу точно знала, где пролегает силовая линия, поскольку несколько дней назад она видела дух Гэнси, бредущий по ней.

– Вот почему здесь так легко работается ясновидящим, – пояснила Нив. – Энергия очень мощная.
– Такая энергия, как моя? – осведомилась Блу.

Нив сделала сложный, неопределенный жест рукой, прежде чем поднять свечу с земли. Она перевернула ее фитильком вниз и отщипнула самый кончик, чтобы убедиться, что свеча окончательно потухла:
– Да, такая энергия как твоя. Которая все питает. Как ты говорила? Усиливает громкость разговора. Делает свет лампочки ярче. Все, чему необходима энергия, чтобы остаться в живых, жаждет получить эту силу, так же, как жаждет получить твою энергию.
– Что ты видела? Когда ты…
– …ясновидствовала, – закончила за нее Нив, хотя Блу совсем не была уверена, что именно это и собиралась сказать. – Там есть кто-то, кто знает твое имя. И еще там есть кто-то, кто ищет то же, что и ты.
– Что _я_ ищу! – эхом повторила Блу в смятении. Ведь как раз _она_ ничего и не искала. Разве что Нив имела в виду таинственного Глендауэра. Она вспомнила это ощущение связи, родства, ощущение, будто она завязла в этой паутине, в которой переплелись мальчишки-вОроны, спящие короли и силовые линии. А еще она вспомнила, как ее мать велела ей держаться от них подальше.

– Да, ты знаешь, что это, – ответила Нив. – Ах, теперь все проясняется.

Блу подумала о том тянущемся, жадном пламени свечи, о перемещавшихся в темной воде огоньках. Где-то глубоко внутри ей вдруг стало холодно.

– Ты так и не сказала, что это было. В воде.

Нив подняла на нее глаза, держа все свои гадальные принадлежности в руках. Она смотрела тем неотрывным, долгим взглядом, который мог длиться целую вечность.

– Это потому, что я понятия не имею, что это было, – призналась она.



Глава 18

На следующий день Уэлк взял на себя смелость вломиться в школьный шкафчик Гэнси до начала уроков. Этот шкафчик, один из немногих, которыми действительно пользовались, находился в нескольких шкафчиках от старого шкафчика Уэлка, и когда он открыл дверцу, на него нахлынули воспоминания, сопровождаемые приступом ностальгии. Когда-то давно именно _он_ был одним из самых богатых ребят в Эгленби, который мог заполучить в друзья кого угодно, добиться расположения любой генриеттской девчонки, которая ему понравилась, и ходить на любые уроки, на какие ему хотелось. Его отца никогда не терзало чувство вины, если ему случалось жертвовать школе деньги, чтобы помочь Уэлку сдать какой-нибудь зачет, который он провалил, поскольку не посещал занятия несколько недель. Уэлк скучал по своей старой машине. Местная полиция хорошо знала его отца; они даже не пытались останавливать Уэлка.

И вот теперь Гэнси был здесь королем и даже не знал, как воспользоваться этой властью.

Благодаря кодексу чести академии Эгленби на шкафчиках не было никаких замков, так что Уэлк мог беспрепятственно открыть шкафчик Гэнси. Внутри он обнаружил несколько пыльных тетрадей на спирали, в каждой из которых было исписано буквально по паре страниц. На случай, если Гэнси вдруг придет в школу на два часа раньше, Уэлк оставил в шкафчике записку («Вещи временно изъяты в связи с травлей тараканов») и ретировался в один из неработающих туалетов для персонала, чтобы рассмотреть свою находку повнимательнее.

Усевшись на незатейливые, но пыльные плитки рядом с умывальником и скрестив ноги, он обнаружил, что Ричард Гэнси-третий был еще более одержим силовой линией, чем он сам. Весь процесс исследований выглядел как… исступление.

«Что у этого пацана в голове?» – подивился Уэлк и сразу же почувствовал себя странно: оказывается, он вырос и постарел достаточно, чтобы считать Гэнси пацаном.

Снаружи по коридору зацокали чьи-то каблуки. В щель под дверью просочился запах кофе. Академия просыпалась. Уэлк перешел к следующей тетради. В этой были записи не о силовой линии; здесь Гэнси писал какие-то исторические конспекты о валлийском короле Оуэне Глендауэре.

Уэлку стало неинтересно. Он просматривал текст по диагонали, просматривал, просматривал, думая, что это никак не связано с интересующим его вопросом, пока не понял, что Гэнси пытался установить связь между этими двумя элементами: Глендауэром и силовой линией. Каким бы новичком ни был этот парень в данном вопросе, он определенно был отличным рассказчиком и знал, как привлечь внимание.

Взгляд Уэлка зацепился за одну из строчек.

«Тот, кто разбудит Глендауэра, будет одарен его милостью (безгранично?) (что-то сверхъестественное?) (в некоторых источниках сказано, что милость обоюдна/ что это значит?)»

Черни никогда не интересовался, к чему в итоге приведут их поиски силовой линии. Поначалу Уэлк и сам не задумывался над этим. Его привлекала сложность этой загадки. Но однажды Черни и Уэлк, стоя посреди вроде бы естественно возникшего круга из намагниченных камней, в качестве эксперимента сдвинули один камень. Возникший в результате этого энергетический всплеск сбил их обоих с ног и проявил в воздухе бледный призрак, напоминавший женскую фигуру.

Силовая линия была грубой, неконтролируемой, непостижимой энергией. Легендарная субстанция. Тот, кто сумеет подчинить силовую линию себе, станет не просто богат. Тот, кто сумеет управлять силовой линией, достигнет таких высот, о которых все прочие мальчишки из Эгленби могли лишь мечтать.

И все же Черни было практически наплевать на это. Он был самым мягким и безамбициозным созданием, которого когда-либо встречал Уэлк, и, вероятно, именно поэтому ему так нравилось тусоваться с ним. Черни не возражал против того, чтобы быть как все прочие ученикив академии. Его вполне устраивало идти туда, куда скажет Уэлк. В последнее время Уэлк, ища утешения, говорил себе, что Черни был просто овцой, но порой он забывался и вспоминал, что тот был очень верен ему.

Разве это не может быть одно и то же?

– Глендауэр, – вслух произнес Уэлк, пробуя слово на вкус. Оно глухим, металлическим эхом отдалось в стенах туалета. Интересно, что же этот Гэнси, этот странный, отчаянный Гэнси, хочет попросить у короля?

Спрыгнув на пол, Уэлк сгреб все тетради. Ему нужно всего несколько минут, чтобы скопировать их содержимое в учительской, а если кто-нибудь спросит, он может сказать, что его попросил Гэнси.

Глендауэр.

Если Уэлк найдет его, он попросит у него то, чего и хотел все это время: контроль над силовой линией.



Глава 19

На следующий день Блу босиком вышла на тротуар перед домом номер 300 по Фокс-уэй и уселась на обочину в тени сине-зеленых деревьев, чтобы дождаться Каллу. Нив все утро торчала у себя в комнате, а Мора проводила сеанс гадания на картах ангелов для группы приезжих писателей. Поэтому у Блу было полдня, чтобы поразмыслить, что делать с Нив и ее ночными гаданиями на заднем дворе. И ее план действий прежде всего касался Каллы.

Она уже начала нервничать, когда у обочины остановилась машина, подвозившая Каллу домой.

– Ты что, решила выбросить себя вместе с мусором? – спросила Калла, выбираясь из машины – такой же сине-зеленой, как и сегодняшние цвета в природе. На ней было удивительно строгое платье и сомнительно поблескивавшие стразами босоножки без каблуков. Апатично махнув рукой водителю, она повернулась к Блу, когда машина уехала.

– Мне нужно спросить у тебя кое-что, – сказала Блу.
– И что, рядом с мусорным баком это прозвучит интереснее? Возьми это, – Калла скинула одну из своих сумок на руки Блу. От нее пахло жасмином и перцем чили, а это значило, что у нее был неудачный день на работе. Блу не очень понимала, чем именно Калла зарабатывает на жизнь, но ей было известно, что она занималась бумажной работой в академии Эгленби и орала на учеников, часто даже по выходным. Что бы ни было написано в ее должностной инструкции, это заставляло ее поглощать буррито в качестве компенсации за плохие дни.

Калла направилась к парадной двери. Блу беспомощно семенила следом, таща сумку. Судя по ощущениям, внутри были книги или чьи-то мертвые тела.
– Дом сегодня битком.

Калла подняла бровь в знак того, что слышит ее:
– Он всегда битком.

Они уже почти дошли до двери. В доме все комнаты были заняты тетушками, двоюродными сестрами и матерями. Отсюда уже было слышно бушевавшую музыку, которую обычно слушала Персефона, когда писала свою диссертацию. Единственная возможность поговорить с глазу на глаз – только здесь, на улице.

– Я хочу знать, зачем Нив здесь, – сказала Блу.

Калла остановилась. Оглянулась на Блу через плечо.
– Ну, уж извини, – ответила она не слишком вежливым тоном. – А вот я бы хотела знать, почему меняется климат, но мне никто не говорит.

Держа перед собой сумку Каллы как заложника, Блу настойчиво повторила:
– Мне уже не шесть лет. Все остальные видят в колоде карт все, что им нужно знать, а я устала от того, что меня постоянно держат в неведении.

Теперь обе брови Каллы указывали на то, что слова Блу привлекли ее внимание.

– Чертовски справедливо, – согласилась она. – А я все ждала, когда ж ты начнешь бунтовать и предъявлять нам претензии. Почему бы тебе не спросить об этом свою мать?
– Потому что я злюсь на нее за то, что она приказывает мне, что делать.

Калла переступила с ноги на ногу:
– Держи еще сумку. И что ты предлагаешь?

Блу приняла у нее еще одну сумку; эта была темно-коричневой, с острыми углами внутри. Похоже, в ней лежала коробка.
– Я предлагаю, чтоб ты просто сказала мне, в чем дело.

Калла легонько постучала указательным пальцем освободившейся руки по своим губам. И губы, и ноготь на пальце были выкрашены в цвет индиго, похожий на чернила осьминога – цвет самых глубоких теней во дворе перед домом.
– В общем, я и сама не слишком уверена, что нам сказали правду.

Блу почувствовала, что ее уверенность тоже слегка пошатнулась. Сама мысль о том, что кто-то мог соврать Калле, или Море, или Персефоне, казалась нелепой. Даже если они не знали правду, они распознали бы ложь. Но в Нив и правда было что-то таинственное; опять же, она ходит гадать во двор по ночам, когда считает, что ее никто не видит.

– Она должна была найти здесь кое-кого, – сказала Калла.
– Моего отца, – предположила Блу.

Калла не подтвердила, но и отрицать не стала. Вместо этого она ответила:
– Но мне кажется, что теперь она занята здесь чем-то другим, после того, как покрутилась немного в Генриетте.

Какое-то время они оценивающе смотрели друг на друга. Заговорщики.

– Тогда я предлагаю кое-что другое, – наконец, выпалила Блу. Она попыталась изогнуть бровь так же, как Калла, но у нее это вышло не так выразительно. – Пороемся в вещах Нив. Будешь прикасаться ко всему, что найдем, а я буду стоять рядом с тобой.

Калла плотно сжала губы. Образы, которые она получала благодаря своему дару психометрии, часто были размытыми, но если Блу будет стоять рядом и усиливать ее способности – тогда совсем другое дело. Когда она прикоснулась к татуировке Ронана, результат определенно был впечатляющий. Если ей удастся потрогать вещи Нив, возможно, они получат какие-то конкретные ответы на свои вопросы.

– Возьми это, – Калла сунула девочке последнюю сумку, еще остававшуюся у нее в руках. Она была самой маленькой и сделана из ярко-алой кожи. А еще она была невозможно тяжелой. Пока Блу сражалась со всеми оказавшимися у нее в руках вещами, Калла скрестила руки на груди и теперь постукивала сине-фиолетовыми ноготками по своим предплечьям:
– Тогда ее надо выманить из комнаты минимум на час. И занять чем-нибудь Мору, подальше оттуда.

Калла как-то отметила, что Мора не держит домашних животных, потому что ее принципы отнимали у нее слишком много времени, чтобы заботиться о ком-то еще. Мора свято верила во множество вещей, включая неприкосновенность личного пространства.

– Но ты сделаешь это?
– Сегодня попытаюсь разузнать побольше, – отозвалась Калла. – О том, чем они планируют заниматься на днях. А это еще что?

Ее внимание привлекла машина, остановившаяся как раз напротив их дома. Калла и Блу склонили головы, чтобы прочитать надпись на дверце со стороны пассажирского сиденья: «ЦВЕТЫ ОТ ЭНДИ!» Хозяйка машины рылась на заднем сиденье целых две минуты, прежде чем направиться по дорожке к дому, неся в руках самый крошечный букетик, какой только можно было вообразить. Кудряшки у нее на голове и то были больше, чем эти цветы.

– Вас так трудно найти! – пожаловалась женщина. Калла поджала губы. Она искренне и страстно ненавидела любые разговоры, которые велись чисто из вежливости.
– Что это вообще? – спросила она. В ее голосе слышалось презрение, будто вместо цветов женщина держала бездомного и никому не нужного котенка.
– Это для… – женщина порылась в карманах, ища карточку.
– Для Орлы? – предположила Блу.

Орле постоянно посылали цветы всякие страдающие от безнадежной любви мужчины из Генриетты и окрестностей. Причем, они посылали не только цветы. Некоторые присылали путевки на спа-курорты. Другие слали корзины с фруктами. Один как-то прислал портрет Орлы, нарисованный маслом. Он изобразил ее в профиль, чтобы зритель мог как следует рассмотреть длинную, элегантную шею Орлы, ее классические скулы, ее романтичные глаза под тяжелыми веками и ее огромный нос, бывший у нее самой нелюбимой частью ее тела. Орла немедленно порвала с незадачливым художником.

– Блу? – женщина вопросительно воззрилась на них. – Блу Сарджент?

Поначалу Блу даже не сообразила, что цветы предназначались ей. Женщине пришлось протянуть букет ей, а Калле – забрать у Блу одну из сумок, чтобы та могла принять цветы. Когда женщина направилась обратно к машине, Блу и так, и этак покрутила букет в руке. Это была всего лишь россыпь белых цветочков гипсофилы вокруг белой гвоздики; цветы пахли куда лучше, чем выглядели.

– Доставка наверняка обошлась дороже самого букета, – отметила Калла.

Ощупав пальцами стебельки, Блу обнаружила маленькую карточку. Внутри женским почерком было переписано послание:

«Надеюсь, ты все еще ждешь моего звонка. Адам»

Теперь крошечный букетик обрел смысл. Он соответствовал потертому свитеру Адама.

– И ты краснеешь, – неодобрительно добавила Калла. Она протянула руку за цветами, но Блу шлепнула ее по пальцам. Калла саркастически заметила:
– Кто бы это ни был – он прямо из шкуры вон лез, судя по всему.

Блу уткнула подбородок в букетик. Цветы были такими легкими, что она почти не ощутила контакта. Это, разумеется, был не портрет и не корзина с фруктами, но Адам и без того очень впечатлил ее этим подарком. Эти крошечные цветы были тихими и скромными, совсем как он.

– А мне кажется, они красивые.

Ей пришлось прикусить губу, чтобы удержать рвущуюся изнутри глупую улыбку. Больше всего ей сейчас хотелось обнять эти цветы и танцевать, но и то, и другое казалось ей неразумным.

– Кто он? – поинтересовалась Калла.
– У меня тоже есть секреты. И забери обратно свои сумки, – Блу вытянула руку, и коричневая и тряпичная сумки Каллы съехали обратно в руки хозяйки. Калла покачала головой, но не выглядела недовольной. Блу подозревала, что на самом деле она была романтичной натурой.

– Калла? – позвала Блу. – Как думаешь, может, мне следует сказать мальчикам, где находится дорога мертвых?

Калла смотрела на Блу таким же неотрывным взглядом, каким обычно смотрела Нив. Затем хмыкнула:
– С чего ты взяла, что я могу ответить на этот вопрос?
– Ну, ты же взрослая, – нашлась Блу. – И у тебя должен быть богатый жизненный опыт, который ты накопила, пока старела.
– А я вот думаю, – протянула Калла, – что ты уже все решила.

Блу опустила глаза. Действительно, она всю ночь не спала, читая дневник Гэнси и размышляя о том, что в этом мире есть нечто более грандиозное. Вдобавок, ее неотступно преследовала мысль, что, возможно – только возможно – где-то в мире есть спящий король, и она сможет прижать ладонь к его щеке и ощутить под его кожей пульс, бившийся уже много сотен лет.

Но еще важнее было ее лицо на карте Пажа Кубков, забрызганные дождем плечи мальчишки на церковном дворе и голос, произнесший: «Гэнси. Только это, и больше ничего». Едва она увидела уготованную ему смерть и убедилась, что он настоящий, да еще узнала, что она каким-то образом станет причастной к его гибели, разве она может позволить себе просто стоять в стороне и дать этому случиться?

– Не говори маме, – пробормотала она.

Неопределенно хмыкнув, Калла распахнула дверь в дом, оставляя Блу на крыльце наедине с ее цветами.

Букет был совсем легким, но для Блу он означал перемены.

«Сегодня, – подумала она, – я перестану слушать будущее и начну проживать его».

– Блу, если ты все-таки познакомишься с ним поближе, – произнесла Калла напоследок, остановившись в дверях, – побереги свое сердце. Не забывай – он скоро умрет.



Глава 20

Когда его цветы доставляли в дом номер 300 на Фокс-уэй, Адам подъехал к фабрике Монмут на своем несколько убогом велосипеде. Ронан и Ноа были снаружи, на заросшей травой площадке, занимаясь постройкой деревянных рамп, явно предназначенных для какого-то безобразия. Адам дважды пытался уговорить проржавевшую подставку удержать велосипед, а затем просто уложил его на бок. Сквозь спицы колес пробилась сорняковая трава.

– А когда приедет Гэнси? – спросил он.

Ронан ответил не сразу. Он лежал под своим «БМВ», измеряя ширину шин желтой строительной рулеткой:
– Двадцать пять сантиметров, Ноа.

Ноа, стоявший у груды досок и листов фанеры, удивился:
– Это что, все? Вроде как-то маловато.
– Ну что я, вру, что ли? Двадцать. Пять. Сантиметров, – Ронан выбрался из-под машины и уставился на Адама. Его лицо за несколько дней успело зарасти щетиной; вероятно, он хотел позлить Гэнси, у которого борода вообще не росла. Теперь он выглядел как человек, от которого женщины спешно прятали бы свои кошельки и детей. – Кто знает. Когда он обещал приехать?
– В три.

Ронан поднялся на ноги, и оба повернулись, чтобы посмотреть, как Ноа обрабатывает фанеру для рампы. «Обрабатывать» в случае Ноа означало «таращиться». Ноа развел руки на двадцать пять сантиметров и с озадаченным видом смотрел сквозь них на кучу досок, лежавших на земле. Никаких инструментов вокруг не было и в помине.

– Что ты собираешься делать со всем этим? – поинтересовался Адам.

Ронан улыбнулся своей коронной рептилоидной улыбкой:
– Рампа. «БМВ». Гребаный навесной бампер.

Это было так похоже на Ронана. Его комната в Монмуте была забита дорогими игрушками, но он, как избалованный ребенок, в итоге играл во дворе деревяшками.

– На такую рампу ты со своим бампером не залезешь, – возразил Адам. – Тупо грохнешь подвеску.
– Я не нуждаюсь в твоих комментариях, умник.

Вероятно, так и было. Ронану не нужно было знать физику. Он мог уговорить даже доску выполнить его желания. Присев возле своего велосипеда, Адам еще немного повозился с откидной опорой, пытаясь сдвинуть ее с места и при этом не отломать окончательно.

– Что тебя грызет вообще? – спросил его Ронан.
– Я пытаюсь решить, когда лучше позвонить Блу.

Эти слова могли запросто вызвать поток насмешек со стороны Ронана, но ему было просто необходимо произнести это вслух и признать это как факт.

– Он послал ей цветы, – сообщил Ноа.
– А ты откуда знаешь? – удивился Адам, скорей из страха, чем из любопытства. Ноа лишь отсуствующе улыбнулся и с победоносным видом столкнул ногой одну из досок с листов фанеры.
– В тот дом экстрасенсов? – переспросил Ронан. – Знаешь, что это за место? Дворец кастрации. Если ты собрался встречаться с этой девчонкой, то лучше отправь ей свои яйца вместо цветов.
– Ты неандерталец.
– Иногда ты говоришь совсем как Гэнси, – отмахнулся Ронан.
– А ты иногда говоришь совсем не как он.

Ноа почти беззвучно рассмеялся. Ронан сплюнул на землю рядом с машиной:
– Я и понятия не имел, что Адам Пэрриш предпочитает карликов.

Он говорил не всерьез, но Адам внезапно устал от Линча и его бесполезности. Со дня той драки у Нино Ронан уже получил несколько уведомлений от школьной администрации, в которых его предупреждали обо всех тех неприятностях, которые его постигнут, если он не начнет улучшать свои оценки. Точнее, если он хотя бы не попытается получить оценку. Вместо этого Ронан строил рампы возле дома.

Некоторые завидовали богатству Ронана. Адам же завидовал его свободному времени. Быть таким богачом, как Ронан, означало ходить в школу и больше ничем не заниматься, обладать роскошным количеством часов и минут, когда можно учиться, писать рефераты и спать. Адам никогда бы никому не признался, и уж тем более Гэнси, что он _устал_. Он устал от попыток втиснуть уроки между работами по совместительству, втиснуть туда же и сон, и поиски Глендауэра. Работа казалась особенно бесполезной тратой времени. Через пять лет никто и не вспомнит, что он работал на трейлерной фабрике. Все будут считать его успешным, если он закончит Эгленби с отличными оценками, или найдет Глендауэра, или же просто останется в живых. А Ронану не приходится волноваться обо всех этих вещах.

Два года назад Адам принял решение учиться в Эгленби, и в его воображении это отчасти было из-за Ронана. Мать отправила его в магазин, снабдив его своей банковской карточкой. На ленте перед кассой лежали только тюбик зубной пасты и четыре банки равиоли для микроволновки, и кассир только что сообщил ему, что на карте недостаточно средств, чтобы расплатиться за покупку. И хотя в том не было его вины, вся эта ситуация казалась чем-то особо унизительным и интимным: Адам, стоя во главе очереди и втянув голову в плечи, выворачивал карманы, делая вид, что у него могут оказаться при себе наличные. Пока он рылся по карманам, на соседней кассе быстро совершил покупки парень с бритой головой – он прокатил карту через считывающее устройство и забрал продукты за считанные секунды.

Адам помнил, что его поразили сами движения этого парня: он был уверен в себе и беззаботен, плечи расправлены, подбородок поднят. Императорский сын. Пока кассир снова прокатывал карту Адама через считывающее устройство, и оба делали вид, что, возможно, машина неверно прочла магнитную ленту, Адам смотрел, как тот мальчишка выходит на улицу, где его ждала сверкающая черная машина. Когда мальчишка открыл дверцу, Адам увидел внутри еще двух ребят в галстуках и свитерах с эмблемами, на которых был изображен ворон. Все трое принялись до ужаса беззаботно вскрывать банки с напитками. А ему пришлось оставить равиоли и зубную пасту на ленте и уйти; глаза невыносимо щипало от вызванных позором слез, которые так и не пролились.

Ему впервые в жизни отчаянно захотелось быть кем-то другим.

В его воображении этим парнем в супермаркете был Ронан, но, вспоминая тот день, Адам понимал, что это не мог быть он. Он тогда был слишком юн, чтобы получить водительские права. Это был просто какой-то другой ученик Эгленби с функционирующей кредиткой и шикарной тачкой. Тот день не был единственной причиной, почему он решил бороться, чтобы пойти учиться в Эгленби. Но он стал катализатором. Этот воображаемый Ронан в его памяти, беззаботный и недалекий, но несломленный и гордый, и Адам, запуганный и униженный, стоящий во главе очереди из пожилых дам, ожидавших, пока он расплатится.

Он все еще не был таким, как тот, другой мальчишка на кассе. Но он приблизился к нему. Приблизился.

Адам взглянул на свои старенькие, потрепанные часы, чтобы проверить, насколько опаздывает Гэнси.
– Дай-ка мне свой телефон, – попросил он Ронана. Ронан, задрав бровь, взял мобильник с крыши своего «БМВ». Адам набрал номер ясновидящей. Телефон прозвонил дважды, а затем хрипловатый голос спросил:
– Адам?

Удивленный звуком своего имени, Адам переспросил:
– Блу?
– Нет, – ответил голос, – Персефона. – А затем она сказала кому-то: – Десять долларов, Орла. Мы же столько ставили. Нет, на определителе номера ничего не написано, видишь? – затем снова Адаму: – Прости. Мои манеры просто ужасны, когда мы спорим на деньги. Ты тот парень в футболке с логотипом кока-колы, да?

Адам не сразу понял, что она имела в виду футболку, в которой он приходил на сеанс:
– А… ну… да.
– Прекрасно. Я сейчас позову Блу.

Воцарился краткий, неловкий момент, пока в трубке бормотали далекие голоса. Адам отмахивался от мошек; надо опять скосить траву на парковке. В некоторых местах уже невозможно было рассмотреть асфальт.

– Я не думала, что ты позвонишь, – сказала ему Блу.

Адам, похоже, не слишком верил в то, что Блу подойдет к телефону, поскольку, услышав ее голос, так удивился, что ощутил в животе странную пустоту. Ронан рядом ухмылялся так, что Адаму захотелось ткнуть его кулаком.

– Я же обещал позвонить.
– Спасибо за цветы. Очень красивые, – тут она прошипела кому-то: – Орла, пошла вон отсюда!
– Кажется, у тебя там много народу.
– Здесь всегда много народу. В этом доме живут триста сорок два человека, и все они сейчас хотят быть в этой комнате. Чем занимаешься сегодня?

Она спросила это так естественно, словно это было самым логичным на свете – вот так разговаривать по телефону, будто они уже подружились. Поэтому Адаму легче дались следующие слова:
– Исследованиями. Хочешь с нами?

У Ронана округлились глаза. В принципе, уже неважно, что она ответит – ему стоило позвонить ей хотя бы ради того, чтобы увидеть на лице Линча этот искренний шок.

– Что за исследования?

Прикрыв глаза ладонью, Адам посмотрел в небо. Ему показалось, что он слышит звук мотора машины Гэнси.

– В горах. Что ты думаешь насчет вертолетов?

Она долго молчала.
– Что ты имеешь в виду? В этическом смысле?
– В качестве средства передвижения.
– Быстрее, чем на верблюдах, но менее надежно. А что, в твоем обозримом будущем сегодня присутствует вертолет?
– Ага. Гэнси хочет поискать силовую линию, а с воздуха их лучше видно.
– И у него, конечно же… просто есть вертолет.
– Он же Гэнси.

Она помолчала еще немного. Будто обдумывала его предложение, и Адам не прерывал ее размышлений. Наконец, Блу ответила:
– Ладно, я с вами. А это… Собственно, как называется то, что между нами сейчас происходит?
– Понятия не имею, – честно ответил Адам.



Глава 21

Нарушить приказ Моры оказалось поразительно легко.

У Моры Сарджент практически не было опыта в наказании детей, а у Блу практически не было опыта, как быть наказанной, так что ей ничто не мешало уйти гулять с Адамом, когда он встретил ее на дорожке перед домом. Она даже не испытывала чувство вины – пока – поскольку и в этом у нее было маловато практики. В самом деле, во всей этой ситуации самой важной была _надежда_, возникшая у нее вопреки всему. Она нарушала материнский запрет, встречаясь с мальчиком, встречаясь с «черноперым». Ей бы следовало страшно бояться этого.

Впрочем, Адам никак и ничем не напоминал «черноперого», когда поздоровался с ней, держа руки в карманах. От него исходил легкий пыльный запах скошенной травы. Синяк у него на лице потемнел и выглядел еще страшнее.

– Мило выглядишь, – отметил он, идя с ней по тротуару. Она не была уверена, что он сказал это всерьез. На ней были тяжелые ботинки, которые она нашла в местном универмаге (и набросилась на них с вышивальными нитками и очень толстой, крепкой иглой), и платье, сделанное ею пару месяцев назад из нескольких разных слоeв зеленой ткани. Некоторые куски были полосатыми. Некоторые – вязаные крючком. Некоторые – прозрачные. Рядом с ней Адам выглядел довольно консервативно, словно она похищала его. Блу с некоторым недовольством подумала, что они вообще не были похожи на романтическую парочку.

– Спасибо, – ответила она, а затем, прежде чем разнервничаться окончательно, спросила: – Почему ты попросил мой номер телефона?

Адам продолжал шагать, но не отводил от нее взгляд. И совсем не казался застенчивым, пока не отворачивался.
– А почему бы мне его не попросить?
– Не пойми меня неправильно, – Блу ощутила, как у нее начинают гореть щеки, но раз уж она начала этот разговор, то останавливаться нельзя. – Просто я знаю, что ты подумаешь, будто мне это не понравилось, но это не так.
– Ну ладно.
– Потому что я не красавица. Ну, не такая, какие нравятся мальчикам из Эгленби.
– Я хожу в Эгленби, – ответил Адам. Он сказал это таким тоном, словно ходил в эту школу совсем не так, как туда ходят другие ребята. – И я думаю, что ты хорошенькая.

Когда он сказал это, она впервые услышала в его голосе генриеттский акцент: длинная первая гласная в слове «хорошенькая». Где-то на близлежащем дереве чирикала птичка: твик-твик-твик. Кеды Адама шаркали по асфальту. Блу поразмыслила над его словами, а затем поразмыслила еще немного.
– Фух, – выдохнула она, наконец. Ощущения у нее были точно такие, как тогда, когда она впервые прочла приложенную к его цветам карточку. Словно была странным образом неготова к его словам. Его слова будто протянули между ними тонкую ниточку, и Блу чувствовала, что ей каким-то образом нужно ослабить ее натяжение.
– Ну спасибо. Ты тоже кажешься мне симпатичным.

Он рассмеялся уже знакомым ей удивленным смехом.

– У меня есть еще вопрос, – продолжала Блу. – Помнишь, что моя мать сказала Гэнси напоследок?

Его погрустневшее лицо дало ей понять, что он помнит.

– Отлично, – Блу сделала глубокий вдох. – Она сказала, что не станет помогать. Но я этого не говорила.

После его звонка она торопливо набросала простенькую карту, как добраться до безымянной церкви, у которой она сидела вместе с Нив в канун дня святого Марка. На листке были нарисованы лишь несколько параллельных линий, обозначавших главное шоссе, несколько пересекающих его улиц и, наконец, квадратик, подписанный словом «ЦЕРКОВЬ». Она протянула эту карту Адаму. Карта не производила особого впечатления, ибо была нарисована на мятом листке, вырванном из тетрадки. А затем, порывшись в рюкзаке, она протянула следом и дневник Гэнси.

Адам остановился как вкопанный. Блу, уже успевшая уйти на несколько шагов вперед, ждала, пока он, хмурясь, глядел на предметы, оказавшиеся у него в руках. Дневник он держал очень аккуратно, словно тот был чрезвычайно важен для него, или же, возможно, чрезвычайно важен для кого-то, кто был важен для него. Блу так отчаянно хотела, чтобы он и доверился ей, и уважал ее, и по его лицу она видела, что у нее мало времени, чтобы добиться от него и того, и другого.

– Гэнси забыл это у Нино, – быстро произнесла она. – Книжку. Я знаю, мне следовало отдать ему это на сеансе, но моя мама… ну, ты видел, как она себя вела. Обычно она… обычно она совсем не такая. Я не знала, что и думать. Поэтому я предлагаю вот что: я хочу расследовать вместе с вами эти штуки. Ну, в смысле, если тут и впрямь происходит что-то аномальное, я хочу это увидеть. Только и всего.
– Почему? – только и спросил Адам.

У нее не было других вариантов, кроме как сказать ему правду, и изложить ее как можно проще. Она чувствовала, что он не примет ничего другого.
– Я единственный человек в моей семье, у кого нет дара ясновидения. Ты слышал, что сказала моя мать. Я просто облегчаю работу тем, у кого этот дар есть. Если магия существует, я хочу ее увидеть. Только один раз.
– Ты так же безнадежна, как Гэнси, – вздохнул Адам, но, судя по его тону, он совсем не считал это чем-то плохим. – Ему ничего не нужно, он только хочет знать, что это реально.

Он повертел в руке листок с картой. Блу ощутила огромное облегчение; пока не начал двигаться снова, она даже не осознавала, что все это время он стоял, замерев на месте, и теперь атмосфера вокруг них мгновенно разрядилась.

– Это путь к дороге мертв… к силовой линии, – пояснила она, указывая на карту. – Церковь стоит на силовой линии.
– Ты уверена?

Блу одарила его испепеляющим взглядом:
– Слушай, или ты мне веришь, или не веришь. Это ведь ты пригласил меня пойти с вами. Исследовать!

Лицо Адама расплылось в улыбке, так непохожей на его обычное выражение, что чертам его лица пришлось полностью перегруппироваться, чтобы приспособиться к этой улыбке:
– Так ты, значит, ничего не делаешь по-тихому, да?

Опять же, по его тону она поняла, что произвела на него впечатление – такое, какое обычно на мужчин производила Орла. Блу это очень понравилось, особенно потому, что ей не пришлось прилагать никаких дополнительных усилий для этого, а просто быть собой.
– Ничего особо стоящего.
– Ну, – промолвил он, – думаю, ты скоро увидишь, что я почти все делаю по-тихому. Если тебя это устраивает, мне кажется, у нас не возникнет проблем.


Оказалось, она проходила или проезжала на велосипеде мимо квартиры Гэнси каждый день по пути в школу и к ресторанчику Нино. Когда они подходили к гигантскому складу, она заметила ужасающе оранжевый «камаро» на заросшей травой парковке, а в какой-то сотне метров от него – сияющий темно-синий вертолет. Она не слишком-то поверила, когда Адам сказал ей про вертолет. И оказалась совершенно неготова увидеть самый настоящий, реальный вертолет, стоявший на парковке и выглядевший так же естественно, как если бы кто-то припарковал здесь обычный фургон.

Блу резко остановилась и выдохнула:
– Ух ты!
– Я знаю, – ответил Адам.

И вот она снова видит Гэнси и снова испытывает странное состояние шока, пытаясь сопоставить его призрачный образ, увиденный ею на дороге мертвых, и реального мальчишку, стоявшего рядом с вертолетом.

– Ну, наконец-то! – прокричал он, трусцой подбегая к ним. На ногах у него все еще были те идиотские туфли-топсайдеры, которые она заметила на сеансе гадания, но на этот раз он надел их под свободные шорты карго и желтую рубашку-поло и теперь выглядел так, словно был готов к любой чрезвычайной ситуации, если только эта ситуация касалась прогулки на яхте. В руке он держал бутылку с натуральным апельсиновым соком. Он указал этой рукой на Блу:
– Ты с нами?

Как и во время сеанса гадания, в его присутствии Блу ощутила себя дешевой, маленькой и глупой. Старательно укрощая свой генриеттский акцент, она ответила:
– Ты имеешь в виду, лечу ли я на вертолете, которым ты совершенно случайно можешь пользоваться по первому требованию?

Гэнси закинул лощеный кожаный рюкзак на свои лощеные, затянутые в хлопок плечи. Его улыбка была великодушной и беспристрастной, словно это не мать Блу недавно отказала ему в какой-либо помощи, и словно не сама Блу только что выпалила откровенную грубость.
– Ты так это говоришь, будто это очень плохо.

За спиной у него, оживая, заревел вертолет. Адам протянул Гэнси его дневник, чем на мгновение потряс его. Его спокойствие пошатнулось всего на долю секунды, но для Блу этого было достаточно, чтобы понять, что это всего лишь часть его маски Президента-с-Мобилкой.

– Где он был? – прокричал Гэнси. Ему приходилось кричать. Пропеллеры вертолета, заработав на полную мощность, уже не просто ревели, а отчаянно выли. Ветер буквально оглушал Блу, но не звуком, а скорей ощущением плотного потока воздуха, давившего на уши.

Адам указал на нее.

– Спасибо! – крикнул Гэнси. Она поняла, что это его ответ по умолчанию; когда его застали врасплох, он снова вернулся к своей властной вежливости. А еще он пристально наблюдал за Адамом, словно ища у него подсказки, как ему следует реагировать на Блу. Адам коротко кивнул, и маска сползла еще на сантиметр. Интересно, подумала Блу, исчезает ли его манера Президента-с-Мобилкой полностью хоть когда-нибудь, когда он находится среди друзей. Может быть, под маской находится как раз тот Гэнси, которого она видела на церковном дворе.

Эта мысль отрезвляла.

Вокруг них гудел воздух. Блу казалось, что ее платье сейчас просто улетит.
– А эта штука безопасна? – спросила она.
– Как сама жизнь, – ответил Гэнси. – Адам, мы отстаем от графика! Блу, если летишь с нами, придержи платье, чтоб не улетело, и залезай внутрь.

Когда он пригнулся, чтобы подойти к вертолету, рубашка у него на спине вздулась, как парус под ветром.

Блу внезапно занервничала. Не то чтобы она боялась. Просто, проснувшись сегодня утром, она не успела психологически подготовиться к тому, чтобы оторваться от земли с целой группой «черноперых». Невзирая на свои габариты и издаваемый им шум, вертолет казался довольно легкой конструкцией, чтобы рискнуть и доверить ему свою жизнь, да и мальчишки были чужаками. Вот теперь она и впрямь нарушала приказ Моры.

– Я никогда не летала, – призналась она Адаму. Ей пришлось кричать, чтобы он услышал ее сквозь гул пропеллера.
– Вообще ни разу? – прокричал Адам в ответ. Она покачала головой. Он прижал губы к ее уху, чтобы она расслышала его. От него пахло летом и дешевым шампунем. Она ощутила, как в животе у нее что-то защекотало и опустилось вниз, до самых ступней.

– Я летал один раз, – ответил он. Его дыхание обжигало ее кожу. Блу не могла пошевелиться; она могла думать только об одном: «Вот насколько близким может быть поцелуй». Она чувствовала, что это и впрямь так же опасно, как она себе представляла. Адам добавил:
– Мне очень не понравилось.

Прошло несколько секунд; они оба не шевелились. Ей следовало сказать ему, что ее нельзя целовать – просто на тот случай, если он окажется тем, кого она полюбит по-настоящему. Но как сказать ему? Как можно сказать такое мальчику, еще не зная, хочет ли он вообще поцеловать ее?

Она ощутила, как он взял ее за руку. Его ладонь была влажной от пота. Он и впрямь ненавидел летать.

Гэнси, стоявший у дверцы вертолета, оглянулся на них. Он странно, непонятно улыбнулся, увидев, как они держатся за руки.
– Как же я это ненавижу! – прокричал ему Адам. У него покраснели щеки.
– Я знаю! – крикнул Гэнси в ответ.

В салоне вертолета были места для трех пассажиров на цельном длинном сиденье в хвосте и одно рядом с пилотом. Салон напоминал бы заднее сиденье очень большого автомобиля, если бы не пятиточечные ремни безопасности, которые были более уместны в кокпите истребителя из «Звездных войн». Блу совсем не хотелось думать о том, для чего требовалось так тщательно пристегивать пассажиров. Может, это сделано для того, чтобы люди не болтались по салону и не отскакивали от стен, как резиновые мячики.

Ронан, «черноперый», больше остальных походивший на мальчишку-ворона, уже сидел у иллюминатора. Он поднял голову, но не улыбнулся. Адам, ткнув кулаком в его предплечье, уселся посередине, а Блу заняла место у иллюминатора с другой стороны. Пока она возилась с ремнями и застежками, Гэнси нагнулся в салон, чтобы легонько ткнуть кулаком в кулак Адама.

Через несколько минут, когда Гэнси забрался на переднее сиденье рядом с пилотом, Блу заметила, что он широко улыбается – ярко и искренне, чрезвычайно взволнованный предстоящим путешествием. Это совсем не походило на его более раннее, тщательно выверенное поведение. Это был какой-то очень личный восторг, к которому она каким-то образом сумела прикоснуться просто потому, что оказалась в вертолете вместе с ним. И этот восторг передался и ей тоже.

Адам склонился к ней, словно собирался что-то сказать, но в итоге просто покачал головой, улыбаясь, словно Гэнси был слишком трудной для объяснения шуткой.

Гэнси повернулся к пилоту, и Блу изумилась снова – это оказалась молодая женщина с удивительно прямым носом. Ее каштановые волосы были собраны в красивый аккуратный узел, а наушники удерживали все пряди, которые могли выбиться из прически. В отличие от Гэнси она, похоже, сочла близость Блу и Адама чрезвычайно интересной.

– Ты не собираешься представить нас, Дик? – прокричала она Гэнси. Тот скорчил гримасу.
– Блу, – сказал он, – познакомься с моей сестрой Хелен.



Глава 22

Гэнси обожал в полетах буквально все. Ему нравились аэропорты и толпы людей, ни мгновения не сидевших на месте, и ему нравились самолеты с толстыми стеклами в иллюминаторах и складными столиками в спинках сидений. Скоростной разгон самолета по взлетной полосе напоминал ему о том, как его вдавливало в сиденье «камаро», когда он жал на педаль газа. Гул вертолета ассоциировался у него с продуктивной деятельностью. Ему нравились крошечные ручки, переключатели и сложные датчики в кабине пилота, а еще ему нравилась технологическая отсталость простых защелок в ремнях безопасности. Гэнси испытывал огромное удовольствие от достижения целей, но самое большее удовольствие ему приносило именно эффективное их достижение. В мире не было ничего более эффективного, чем выстраивать маршрут движения к конечной цели на высоте птичьего полета.

И, разумеется, с высоты трехсот метров Генриетта смотрелась просто захватывающе.

Внизу поверхность мира была насыщенного зеленого цвета; узкая сияющая лента реки, отражавшая небо, разрезала зеленую гладь. Гэнси мог проследить взглядом ее течение до самых гор. Теперь, когда они находились в воздухе, Гэнси слегка нервничал. В присутствии Блу он начинал подозревать, что слегка переборщил с вертолетом. Интересно, если Блу узнает, что вертолет на самом деле принадлежал Хелен, и он не заплатил ни цента, чтобы воспользоваться им сегодня, это ее порадует или огорчит? Вероятней всего, огорчит. Он вовремя вспомнил свою клятву – хотя бы не причинять вреда своими словами – и поэтому держал рот на замке.

– Вот она, – сообщил голос Хелен в наушниках Гэнси; в вертолете у всех были наушники, чтобы иметь возможность слышать друг друга и общаться на фоне бесконечного шума пропеллеров и двигателя. – Подружка Гэнси.

Ронан фыркнул, но слишком тихо, чтобы звук мог пробиться сквозь шум даже в наушниках. Впрочем, Гэнси слышал подобное фырканье достаточно часто, чтобы различить его даже в таких условиях.

– Наверное, крупная девица, раз ее видно с такой высоты, – предположила Блу.
– Это Генриетта, – ответила Хелен и посмотрела налево, прежде чем слегка накренить вертолет. – Они скоро поженятся. Дату еще не назначили.
– Если ты и дальше собираешься меня позорить, я сейчас выкину тебя из вертолета и поведу сам, – сказал Гэнси с пассажирского сиденья рядом с ней. Это была ненастоящая угроза. Он бы не только не вытолкнул Хелен наружу на такой высоте; у него и лицензии пилота еще не было. Да и вообще, если уж говорить откровенно, он не слишком хорошо пилотировал вертолет, хоть и брал несколько уроков. Ему не хватало очень важного умения ориентироваться в пространстве не только в горизонтальной, но и вертикальной плоскости, а это приводило к различным разногласиям с деревьями. Он утешал себя тем, что, по крайней мере, научился сносно парковаться параллельно.

– Ты уже купил маме подарок на день рождения? – спросила его Хелен.
– Ага, – ответил Гэнси. – Я подарю ей самого себя.
– Классный подарок, всё доставляет и доставляет, – констатировала Хелен.
– Сомневаюсь, что несовершеннолетним детям надо дарить родителям подарки, – сказал Гэнси. – Я же материально зависим от них. Это ведь так называется?
– Это ты-то зависим материально? – расхохоталась сестра. Она смеялась раскатисто, как персонаж мультфильма: ха.ха.ха.ха! Это был устрашающий смех, заставлявший мужчин думать, будто эта девушка уже держит их на прицеле. – Ты перестал быть материально зависимым в четыре года. Ты из детсадовца сразу превратился в старика с квартирой-студией.

Гэнси отмахнулся от нее. Сестра имела привычку преувеличивать.
– Ты-то сама что ей купила?
– Это сюрприз, – надменно ответила Хелен, щелкая каким-то переключателем и постукивая по нему розовым ноготком. Розовый маникюр был единственной капризной ноткой в ее облике. Хелен была красива, как суперкомпьютер: плавные, элегантные линии при практичном стиле, высококачественные технологические ноу-хау, стоившие слишком дорого для большинства людей.
– То есть, ты купила ей стекло.

Мать Гэнси коллекционировала редкие расписные тарелки с той же маниакальной горячностью, с какой Гэнси собирал факты о Глендауэре. Он не совсем понимал прелести тарелок, лишенных своего изначального предназначения, но фотографии коллекции его матери публиковали в журналах, а сама коллекция была застрахована на куда большую сумму, чем жизнь его отца, так что, похоже, она была не одинока в своей страсти.

Лицо Хелен стало каменным:
– Не желаю ничего слышать. Ты ей вообще ничего не купил.
– Да я вообще ничего не сказал!
– Ты назвал мой подарок «стеклом».
– А что же я должен был сказать? – удивился он.
– Они не все стеклянные. Та, которую я ей купила на этот раз, не стеклянная.
– Ну, значит, ей она не понравится.

Лицо Хелен стало просто-таки гранитным. Она бросила сердитый взгляд на прибор GPS. Гэнси не хотелось думать, сколько времени она потратила на поиски этой нестеклянной тарелки. Он не любил видеть женщин в своей семье расстроенными; это портило их идеальные обеды и ужины.

Хелен все молчала, так что Гэнси стал думать о Блу. Что-то в ней беспокоило его, хоть он и не мог понять, что именно. Вытащив из кармана листик мяты, Гэнси сунул его в рот и уставился на знакомые дороги Генриетты, змеившиеся под ними. С воздуха их изгибы смотрелись менее опасными, чем когда он проезжал по ним в своем «камаро». Но что же не так с Блу? Адам, похоже, принял ее хорошо, хотя обычно он ко всем относился с подозрением. Но, опять же, он явно ею увлечен. Для Гэнси это тоже было в диковинку.

– Адам, – позвал он. Ему никто не ответил, поэтому Гэнси оглянулся через плечо. Наушники Адама висели у него на шее, он склонился к Блу, показывая ей что-то в окно. Когда она шевельнулась, ее платье слегка задралось, и Гэнси увидел длинный, изящный треугольник кожи на ее бедре. Рука Адама вцепилась в сиденье в нескольких сантиметрах от Блу; костяшки побелели от напряжения – он терпеть не мог летать. В их позах не было ничего особо интимного, но что-то в этой сцене вызвало у Гэнси странные ощущения, словно он услышал что-то неприятное, а потом забыл, что именно, и помнил только само ощущение от услышанного.

– Адам! – прокричал Гэнси.

Голова его друга дернулась, на лице проступило удивление. Он поспешно надел наушники. В ушах у Гэнси зазвучал его голос:
– Вы уже закончили обсуждать мамины тарелки?
– Вполне. Куда полетим в этот раз? Я думал, может, наведаемся к той церкви, где я записал голос.

Адам протянул Гэнси мятый листок бумаги. Гэнси разгладил его и увидел грубо нарисованную карту.
– Что это?
– Блу принесла.

Гэнси пристально посмотрел на нее, гадая, может ли она извлечь какую-то выгоду для себя, если направит их по неверному пути. Она выдержала его взгляд. Снова повернувшись вперед, он расправил листок на приборной панели перед собой:
– Хелен, нам надо сюда.

Хелен развернула вертолет, чтобы следовать по проложенному курсу. Церковь, которую Блу указала на карте, находилась в сорока минутах езды от Генриетты, но по воздуху путь занимал всего пятнадцать минут. Если бы Блу не подала голос, Гэнси и не заметил бы это место. Сверху были видны лишь руины – заросшие зеленью обломки стен. Вокруг церкви виднелась тонкая линия очень старой каменной стены, а еще – следы в земле там, где изначально располагалась еще одна стена.
– Это оно?
– Это все, что осталось.

В душе Гэнси что-то замерло и затихло.
– Что ты сказала? – переспросил он.
– Это руины, но…
– Нет. Повтори в точности то, что ты только что сказала. Пожалуйста.

Блу бросила взгляд на Адама; тот пожал плечами.

– Я _не помню_, что именно сказала. Это… Это все, что осталось?

"Это все".
"И это все?"

Вот что не давало ему покоя все это время. Он ведь сразу _узнал_ ее голос. Он узнал этот генриеттский акцент, узнал эти интонации.

На записи у него в диктофоне был голос Блу.

"Гэнси".
"И это все?"
"Только это, и больше ничего".

– Слушайте, я не произвожу топливо из воздуха, – раздраженно вклинилась Хелен таким тоном, словно уже говорила это, а Гэнси просто не расслышал. Может, так оно и было. – Скажи мне, куда лететь дальше.

Что все это значит? Он снова ощутил бремя ответственности, нечто более значимое, чем он сам. Его охватило непонятное предчувствие пополам со страхом.

– Блу, как располагается силовая линия? – спросил Адам.

Блу, прижимавшая большой и указательный палец к стеклу, словно измеряя что-то, ответила:
– Туда. К горам. Лети… Видишь те два дуба? Церковь – первая точка, а следующая между этими дубами. Если провести прямую линию между ними, это и будет то, что вам нужно.

Если он говорил именно с Блу в канун дня святого Марка, то что все это значит?

– Ты уверена? – переспросила Хелен своим отрывистым голосом суперкомпьютера. – У меня топлива только на полтора часа.

– Я не стала бы говорить, если бы не была уверена, – негодующе ответила Блу. Хелен слегка улыбнулась и направила вертолет по указанному направлению.

– Блу.

Ронан впервые за все время подал голос, и все, даже Хелен, повернули к нему головы. Линч наклонил голову, и Гэнси узнал этот «режим»: опасность. Он смотрел на Блу острым, внимательным взглядом.
– Ты знаешь Гэнси? – спросил он.

Гэнси вспомнил, как Ронан, опершись о Чушку, снова и снова проигрывал запись в диктофоне. Блу заняла оборонительную позицию под их взглядами и неохотно ответила:
– Только его имя.

Опершись локтями о колени и легко сцепив пальцы, Ронан перегнулся через Адама, чтобы быть поближе к Блу. Он мог принимать довольно угрожающий вид, когда хотел.

– И откуда же тебе известно его имя? – продолжал наседать он. К чести Блу, она и не думала отступать или сдаваться. У нее порозовели уши, но она выпалила:
– Во-первых, прекрати лезть мне в лицо.
– А если не прекращу?
– Ронан, – предупредительно вмешался Гэнси.

Ронан сел ровно и откинулся на спинку сиденья.
– Но мне бы и впрямь хотелось это знать, – уточнил Гэнси. Его сердце, казалось, стало совсем невесомым. Опустив глаза, Блу смяла в пальцах несколько слоев своего невозможного платья. Наконец, она ответила:
– Думаю, это справедливо. – А затем указала на Ронана. Она выглядела рассерженной. – Но так ты ничего от меня не добьешься. В следующий раз, если он снова полезет мне в лицо, будешь сам искать все эти штуки. Я… Слушай, я скажу тебе, откуда я знаю твое имя, если ты объяснишь мне, что это за рисунок у тебя в дневнике.
– А с чего вдруг мы будем вступать в переговоры с террористами? – встрял Ронан.
– А с чего вдруг я стала террористом? – возмутилась Блу. – Я принесла вам то, что вам было нужно, а вы ведете себя как придурки.
– Не все, – быстро произнес Адам.
– Я не веду себя как придурок, – ответил Гэнси. Ему была неприятна мысль, что он, возможно, совсем ей не нравится. – Так что ты хочешь знать?

Блу протянула руку:
– Сейчас покажу.

Гэнси отдал ей дневник. Она полистала его и повернула блокнот к нему, чтобы он мог увидеть нужную страницу. На странице описывался артефакт, который он нашел в Пенсильвании. А еще он начеркал в нескольких местах какие-то каракули.
– Кажется, это человек, который гонится за машиной, – сказал Гэнси.
– Не это. Вот это, – она указала на одну из каракулей.
 

– Это силовые линии, – он потянулся за дневником. На одну странную, чрезмерно напряженную долю секунды он осознал, как пристально она следила за ним, когда он брал дневник из ее рук. Она определенно отметила, как его левая рука обхватила кожаный переплет таким знакомым, привычным движением, как большой и указательный палец правой руки точно знали, сколько силы нужно применить, чтобы заставить страницы раскрыться там, где нужно. Этот дневник и Гэнси явно были очень давно знакомы, и он хотел, чтобы она поняла это.

"Это я. Настоящий я".

Ему не хотелось сейчас анализировать источник этого импульса. Он принялся сосредоточенно листать дневник. Ему не требовалось много времени, чтобы найти нужную страницу – карту Соединенных Штатов, изрисованную изогнутыми линиями. Он провел пальцем вдоль одной из линий, тянувшейся через Нью-Йорк и Вашингтон. Вторая линия, пересекавшаяся с первой, тянулась из Бостона до Сент-Луиса. Третья, горизонтально перерезавшая первые две, протянулась через Вирджинию и Кентукки и уходила дальше на запад. Когда он водил пальцами по этим линиям, его охватывало чувство удовлетворения; это напоминало ему о поисках сокровищ и детских рисунках.

– Это три основные силовые линии, – сказал он. – Те, которые действительно важны.
– Чем именно важны?
– Ты много прочла из того, что здесь написано?
– Ну… Кое-что. Много чего. Почти все.
– Это линии, которые имеют значение при поисках Глендауэра, – продолжал он. – Эта линия, проходящая через Вирджинию, связывает нас с Соединенным Королевством. С Великобританией.

Она так наигранно закатила глаза, что он заметил это, даже не повернув головы.
– Я знаю, что такое Соединенное Королевство, благодарю. В государственной школе не так уж плохо преподают.

Ну вот, он снова ухитрился ее обидеть, не прилагая к этому никаких усилий.
– Разумеется, – согласился он. – О других двух линиях есть множество сообщений, на них видели необычные явления… Паранормальные. Полтергейсты, люди-мотыльки и черные псы.

Впрочем, его колебания были излишни; Блу и не думала поднимать его на смех.

– Моя мать рисовала такое, – уточнила она. – Силовые линии. И Ни… еще одна из женщин, живущих здесь. Но они не знали, что это такое, они просто знали, что это что-то важное. Поэтому я и хотела знать.
– Теперь твоя очередь, – сказал ей Ронан.
– Я… видела дух Гэнси, – поведала она. – Я раньше никогда не видела духов. Я никогда ничего подобного не вижу, но в этот раз увидела. Я спросила, как тебя зовут, и ты ответил: «Гэнси. Только это, и больше ничего». Если честно, отчасти поэтому я и хотела пойти с вами сегодня.

Этот ответ вполне удовлетворил Гэнси. В конце концов, она ведь дочь ясновидящей, и ее слова совпадали с тем, что было записано в его диктофоне. Впрочем, он ощутил, что ответ неполный.
– И где ты его увидела? – продолжал допытываться Ронан.
– Я сидела с одной из своих сводных теть на улице, когда это произошло.

Похоже, это удовлетворило и Ронана, поскольку он спросил:
– _Сводных_ теть? И с кем же ее сводили?
– Господи, Ронан! – возмутился Адам. – Хватит уже.

Воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь непрерывным гулом двигателя. Гэнси знал, что друзья ждут его вердикта. Верит ли он ей, считает ли, что им нужно следовать ее указаниям, доверяет ли он ей?

Ее голос был на записи. Гэнси казалось, что у него не было выбора. Ему не хотелось говорить это вслух, поскольку Хелен тоже их слышала, но он думал: «Ты прав, Ронан, это началось, что-то начинается». А еще он думал: «Скажи мне, что ты думаешь о ней, Адам. Скажи, почему ты доверяешь ей. Не заставляй меня принимать решение хотя бы раз в жизни. Я не знаю, прав ли я». Но он сказал только:
– Мне нужно, чтобы отныне все были друг с другом откровенны. Больше никаких игр. И это касается не только Блу. Мы все должны говорить друг другу правду.
– Говорить правду – у меня в крови. Я никогда не пру против своей природы, – заявил Ронан.
– Знаешь, друг, я в жизни не слыхал от тебя такого чудовищного вранья, – парировал Адам.
– Окей, – сказала Блу.

Гэнси подозревал, что ни один из них не был до конца откровенен в своих ответах, но, по крайней мере, он выразил свое желание вслух. Порой ему только и оставалось надеяться, что его слова хотя бы будут внесены в протокол.

В наушниках снова стало тихо, пока Адам, Блу и Гэнси смотрели в иллюминаторы. Под ними расстилалась бесконечная зелень. С такой высоты все казалось игрушечным – игровой набор из бархатных полей и деревьев размером с побеги брокколи.
– Что мы ищем? – спросила Хелен.
– То же, что и всегда, – ответил Гэнси.
– А что вы обычно ищете? – переспросила Блу.

_Обычно_ они чаще всего находили многокилометровые пустоши, но Гэнси ответил:
– Иногда силовые линии отмечены способами, которые лучше всего видно с воздуха. Например, в Великобритании некоторые линии отмечены изображениями лошадей, вырезанными на склонах холмов.

Он находился в маленьком самолетике вместе с Мэлори, когда впервые увидел уффингтонскую лошадь – почти стометровое изображение лошади, выдолбленное на склоне мелового холма. Как и все, что было связано с силовыми линиями, лошадь была… не совсем обычной. Это был растянутый, стилизованный, элегантный и слегка зловещий силуэт, который скорей _напоминал_ лошадь, а не был ею.
– Расскажи ей о Наске, – подсказал Адам.
– О, точно.

Хоть Блу и прочла почти весь дневник, в нем было записано далеко не все, и она ведь не жила этой жизнью последний год, как Ронан, Адам и Ноа. Внезапно он так обрадовался, что сейчас будет объяснять ей все это. Эта история всегда звучала куда правдоподобнее, когда он излагал все факты сразу.

– В Перу есть места, где на земле вырезаны сотни линий, изображающие контуры птиц, обезьян, людей и воображаемых существ. Им много тысяч лет, но их можно рассмотреть как следует только с воздуха. С самолета. Они слишком большие, чтобы разглядеть их с земли. Когда стоишь рядом с ними, они выглядят просто как тропинки.
– И ты видел их своими глазами, – констатировала Блу.

Когда Гэнси увидел геоглифы Наски, эти огромные, дивные, симметричные рисунки, он уже знал, что не сможет остановиться, пока не найдет Глендауэра. Прежде всего, его потрясли масштабы этих рисунков – сотни и сотни метров любопытных изображений прямо посреди пустыни. Его поразила их четкость. Изображения обладали идеальной математической точностью и безукоризненностью симметрии. Эмоциональное влияние этих рисунков, потрясших его до глубины души, дошло до него в самую последнюю очередь – такая таинственная, острая, непроходящая боль. Гэнси казалось, что он не сможет жить, если не узнает, есть ли у этих линий какое-то значение.

Это была единственная часть погони за Глендауэром, которую он не мог объяснить людям.

– Гэнси, – позвал Адам. – Смотри, что это там?

Вертолет замедлил ход, и все четверо пассажиров вытянули шеи. Они уже залетели довольно далеко в горы, и земля постепенно поднималась им навстречу. Вокруг колыхались волны таинственных зеленых лесов, сверху казавшихся темным морем. Однако среди скатов и оврагов расположилось изумрудное поле, расчерченное бледными пунктирными линиями.

– Кажется, это какой-то рисунок, – предположил Гэнси. – Хелен, стой. Остановись!
– Ты что же, думаешь, что это велосипед? – огрызнулась Хелен, но вертолет перестал продвигаться вперед.
– Смотрите-ка, – сказал Адам, – вон там крыло. А вон там – клюв. Какая-то птица?
– Нет, – ответил Ронан ровным, холодным голосом. – Не просто птица. Это ворон.

Рисунок медленно развернулся перед Гэнси, поднявшись из высокой травы: несомненно, птица, с вывернутой назад головой и распластанными, будто нарисованными в книге крыльями. Хвостовые перья скошены, когти изображены схематически. Ронан был прав. Даже в такой стилизации форма головы, ярко выраженный изгиб клюва и взъерошенные перья на шее безошибочно указывали на ворона.

По коже у него пробежали мурашки.

– Сажай вертолет, – немедленно потребовал он.
– Я не могу сесть на частной территории, – возразила Хелен. Он бросил на сестру умоляющий взгляд. Ему нужно записать координаты GPS. Ему нужно сделать фотографии для своих архивов. Ему нужно зарисовать эту картинку в своем дневнике. Но больше всего ему необходимо прикоснуться к этим контурам птицы и осознать, что они настоящие.
– Хелен, буквально две секунды.

Она одарила его понимающим взглядом; это был тот снисходительный взгляд, который становился причиной споров и ссор, когда он был младше и еще не научился владеть собой.
– Если хозяин обнаружит меня на своей территории и подаст в суд за нарушение границ частной собственности, я могу потерять лицензию пилота.
– Две секунды. Ты же видела. Тут на много километров вокруг никого нет, и даже домов нет.

Хелен не мигая смотрела на него:
– Через два часа мне нужно быть у родителей.
– Две секунды.

Наконец, она закатила глаза и откинулась на спинку сиденья. Затем покачала головой и вернулась к управлению вертолетом.

– Спасибо, Хелен, – поблагодарил ее Адам.
– Две секунды, – мрачно повторила она. – Если вы не успеете, я улечу без вас.

Вертолет сел примерно в пяти метрах от того места, где у этой странной птицы могло бы быть сердце.



Глава 23

Едва вертолет приземлился, Гэнси выпрыгнул из кабины и пошел по высокой, выше колена, траве так, словно был хозяином этого места. Ронан шел рядом. Сквозь открытую дверцу кабины Блу слышала, как он произнес имя Ноа в телефон, прежде чем повторить координаты GPS для этого поля. Он действовал энергично и властно. Король в своем замке. Блу же, напротив, двигалась чуть медленнее. По многим причинам у нее слегка подгибались ноги после полета. Она не знала, правильно ли поступила, не сказав Гэнси всей правды о событиях накануне дня святого Марка, и беспокоилась, что Ронан опять попытается заговорить с ней об этом.

Впрочем, здесь, посреди этого поля царили чудесные запахи – ароматы травы и деревьев, а еще запах воды, протекавшей где-то неподалеку. Блу решила, что могла бы жить счастливо в таком месте. Адам, стоявший рядом, прикрыл глаза рукой. Он отлично вписывался в обстановку; его волосы были такого же выгоревшего каштанового цвета, как и верхушки подсыхавших травинок, и теперь он показался Блу куда красивее, чем раньше. Она вспомнила, как он брал ее за руку, и ей захотелось, чтобы он сделал это снова.

Адам несколько удивленно произнес:
– Отсюда эти линии почти не видно.

Разумеется, он был прав. И хотя Блу только что видела изображение ворона с воздуха, едва они сели, рисунок оказался полностью скрыт благодаря какой-то географической особенности этого места.

– И все равно я ненавижу летать. Я прошу прощения за поведение Ронана.
– Ну, полет был не так уж плох, – ответила Блу. Вообще-то, если не учитывать Ронана, ей даже понравилось это ощущение полета в очень шумном пузыре, который мог двигаться в любом направлении. – Я думала, будет хуже. Просто нужно перестать пытаться это контролировать, и тогда все в порядке. Ну, а Ронан…
– Он ведет себя как питбуль, – сказал Адам.
– Я знакома с несколькими очень милыми питбулями.

Одна из собак, которую Блу выгуливала каждую неделю, была пятнистым, как корова, питбулем с милейшей улыбкой, какую только можно было представить у собаки.
– Он из тех питбулей, которые постоянно попадают в сводку вечерних новостей. Гэнси пытается его выдрессировать.
– Очень благородно с его стороны.
– Так он меньше винит себя за то, что он Гэнси.

Блу в этом не сомневалась.
– Иногда он ведет себя очень высокомерно.

Адам опустил глаза:
– Он не специально. Это все голубая кровь в его жилах.

Он хотел еще что-то добавить, но его перебил громкий крик.

– ТЫ СЛЫШИШЬ, ГЛЕНДАУЭР? Я НАЙДУ ТЕБЯ!

Голос Гэнси, кипучий и пронзительный, эхом отдался от заросших деревьями горных склонов, окружавших поле. Адам и Блу обнаружили его стоящим посреди четко обозначенной тропинки. Он вытянул руки и запрокинул голову, крича в небо. Адам беззвучно рассмеялся. Гэнси широко улыбнулся им обоим. Он был неотразим в таком виде, с этой сияющей белозубой улыбкой, достойной рекламной брошюры колледжа.

– Ракушки от устриц, – сказал он, наклоняясь, чтобы поднять один из предметов, из которых была выложена тропинка. Что-то абсолютно белое, с тупыми, истершимися краями. – Именно из них сложен рисунок. Такие ракушки использовали, когда прокладывали дороги на морских побережьях. Ракушки на голом камне. Ну, и как вам это?
– Похоже, кому-то пришлось тащить сюда с берега целую тучу ракушек, – прокомментировал Адам. – А еще мне кажется, что Глендауэр тоже должен был прийти с берега.

Вместо ответа Гэнси утвердительно ткнул в сторону Адама указательным пальцем. Блу уперлась руками в бедра:
– Значит, ты считаешь, что тело Глендауэра погрузили на корабль в Уэльсе, приплыли в Вирджинию, а затем притащили его в горы. Но зачем?
– Энергия, – пояснил Гэнси. Порывшись в сумке, он извлек оттуда маленькую черную коробочку, походившую на очень маленький автомобильный аккумулятор.
– Что это? – поинтересовалась Блу. – Выглядит очень дорого.

Он пощелкал переключателями на коробочке:
– Это счетчик электромагнитных частот. Он отслеживает уровни излучения энергии. Некоторые пользуются такими штуками, когда ищут призраков. Когда неподалеку появляется призрак, показатели зашкаливают. Но они также зашкаливают, если подойти к источнику энергии. Как, например, силовая линия.

Блу, нахмурившись, смотрела на прибор. Устройство, регистрировавшее магию, было чистым оскорблением как обладателя такого устройства, так и самой магии.

– И, конечно же, у тебя есть эта электромагнетическая штука с кнопками. Она же у всех есть.

Гэнси поднял прибор над головой, словно призывал инопланетян:
– Тебе это кажется ненормальным?

Она чувствовала, что ему хотелось услышать от нее, что он ненормальный, поэтому ответила:
– О, я просто уверена, что в _некоторых_ кругах это вполне нормальное явление.

Его лицо приняло слегка оскорбленное выражение, но по большей части его внимание было отдано прибору, на котором горели две тусклые красные лампочки.
– Мне бы хотелось принадлежать к этим кругам, – ответил он. – Так вот, как я уже говорил, все дело в энергии. Силовые линии также называют дорогами…
– Дорогами мертвых, – перебила его Блу. – Я знаю.

У Гэнси сделался чрезвычайно довольный и великодушный вид, словно она была его образцовой ученицей:
– Давай, просвети меня. Ты наверняка знаешь больше меня.

Как и раньше, он говорил с явно выраженным восхитительным акцентом, присущим старым благородным семьям Вирджинии. Речь Блу казалась неуклюжим говором простолюдинки на его фоне.

– Я просто знаю, что мертвые бродят по прямым линиям, – сказала она. – Раньше мертвецов относили в церковь по прямой дороге, прежде чем похоронить. Вдоль линий, которые ты называешь силовыми. Считалось, что мертвецу будет очень плохо, если понести его по любому другому маршруту, а не вдоль линии, по которой путешествуют духи.
– Точно, – подтвердил он. – Получается, что эти линии обладают какой-то способностью придать сил или защитить дух. Душу. Живую сущность.
– Гэнси, я тебя умоляю, – перебил Адам к облегчению Блу. – Никто не знает, что такое сущность.
– Чтойность*, Адам. То, что делает человека таким, какой он есть. Если убрать Глендауэра с дороги мертвых, думаю, магия, поддерживающая его сон, перестанет работать.

---
(* - Чтойность – смысл определения, суть бытия по Аристотелю.)
---

– То есть, ты хочешь сказать, что он умрет по-настоящему, если убрать его тело с линии, – уточнила Блу.
– Именно, – кивнул Гэнси. Мигающие огоньки на его счетчике замигали интенсивнее, когда ребята прошли через клюв ворона и приблизились к полосе деревьев, где уже стоял Ронан. Блу подняла руки, чтобы они не касались травы, в некоторых местах достававшей ей почти до талии.
– Почему бы не оставить его в Уэльсе? – спросила она. – Разве не там ему полагалось бы проснуться и быть героем?
– Тогда было восстание, а он был предателем британской короны, – пояснил Гэнси. Блу поняла, что он рассказывал ее уже много раз – по той легкости, с которой он начал рассказывать эту историю, продолжая брести сквозь траву и не отрывая взгляда от счетчика. – Глендауэр годами сражался против англичан, и ситуация сложилась пренеприятнейшая, благородные семьи то враждовали друг с другом, то попеременно договаривались между собой. Уэльское сопротивление пало. Глендауэр исчез. Если бы англичане знали, где он, живой или мертвый, с его телом обошлись бы совсем не так, как того желали валлийцы. Слышала когда-нибудь о повешении, расчленении и четвертовании?
– Это так же больно, как и беседовать с Ронаном? – осведомилась Блу. Гэнси бросил взгляд на Линча, уже почти скрывшегося среди деревьев. Адам едва подавил смех.
– Зависит от того, трезв ли Ронан, – ответил Гэнси.
– Что он там делает вообще? – спросил Адам.
– Отливает.
– Вот и впусти Линча в такое место, уже через пять минут начнет его осквернять.
– Осквернять? Нет, скорей, метить территорию.
– В таком случае, ему принадлежит куда больше земель в Вирджинии, чем твоему отцу.
– Если хорошо подумать, не припомню, чтоб он хоть раз пользовался нормальным туалетом.

Подобные разговоры, шуточки о туалетных пристрастиях и обращение друг к другу по фамилиям показались Блу очень характерным для мужчин в целом и учеников Эгленби в частности. Похоже, они могли говорить об этом очень долго, поэтому она перебила их, снова возвращаясь к теме Глендауэра:
– Неужели они и впрямь пошли бы на такие меры, только бы спрятать его тело?
– Ну, вспомни Неда Келли, – заявил Гэнси таким обыденным тоном, что Блу тут же почувствовала себя круглой дурой, словно образовательная система обычных государственных школ и впрямь была несовершенна. Адам, бросив на нее быстрый взгляд, попытался урезонить друга:
– Никто не знает, кто такой Нед Келли, Гэнси.
– Что, правда? – удивился тот с таким невинно-потрясенным выражением лица, что стало ясно: Адам был прав, когда говорил, что Гэнси вовсе не специально ведет себя так высокомерно. – Нед Келли был австралийцем, объявленным вне закона. Когда британцы поймали его, они совершили с его телом ужасные вещи. Кажется, начальник полиции пользовался его головой в качестве пресс-папье. Только представь, что сделали бы враги Глендауэра, попадись он им в руки! Если валлийцы хотели гарантировать ему воскрешение, им нужно было целое, неповрежденное тело.
– Но почему горы? – настаивала Блу. – Почему они не оставили его прямо на берегу?

Это, похоже, о чем-то напомнило Гэнси, поскольку он повернулся к Адаму, так и не ответив ей.
– Я звонил Мэлори, чтобы узнать, не пробовал ли он провести тот ритуал. Он сказал, что, похоже, его можно проводить далеко не на всей силовой линии. Он считает, что это нужно сделать в «сердце» линии, там, где сосредоточена бОльшая часть энергии. Мне кажется, что именно в таком месте и оставили бы Глендауэра.

Адам повернулся к Блу:
– А как насчет _твоей_ энергии?

Этот вопрос застал ее врасплох:
– Что?
– Ну, ты говорила, что помогаешь другим ясновидящим лучше видеть и слышать. Это ведь тоже касается энергии?

Блу до смешного обрадовалась тому, что он запомнил это, и так же до смешного обрадовалась, что он ответил ей вместо Гэнси, который отмахивался от мошек, лезших ему в глаза, и ждал ее ответа.
– Да, – ответила она, – видимо, я усиливаю все то, чему нужна энергия. Я как ходячий аккумулятор.
– Ты – как столик в Старбаксе, за которым хотят сидеть все, – задумчиво произнес Гэнси и двинулся дальше.
– Что, прости? – удивленно моргнула Блу.
– Столик рядом с розеткой, – бросил тот через плечо. Он прижал счетчик электромагнитных частот к стволу дерева и с интересом уставился на оба предмета. Адам покачал головой, глядя на Блу. Затем сказал Гэнси:
– Я хотел сказать, что она, возможно, могла бы превратить обычный отрезок силовой линии в подходящее место для ритуала. Погоди, мы что, идем в лес? А как же Хелен?
– Две секунды еще не прошло, – ответил Гэнси, хоть это явно было не так. – Очень интересная мысль об энергии. Хотя… а твой аккумулятор может сесть? Например, под влиянием каких-то вещей, кроме разговоров о проституции?

Она не удостоила этот комментарий немедленным ответом. Вместо этого ей вспомнились слова матери; та говорила, что мертвых нечего бояться, хотя по лицу Нив было заметно, что она не согласна с этим утверждением. Во время бдения у церкви Блу определенно лишилась _чего-то_. Возможно, бывали куда худшие последствия, с которыми она пока не сталкивалась.

– А вот это уже интересно, – отметил Гэнси. Расставив ноги, он встал над крошечным ручейком, протекавшим у самого края полосы деревьев. Это была всего лишь вода, вытекавшая из какого-то подземного источника и смачивавшая траву. Внимание Гэнси было полностью приковано к счетчику, который он держал прямо над водой. Показатели зашкаливали.

– Хелен, – снова напомнил ему Адам. Ронан присоединился к ним, и оба парня уставились в сторону вертолета.
– Я сказал – "это интересно", – повторил Гэнси.
– А я сказал – "Хелен".
– Еще пару метров.
– Она рассердится.

Вид у Гэнси был сердитый, и Блу сразу поняла, что Адам не устоит.
– Не говори потом, что я не предупреждал, – сказал ему Адам.

Ручей неторопливой тонкой струйкой вытекал из леса, откуда-то между двух кизиловых деревьев, покрытых грубой, рельефной корой. Ребята, ведомые Гэнси, последовали за водой и вошли под сень деревьев. Температура сразу же упала на несколько градусов. Блу и представить не могла, что в поле, оказывается, было очень шумно из-за гудения, стрекотания и шуршания множества насекомых, по сравнению с тишиной, царившей в лесу и прерываемой лишь редкими птичьими трелями. Это был красивый старый лес, состоявший из массивных, величественных дубов и ясеней, выросших между потрескавшимися каменными глыбами. Здесь же, среди камней, прорастал папоротник, а стволы деревьев покрывал зеленый мох. Даже воздух был наполнен зеленью, буйным ростом и водой. Сквозь листья пробивался золотой солнечный свет. Здесь все живое, живое, живое.

– Как тут чудесно! – выдохнула Блу.

Реплика предназначалась Адаму, а не Гэнси, но она заметила, как последний обернулся, чтобы посмотреть на нее. Ронан, шедший рядом с ним, на удивление, молчал, но в его осанке чувствовалась готовность обороняться.

– А что мы вообще ищем? – поинтересовался Адам.

Гэнси шел вперед, как ищейка по следу, следуя за показаниями счетчика, ведшими его вдоль расширявшегося ручья. Вода стала слишком широкой, чтобы идти над ней по обоим берегам, расставив ноги. Теперь она бежала по ложу, выложенному мелкой галькой, острыми булыжниками и попадавшимися время от времени устричными ракушками.

– То же, что и всегда.
– Хелен тебя возненавидит, – предупредил его Адам.
– Она пришлет мне смс-ку, если слишком разозлится, – ответил Гэнси и вытащил телефон из кармана, будто в подтверждение своих слов. – Ой… Здесь сеть не ловит.

Учитывая их местоположение в горах, отсутствие сигнала не удивляло, но Гэнси резко остановился. Ребята встали вокруг него неровным кругом. Гэнси поклацал по экрану, перебирая меню в телефоне. В другой руке счетчик электромагнитных частот светился ярко-красным. В голосе Гэнси прозвучали несколько странные нотки, когда он спросил:
– У кого-нибудь есть наручные часы?

По выходным Блу редко интересовалась точным временем, поэтому часов у нее не было, а Ронан носил на запястье только завязанные узелками кожаные ремешки. Адам поднял руку. У него были дешевые часы с потрепанным ремешком.
– У меня есть, – сказал он и добавил с сожалением, – но, похоже, они не работают.

Гэнси молча повернул свой телефон экраном к ним. На экране были часы, и Блу потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что ни одна из стрелок не двигается. Все четверо тупо уставились на экран, разглядывая три застывшие стрелки. Сердце Блу отмечало ударом каждую секунду, пропущенную часами.
– А это… – начал было Адам и умолк. Затем попытался снова: – Это потому, что энергия силовой линии влияет на элементы питания?
– И на твои часы тоже? Механические? Которые нужно заводить? – язвительно заметил Ронан.
– Точно, – поддержал его Гэнси. – Телефон-то работает. И счетчик тоже. Просто время как-то… интересно… а что если…

Впрочем, ответов у них не было, и все они это знали.

– Я хочу пойти дальше, – заявил Гэнси. – Еще чуть-чуть.

Он ждал, не попытается ли кто-нибудь из них остановить его. Никто не произнес ни слова, но, едва Гэнси двинулся дальше, перебираясь через крупный камень вместе с Ронаном, Адам бросил взгляд на Блу, словно спрашивая: «Ты как?» Она была спокойна, так же, как и до полета на вертолете. Нет, ее не испугали мигающие огоньки на счетчике или внезапная остановка часов Адама, но, когда она сегодня утром выбиралась из постели, то не ожидала, что увидит место, где, возможно, останавливалось время.

Блу протянула руку. Адам без колебаний принял ее, словно только и ждал, когда она предложит ему это сделать. Он тихо сказал, так, чтобы услышала только она:
– У меня сейчас сердце колотится как сумасшедшее.

Удивительно, но Блу куда сильнее впечатлило прикосновение его теплого запястья, крепко прижатого к ее кисти, чем их переплетенные пальцы. «Я должна предупредить его, чтобы он не целовал меня», – подумала она. Но пока еще рано. Сейчас ей хотелось чувствовать его кожу поверх своей и быстрое, неуверенное биение пульса – его и своего.

Держась за руки, они полезли следом за Гэнси. Деревья становились все выше и крупнее, некоторые срослись стволами, образовывая целые замки с оборонными башенками. Ветви переплетались высоко над головой, образовывая плотный полог, шуршащий и трепещущий на ветру. Зелень, зелень, зелень вокруг. Где-то впереди плескалась вода. На краткий миг Блу почудилось, что она услышала музыку.

– Ноа?

Голос Гэнси прозвучал одиноко посреди тишины. Он остановился у старого бука с массивным стволом и теперь оглядывался по сторонам. Поравнявшись с ним, Блу поняла, что он стоял у края горного озерца, питавшего ручей, который и привел их сюда. Глубина озерца достигала едва ли десяти сантиметров, а заполнено оно было идеально прозрачной водой. Такой прозрачной, что всем захотелось коснуться ее поверхности.

– Мне показалось, что я слышал…

Гэнси осекся. Опустил глаза и увидел переплетенные руки Адама и Блу. На его лице отразилось недоумение – он, казалось, озадачен тем, что они держатся за руки. Адам крепче сжал руку девушки, хотя вряд ли сделал это намеренно. Это тоже была своего рода бессловесная дискуссия, но Блу показалось, будто ни один из ребят не знал, что именно они пытаются сказать друг другу.

Гэнси повернулся к озерцу. Счетчик в его руке внезапно погас. Гэнси нагнулся и провел свободной рукой над водой, растопырив пальцы, почти касаясь поверхности. Вода под его рукой пошла рябью и потемнела, и Блу вдруг заметила, что в ней плавает масса крошечных рыбок, сверкавших серебристо-черными боками. Рыбки сбились в стайку в тени от руки Гэнси.
– Откуда здесь рыбки? – спросил Адам. Ручей, вдоль которого они шли, был слишком мелок для рыбы. Водоем, похоже, наполнялся дождевой водой, стекавшей сюда с горных вершин. Рыбки не могли взяться с неба.
– Понятия не имею, – ответил Гэнси.

Рыбки шныряли туда-сюда и гонялись друг за другом, не останавливаясь ни на мгновение. Крошечные загадки природы. И снова Блу почудилось, будто она услышала музыку, но затем она посмотрела на Адама и решила, что это был, возможно, всего лишь звук его дыхания.

Гэнси поднял на них глаза, и по его лицу она поняла, что ему очень нравится это место. В его бесхитростном, неприкрытом выражении было что-то новое: не чистый восторг от обнаружения силовой линии и не коварное удовольствие от поддразнивания Блу. Она узнала это странное ощущение счастья, когда просто любишь что-то, не зная, почему. Дивное, непонятное счастье, порой бывавшее таким сильным, что ощущалось больше как грусть, как странное томление. Именно так она чувствовала себя, глядя на звезды.

И внезапно он стал гораздо ближе к тому образу, который Блу видела на церковном дворе. И ей стало невыносимо смотреть на него.

Она вытащила свою руку из пальцев Адама и подошла к буковому дереву, возле которого стоял Гэнси. Осторожно переступив узловатые корни, выпроставшиеся из-под земли, она опустила ладонь на гладкую серую кору. Как и у дерева, росшего на заднем дворе ее дома, у этого бука кора была по-зимнему холодной, и прикосновение к ней удивительным образом успокаивало.

– Адам.

Это был голос Ронана, и она услышала, как Адам осторожно, медленно обходит озерцо по краю, двигаясь на голос друга. Звуки трещавших под ногами мелких веточек стали тише, когда он отошел подальше.

– Вряд ли эти рыбки настоящие, – негромко сказал Гэнси. И это прозвучало так глупо, что Блу снова повернулась к нему. Он водил рукой по воде, наблюдая за ее колебаниями.
– Кажется, они появились здесь потому, что я подумал, что они должны быть здесь, – продолжал он.
– Ну, допустим, ты бог, – саркастически отметила Блу. Он снова покрутил рукой, и она увидела, как рыбки замельтешили в воде. Помедлив, Гэнси заговорил опять:
– Что сказала та женщина во время сеанса гадания? Ну, та, с длинными волосами. Она сказала, что все дело в… восприятии… нет, в устремлении.
– Персефона. Устремление касается только гадания на картах, – пояснила Блу. – Это чтоб во время гадания человек мог проникнуть в твои мысли и увидеть движение будущего и прошлого. Но для рыбок это не годится. Как можно воздействовать на рыбок при помощи устремления? Или намерения? С жизнью нельзя вести переговоры.
– Какого цвета были рыбки, когда мы пришли сюда? – спросил он.

Они были серебристо-черными. Ну, по крайней мере, казались таковыми в воде. Блу была уверена, что Гэнси искал следы необъяснимой магии, но не собиралась сдаваться так легко и принимать его убеждения. Синий и коричневый тоже могли казаться черным и серебристым в зависимости от освещения. Тем не менее, она подошла ближе и присела на краю водоема. В тени руки Гэнси рыбки казались темными, мутными пятнами.

– Я наблюдал за ними и размышлял, как они сюда попали, а затем вспомнил, что в маленьких ручьях иногда живет одна разновидность форели, – продолжал Гэнси. – Кажется, ручьевая форель, так она называется. Я подумал, что это было бы более объяснимо. Может, их сюда выпустили люди, или же их выпустили где-то в водоеме выше по течению. Вот что я подумал. Ручьевая форель сверху серебристая, а снизу красная.
– Ну ладно, – пожала плечами Блу. Вытянутая рука Гэнси замерла.
– Скажи мне, что в этом водоеме не было красных рыбок, когда мы пришли.

Она не ответила, и он посмотрел на нее. Она покачала головой. В воде точно не было ничего красного.

Он быстро вытащил руку из воды.

Крохотная стайка рыбок ринулась во все стороны, ища укрытие, но Блу успела заметить, что все они были серебристо-красными. И не просто слегка красноватыми, а ярко-красными. Красными, как закат. Красными, как сон. Словно они всегда были такого цвета.

– Я не понимаю, – озадаченно произнесла Блу. Внутри у нее что-то болезненно кольнуло, словно она все понимала, но не могла облечь это в слова, не могла уложить и выстроить это в своей голове. Словно попала в сон, снившийся этому месту. Или же это место стало частью ее собственного сна.

– Я тоже не понимаю.

Оба одновременно повернули головы на звук голоса, раздавшегося слева от них.
– Это Адам? – неуверенно спросила Блу. Странно, что ей пришлось об этом спрашивать, но здесь все казалось каким-то неопределенным. Они услышали голос Адама повторно, в этот раз более отчетливо. Он и Ронан стояли по ту сторону озерца. Рядом с ними возвышался дуб. В его стволе зиял черный провал выгнившего дупла высотой в человеческий рост. Вода отражала и Адама, и дерево, но отражение казалось дальше и холоднее, чем на самом деле. Адам сильно потер руки, словно замерз. Ронан стоял рядом, глядя через плечо на что-то, невидимое для Блу.

– Идите-ка сюда, – позвал их Адам. – И встаньте туда. А потом скажите, не сошел ли я с ума.

Сейчас его акцент стал резче, и Блу поняла, что он слишком встревожен, чтобы пытаться скрыть его. Она заглянула в дупло. Как и все дупла в деревьях, внутри оно выглядело влажным, неровным и черным. Грибок, разъедавший кору, все еще работал, расширяя полость в стволе. Края дупла были рваные и тонкие. Похоже, дерево выживало лишь каким-то чудом.

– Ты в порядке? – спросил Гэнси.
– Закрой глаза, – велел ему Адам. Его руки были скрещены на груди, пальцы впивались в предплечья. Он дышал так, как дышат люди, проснувшиеся после ночного кошмара: с бешено колотящимся сердцем, судорожными попытками вздохнуть и болью в ногах, словно только что убегал от кого-то, хотя на самом деле никуда не бежал. – В смысле, сначала зайди внутрь, а потом закрой глаза.
– Ты уже заходил? – спросил Гэнси Ронана. Тот покачал головой.
– Именно он показал мне это дерево, – сказал Адам.
– Я не пойду внутрь, – безапелляционно заявил Ронан. Он сказал это так, словно не хотел заходить туда из принципа, а не из страха. Как и в тот раз, когда он отказался брать карту на сеансе гадания.
– Я не против, – вмешалась Блу. – Я пойду.

Ей было трудно представить, что внутри дерева ей могло что-то угрожать, и неважно, насколько странным был окружавший их лес. Войдя в дупло, она повернулась лицом к внешнему миру. Воздух внутри был прелым и спертым. А еще там было тепло, и хотя Блу знала, что тепло выделяется в процессе гниения, ей показалось, что дерево такое же теплокровное, как и она сама. Стоявший перед ней Адам все еще обхватывал себя руками.

Интересно, что, по его мнению, должно тут произойти?

Она закрыла глаза. И почти мгновенно ощутила запах дождя – не надвигающейся, а живой, переменчивой грозы, бушевавшей вокруг, и явственный аромат ветра, пронизывавшего потоки воды с неба.

А затем она ощутила, как что-то касается ее лица.

Когда она открыла глаза, то оказалась одновременно внутри своего тела и снаружи, глядя на саму себя, и вокруг уже не было стенок дупла. Другая Блу стояла в нескольких сантиметрах от мальчишки в форменном свитере Эгленби. Парень слегка сутулился, а его плечи были забрызганы дождем и потемнели от влаги. Именно его пальцы Блу ощутила на своем лице. Он касался ее щеки.

По лицу той, другой Блу текли слезы. Но благодаря какой-то непостижимой магии Блу ощущала их и на своем лице. Она тоже чувствовала болезненное, вспухавшее изнутри горе, которое она ощутила на церковном дворе. Горе, слишком большое для ее тела. Слезы той, другой Блу казались бесконечными. Они стекали по ее щекам капля за каплей, следуя по одним и тем же дорожкам.

Мальчик в свитере Эгленби прижался лбом ко лбу Блу. Она ощутила его кожу поверх своей и внезапно учуяла запах мяты.

«Все будет хорошо, – говорил Гэнси той, другой Блу. Она чувствовала, что он напуган. – Все будет хорошо».

Невероятно, но Блу вдруг поняла, что та, другая Блу плачет, потому что любит Гэнси. И нежное, осторожное прикосновение Гэнси говорило о том, что он знал о ее смертоносном поцелуе. Она чувствовала, как сильно та, другая Блу хочет поцеловать его, хоть и смертельно боялась этого. Как же это вышло, что ее сегодняшняя память затуманилась этими ненастоящими воспоминаниями о почти случившемся соприкосновении их губ, о той жизни, которую та, другая Блу уже прожила?

«Ладно, я готов, – голос Гэнси слегка запнулся. Совсем чуть-чуть. – Блу, поцелуй меня».

Дрожа всем телом, Блу открыла глаза, увидела вокруг темень внутри дупла и ощутила темный, гнилостный запах древесины. Внутренности буквально скрутило от призрачного ощущения горя и жажды, которые она испытывала в видении. Она почувствовала себя больной. Ей было так неловко, что, выйдя из дупла, она не нашла в себе смелости взглянуть на Гэнси.

– Ну как? – поинтересовался Гэнси.
– Это… нечто, – ответила она.

Не дождавшись от нее развернутого ответа, он занял ее место в дупле.

Все казалось таким настоящим. Неужели это будущее? Или альтернативный его вариант? Или же просто сон наяву? Она не могла даже представить, что влюбится в Гэнси, только не в него, но в этом видении это казалось не просто возможным, а неоспоримым.

Когда Гэнси повернулся внутри дупла, Адам взял Блу за руку и подтянул ближе к себе. Он не слишком деликатничал, но Блу не думала, что он нарочно был таким грубым. Впрочем, она вздрогнула, когда он обтер ей лицо ладонью; оказывается, она плакала по-настоящему.

– Я хочу, чтобы ты знала, – яростно зашептал он ей на ухо. – Я никогда бы этого не сделал. Это все не по-настоящему. Я бы _никогда_ не поступил так с ним.

Он крепко держал ее за руку, впиваясь пальцами в кожу, и она чувствовала, как он дрожит. Блу моргнула, глядя на него и насухо вытирая щеки. Она не сразу поняла, что он, должно быть, видел что-то совсем другое. Но если она сейчас спросит, что именно он видел, ей придется рассказать ему о своем видении.

Ронан уставился на них, нагло, в открытую, словно знал, что происходило в том дупле, хоть и не испытал это сам.

В нескольких шагах от них Гэнси, стоя в дупле, склонил голову и сцепил руки перед собой. Он был похож на церковную статую. Когда он вот так стоял под древесным сводом, почти лишенный красок в поглотившей его тени, он и сам напоминал древний артефакт. Он оставался самим собой, и в то же время был чем-то другим… чем-то, что Блу впервые заметила в нем на сеансе гадания. От этого замершего портрета Гэнси, бережно хранимого в темном дупле дерева, исходило непонятное ощущение _инаковости_, чего-то _большего_.

Адам отвернулся, и вот теперь Блу поняла, что означало его выражение лица: стыд. Что бы он ни увидел, стоя в том дупле, он был уверен, что и Гэнси сейчас видит это. И это было невыносимо для него.

Глаза Гэнси распахнулись.
– Что ты видел? – спросила Блу. Он склонил голову к плечу. Медленно, будто во сне.
– Я видел Глендауэра, – ответил он.



Глава 24

Как и предупреждал Адам, исследование рисунка, прогулка вдоль ручья в лес, наблюдение за менявшими цвет рыбками, обнаружение галлюциногенного дерева и возвращение к Хелен заняли отнюдь не две секунды.

Часы Гэнси показывали, что все это длилось семь минут.

Хелен была в ярости. Когда Гэнси сказал ей, что семь минут больше похожи на чудо, и что на самом деле их не было около сорока, это вызвало такие ожесточенные пререкания, что Ронан, Адам и Блу сняли наушники, чтобы дать брату и сестре возможность самим выяснить отношения. Без наушников они, разумеется, были лишены возможности разговаривать. По идее, в кабине должна была возникнуть неловкая тишина, но вместо этого все трое чувствовали, что без слов даже лучше.

– Это невозможно, – сказала Блу, когда вертолет улетел, и стало достаточно тихо, чтобы можно было заговорить. – Время ведь не могло остановиться, пока мы были в лесу.
– Почему же невозможно, – ответил Гэнси, идя через парковку к зданию. Он распахнул дверь первого этажа фабрики Монмут и прокричал вверх по слабо освещенной лестнице: – Ноа, ты дома?
– Это правда, – подтвердил Адам. – Согласно теории силовых линий, время на линии может быть изменчивым.

Эта особенность значилась одним из наиболее часто подтвержденных эффектов силовых линий, особенно в Шотландии. В шотландском фольклоре даже была древняя легенда о том, как путешественников заманивали и сбивали с дороги местные феи. Путешественники пускались в путь по прямой дороге, а затем внезапно обнаруживали, что заблудились, и совершенно не помнили, как оказались во многих километрах от места, откуда они вышли, тогда как часы показывали несколько минут до момента выхода или же несколько часов после. Словно они поскользнулись на разломе пространства и времени. Энергия силовой линии была способна и не на такие фокусы.

– А как насчет того дерева? – спросила Блу. – Что это было, галлюцинация? Сон?

Глендауэр. Это был Глендауэр.
Глендауэр.
Глендауэр.

Гэнси не мог выбросить эту картинку из головы. Он был взволнован, или напуган, или и то, и другое сразу.

– Не знаю, – ответил он, вытаскивая из кармана ключи от машины и шлепая по руке Ронана, попытавшегося было схватить их. День, когда он позволит Ронану сесть за руль его машины, явно будет очень и очень холодным летним днем в Вирджинии. Он уже видел, что Ронан сотворил с собственным автомобилем, и ему совершенно не хотелось представлять, что он мог бы сделать, если бы в его распоряжении оказалось лишних пару десятков лошадиных сил. – Но я собираюсь это выяснить. Поехали.
– Поехали? Куда? – удивилась Блу.
– В тюрьму, – охотно ответил Гэнси. Остальные двое ребят уже подталкивали ее к Чушке. Гэнси буквально парил в небесах от эйфории, будто воздушный змей. – Или к стоматологу. В какое-нибудь жуткое место, в общем.
– Но мне надо вернуться к… – она запнулась. – Не знаю даже. В какое-нибудь пристойное время, не слишком позднее.
– Что значит «пристойное»? – переспросил Адам, и Ронан расхохотался.
– Мы привезем тебя домой до того, как ты превратишься в тыкву, – Гэнси уже собирался было добавить «Блу*» в конце этого заявления, но ему показалось странным звать ее так. – «Блу» – это твое прозвище?

---
(* - Блу (blue) – синий.)
---


Блу, уже стоявшая возле «камаро», внезапно нахмурилась.
– Нет, имя прикольное, – спохватился Гэнси. – Просто оно такое… необычное.
– Тебе лишь бы умничать, – это уже Ронан. Впрочем, он сказал это, с отсутствующим видом покусывая один из кожаных ремешков у себя на запястье, так что эффект реплики вышел несколько смазанным.
– Увы, не могу похвастаться нормальным именем, – съязвила Блу. – Нет у меня такого нормального имени, как «Гэнси».

Он терпеливо улыбнулся ей. Пристально всмотрелся в нее, потирая гладко выбритый подбородок без единого намека на недавно уничтоженную растительность. Девушка едва доставала Ронану до плеча, но ее присутствие сразу становилось заметным, не менее заметным, чем Ронан. У Гэнси возникло чувство невероятной правильности происходящего, когда все они вот так стояли рядом с Чушкой. Словно не силовая линия, а именно Блу была недостающим элементом, который он искал все эти годы. Словно его поиски Глендауэра не могли набрать обороты, пока она не присоединилась к ним. Она была _той самой_, как и Ронан был тем самым, и Адам, и Ноа. Когда каждый из них присоединялся к нему, он ощущал невероятное облегчение. В вертолете он почувствовал себя точно так же, когда понял, что это ее голос был на диктофоне.

Нет, она, конечно, еще могла уйти. Но не уйдет, подумал он. Она тоже это чувствует.

– Мне всегда нравилось имя «Джейн», – сказал он. Глаза Блу округлились:
– Дже… что?! А! Ну уж нет. Ты не имеешь права вот так ходить и переназывать людей только потому, что тебе не нравятся их имена.
– Мне нравится «Блу», – заверил ее Гэнси. Ему не казалось, что она действительно обижена; ее лицо было совсем не таким, как тогда, у Нино, когда они познакомились, а уши у нее начали розоветь. Может, ему уже лучше удается _не_ обижать ее, хотя подначивать ее по-прежнему было занятно. – У меня есть любимые рубашки синего цвета. Но мне также нравится имя «Джейн».
– Я не буду на него откликаться.
– Я тебя и не просил, – он открыл дверцу «камаро» и наклонил спинку переднего сиденья вперед. Адам послушно забрался на заднее сиденье. Блу ткнула пальцем в Гэнси:
– Я не буду откликаться.

Но все же залезла в машину. Ронан достал свой MP3-плеер из «БМВ», прежде чем плюхнуться на сиденье рядом с водителем, и хотя дисковый проигрыватель в Чушке не был склонен работать, Ронан пинал приборную панель до тех пор, пока из колонок не рявкнул оскорбительно громкий электронный трек. Гэнси открыл дверцу со стороны водителя. Вообще-то, ему следовало бы заставить Ронана сесть за уроки, пока его не вышвырнули из Эгленби. Но вместо этого он в последний раз громко позвал Ноа, а затем сел в машину.
– Твои понятия о крутой музыке просто ужасают, – сказал он Ронану.
– А здесь всегда так воняет бензином? – сквозь рев прокричала Блу с заднего сиденья.
– Только когда двигатель работает! – крикнул Гэнси в ответ.
– Эта штука вообще безопасна?
– Безопасна, как жизнь.
– И куда мы едем? – поинтересовался Адам, которому тоже пришлось кричать, чтобы быть услышанным.
– За мороженым. И Блу расскажет нам, откуда ей известно, где находится силовая линия, – ответил Гэнси. – Нам нужно составить план и решить, что делать дальше, а еще мы будем выпытывать у Блу все, что она знает об энергии. Адам, ты расскажешь мне все, что помнишь о свойствах времени и силовых линиях, а ты, Ронан, повторишь, что ты выяснил о Времени творения* и строках песен. Прежде чем мы вернемся туда, я хочу разузнать как можно больше, чтобы убедиться наверняка, что это безопасно.

---
(* - Время творения – в религиозных верованиях и мифологии аборигенов обозначает то время, когда земля приобрела существующую форму и когда были установлены формы жизни и цикличность явлений природы.)
---

Но этого не случилось. А случилось вот что: они отправились в кафе и припарковали «камаро» рядом с чьими-то «ауди» и «лексусом», и Гэнси заказал столько сортов мороженого, что вазочки перестали помещаться на столе, и Ронан уговорил официанта включить музыку в кафе погромче, и Блу впервые рассмеялась над какими-то шутками Гэнси, и они шумели и праздновали, как истинные короли Генриетты, потому что им удалось найти силовую линию, и все начиналось, все только начиналось.



Глава 25

Следующие три дня пребывавший в приподнятом настроении Гэнси отправлял ребят на различные задания, связанные с Глендауэром, и, к удивлению Адама, Блу умудрялась везде ездить с ними. Хоть она и не говорила об этом, они поняли, что она хранила их встречи в секрете, ибо ни разу не звонила никому из них по телефону и не встречалась с ними рядом с домом. Впрочем, невзирая на отсутствие формального планирования и паранормальных способностей, они все равно ухитрялись встречаться и проводить исследования, хотя их графики по большому счету зависели от расписания школьных занятий.

Пока что все их исследования проходили вдали от странного леса. Они ходили в городской архив, пытаясь отыскать хозяина земель, где они обнаружили ворона. Просматривали старые микрофильмы в библиотеке Генриетты, пытаясь определить, есть ли у этого леса какое-нибудь название. Обсуждали историю Глендауэра. Отмечали силовую линию на карте, пытаясь определить ее ширину. Шатались по полям, переворачивали камни, выкладывали их в круги и измеряли энергию, которую они излучали.

Они также поглощали огромное количество дешевой пищи из маленьких магазинчиков, в основном по вине Блу. После первой триумфальной вечеринки с мороженым Блу настояла на том, чтобы самой оплачивать свою еду, а это сильно ограничивало количество мест, где они могли бы перекусить. Она терпеть не могла, когда кто-нибудь из мальчиков пытался купить ей что-то поесть, но больше всего она ненавидела такие предложения от Гэнси.

В одном из магазинов Гэнси попытался было расплатиться за картофельные чипсы Блу, но она выхватила у него пакет.
– Я не хочу, чтобы ты покупал мне еду! – возмутилась она. – Если ты ее оплатишь, тогда я буду как… как будто…
– Обязана мне? – вежливо предположил Гэнси.
– Не смей снимать слова у меня с языка.
– Ну, ты же сама их сказала.
– Это _ты_ решил, что я их сказала! Нельзя вот так ходить и придумывать людям предполагаемые реплики!
– Но ты же именно это хотела сказать, разве нет?

Она насупилась:
– Я больше не хочу говорить на эту тему.

Так что Блу сама купила себе чипсы, хотя было ясно, что ей они не по карману, тогда как для Гэнси они вообще ничего не стоили. Адам страшно гордился ею.

С того первого дня Ноа тоже стал ходить с ними, и это тоже радовало Адама, поскольку Ноа и Блу хорошо поладили. Ноа всегда служил лакмусовой бумажкой, когда ребятам нужно было составить мнение о новом человеке. Он был настолько застенчив, неловок и невидим, что люди могли легко не замечать его или поднимать на смех. Блу же не только была с ним необычайно мила, но и нашла к нему подход. Удивительно, но после этого Адам смог вздохнуть с облегчением, поскольку именно он привел Блу в их компанию. Он так редко принимал решения без Гэнси, Ронана или Ноа, что начал сомневаться в собственных суждениях, когда действовал в одиночку.

Дни текли легко и свободно, а их пятерка занималась чем угодно, но не возвращалась к странному водоему и дереву с видениями. «Нам нужно больше информации», – все твердил Гэнси.
– Мне кажется, он боится, – говорил Адам Блу. Он совершенно точно знал, что боится и сам. Это извращенное видение, посетившее его в том дупле, беспрестанно парило над его мыслями зловещей тенью. Мертвый Гэнси, умерший из-за него. Шокированная Блу, глядевшая на Адама. Ронан, скрючившийся на земле рядом с Гэнси, его несчастное лицо искривлено жуткой ухмылкой. «Ну что, теперь ты доволен, Адам? Ты ведь этого хотел?»

Что это было – сон? Пророчество?
– Я не знаю, что это такое, – говорил Гэнси Адаму.

Исторически так сложилось, что любой, кто говорил подобное, мог запросто утратить доверие Адама. Чтобы этого не случилось, сразу после признания, что ты чего-то не знаешь, следовало бы немедленно заявить: «но я обязательно это выясню». Адам не слишком долго ждал, пока люди выполнят это обещание: он давал им ровно столько времени, сколько дал бы самому себе для аналогичного задания. Но Гэнси никогда не подводил его. Они узнают, в чем тут дело. Вот только Адам не был уверен, что в этот раз действительно хочет это знать.

К концу второй недели мальчики уже привычно ждали, пока у Блу закончатся занятия в школе, а затем отправлялись выполнять какое-нибудь задание, которое им назначал Гэнси. Стоял хмурый весенний день, по ощущениям больше напоминавший осень – холодный, мокрый и серый как сталь. Пока они ждали, Ронан решил наконец-то обучить Адама водить машину с ручной коробкой передач. Несколько минут им удавалось вполне сносно этим заниматься, поскольку в «БМВ» было весьма податливое сцепление, Ронан был краток и точен в инструкциях, а Адам показал себя способным учеником, которому эго не мешало учиться. Гэнси и Ноа стояли поодаль и наблюдали, как Адам все быстрее и быстрее нарезает круги по парковке возле фабрики. Время от времени из открытых окон машины доносились радостные крики.

И тут – это рано или поздно должно было случиться – Адам случайно заглушил двигатель, забыв выжать сцепление. Когда это воистину великолепное четырехколесное чудовище глохло, оно агонизировало и содрогалось в шумных предсмертных спазмах. Ронан, сидевший на пассажирском сиденье, принялся материть Адама на чем свет стоит. Мат в его исполнении был тягучим и проникновенным, с использованием всей известной непристойной лексики в самых причудливых сочетаниях, какие только можно было вообразить. Адам, с покаянным видом уставившись на свои колени, думал, что в ругани Ронана было что-то музыкальное – тщательно выверенная точность и заботливость в соединении слов, поэзия, написанная грязью. На самом деле, в его ругани было куда меньше ненависти, чем в обычной речи, где он не использовал матерщину.

Ронан закончил словами:
– Твою налево… полегче, Пэрриш, это же не какой-нибудь седан «хонда» 1971 года, который водит твоя мать.

Адам поднял голову:
– Вообще-то, «Хонда» начала выпускать седаны только в 1973 году.

С пассажирского сиденья сверкнули клыки, но не успел Ронан обрушить на Адама новую порцию гнева, как они услышали теплое приветствие Гэнси:
– Джейн! Я уж думал, ты не придешь. Ронан наставляет Адама на пути ручной трансмиссии.

Блу с развевающимися во все стороны волосами сунула голову в окно рядом с водителем. Ее появление сопровождалось ароматом полевых цветов. Пока Адам заботливо вносил этот запах в свой ментальный каталог всякой всячины, придававшей Блу привлекательности, она с энтузиазмом заявила:
– Кажется, все идет как по маслу, и пахнет им же.

Ронан молча выскочил из машины и хлопнул дверцей.

Рядом с Блу возник Ноа. Всем своим видом он излучал радость и обожание, как преданный домашний лабрадор. Ноа почти сразу решил, что сделает ради Блу что угодно. Если бы это был кто-то другой, а не Ноа, Адама бы это задело, и пребольно.

Блу позволила Ноа поправить ее безумные, вырвавшиеся из плена заколок кудри; Адам бы и сам был не прочь это сделать, но с его стороны это означало бы нечто совсем другое.
– Ладно, поехали, – сказал Гэнси. Он театральным жестом раскрыл дневник, глянул на часы, словно ждал, когда кто-нибудь спросит, куда они собрались ехать. И Адам, повинуясь, спросил из окна машины:
– Куда сегодня?

Гэнси подхватил с земли свой рюкзак:
– В лес.

Блу и Адам удивленно переглянулись.

– Время не ждет, – величественно произнес Гэнси, проплывая мимо них в сторону своего «камаро». Блу отпрыгнула назад, когда Адам принялся выбираться из «БМВ».
– Ты знал об этом? – процедила она.
– Я ничего не знал.
– Нам нужно вернуться через три часа, – встрял Ронан. – Я только что покормил Чейнсо, но ей вскоре снова потребуется кормежка.
– Вот именно поэтому, – парировал Гэнси, – я и не хочу заводить с тобой ребенка.

Они привычно набились в «камаро», хотя логически следовало бы взять «БМВ». Ронан и Гэнси коротко поспорили над ключами (Гэнси победил, как побеждал всегда). Адам, Блу и Ноа забрались на узкое заднее сиденье. Ноа забился в угол, отчаянно пытаясь не прикасаться к Блу. Адам не прилагал таких усилий. Первые десять минут первого дня он старательно и вежливо держал дистанцию, но ему быстро стало ясно, что Блу была не против, когда его нога касалась ее ноги.

Адама это тоже вполне устраивало.

Все было как раньше, но сердце Адама почему-то бешено колотилось в груди. По парковке летели свежие весенние листья, сорванные с деревьев внезапным порывом ледяного ветра. Сквозь кардиган крупной вязки, в который была одета Блу, Адам заметил, как она покрывается гусиной кожей. Она захватила край его рубашки и рубашки Ноа и притянула их обоих к себе, словно натягивала на себя одеяло.
– Ноа, ты вечно такой холодный, – пожаловалась она.
– Я знаю, – уныло отозвался он.

Адам точно не знал, с чего все началось: то ли с того, что Блу сразу отнеслась ко всем ребятам как к друзьям, то ли с того, что все они и впрямь сразу подружились. Адаму казалось, что подобный замыкающийся процесс установления отношений требовал здравых объемов уверенности в себе. Это была особая, чуднАя магия, благодаря которой им всем казалось, будто Блу всегда участвовала в поисках Глендауэра вместе с ними.

Прижавшись плечом к вязаному плечу Блу, Адам наклонился вперед между сиденьями:
– Гэнси, а как бы нам включить печку?
– Если машина заведется – будет и печка.

Двигатель все скрежетал и скрежетал, скрежетал и скрежетал. Адаму стало так холодно, что он едва не стучал зубами, хотя температура воздуха никак не могла быть такой низкой. Ему было холодно _изнутри_.
– Газ. Просто поддай газу, – приказал он.
– Я так и делаю.

Ронан придавил правую ногу Гэнси ладонью, чтобы крепче нажать на педаль. Двигатель взвыл на высоких тонких нотах и заработал. Гэнси сухо поблагодарил Ронана за помощь.
– У тебя так бьется сердце, – сказала Блу на ухо Адаму. – Прямо в руку отдает. Ты что, нервничаешь?
– Ну, просто я не знаю, куда мы едем, – смутился он.

Поскольку в этот раз они ехали машиной, а не летели вертолетом, у них ушло больше времени, чтобы добраться до места, отмеченного Гэнси в дневнике. Там они оставили машину возле пустой беседки и дальше пошли пешком. Под затянутым облаками небом лес показался им совсем другим. Ворон застыл среди высокой травы жестким, мертвым контуром – белые ракушки, смешавшиеся с листвой. Деревья на краю леса казались выше, чем раньше – гиганты даже среди высоченных горных деревьев. Все вокруг таилось в тенях пасмурного дня, но полоска низкорослой травы на опушке казалась еще темнее.

Сердце Адама все никак не могло угомониться. Ему пришлось признать, что до сегодня он, вероятно, не слишком верил в сверхъестественное объяснение силовой линии, представленное Гэнси, во всяком случае, не так, как он себе это представлял в глубине души. А теперь все это стало реальным. Магия существовала, и Адам пока не знал, насколько это изменило мир.

Они довольно долго стояли и молча смотрели вглубь леса, словно оценивали соперника. Гэнси потер большим пальцем нижнюю губу. Блу обхватила руками свои плечи, плотно сцепив зубы от холода. Даже Ронан, похоже, волновался. И только Ноа выглядел так же, как и всегда, ссутулившись и свесив руки вдоль тела.
– У меня такое чувство, будто за мной наблюдают, – наконец, произнесла Блу
– Такое чувство может возникать при высоких показаниях счетчика электромагнитных частот, – ответил Гэнси. – Во многих случаях, когда людям казалось, что в их домах поселились призраки, причина была всего лишь в старой открытой проводке. Высокий уровень энергии может вызывать ощущение, что за тобой следят. Ты начинаешь нервничать. Появляется легкая тошнота и подозрительность. Так волны воздействуют на прошивку твоего мозга.

Ноа запрокинул голову, чтобы посмотреть на медленно покачивавшиеся верхушки деревьев. У Адама были ровно противоположные инстинкты – он искал признаки движения на земле, среди стволов.

– Однако, – добавил Адам, – это работает и в обратную сторону. Если уровень энергии зашкаливает, это дает духам силу, необходимую им, чтобы проявиться на физике, ведь так? Так что, скорей всего, когда у тебя возникает такое чувство, за тобой и вправду следят.
– И, разумеется, вода может снять этот эффект, – ответил Гэнси. – Перевести электромагнитные волны и энергию в позитивные эмоции.
– Поэтому, – встрял Ронан, который терпеть не мог, когда его в чем-то превосходили, – все эти целебные источники – полное фуфло.

Блу потерла руки, пытаясь согреться:
– Ну, здесь тоже есть вода. Так что, мы идем в лес?

Деревья вздохнули. Гэнси прищурился.

– А нас приглашали? – поинтересовался Адам.
– Кажется, здесь каждый сам выдает себе приглашение, – ответил Ноа. И первым шагнул под сень деревьев. Ронан что-то сердито пробормотал, вероятно, потому что Ноа – Ноа! – оказался более храбрым, чем все они. И ринулся следом.

– Погодите, – Гэнси взглянул на часы. – Сейчас 16:13. Нам нужно это запомнить.

А затем он последовал за Ноа и Ронаном.

Сердце Адама гулко билось в груди. Блу вытянула руку, и он принял ее пальцы в ладонь. «Только не дави», – подумал он.
И они тоже вошли в лес.

Под плетеным пологом ветвей было еще темнее, чем в поле. Под упавшими деревьями чернели плоские тени, а стволы были окрашены в оттенки черного – шоколадный, угольно-черный и ониксовый.
– Ноа, – шепотом позвал Гэнси, – Ноа, ты где?

Голос Ноа раздался у них за спиной:
– Я никуда не уходил.

Адам развернулся, все еще сжимая руку Блу, но за спиной никого не оказалось, лишь ветви слегка подрагивали на легком ветерке.
– Что ты там увидел? – спросил Гэнси. Когда Адам повернулся, Ноа стоял чуть впереди Гэнси.

«Так волны воздействуют на прошивку твоего мозга».

– Ничего.
– Куда мы идем? – спросил Ронан – сгорбленная черная тень в нескольких метрах впереди.

«Куда угодно, только не к тому дереву, – подумал Адам. – Я не хочу видеть это снова».

Гэнси потыкал палкой в землю, ища признаки ручья, вдоль которого они шли в прошлый раз:
– Думаю, туда же. Хороший эксперимент требует идентичных условий. Но ручей сегодня мельче. Сложнее заметить. Он ведь был тут неподалеку, я не ошибся?

Они прошли вдоль мелкого ручейка совсем недалеко, когда поняли, что ландшафт им незнаком. Их окружали высокие, тонкие, веретенообразные деревья, накрененные к земле, будто под воздействием сильного ветра. Из земли там и сям вырастали обломки скал. Ни намека на тот старый ручей, озерцо или дерево видений.

– Кажется, нас отправили не в том направлении, – констатировал Гэнси. Его тон был одновременно обвиняющим и грубоватым, словно лес был виноват в том, что они забрели не туда.
– А еще, – уточнила Блу, выпуская руку Адама, – вы заметили, какие тут деревья?

Адам не сразу понял, что она имела в виду. Несколько листьев, еще висевших на ветках, были бледно-желтого цвета, но теперь это была желтизна осени, а не весны. БОльшая часть листьев вокруг них была приглушенного красно-зеленого оттенка, присущего середине осени. Листья, валявшиеся под ногами, уже приобрели коричневый и оранжевый тона, умерщвленные ранними заморозками зимы, для которой время еще не пришло.

Адама буквально распирало от изумления и волнения.

– Гэнси, который час? – спросил он. Гэнси повернул запястье, чтобы посмотреть на часы:
– 17:27. Секундная стрелка еще движется.

Меньше чем за час они прошли два времени года. Адам поймал взгляд Блу. Она лишь покачала головой. Ну, а что еще им оставалось?

– Гэнси! – позвал Ноа. – Тут какая-то надпись!

По ту сторону обнажившейся скалы Ноа обнаружил большой камень, высотой достигавший до подбородка. С одной стороны он был потрескавшимся и надколотым; его поверхность испещряли линии, похожие на рисунки Гэнси в дневнике. Ноа указал на несколько десятков слов, выписанных на нижней части камня. Что бы ни использовал автор надписи вместо чернил, их цвет потускнел и местами выцвел: где-то черный, где-то темно-фиолетовый.

– Что это за язык? – осведомилась Блу.
– Латынь, – хором ответили Адам и Ронан. Ронан быстро присел возле камня.
– Что там написано? – спросил Гэнси. Глаза Ронана бегали по строчкам, пока он читал текст. Затем он внезапно ухмыльнулся:
– Это хохма. Первая часть надписи. Грамматика довольно паршивая.
– Хохма? – эхом повторил изумленный Гэнси. – О чем?
– Тебе она вряд ли покажется смешной.

Фраза была слишком заковыристой, и Адам, попытавшись прочесть надпись, сдался. Впрочем, что-то в этих выписанных буквах тревожило его. Он никак не мог понять, что именно. Сама форма этих букв…

– Откуда здесь взялась хохма на каком-то случайном камне?

С лица Ронана мгновенно улетучилось все веселье. Он коснулся надписи, провел пальцами по буквам. Его грудь вздымалась и опадала, вздымалась и опадала.

– Ронан? – снова позвал Гэнси.
– Она здесь на тот случай, – наконец, ответил Ронан, не отводя взгляда от надписи, – если я вдруг не узнаю свой собственный почерк.

Так вот что не давало ему покоя, вдруг понял Адам. Теперь, когда Ронан указал на это, он тоже увидел, что почерк принадлежит Линчу. Но здесь этот почерк был напрочь лишен какого-либо контекста – загадочные письмена на камне, истершиеся от непогоды.

– Я не понимаю, – произнес Ронан. Он все водил пальцами по буквам, потрясенный. Гэнси первым пришел в себя. Он не выносил, когда кто-то из его подданных начинал волноваться. Спокойным, твердым голосом, словно он был абсолютно уверен в том, что говорил, будто читал лекцию по всемирной истории, он сказал:
– Мы уже видели, что силовая линия играет со временем. И сейчас мы снова это видим по моим часам. Время здесь гибкое. Ронан, ты здесь раньше не был, но это не значит, что ты не приходил сюда позже. Может, несколько минут спустя. Или дней, или лет. И ты оставил самому себе послание, написал этот прикол, чтобы поверить в то, что это был ты, когда снова окажешься здесь. Ты знал, что время могло забросить тебя сюда, где ты найдешь эту надпись.

«Превосходно, Гэнси», – подумал Адам. Гэнси выдумал это объяснение, чтобы успокоить Ронана, но и Адам почувствовал себя гораздо увереннее. В конце концов, они же исследователи, ученые, антропологи исторической магии. Разве не этого они хотели?

– Так что там написано после хохмы? – спросила Блу.
– Arbores loqui latine, – ответил Ронан. – Деревья говорят по-латыни.

Совершенно бессмысленная фраза, возможно, какая-то загадка, но Адам все равно ощутил, как шерсть у него на загривке встала дыбом. Они взглянули на деревья, окружавшие их со всех сторон. Тысяча различных оттенков зелени, переплетшаяся миллионами когтеподобных ветвей, раскачивавшихся на ветру.

– А последняя строчка? – уточнил Гэнси. – Последнее слово не похоже на латынь.
– Nomine appellant, – прочел Ронан. – Зовите его по имени. – Он сделал паузу и закончил: – Кэйбсуотер.



Глава 26

– Кэйбсуотер, – повторил Гэнси.

Было в этом слове что-то магическое. _Кэйбсуотер_. Что-то древнее и загадочное; такому слову не было места в Новом Свете. Гэнси еще раз прочел надпись на латыни – теперь, когда Ронан выполнил всю трудную работу, перевод казался очевидным. А затем он, как и все, огляделся по сторонам, рассматривая окружавшие их деревья.

«Что же ты натворил? – спросил он себя. – Куда ты привел их?»

– Я за то, чтобы поискать воду, – сказала Блу. – Чтобы энергия сделала то, что она делает, чтобы улучшить наше состояние, как сказал Ронан. А затем… Думаю, нам надо сказать что-то по-латыни.
– Похоже на план, – согласился Гэнси, размышляя, до чего же странным оказалось это место, раз уж такое бессмысленное предложение внезапно стало казаться практичным. – Как думаете, может, нам вернуться по тому же пути, по которому мы пришли? Или идти глубже в лес?
– Глубже в лес, – посоветовал Ноа. А поскольку он редко высказывался в принципе, в данном случае его слово было решающим. Они принялись бродить по собственным следам в поисках воды. Пока они бродили, вокруг них опадали листья, красные, а затем коричневые, а затем серые, пока деревья не остались совсем голыми. В тенях появился иней.
– Зима, – констатировал Адам.

Разумеется, это было невозможно, но, опять же, все, с чем они здесь уже столкнулись, тоже было невозможным. Гэнси подумал, что это было похоже на его поездку по Озерному краю с Мэлори. Спустя какое-то время красоты вокруг стало так много, что его мозг оказался не в состоянии все это переварить, и он перестал различать что-либо.

Тут никак не могла наступить зима. Но все то, что уже произошло, тоже казалось невозможным когда-то.

Они нашли небольшую рощицу голых ив на невысоком склоне холма, а прямо под ними – медленно текущий, мелкий, извилистый ручей. Мэлори как-то объяснил Гэнси, что там, где есть ивы, будет и вода. Ивы размножались, роняя семена в воду, и их разносило течением, что позволяло им пускать корни на далеких берегах.

– А вот и вода! – обрадовалась Блу.

Гэнси повернулся к остальным. Изо рта у ребят вырывались клубы пара, и все они явно были одеты не по погоде. Даже цвет их кожи здесь казался неуместным: слишком загорелый оттенок для этого обесцвеченного зимнего воздуха. Туристы из другого времени года. Он понял, что и сам дрожит не то от холода, не то от нервного предвкушения чего-то.
– Хорошо, – сказал он Блу. – Что ты хотела сказать по-латыни?

Блу повернулась к Ронану:
– Ты можешь просто поздороваться? Мы должны проявить вежливость.

Ронан скривился, будто от боли. Вежливость была не в его стиле. Но, тем не менее, он произнес:
– Salve, – и пояснил для Блу, – это значит «здравствуйте».
– Отлично, – ответила она. – Спроси, не поговорят ли они с нами.

У Ронана сделался еще более кислый вид, поскольку теперь он выглядел нелепо, а это тем более было не в его стиле, но он запрокинул голову и обратился к верхушкам деревьев:
– Loquere tu nobis?

Все притихли. Послышался легкий шелест, словно едва заметный ветерок шевелил листья на деревьях. Но на ветвях уже не осталось листьев, которые могли бы шелестеть.
– Ничего, – хмыкнул Ронан. – А чего вы ждали?
– Тихо, – приказал Гэнси, поскольку это уже не походило на обычный шелест листьев. Теперь этот звук постепенно перерос в отчетливые, перешептывавшиеся голоса. – Вы это слышите?

Все, кроме Ноа, покачали головами.
– Я слышу, – подтвердил Ноа к превеликому облегчению Гэнси.
– Попроси их повторить, – велел Гэнси Ронану. Ронан послушался.

Вновь послышался шорох, и теперь в нем и впрямь четко звучал голос; стало ясно, что тот шорох, который они слышали раньше, издавали вовсе не листья. Сквозь потрескивание и шелест Гэнси расслышал фразу на латыни. Внезапно он пожалел, что не уделял этому языку должного внимания на уроках; ему пришлось повторить Ронану то, что он услышал.

– Они говорят, что уже давно разговаривают с тобой, но ты не слушал, – сказал Ронан. Он потер ладонью свой бритый затылок. – Гэнси, ты что, прикалываешься надо мной? Ты и впрямь что-то слышишь?
– Неужели ты думаешь, что Гэнси настолько хорошо знает латынь? – сухо возразил Адам. – Это ведь _твой_ почерк был на том камне, Ронан. Ты сам написал, что они говорят по-латыни, так что заткнись.

Деревья зашуршали вновь, и Гэнси повторил их слова Ронану. Ноа поправил один из глаголов, который тот расслышал неверно. Взгляд Ронана метнулся к Блу:
– Они сказали, что рады видеть дочь ясновидящей.
– Меня! – воскликнула Блу. Деревья прошелестели ответ, и Гэнси повторил его вслух.
– Я не понимаю, что это значит, – пробормотал Ронан. – Они также рады снова видеть… я не знаю этого слова. _Грейуорен_? Если это латинское слово, мне оно неизвестно.

"Ронан, - прошептали деревья. - Ронан Линч".

– Это ты, – изумленно произнес Гэнси, чувствуя, как мороз продирает по коже. – Ронан Линч. Они назвали тебя по имени. Это _тебя_ они снова рады видеть.

Лицо Ронана оставалось непроницаемым, а все его чувства – незримы.

– _Снова_, – Блу прижала ладони к своим раскрасневшимся от холода щекам. Ее глаза округлились, на лице был написан благоговейный трепет и возбуждение, которое ощущал и Гэнси. – Поразительно. Деревья! Поразительно.
– Почему только ты и Ноа можете их слышать? – спросил Адам.

Запинаясь, поскольку даже в классе он редко говорил по-латыни, и было так странно переводить свои мысли со слов, которые он четко представлял в своей голове, в разговорную форму, Гэнси произнес:
– Hic gaudemus. Gratias tibi … loquere — loqui pro nobis*, – он взглянул на Ронана. – Как спросить, почему ты не слышишь их?

(* - лат.: Я рад. Благодарю вас… говорить… говорю от всех нас.)


– Господи, Гэнси. Сразу видно, что ты был невнимателен на… – закрыв глаза, Ронан на мгновение задумался. – Cur non te audimus?

Гэнси не требовалась помощь Ронана, чтобы перевести приглушенный ответ деревьев; фраза оказалась достаточно простой. Он выговорил вслух:
– Дорога не пробудилась.
– Это значит… силовая линия? – предположила Блу. Затем слегка задумчиво добавила: – Но это не объясняет, почему ты и Ноа слышите их.

Деревья пробормотали: Si expergefacere via, erimus in debitum.
– Если вы разбудите силовую линию, они будут у вас в долгу, – перевел Ронан.

На какое-то время они затихли, переглядываясь между собой. Слишком многое предстояло осмыслить. Не только то, что деревья говорили с ними. Деревья оказались разумными, способными отслеживать их передвижения. Интересно, такие деревья есть только в этом странном лесу, или же любое дерево наблюдало за ними, где бы они ни находились? Может, деревья всегда пытались поговорить с ними? Впрочем, у них не было способа проверить, какими были эти деревья – хорошими или плохими, любили ли они людей или ненавидели их, были ли у них какие-то принципы, способны ли они испытывать сострадание. Они будто инопланетяне, подумал Гэнси. Инопланетяне, с которыми мы очень плохо обращались в течение многих лет. «Если бы я был деревом, у меня бы не было причин любить людей».

Это действительно происходило. Все эти годы он искал именно это.

– Спроси их, знают ли они, где Глендауэр, – попросил Гэнси. Адам удивленно поднял брови. Ронан быстро перевел. Шелестящие голоса ответили не сразу, и Гэнси снова не потребовался перевод.

– Нет, – повторил он вслед за ними. Внутри него все сжималось, и сжималось, и сжималось, пока он не задал этот вопрос. Ему казалось, что, едва он услышит ответ, то эти невидимые тиски отпустят его, но этого не случилось. Все смотрели на него; он не понимал, почему. Может, у него что-то не так с лицом. Ему казалось, что у него и впрямь что-то не так с лицом. Он отвернулся от них и сказал:
– Здесь очень холодно. Valde frigida. Как нам отсюда выйти? Пожалуйста? Amabo te, ubi exitum?

Деревья шептались и шуршали, и Гэнси вдруг понял, что он, наверное, ошибся; возможно, он слышал один и тот же голос все это время. Впрочем, поразмыслив над этим хорошенько, он уже не был стопроцентно уверен, что слышал, как этот голос произносит что-либо вслух. Вполне возможно, что все это время звуки транслировались прямо ему в мозг. Эта мысль сбила его с толку и отвлекла его от попыток расслышать что-то еще. Ноа пришлось напомнить ему все, что уже было сказано, и Ронан надолго задумался, прежде чем перевести.

– Извините, – сказал он. Он так отчаянно старался сосредоточиться, что забывал, что нужно поддерживать маску крутого, угрюмого парня. – Это трудно. Это… они сказали, что нам нужно вернуться сквозь времена года. Вдоль… дороги. Линии. Они сказали, что если мы пойдем обратно вдоль ручья и повернем налево возле большого… платана? Platanus? Кажется, это платан. И там мы найдем что-то, что, как им кажется, мы хотим найти. После этого мы сможем выйти из леса и вернуться в наше… в наш день. Я не знаю. Я пропустил какие-то нюансы, но мне кажется, что… Извините.
– Ничего, – подбодрил его Гэнси. – У тебя здорово получается, – и тихо обратился к Адаму: – Как думаешь, нам следует послушать их? Мне вдруг пришло на ум, что, может, им нельзя доверять.

Нахмуренные брови Адама означали, что он тоже думал об этом, но, тем не менее, он ответил:
– А разве у нас есть выбор?
– Мне кажется, мы можем верить им, – вмешалась Блу. – Они знали меня и Ронана. Каким-то образом. И на камне тоже не было написано, что им нельзя доверять. Логично ведь?

В ее словах был резон. Текст на камне, с такой тщательностью выписанный рукой Ронана, чтобы подтвердить его происхождение, дал им подсказку, как поговорить с деревьями, а не предупреждал не водиться с ними.
– Значит, пойдем обратно, – решил Гэнси. – Только осторожнее, не поскользнитесь, – и добавил громко: – Gratias. Reveniemus.
– Что ты им сказал? – спросила Блу.

Адам ответил вместо него:
– Спасибо. И что мы вернемся.

Следовать инструкциям, которые перевел Ронан, оказалось совсем нетрудно. Ручей здесь был довольно широким, холодная вода медленно текла меж двух покрытых инеем берегов. Течение вело их строго под гору, и воздух постепенно начал нагреваться. На ветвях появились редкие красные листья, и когда Блу, наконец, указала на массивный платан с неохватным стволом, с которого отшелушивалась бело-серая кора, ребята попали в жаркие объятия лета. Листья приобрели сочный зеленый цвет и непрестанно шевелились и шуршали на ветру. Если бы сейчас в этом шелесте прозвучал голос, Гэнси не был уверен, что расслышит его.

– В прошлый раз мы пропустили лето, – отметил Адам. – Когда шли по другому пути. Мы попали сразу в осень.
– И волшебных комаров тоже пропустили, – добавил Ронан, пришлепнув севшее ему на руку насекомое. – Клевое место, чего уж там.

Следуя указаниям деревьев, они повернули налево у платана. Интересно, подумалось Гэнси, что же такое, по мнению деревьев, они хотели здесь найти. Ему казалось, что он искал и жаждал обнаружить только одну вещь. А затем деревья расступились, открывая их взорам летнюю поляну, и все поняли, что имел в виду таинственный голос.

На поляне стояла брошенная машина, выглядевшая здесь совершенно инородно. Красный «мустанг». Одна из последних моделей. Поначалу ребятам показалось, что она целиком заляпана грязью, но при более близком рассмотрении они увидели, что на самом деле она покрыта толстым слоем пыльцы и растительным мусором. Листья застряли в щелях капота и под спойлером, забились под дворники и налипли на колеса. Из-под машины пробивались молодые побеги зелени, оплетавшие переднюю решетку. Это зрелище напоминало заброшенные места кораблекрушений, где неумолимое время обратило древние суда в коралловые рифы. За машиной тянулась заросшая колея, ведшая прочь из леса; видимо, это и была дорога, о которой говорили ребятам деревья.

– Какая вульгарщина, – резюмировал Ронан, пиная носком ботинка одну из шин. У «мустанга» были массивные, дорогие шины, и Гэнси, пристально рассматривая машину, заметил, что тачка была шикарно протюнингована: широкие обода, новый спойлер, затемненные стекла, огромная выхлопная труба. "Свежие бабки жгут карман", - как сказал бы его отец.
– Посмотрите-ка, – Адам потер пальцем пыльное заднее стекло. Рядом с наклейкой Blink-182*  на стекле была переводная картинка с логотипом Эгленби.

(* - Blink-182 – американская панк-рок группа, основана в 1992 г.)

– Важная информация, – отметила Блу.

Ронан подергал дверь со стороны водителя, и та открылась. Он коротко хохотнул:
– Смотрите, тут мумифицированный гамбургер!

Все столпились у дверцы, чтобы посмотреть, что внутри, но, кроме засохшего недоеденного гамбургера, валявшегося на куске оберточной бумаги на пассажирском сиденье, смотреть особо было не на что. Эта машина тоже была загадкой, как и голос Блу на записи. Гэнси чувствовал, что эта загадка предназначалась конкретно ему.
– Откройте багажник, – велел он.

В багажнике оказался домкрат, а под ним – странный набор палок и пружин. Гэнси, хмурясь, вытащил это хитроумное устройство наружу, держа его за самую большую палку. Детали мгновенно распрямились, несколько палочек поменьше повисли под основной рукояткой и принялись вращаться в воздухе. И Гэнси сразу все понял.
– Это «волшебная лоза».

Он повернулся к Адаму, ожидая подтверждения.
– Совпадение, – произнес тот. И, разумеется, имел в виду прямо противоположное.

У Гэнси возникло странное чувство, которое он впервые ощутил на парковке возле ресторана Нино, когда Адам предупредил его о своих подозрениях: что в этом городе кто-то еще ищет силовую линию. Затем он вдруг заметил, что ни Блу, ни Ноа не было видно.
– А где Блу и Ноа?

Услышав свое имя, Блу вернулась к машине, перебравшись через бревно обратно на поляну:
– Ноа стошнило.
– С чего вдруг? – удивился Гэнси. – Он что, заболел?
– Я спрошу у него, – ответила она, – как только он перестанет _блевать_.

Гэнси недовольно наморщил нос.

– Думаю, ты уже поняла, что Гэнси предпочитает говорить «его вырвало». Или «он опорожнил желудок», – живо заметил Ронан.
– А я думаю, что в данном случае самым уместным словом будет «рыгачка», – многозначительно поправила его Блу.
– Рыгачка! – без тени участия воскликнул Ронан; наконец-то речь зашла о чем-то, с чем он был хорошо знаком. – Где он? Ноа!

Он оттолкнулся от корпуса «мустанга» и побежал в лес, откуда только что вышла Блу. Девочка заметила «волшебную лозу» в руках у Гэнси:
– Это что, было в машине? Это же «волшебная лоза»!

Ему не следовало удивляться, что ей известно, что это такое; хоть она сама и не была экстрасенсом, но ее мать обладала паранормальными способностями, а эта штука чисто технически принадлежала к основным инструментам ее ремесла.
– Это лежало в багажнике.
– Но это означает, что кто-то еще искал силовую линию!

Адам, стоявший с другой стороны «мустанга», провел пальцами по запыленному боку машины. Вид у него был встревоженный.
– И этот кто-то решил, что силовая линия куда важнее, чем машина.

Гэнси окинул взглядом окружавшие их деревья, затем снова повернулся к машине. Из леса доносились едва слышные голоса Ронана и Ноа.

– Думаю, нам лучше вернуться домой. Нам нужно больше информации.



Глава 27

Готовясь уходить в воскресенье утром, Блу понимала, что у нее назрел официальный конфликт. По воскресеньям она обычно выгуливала собак. Вообще-то, собак она выгуливала по воскресеньям и четвергам, но прошедшие две недели она уговорила владельцев собак дать ей отгул, чтобы можно было провести время с ребятами, поэтому теперь ей казалось, что она не видела своих четырехлапых подопечных уже целую вечность. Проблема заключалась в том, что у нее заканчивались карманные деньги; кроме того, она начала остро ощущать себя виноватой за то, что не послушалась Мору. Дошло до того, что она не могла посмотреть матери в глаза за ужином, но мысль о том, чтобы бросить мальчишек, казалась ей невыносимой. Ей придется найти какой-то выход, чтобы примирить ребят с матерью.

Но сначала надо выгулять собак.

По пути к выходу на кухне зазвонил телефон, и Блу, держа в одной руке стакан яблочного сока, а в другой – шнурки от своих высоких кед, схватила трубку.
– Алло?
– Прошу прощения, я бы хотел поговорить с Блу, если она дома.

Вежливый голос в трубке, вне всяких сомнений, принадлежал Гэнси; таким голосом он обычно превращал солому в золото. Он определенно знал, что сильно рискует, звоня ей домой, и явно был готов к тому, что на звонок вместо Блу ответит кто-то другой. Невзирая на всё возраставшие опасения, что скоро ее секрет раскроется, она так и не сумела определить, что она чувствует сейчас, зная, что он едва не сорвал всю ее конспирацию.
– Блу собирается выгуливать чужих собак, – сказала она, отставляя стакан с соком и зажимая телефонную трубку между ухом и плечом, чтобы натянуть кеды. – И очень хорошо, что ты попал именно на нее, а не кого-нибудь другого.
– Я был готов к такому повороту, – признался Гэнси. Было так странно слышать его голос по телефону; его звучание совершенно не вязалось с его внешностью. – Но я рад, что попал именно на тебя. Как у тебя дела? Надеюсь, хорошо?

«Он не специально говорит таким снисходительным тоном», – напомнила себе Блу. А потом повторила это про себя еще несколько раз.
– Правильно надеешься.
– Превосходно. Слушай, Адам сегодня работает, а Ронан пошел в церковь с братьями, но я бы хотел… ну, пошататься по окрестностям и посмотреть, что к чему, – и быстро добавил, – только не в лесу. Я подумал, может, мы могли бы осмотреть ту церковь на твоей карте. Может, ты хотела бы…

Он запнулся. _Гэнси_ запинался? Пока он молчал, Блу вдруг поняла, что он имел в виду, не хочет ли она пойти с ним. И еще какое-то время у нее ушло, чтобы вспомнить, что она ни разу никуда не ходила с ним без остальных мальчишек.

– Мне нужно выгулять собак.
– О, – протянул он разочарованно, – ну ладно.
– Но это займет не больше часа.
– О, – повторил он, и его голос прозвучал примерно на четырнадцать оттенков живее, – так я за тобой заеду?

Блу оглянулась на дверь, ведшую в гостиную:
– Ой, лучше не надо. Я… эээ… давай встретимся на парковке.
– Превосходно, – снова сказал он. – Просто классно. Думаю, это будет интересно. Увидимся через час.

_Просто классно_? Гэнси без Адама… Блу сомневалась, что это прилично. Невзирая на неуверенный интерес Адама к ней, мальчики будто действовали как одно целое, как единое, многоголовое существо. Встречаться с кем-то одним без остальных казалось немного… опасным. Впрочем, не могло быть и речи о том, чтобы не идти с ним. Ей хотелось отправиться на разведку ничуть не меньше, чем ему.

Едва Блу положила трубку, как услышала свое имя:
– Блу-у-у-у! Дитя мое, а ну-ка иди сюда!

Голос, звавший ее, принадлежал Море, и этот певучий ритм буквально сочился иронией. У Блу внутри все оборвалось. Следуя на звук голоса, она отправилась в гостиную, где и обнаружила Мору, Каллу и Персефону, распивающих нечто, подозрительно напоминавшее «отвертки». Когда она вошла, женщины окинули нее ленивыми, праздными взглядами. Стая львиц.

Блу удивленно подняла брови, глядя на коктейли. Утренний свет, пробивавшийся в окна, придал напиткам яркий, мерцающий желтый оттенок.
– Еще только десять утра.

Калла потянулась к Блу, обхватила ее запястье пальцами и потянула на зеленую кушетку. Ее стакан был уже почти пуст.
– Сегодня воскресенье. Чем еще заниматься?
– Ну, вот мне, например, надо выгулять чужих собак, – уточнила Блу.

Мора отпила из своего стакана, сидя в синем полосатом кресле в другом конце комнаты, и сморщила нос:
– Персефона, ты вечно льешь слишком много водки.
– Рука дрогнула, как обычно, – грустно констатировала Персефона, устроившаяся в плетеном кресле у окна. Когда Блу попыталась встать с кушетки, Мора остановила ее, почти не скрывая стальные нотки в голосе:
– Посиди-ка с нами минутку, Блу. И расскажи нам, как ты вчера провела день. И позавчера. И позапозавчера. И… Да чего уж там, давай поговорим про то, чем ты занималась последние пару недель.

Тут Блу поняла, что Мора в ярости. Она видела мать в таком состоянии всего несколько раз, а уж когда эта ярость была направлена на нее, ее сразу бросало в холодный пот.
– Ну, я…

И умолкла. Врать было бессмысленно.

– Я тебе не тюремщик, – прервала ее Мора. – Я не собираюсь запирать тебя в твоей комнате или отправлять тебя в монастырь, ради всего святого. Так что прекрати уже эти шпионские игры.
– Но я не…
– Ты очень даже да. Я была твоей матерью с самого твоего рождения, и клянусь тебе – ты таки да. Значит, вы с Гэнси уже подружились?

На ее лице была написана просто-таки оскорбительная осведомленность обо всех делах дочери.

– Ну мам!
– Орла рассказала мне о его дурацкой выпендрежной тачке, – продолжала Мора. Судя по чрезмерной живости ее голоса, она все еще злилась. И поскольку Блу прекрасно понимала, что заслужила это от и до, это было еще больнее. – Надеюсь, ты не собираешься целоваться с ним?
– Мам, этого уж точно никогда не произойдет, – заверила ее Блу. – Ты же видела его.
– Я не была уверена, не является ли вождение старого, громко ревущего «камаро» мужским эквивалентом ношения драных футболок и приклеивания картонных деревьев к стенам твоей комнаты.
– Можешь мне поверить, – заявила Блу, – мы с Гэнси совершенно не похожи. И, кстати, это был не картон. Это видоизмененный холст.
– Ну все, природа точно может вздохнуть с облегчением, – Мора попыталась отпить из стакана еще глоток, скривилась и бросила уничтожающий взгляд на Персефону. Персефона приняла мученический вид. Выдержав паузу, Мора уже чуть мягче заметила: – Мне не слишком нравится, что ты садишься в машину, в которой нет воздушных подушек.
– В нашей машине их тоже нет, – напомнила ей Блу. Мора сняла с краешка своего стакана длинный белый волос, упавший с головы Персефоны:
– Да, но ты же все равно ездишь на велосипеде.

Блу встала. Она подозревала, что сзади ее леггинсы были в зеленом пуху от обивки кушетки.
– Можно мне уже идти? Или я влипла?
– Да, ты влипла. Я велела тебе держаться от него подальше, а ты не послушалась, – сказала Мора. – Но я пока не решила, что с этим делать. Ты ранила мои чувства. Я поговорила с несколькими людьми, и они сказали мне, что я имею полное право чувствовать себя оскорбленной. Подростков еще можно сажать под замок? Или это пережитки восьмидесятых?
– Я очень сильно разозлюсь, если ты посадишь меня под замок, – заявила Блу, все еще ощущая, как у нее слегка подгибаются коленки от такого незнакомого ей неудовольствия со стороны матери. – Скорей всего, я взбунтуюсь и вылезу в окно по веревке, скрученной из простыней.

Мать потерла лицо рукой. Ее злость уже перегорела.
– А ты быстро втянулась, да? Шустрая.
– Ну так не приказывай мне не видеться с ними, и тогда не расстроишься, что я не слушаюсь, – предложила Блу.
– Вот что получаешь, когда используешь свою ДНК, чтобы родить ребенка, Мора, – сказала Калла. Мора вздохнула:
– Блу, я знаю, что ты не идиотка. Но порой умные люди делают тупейшие вещи.
– Не будь одной из них, – рыкнула Калла.
– Персефона? – обратилась к подруге Мора. Персефона тихо произнесла:
– Мне нечего добавить.

Впрочем, поразмыслив мгновение, она все же добавила:
– Если соберешься врезать кому-нибудь, не загибай большой палец внутрь кулака, иначе сломаешь его, а это уже нехорошо.
– Ладно, – поспешно ответила Блу. – Все, я ушла.
– Ты могла бы хотя бы извиниться, – укорила ее Мора. – И сделать вид, что я имею над тобой хоть какую-то власть.

Блу не знала, что ответить. Мора обладала над ней всей полнотой власти, но обычно ее проявления не сопровождались ультиматумами или комендантским часом. Так что она просто сказала:
– Прости. Я должна была рассказать тебе, что собираюсь нарушить твой запрет.
– Странно, – отметила Мора, – но это почему-то не приносит мне никакого удовлетворения, вопреки моим ожиданиям.

Калла снова поймала Блу за руку, и на мгновение Блу испугалась, что Калла сейчас почувствует всю ту дивную странность, окутывавшую миссию Гэнси. Но та лишь допила свой напиток и промурлыкала:
– Ты ведь помнишь, что в пятницу мы собрались смотреть кино? А то забегаешься и забудешь.
– Собрались… смотреть… кино, – повторила Блу. Калла сдвинула брови:
– Ты же обещала мне.

Пару секунд Блу отчаянно пыталась вспомнить, когда это она обещала Калле посмотреть с ней кино, а затем поняла: это касалось того давнего разговора. О том, чтобы вломиться в комнату к Нив и устроить там шмон.
– Я забыла, что это уже на этой неделе, – ответила она. Мора поболтала напиток в своем стакане, который пока оставался почти полным. Она всегда предпочитала наблюдать, как пьют другие люди, чем пить самой.
– Что за фильм?
– «Даже гномы начинали с малого», – немедленно отозвалась Калла. – Это немецкий фильм: Auch Zwerge haben klein angefangen.

Мора поморщилась, но Блу не могла определить, что именно вызвало такую реакцию: то ли название фильма, то ли акцент Каллы.
– Как угодно. Меня и Нив не будет дома в пятницу.

Калла задрала бровь, а Персефона принялась дергать ниточку, торчавшую из ее кружевных чулок.

– Чем вы вообще занимаетесь? – полюбопытствовала Блу. – Ищете моего отца? Гадаете по воде?

Мора перестала покачивать стаканом:
– Ну уж точно не тусуемся с Гэнси.

По крайней мере, Блу все еще могла быть уверена, что мать никогда не солжет ей.

Она скорей просто промолчит.



Глава 28

– Почему ты решил осмотреть церковь? – спросила Блу, сидя на пассажирском сиденье «камаро» рядом с водителем. Раньше ей не доводилось ездить впереди; отсюда машина казалась набором из нескольких тысяч летящих вперед деталей, неловко пригнанных друг к другу. Удобно устроившийся за рулем Гэнси в дорогущих солнечных очках и своих традиционных топсайдерах ответил ей не сразу.
– Не знаю. Потому что она стоит на силовой линии, но она не такая, как… как Кэйбсуотер, чем бы он ни был. Мне надо чуть больше поразмышлять о Кэйбсуотере, прежде чем мы туда вернемся.
– Потому что это… ну, как будто приходишь к кому-то в дом, – Блу пыталась не смотреть на «корабельные»* туфли Гэнси; он куда больше нравился ей как человек, когда не носил эту дурацкую обувку.

(* - Туфли-топсайдеры часто ассоциируются с морскими прогулками. - прим. пер.)


– Точно! Именно такое ощущение, – он ткнул пальцем в ее сторону, как делал с Адамом, когда тот говорил что-то, что нравилось Гэнси, и вернул руку на рычаг коробки передач, чтобы смягчить ее дребезжание. Блу сочла мысль о деревьях как о разумных существах захватывающей, равно как и тот факт, что они могли говорить. Что они знали ее.

– Поверни здесь, – велела она, поскольку Гэнси едва не проехал разрушенную церковь. Широко улыбаясь, он крутанул руль и слегка сбросил скорость. Они повернули на заросшую травой дорогу всего лишь с легким протестующим визгом шин. От резкого поворота на передней панели открылся бардачок и выплюнул все свое содержимое Блу на колени.
– Зачем ты вообще купил такую машину? – спросила она. Гэнси заглушил двигатель, но в ногах все еще ощущалась дрожь, словно они до сих пор вибрировали вместе с мотором.
– Потому что это классическая модель, – ответил он строго. – Потому что она уникальна.
– Но это же просто кусок дерьма. Разве уникальные классические тачки не выпускают такими, чтоб… – Блу безуспешно попыталась закрыть бардачок, что лишний раз подтвердило ее точку зрения. Едва она сложила все барахло обратно и захлопнула дверцу, та снова открылась и выбросила вещи ей на руки.
– Выпускают, разумеется, – сказал Гэнси, и ей показалось, что в его голосе прозвучали напряженные нотки. Нет, не злость, а скорей ирония. Он сунул в рот листик мяты и выбрался из машины.

Блу засунула в бардачок документы на машину и пакетик древней, окаменевшей вяленой говядины, а затем повертела в руках еще один предмет, оказавшийся у нее на коленях. Это был разовый инъектор с эпинефрином, предназначенный для того, чтобы запустить сердце в случае острой аллергической реакции. В отличие от вяленой говядины, срок годности инъектора еще не истек.
– А это чье? – спросила она. Гэнси уже стоял на улице, держа в руках счетчик электромагнитных частот и потягиваясь, словно просидел в машине много часов, а не всего лишь тридцать минут. Блу отметила, что у него были впечатляюще накачанные бицепсы – вероятно, результат тренировок в команде Эгленби по гребле (на бардачке была наклейка с логотипом команды). Оглянувшись на нее через плечо, Гэнси небрежно ответил:
– Мое. Толкни защелку вправо, тогда бардачок закроется.

Она сделала, как он сказал, и бардачок и впрямь закрылся, надежно скрывая инъектор от посторонних глаз.

Гэнси, стоя у машины, запрокинул голову, чтобы посмотреть на грозовые облака, принимавшие форму причудливых существ и движущихся башен. Где-то в самой сердцевине они были такого же оттенка синего, как и верхушки гор. Они приплыли сюда по сине-зеленой реке, извивавшейся по небу в сторону города. Пробивавшиеся сквозь них солнечные лучи тоже выглядели по-особому – почти желтые, насыщенные влагой. Вокруг не было ни звука, кроме пения птиц да еще протяжных далеких раскатов грома.

– Надеюсь, мы успеем до дождя, – отметил он и широким, размашистым шагом направился к разрушенной церкви. Как уже не раз видела Блу, именно так он всегда добирался из пункта А в пункт Б – вот такой размашистой походкой. Обычная походка была для обычных людей. Стоя рядом с ним, Блу разглядывала церковь, как обычно, казавшуюся более зловещей в дневном свете. Трава по колено и деревья ростом с нее тянулись к солнцу, прорастая сквозь разрушенные стены и обвалившиеся обломки крыши. Ни единого следа скамеек для верующих, ни единого следа того, что здесь когда-то был церковный приход. Было в этом что-то мрачное и бессмысленное: смерть без последующей вечной жизни души. Блу вспомнила, как стояла здесь вместе с Нив несколько недель назад. Интересно, действительно ли Нив ищет ее отца, а если ищет, что она собирается делать с ним, когда найдет? Она подумала о духах, заходивших в церковь во время бдения, и гадала, действительно ли Гэнси…

– Мне кажется, я уже бывал здесь раньше, – сказал он.

Блу не знала, что ответить. Она уже сказала ему одну полуправду о вечере накануне дня святого Марка, и не знала, нужно ли рассказать все до конца. Более того, она не была уверена, что это действительно _правда_. Здесь, сейчас, стоя рядом с очень даже живым парнем, она и представить не могла, что меньше чем через год он умрет. На нем была рубашка-поло цвета морской волны, и ей казалось нереальным, что человек, носящий рубашки такого цвета, может погибнуть от чего-либо, кроме инфаркта в восемьдесят шесть лет. Возможно, даже на игре в поло.
– Что там показывает твой волшебный счетчик? – спросила она. Гэнси повернул прибор к ней. Костяшки пальцев у него побелели, под кожей просматривались суставы. На поверхности счетчика мигали красные огоньки.
– Зашкаливает, – ответил он. – Как и в лесу.

Блу оглядела окрестности. Скорей всего, все это было частной собственностью, даже земля, на которой стояла церковь, но территория за церковью выглядела более уединенной.
– Если мы пойдем в ту сторону, меньше вероятностей, что нас застрелят за нарушение границ частной территории. Нам вряд ли удастся остаться малозаметными из-за твоей рубашки.
– Цвет морской волны – чудесный цвет, и не надо стыдить меня за то, что я его ношу, – парировал Гэнси, но голос у него слегка надломился, и он снова посмотрел на церковь. Теперь он казался куда моложе: прищуренные глаза, растрепанные волосы, такие естественные черты лица. Юный и, как ни странно, напуганный.

«Я не могу сказать ему правду, – подумала Блу. – Я никогда не смогу. Мне просто придется попытаться предотвратить это».

Гэнси вдруг снова включил весь свой шарм и махнул рукой в сторону ее фиолетового платья-туники:
– Веди уже, Баклажанчик.

Прежде чем идти через высокую траву, Блу нашла палку, чтобы ворошить ею в густой растительности на случай, если там окажутся змеи. Ветер уже нес с собой запах дождя, а земля гудела вместе с раскатами грома, но погода пока держалась. Аппарат в руках Гэнси постоянно мигал красным, переходя в оранжевый только тогда, когда они отходили слишком далеко от невидимой силовой линии.
– Спасибо, что согласилась пойти со мной, Джейн, – сказал Гэнси. Блу бросила на него неодобрительный взгляд:
– Всегда пожалуйста, Дик*.

---
(* - Dick – в англ. языке не только уменьшительное от «Ричард», но еще и «член» или «говнюк». Блу знает толк в подколах :))
---

Гэнси сморщился, словно от боли:
– Пожалуйста, не надо.

Это неподдельное выражение его лица напрочь лишало ее удовольствия звать его по имени и тем самым дразнить. Поэтому она просто продолжала двигаться.

– Ты единственная, у кого наши занятия не вызывают никакого трепета, – сказал он, подумав немного. – Не то чтобы я к этому привык, но мне попадались довольно странные вещи раньше, и теперь я, похоже… ну… а вот Ронан, Адам и Ноа реагируют как-то оторопело.

Блу притворилась, что ей знакомо слово «оторопелый».
– Ну, я ведь живу с этим. Моя мать – экстрасенс. И все ее подруги тоже. Это как бы… это не очень нормально. Но мне казалось, что именно так они себя чувствуют, когда работают. Ну, знаешь… видеть то, что не видят другие.
– Я много лет провел, чтобы достичь такого состояния, – признался Гэнси. В его голосе послышались какие-то нотки, удивившие Блу. Но когда он заговорил снова, она поняла, что таким же тоном он разговаривал с Адамом. – Я искал генриеттскую силовую линию полтора года.
– И как, она оправдала твои ожидания?
– Я не знаю, чего я ждал. Я читал про свойства и эффекты силовой линии, но я никогда не думал, что они окажутся настолько ярко выраженными. Так что… Я не ожидал, что мы обнаружим такие деревья. Я не ожидал, что все произойдет так быстро. Я привык находить по одной подсказке в месяц, а потом просто толочь воду в ступе, пока не найду следующую. Но не так, как сейчас, – он помедлил, широко, благожелательно улыбаясь. – Это все благодаря тебе. Это ты вывела нас на эту линию. Ей-Богу, я бы тебя расцеловал.

Блу отпрянула от него, хотя это явно была шутка.
– Ты чего? – удивился он.
– Ты ведь веришь в экстрасенсов? – спросила она.
– Ну, я же к одному ходил.
– Это ничего не значит. Многие ходят к экстрасенсам просто по приколу.
– Я ходил, потому что верю. Ну, по крайней мере, я доверяю тем, кто знает свое дело. Мне просто кажется, что для того, чтобы добраться до настоящего профессионала, приходится долго продираться сквозь всякий шлак. А что?

Блу яростно ткнула палкой в землю:
– Потому что моя мама с самого моего рождения твердила, что если я поцелую того, кого полюблю по-настоящему, он умрет.

Гэнси расхохотался.

– А ну не смей ржать, ты… – она собиралась сказать «скотина», но слово показалось ей слишком грубым, и она мгновенно стушевалась.
– Ну, это же явно обычное родительское наставление, разве нет? Не ходи на свидания, а не то ослепнешь. Не целуй своего возлюбленного, иначе он сыграет в ящик.
– Да ведь мне это говорила не только она! – возразила Блу. – Все экстрасенсы и парапсихологи, с которыми я когда-либо виделась, говорили мне то же самое. Да и моя мама совсем не такая. Она не стала бы шутить с такими вещами. Она это не выдумала.
– Прости, – покаянно произнес Гэнси, понимая, что и впрямь рассердил ее. – Я снова вел себя как полный дебил. А тебе известно, от чего должен умереть этот несчастный?

Блу пожала плечами.

– А… Значит, все дело в деталях. И поэтому ты никого не целуешь, просто на всякий случай? – он посмотрел, как она кивает, а затем добавил: – Незавидная судьба, Джейн. Не стану врать.

Она снова пожала плечами:
– Обычно я никому об этом не рассказываю. Не знаю, зачем я тебе сказала. Не говори Адаму.

Гэнси поднял брови:
– У вас все так серьезно?

У нее мгновенно начало гореть лицо:
– Нет. Я хотела сказать… Нет. Нет. Просто я… ну, просто я не знаю… Я бы не хотела рисковать.

Блу представила, как они начинают этот эпизод заново, выходят из машины, и она заводит разговор о погоде или о предметах, которые он изучает в академии. Похоже, теперь ее постоянно будет заливать краска. Когда Гэнси заговорил снова, его голос был несколько суров:
– Ну, если ты убьешь Адама, я очень расстроюсь.
– Я постараюсь, чтобы до этого не дошло.

Какое-то время стояла неровная, неловкая тишина, а затем он произнес уже обычным тоном:
– Спасибо, что рассказала мне. Ну, в смысле, что доверила мне такую личную историю.

Блу облегченно вздохнула:
– Ты же сказал мне о своих чувствах насчет Ронана, Адама и этой… э-э… оторопелости. Но я все равно хотела бы знать… Почему ты ищешь его? Глендауэра?

Он грустно улыбнулся, и Блу на мгновение испугалась, что он сейчас снова натянет свою беззаботную, глянцевую маску, но он сказал:
– Это очень трудно объяснить.
– Ты учишься в академии, из которой поступают в лучшие университеты страны. Уж сделай милость.
– Ну ладно. С чего же начать? Может… Ты же видела мой инъектор с эпинефрином. Это на случай пчелиного укуса. У меня аллергия. Очень сильная.

Блу остановилась будто вкопанная. Шершни обычно гнездились на земле, и для них тут было самое место: тихие глухие заросли недалеко от деревьев.
– Гэнси! Это же природа! Здесь везде живут пчелы!

Он беззаботно отмахнулся, словно не хотел больше говорить на эту конкретную тему:
– Просто шуруй по траве палкой, и все будет в порядке.
– Палкой! Мы всю неделю шатались по лесам! Это же… это…
– Опрометчиво? – предположил Гэнси. – На самом деле, нет никакого смысла носить с собой этот шприц. В прошлый раз мне сказали, что он сработает, если меня ужалит одна пчела, да и то – результат сомнительный. Мне было четыре года, когда я впервые попал в больницу с пчелиным укусом, и после этого реакция только ухудшалась. Поэтому – или так, или жить под колпаком.

Блу вспомнила карту Смерти и то, что ее мать так в итоге и не объяснила Гэнси ее значение. Возможно, карта вовсе не касалась предсказанной трагедии, а говорила лишь о его жизни – о том, как он каждый день ходил буквально рука об руку со смертью. Блу сердито шмякнула палкой по траве перед ними:
– Ладно, продолжай.

Гэнси на мгновение прикусил губы:
– Ну, семь лет назад я с родителями ездил на прием. Не помню, к чему он был приурочен. Кажется, один из друзей моего отца баллотировался в партию.
– В… Конгресс?

Земля у них под ногами или воздух вокруг них завибрировали от раскатов грома.

– Да. Не помню точно. У тебя так бывало, что ты не можешь вспомнить какой-то день как следует? Ронан говорит, что воспоминания похожи на сны. Ты никогда не можешь вспомнить, как ты очутился голышом перед всем классом. В общем, на вечеринке было скучно. Мне было лет девять или десять. Маленькие черные платья, красные галстуки и любая еда, какую только пожелаешь, но только если в ней есть креветки. Несколько детей затеяли игру в прятки. Помню, как думал, что уже слишком взрослый, чтобы играть в прятки, но заняться было больше нечем.

Они с Блу вошли в небольшую рощицу, где деревья росли достаточно далеко друг от друга, а между ними вместо кустов ежевики землю покрывала обычная трава. Этот Гэнси, Гэнси-рассказчик, кардинально отличался от любой другой своей версии, которую Блу уже довелось повидать. Она слушала его как зачарованная.

– Было жарко, как в Аиде. Тогда была весна, но погода, вероятно, решила, что уже лето. Такая вот весна в Вирджинии, ну, ты знаешь. Очень душно. На заднем дворе не было тени, но рядом стоял чудесный лес. Все темное, зеленое, темно-синее. Будто нырнул в озеро. И я пошел туда, и там было так здорово. Через пять минут я уже не видел дом.

Блу перестала тыкать в траву палкой:
– Ты заблудился?

Гэнси слегка качнул головой:
– Я наступил на гнездо, – его глаза сузились, как у человека, который изо всех сил старается выглядеть непринужденно и спокойно, но, очевидно, эта история была для него тяжким испытанием. – Шершни, как ты и говорила. Они строят гнезда на земле. Да что я тебе рассказываю… Но тогда я этого не знал. Сначала я почувствовал легкий укол через носок. Я решил, что наступил на колючку… в лесу было полно колючек, там везде были такие длинные ветви, как плети, утыканные колючками. Но затем я почувствовал еще один укол, и еще. Знаешь, такая легкая-легкая боль.

Блу ощутила приступ тошноты. А он продолжал:
– А потом меня ужалили в руку, и когда я отпрыгнул, то увидел их. Они уже ползали по моим рукам.

Каким-то образом он словно перенес ее туда своим рассказом, в тот самый момент, когда обнаружил ползающих по нему насекомых. Сердце Блу отяжелело в груди, насквозь пропитавшись ядом.
– И что ты сделал? – спросила она.
– Я знал, что уже мертв. Я знал, что мертв, еще до того, как почувствовал, что мое тело отказывает. Я уже попадал в больницу, когда меня ужалили только один раз, а тут их были сотни. Они ползали у меня в волосах. И в ушах, Блу.
– Ты испугался?

Ему не требовалось отвечать. Она увидела ответ в его опустевших глазах.

– И что было дальше?
– Я умер, – сказал он просто. – Я чувствовал, как остановилось мое сердце. Но шершням было все равно. Они продолжали жалить меня, даже когда я умер.

Гэнси остановился:
– Вот сейчас будет трудный момент.
– Мои любимые моменты, – пробормотала Блу. Деревья вокруг них не шевелились. Тишину нарушали лишь раскаты грома. После паузы она добавила, несколько пристыженно: – Прости. Я не хотела… но вся моя жизнь – сплошные «трудные моменты». Никто не верит в то, чем занимается моя семья. Я не буду смеяться, честно.

Он медленно выдохнул:
– Я услышал голос. Кто-то шептал мне на ухо. Я никогда не забуду то, что он сказал мне. Он сказал: «Ты будешь жить благодаря Глендауэру. Кто-то другой сейчас умирает на силовой линии, хотя не должен был, поэтому ты будешь жить, хотя не должен был».

Блу очень тихо шагала рядом. Воздух вокруг давил на них будто каменной плитой.

– Я рассказал Хелен. Она ответила, что у меня просто была галлюцинация, – Гэнси смахнул свисавшую ему в лицо ветку. Подлесок становился все гуще, деревья – все ближе друг к другу. Вероятно, им бы следовало повернуть обратно. Голос Гэнси звучал как-то по-особому. Торжественно и уверенно. – Это не галлюцинация.
– И этого оказалось достаточно, чтобы ты захотел провести всю свою жизнь в поисках Глендауэра?
– Едва Артур узнал, что Святой Грааль существует, разве он мог не отправиться на его поиски? – вопросом на вопрос ответил Гэнси. Земля у них под ногами снова завибрировала от раскатов грома. Голодный рык невидимого зверя.
– Но это ведь не ответ, – возразила Блу.

Не глядя на нее, он ответил жутким, страшным голосом:
– Блу, я _должен_.

На счетчике электромагнитных частот погасли все лампочки.

В равной степени обрадованная, что у них снова есть безопасная тема для разговора, и разочарованная тем, что ей не удалось чуть глубже исследовать настоящего Гэнси, Блу коснулась прибора:
– Мы что, сошли с линии?

Они вернулись назад на несколько метров, но прибор не включился.

– Может, батарейка села? – предположила Блу.
– Я не знаю, как проверить, – Гэнси выключил прибор и снова включил его. Блу вытянула руку, требуя, чтобы он передал аппарат ей. Едва она взяла его в руки, лампочки вспыхнули ярко-красным. И горели ярко, не мигая. Она повернулась в одну сторону, потом в другую. Левее лампочки становились оранжевыми. Правее – снова красные.

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Возьми его, – велела Блу. Но едва Гэнси коснулся счетчика, лампочки снова погасли. Когда снова грянул гром, бурлящий и соблазнительный, Блу показалось, что вместе с этим звуком что-то завибрировало внутри нее и не прекратилось, когда раскаты грома затихли.

– Мне все кажется, что должно быть какое-то логическое объяснение, – задумчиво произнес Гэнси. – Но за всю неделю мне ни одно не приходило в голову.

Блу подумала, что, скорей всего, логическое объяснение все же есть: она ведь усиливала энергетическое излучение. Просто в данный момент она совершенно не представляла, что именно она усиливает.

Воздух снова вздрогнул от ревущих раскатов грома. Солнце спряталось. Остался лишь тяжелый зеленый воздух вокруг них.

– Интересно, куда эта штука ведет нас? – полюбопытствовал Гэнси.

Руководствуясь красным свечением прибора для определения направления, Блу нерешительно шагнула сквозь деревья. Они продвинулись вперед всего на несколько метров, когда счетчик снова вырубился. И что бы они ни делали, как ни передавали его друг другу – лампочки так и не загорелись.

Ребята стояли друг напротив друга, держа счетчик посередине, склонив над ним головы, и молча глядели на погасшие индикаторы.
– И что теперь? – спросила Блу. Гэнси уставился в землю, в какую-то точку сразу под счетчиком:
– Отойди назад. Тут что-то…
– О, Боже! – она отшатнулась от Гэнси. – Ой-ей…

Закончить фразу она так и не сумела, потому что под ногой у нее оказалось нечто, подозрительно напоминавшее человеческую кость. Чью-то руку. Гэнси нагнулся первым и смахнул листья с этой жуткой находки. Точно: следом за первой костью показалась вторая. Грязные часы на запястье. Все это выглядело как какая-то подделка, как чья-то шутка; скелет в лесу.

Этого не может быть.

– О, нет, – выдохнула Блу. – Не трогай. Отпечатки пальцев.

Но труп давно потерял форму, при которой еще можно было обнаружить какие-то отпечатки. Кости были обглоданы дочиста, как музейный экспонат, плоть давным-давно сгнила, а от одежды остались только обрывки ткани. Осторожно разобрав листья, Гэнси открыл весь скелет целиком. Труп лежал на боку, скрючившись, поджав одну ногу, впиваясь пальцами в рыхлую почву, словно умиравший человек пытался теснее приникнуть к земле. Стоп-кадр чьей-то трагедии. Время пощадило некоторые детали и унесло остальное, руководствуясь при этом довольно странными критериями. Например, часы сохранились, а кисть – нет. Рубашка истлела, но на шее остался галстук, смятой лентой пролегая среди выпиравших ребер и впадин проломленной грудной клетки. Туфли грязные, но не изменили вид и форму. Внутри туфель даже сохранились носки, из которых теперь торчали кости ног.

Скуловая кость черепа была проломлена. Не это ли, подумала Блу, стало причиной гибели несчастного парня?

– Гэнси, – произнесла она помертвевшим голосом, – это был подросток. Подросток из Эгленби.

И указала на грудную клетку. Меж двух ребер виднелась эмблема академии. Синтетические нитки, которыми была выполнена вышивка, оказались неподвластны времени и погоде.

Они уставились друг на друга, стоя над телом. Молния на мгновение осветила их лица сбоку, оставив другую половину в тени. Блу вдруг остро осознала, что под кожей у Гэнси такой же череп, скулы так близко к поверхности, высокие и широкие, как у существа на карте Смерти.
– Нам следует сообщить об этом в полицию, – сказала она.
– Погоди-ка…

Ему потребовалось всего мгновение, чтобы найти бумажник, спрятанный под берцовой костью в уже несуществующем кармане. Отличный бумажник, из хорошей кожи. Снаружи кожа испачкалась и истерлась, но в целом он неплохо сохранился. Гэнси раскрыл его и принялся рассматривать разноцветные уголки кредитных карточек в кармашках. Найдя краешек водительских прав в одном из кармашков, он извлек их наружу.

Блу услышала, как он судорожно вздохнул в непритворном шоке.
Лицо на фотографии, вклеенной в водительские права, принадлежало Ноа.



Глава 29

В восемь вечера Гэнси позвонил Адаму на трейлерную фабрику.
– Я сейчас за тобой заеду, – сказал он и отключил связь. Он не уточнил, что это важно, но раз он впервые попросил Адама уйти с работы пораньше, значит,  вопрос явно был серьезный.

«Камаро» ждал на парковке, двигатель работал вхолостую, его неровные чихания эхом отдавались в темноте. Адам забрался в салон.
– Я все объясню, когда приедем, – сказал ему Гэнси и, включив передачу, вдавил педаль газа в пол так резко, что взвизгнули задние шины, когда машина тронулась с места. По лицу Гэнси Адам решил, что беда приключилась с Ронаном. Может, наконец-то, с Ронаном приключился _Ронан_. Но они ехали не в больницу. «Камаро» ворвался на площадку перед фабрикой Монмут. Ребята взобрались по темной скрипучей лестнице на второй этаж. Гэнси с такой силой толкнул входную дверь, что она ударилась о стену.

– Ноа! – завопил он.

Огромная комната тянулась куда-то вдаль и в темноте казалась бесконечной. Миниатюрная Генриетта, выстроенная на полу, темным контуром проступала на фоне окон как иллюзорный горизонт. Пищал будильник Гэнси, выставленный на минувшее давным-давно время.

Пальцы Адама безуспешно пытались нащупать выключатель.
– Нам нужно поговорить! – снова выкрикнул Гэнси. – Ноа!

Открылась дверь в комнату Ронана, выпуская яркий квадрат света. В дверном проеме виднелся силуэт Ронана, одна рука прижата к груди, меж пальцев копошится крохотный вороненок. Линч стащил с головы пару невозможно дорогих наушников и оставил их висеть на шее:
– Что-то ты сегодня поздно, бро. Пэрриш? Я думал, ты на работе.

Значит, Ронан знал не больше Адама. Адам ощутил легкий холодок облегчения и тут же погасил его.
– Я и _был_ на работе.

Адаму наконец-то удалось нащупать выключатель. Комната превратилась в сумрачную планету, где каждый угол был населен острозубыми тенями.

– Где Ноа? – требовательно спросил Гэнси, выдергивая из розетки шнур от будильника, чтобы заставить его замолчать. Ронан быстро оценил состояние друга и задрал бровь:
– Где-то шляется.
– Нет, – подчеркнул Гэнси, – он точно нигде не шляется. НОА!

Он отступил в середину комнаты, заглянул во все углы, под все полки, ища места, в которых мог бы спрятаться сосед по квартире. Адам нерешительно замер у двери. Он не мог понять, с чего вдруг Гэнси так всполошился из-за Ноа. Ноа, которого часами никто не искал и не замечал; Ноа, чья комната была почти стерильной; Ноа, который никогда не повышал голос. Гэнси прекратил поиски и повернулся к Адаму:
– Послушай… Как фамилия Ноа?

До этого вопроса Адаму казалось, что он знал ответ. Должен был знать. Но ответ каким-то образом испарился с кончика языка, а затем и из головы. Адам открыл было рот, но ничего не мог сказать. Он словно заблудился по дороге в класс, заблудился по пути домой, забыл телефон фабрики Монмут.

– Я не знаю, – признал он. Гэнси ткнул в его сторону указательным пальцем, будто стрелял из пистолета или давал понять, что Адам попал в точку:
– Его фамилия Черни, кстати. Шерни. Чейр-ни. Как бы она ни произносилась. Ноа Черни.

Запрокинув голову, он заорал:
– Я знаю, что ты здесь, Ноа!
– Слышь, – подал голос Ронан, – по-моему, ты слегка того...
– Открой дверь в его комнату, – приказал Гэнси. – Скажи мне, что ты там видишь.

Элегантно пожав плечами, Ронан выскользнул из дверного проема и повернул ручку на двери комнаты Ноа. Дверь открылась, в проеме виднелся уголок всегда застеленной кровати.

– Выглядит как монастырь. Как всегда, – заявил Ронан. – Будто у нас тут филиал дурдома. Что я должен искать? Наркотики? Девочек? Оружие?
– На какие предметы ты ходишь вместе с Ноа? – продолжал допытываться Гэнси.
– Ни на какие, – фыркнул Ронан.
– У меня с ним тоже нет общих уроков, – сообщил Гэнси и посмотрел на Адама; тот слегка качнул головой. – И у Адама тоже. Как это вообще возможно?

Впрочем, он не стал ждать ответа и заговорил вновь:
– Когда он ест? Вы хоть раз видели, чтобы он ел?
– Да мне пофиг, на самом деле, – отмахнулся Ронан, поглаживая головку Чейнсо кончиком пальца; птица задрала клювик, реагируя на ласку. Странное мгновение странного вечера. Если бы это случилось вчера, Адам бы очень удивился, ибо редко видел такую бездумную нежность от Ронана. А Гэнси продолжал выстреливать в них вопросами:
– Он платит за квартиру? Когда он поселился с нами? Вы когда-нибудь интересовались этим?

Ронан покачал головой:
– Чувак, да ты правда сбрендил. Что у тебя за проблемы?
– Я полдня провел в полиции, – пояснил Гэнси. – Я ездил с Блу к церкви…

Адам внезапно ощутил болезненный укол ревности, глубокий и неожиданный. Щемящая рана, тем более болезненная, потому что он так и не сумел понять, чем и как ее нанесли.

– Не надо на меня так смотреть, – продолжал Гэнси. – Тут вот какое дело. Мы нашли труп. Сгнивший до костей. И знаете, чей он был?

Ронан не мигая уставился Гэнси в глаза.
Адаму показалось, что он уже видел ответ на этот вопрос в своих снах.

Внезапно входная дверь за их спинами с грохотом захлопнулась. Они резко обернулись, но у двери никого не было, и лишь уголки висевшей на стене карты слегка подрагивали, подтверждая, что ее и впрямь кто-то только что закрыл. Ребята неотрывно смотрели на колыхание карты, вслушиваясь в эхо от хлопка.

Сквозняка не было. По коже Адама пробежали мурашки.

– Мой, – ответил Ноа.

Все они как один снова развернулись на пятках.
Ноа стоял в двери, ведшей в его комнату. Его кожа была белой как бумага, глаза ввалились и почти не просматривались на лице, как и всегда с наступлением темноты. На щеке виднелось вездесущее пятно, но теперь оно выглядело как грязь, или кровь, или же, возможно, как дыра, проломленная в кости под кожей.

Ронан весь напрягся:
– Твоя комната была пуста. Я только что смотрел.
– Я говорил вам, – оправдывался Ноа. – Я говорил всем и каждому.

Адам на мгновение закрыл глаза; это было ему необходимо.

Гэнси, пожалуй, наконец-то успокоился, по крайней мере, с виду. От жизни он требовал лишь фактов, чего-то, что он мог записать в своем дневнике, записать дважды и подчеркнуть, и неважно насколько невозможными они казались. Адам вдруг понял, что Гэнси на самом деле не подозревал и не знал, что они могут обнаружить здесь сегодня. Да и откуда он мог знать? Как вообще можно было поверить, что…

– Он мертв, – сказал Гэнси. Его руки были твердо скрещены на груди. – Ты и вправду мертв?
– Я же _говорил_ тебе, – жалобно ответил Ноа.

Они уставились на него, стоявшего всего в нескольких шагах от Ронана. Адам подумал, что он и впрямь выглядел куда менее _настоящим_, чем Ронан; они должны были догадаться. Как они могли не заметить? Это же просто смешно. Смешно, что они не подумали о том, что у него должна быть фамилия, что он должен был откуда-то взяться, что он должен был ходить или не ходить на какие-то предметы. Его влажные руки, его безликая комната, его никогда не меняющееся, замурзанное лицо. Все то время, что они были с ним знакомы, он был мертв.

Реальность подломилась под Адамом как рушащийся мост.

– Вот дерьмо! – наконец, изрек Ронан с легкой ноткой отчаяния. – Ты столько ночей жаловался, что я не даю тебе заснуть, а тебе вообще не надо было спать!
– Как ты умер? – едва слышно спросил Адам. Ноа отвернулся.
– Нет, – произнес Гэнси, четко акцентируя слово. – Это неправильный вопрос. Нам следовало бы спросить: кто тебя _убил_?

Теперь на лице у Ноа было написано явное желание отступить и спрятаться, как и всегда, когда он чувствовал себя неуютно. Он нагнул голову, глядя на ребят чужими глазами из-под полуопущенных век. Адам вдруг глубоко осознал, что Ноа был мертв, а он, Адам – живой.

– Если ты можешь сказать мне, кто тебя убил, – продолжал Гэнси, – я найду способ навести полицию на убийцу.

Ноа еще больше нагнул голову, буквально почернев с виду. Глаза глубоко запали в глазницах, и теперь он куда сильнее походил на голый череп.

Что они сейчас видят? Мальчишку? Или нечто, принявшее вид мальчишки?
«Не дави на него, Гэнси», – хотелось сказать Адаму.

Чейнсо в руках Ронана начала отчаянно кричать. Режущие слух истошные крики, пронизавшие пространство. В мире, казалось, исчезли вообще все звуки, кроме ее бешеных воплей. И откуда только в этом крохотном тельце силы, чтобы выдавать столько децибел?

Ноа поднял голову, широко распахнув глаза. Он выглядел испуганным.
Ронан накрыл голову Чейнсо ладонью, и птица затихла.

– Я не хочу говорить об этом, – произнес Ноа. Он втянул голову в плечи, почти по самые уши, и теперь выглядел как тот Ноа, которого они хорошо знали и помнили. Ноа, который был одним из них, и они никогда не сомневались в этом.

Одним из _живущих_.

– Ладно, – ответил Гэнси. – Хорошо. Тогда чего ты хочешь?
– Я хотел бы… – начал было Ноа и тут же умолк, как и обычно. И пугливо отступил в свою комнату. Интересно, подумал Адам, он вел себя так при жизни, или же это какая-то особенность мертвых в попытке поддержать обычный разговор? Ронан и Адам разом посмотрели на Гэнси. Похоже, они ничего не могли сделать, да и сказать особо ничего не могли. Даже Ронан, казалось, смирился и втянул свои традиционные колючки. Пока они не разузнают, каковы эти новые правила игры, он, видимо, тоже не слишком хотел проверять, насколько потусторонним мог стать Ноа, если его спровоцировать.

Отведя взгляд от остальных, Гэнси позвал:
– Ноа?

В дверном проеме комнаты Ноа никого не было. Ронан шагнул к порогу и открыл дверь полностью. Комната выглядела так же стерильно и аскетично, как и всегда, на кровати явно много дней никто не спал.

Мир вокруг Адама загудел, внезапно преисполнившись возможностей, и далеко не все они были приятными. Ощущения такие, словно он грезил наяву. Ничто нельзя признать настоящим, пока он не потрогает это руками.

Ронан разразился длинным потоком площадной брани, ни на секунду не прерываясь, чтобы сделать вдох. Гэнси бездумно водил большим пальцем по нижней губе.

– Что происходит? – спросил он Адама.
– У нас завелось привидение, – ответил тот.



Глава 30

Тот факт, что Ноа был мертв, расстроил Блу куда сильнее, чем она могла себе представить. После беседы с полицией стало ясно, что он _никогда_ и не был живым, по крайней мере, с тех пор, как она с ним познакомилась, но, тем не менее, ее откровенно опечалила эта новость. Прежде всего, форма присутствия Ноа на фабрике Монмут явно изменилась с тех пор, как они обнаружили тело. Они уже не видели его целиком: порой Гэнси слышал его голос на парковке, или Блу замечала его тень на тротуаре, когда подходила к Монмуту, или же Ронан находил царапины на своей коже.

Ноа всегда был призраком, но теперь он и вел себя как призрак.

– Возможно, это потому, что его тело убрали с силовой линии, – предположил Адам. Блу же вспоминала череп с пробитым лицом, вспоминала, как у Ноа начались рвотные позывы при виде найденного ими в лесу «мустанга». Его не рвало по-настоящему. Он лишь имитировал само действие, потому что был _мертв_.

Она хотела найти того, кто это сделал; она хотела, чтобы этот человек гнил в тюрьме до конца жизни. Она была так поглощена мыслями о гибели Ноа, что почти забыла о том, что они с Каллой собирались обыскать комнату Нив в пятницу. Калла, должно быть, поняла, что Блу где-то витала, поэтому оставила на холодильнике совершенно наглую записку: «БЛУ! НЕ ЗАБУДЬ, СЕГОДНЯ КИНО!» Проворно сорвав с дверцы бумажку с запиской, Блу сунула ее в рюкзак.
– Блу, – раздался голос Нив сзади. От неожиданности Блу подпрыгнула на месте и одновременно повернулась. Нив сидела за кухонным столом. Перед ней стояла кружка с чаем, а в руках у Нив была книга. И одета она была в рубашку кремового цвета, сливавшегося со шторами у нее за спиной.

– Я тебя не заметила, – выдохнула Блу. Записка в рюкзаке жгла ее сквозь многочисленные слои ткани, будто невидимое признание вины. Нив мягко улыбнулась и опустила книгу на стол обложкой вниз:
– Я почти не видела тебя на этой неделе.
– Я… гуляла… с друзьями, – в паузе между каждым словом Блу отчаянно приказывала себе убрать из голоса подозрительность.
– Я слышала о Гэнси, – отметила Нив. – Я говорила Море, что пытаться запрещать вам видеться – не слишком мудрое решение. Вам определенно на роду написано пересечься.
– О… э-м-м… Спасибо.
– Ты выглядишь расстроенной, – продолжала Нив и похлопала своей маленькой миленькой ручкой по стулу, стоявшему рядом с ней. – Не хочешь, чтобы я что-нибудь поискала для тебя? Или, может, погадать тебе?
– О, спасибо, но я не могу… Я тороплюсь в школу, – быстро процедила Блу. Отчасти ей было любопытно, почему Нив вдруг предложила ей свои услуги: из вежливости или же следуя методам реверсивной психологии , поскольку уже знала, что они с Каллой задумали. В любом случае, Блу совершенно не хотела, чтобы Нив гадала ей тем же способом, которым она обычно это делала. Подталкивая свои вещи к двери ногой, она небрежно махнула через плечо. Но не успела она пройти и двух шагов, когда Нив сказала ей в спину:
– Ты ищешь божество. Разве ты не думала о том, что есть еще и дьявол?

Блу застыла в двери. Она повернула голову, но не могла заставить себя посмотреть на Нив.

– О, нет, я вовсе не совала нос в твои дела, – ответила та. – Но то, чем ты занимаешься – достаточно грандиозно само по себе, и потому я вижу и это тоже, когда ищу что-то другое.

Теперь Блу повернулась к ней лицом. Безмятежное выражение Нив не изменилось. Она обхватила чашку обеими руками:
– У меня никогда не было трудностей с цифрами. На самом деле, это первое, чему я научилась. Я всегда могла извлекать их из ничего. Важные даты. Телефонные номера. Это самое легкое. А следующее по простоте – смерть. Я сразу вижу, когда кто-то соприкоснулся с ней.

Блу сжала лямки рюкзака. Ее мать и друзья были странными, несомненно, но они знали, что они странные. Они понимали, когда говорили странные вещи. У Нив же этот фильтр напрочь отсутствовал.

– Он был мертв уже давно, – наконец, ответила Блу. Нив пожала плечами:
– Смертей будет еще больше, прежде чем все это закончится.

Блу не знала, что ответить; она лишь медленно покачала головой.

– Я хотела просто предупредить, – закончила Нив. – Остерегайся дьявола. Там, где есть божество, всегда будет и легион демонов.



Глава 31

Впервые в жизни Адам не радовался тому, что не нужно идти в школу. В пятницу был плановый учительский день, Гэнси неохотно отправился домой на запоздалое празднование дня рождения матери, Ронан пил и злился у себя в комнате, так что Адаму осталось только сесть за письменный стол Гэнси в Монмуте и взяться за учебу. В государственной школе занятия шли по расписанию, но он все же надеялся, что Блу придет повидаться с ним, когда уроки закончатся.

Атмосфера в квартире была довольно гнетущей, когда в гостиной никого не было. Где-то глубоко в душе Адаму очень хотелось выманить Ронана из комнаты, чтобы тот составил ему компанию, но в то же время он понимал, что вот таким непривлекательным, молчаливым образом Ронан оплакивает Ноа. Поэтому Адам оставался за столом Гэнси, корябая в тетрадке какое-то упражнение по латыни. Ему казалось, что свет, проникавший в окна, освещал деревянный пол не так ярко, как обычно. По комнате плавали и застывали тени. Адам чувствовал запах мятного кустика, росшего в горшке на столе, а еще он чувствовал запах Ноа – смесь его дезодоранта, мыла и пота.

– Ноа, – обратился Адам к пустой квартире, – ты здесь? Или ты отправился преследовать Гэнси?

Ответа не было.

Он уставился в тетрадь. Латинские глаголы показались ему бессмысленными, будто выдуманный, несуществующий язык.

– Ноа, мы можем что-нибудь исправить? То, что сделало тебя таким? Ведь раньше ты был другим.

Внезапный грохот рядом со столом заставил Адама подпрыгнуть на стуле. Лишь через какое-то мгновение он понял, что кто-то сбросил со стола горшок с мятой. От горшка откололся треугольный кусочек, лежавший рядом с рассыпавшейся землей.

– Это не улучшает ситуацию, – ровным голосом произнес Адам, хотя его трясло. Он ведь не знал, чем и как помочь. Когда они обнаружили кости Ноа, Гэнси позвонил в полицию, чтобы разузнать подробности, но информации было немного – лишь то, что Ноа числился среди пропавших без вести уже семь лет. Как обычно, Адам настаивал на том, чтобы сохранить все в секрете, и на этот раз Гэнси прислушался к нему и не стал рассказывать полиции о найденном ими «мустанге». Машина привела бы их в Кэйбсуотер, а это сильно усложнило бы ситуацию и придало бы ей излишней огласки.

Когда в дверь постучали, Адам ответил не сразу, решив, что это снова проделки Ноа. Но затем стук повторился, и на этот раз из-за двери послышался голос Деклана:
– Гэнси!

Адам со вздохом поднялся со стула и, прежде чем открыть дверь, вернул на стол горшок с мятой. Деклан стоял на пороге, на этот раз одетый в джинсы, а не в школьную форму или костюм для стажировки, и в этих джинсах он казался совсем другим человеком, хотя джинсы были безупречно черными и дорогими. И выглядел он моложе, чем помнил Адам.
– Деклан. Привет.
– Где Гэнси? – требовательно спросил тот.
– Его здесь нет.
– Ой, да ладно.

Адаму не нравилось, когда его обвиняли во лжи. Обычно он прибегал к гораздо более пристойным методам, чтобы получить желаемое.
– Он поехал домой, у его матери день рождения.
– Где мой брат?
– Его здесь нет.
– Вот теперь ты лжешь.

Адам пожал плечами:
– Ну, да, лгу.

Деклан попытался было пройти мимо него, но Адам выставил руку, блокируя вход в квартиру:
– Сейчас не самое удачное время. И Гэнси говорил, что вам двоим лучше не общаться, если его нет рядом. Думаю, он прав.

Деклан не отступил и продолжал давить грудью на руку Адама. Адам знал: ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Деклан сейчас говорил с Ронаном. Только не тогда, когда Ронан уже успел напиться, а Деклан пришел сюда уже рассерженным. Раз Гэнси здесь не было, они стопроцентно подерутся. И это единственное, что сейчас имело значение.

– Ты же не станешь драться со мной? – спросил его Адам, будто и не нервничал. – Мне казалось, это больше в стиле Ронана, чем в твоем.

Это сработало лучше, чем Адам мог представить; Деклан немедленно сделал шаг назад. Сунув руку в карман, он вытащил свернутый конверт. Адам узнал эмблему Эгленби в уголке для обратного адреса.

– Он вылетает из школы, – сказал Деклан, суя конверт Адаму. – Гэнси обещал мне, что сумеет заставить его улучшить оценки. И знаешь, что? Этого не произошло. Я доверял Гэнси, а он подвел меня. Когда он вернется, передай ему, что из-за него моего брата вышвырнули из Эгленби.

Этого Адам стерпеть не мог.

– Ну уж нет, – возразил он, надеясь, что Ронан слышит их. – Ронан сам виноват. И когда же вы оба поймете, что Ронан может удержаться в Эгленби только тогда, когда захочет этого сам? Когда-нибудь ему придется выбирать самостоятельно. А до тех пор вы оба зря тратите время.

Впрочем, неважно, насколько его слова были правдивы; Адам Пэрриш не мог изобрести ни единого аргумента, чтобы убедительно изложить его своим генриеттским говором и тронуть сердце такого человека, как Деклан. Он сложил конверт пополам. Гэнси наверняка страшно расстроится. На краткий миг Адам решил было ничего не говорить ему, пока не станет слишком поздно, но сразу понял, что просто не сможет так поступить. Это противоречило его природе.
– Я передам ему это.
– Ронан едет домой, – отчеканил Деклан. – Напомни Гэнси и об этом тоже. Нет Эгленби – нет Монмута.

«Значит, ты только что убил его», – подумал Адам, поскольку не мог представить Ронана, живущего под одной крышей со старшим братом. Он не мог представить, чтобы Ронан смог жить где-либо без Гэнси, и точка. Но он лишь ответил:
– Я передам.

Деклан отступил и пошел вниз по лестнице. Через мгновение Адам услышал, как его машина выезжает с парковки перед домом.

Адам вскрыл конверт и медленно прочел лежавшее внутри письмо. Вздохнув, он вернулся к столу и поднял трубку телефонного аппарата, стоявшего рядом с теперь уже надколотым горшком с мятой. Номер он набрал по памяти.
– Гэнси?..




В нескольких часах езды от Генриетты Гэнси стремительно терял интерес к празднованию дня рождения матери. Звонок Адама лишил его последних проблесков оптимизма, а вскоре после этого мать Гэнси и Хелен затеяли длинную, пронизанную нотками вежливого разочарования беседу, пытаясь притвориться, что разочарование относится вовсе не к подарку Хелен, оказавшемуся не стеклянной посудой. Во время особенно напряженного отсутствия взаимодействия между ними Гэнси сунул руки в карманы и, выйдя из дома, прогулялся в отцовский гараж.

Обычно родной дом, роскошный каменный особняк недалеко от Вашингтона, дарил ему некий ностальгический комфорт, но сегодня Гэнси был слишком беспокоен и нетерпелив для этого. Он никак не мог выбросить из головы скелет Ноа и отвратительно низкие оценки Ронана, а еще – говорившие по-латыни деревья.

И Глендауэра.

Глендауэра, облаченного в великолепные доспехи и лежащего в почти полной темноте гробницы. В том видении, которое посетило Гэнси в дупле дерева, он казался таким настоящим. Гэнси касался запыленной поверхности доспехов, скользил пальцами по копью, лежавшему рядом, сдувал пыль с кубка, зажатого в закованной в броню правой руке короля. Он передвинулся ближе к шлему и уже занес над ним руки. Вот он, тот самый момент, которого Гэнси так ждал – открытие и пробуждение.

И тут видение прервалось.

Гэнси всегда казалось, будто он существовал в двух ипостасях: один Гэнси всегда все держал под контролем, был способен разрулить любую ситуацию, говорить с кем угодно; и другой, более хрупкий и ранимый Гэнси, измотанный собственной неуверенностью, до боли честный, движимый наивным, страстным стремлением и тоской. Именно этот другой Гэнси сейчас вырисовывался в нем, больше чем когда-либо, и Гэнси это не нравилось.

Он набрал код на замке (день рождения Хелен), запиравшем гаражную дверь. Гараж, такой же огромный, как и дом, состоял сплошь из камня, и дерева, и сводчатых потолков. Этакая своеобразная конюшня, где под капотами прятались тысячи и тысячи лошадиных сил.

Как и Дик Гэнси-третий, Дик Гэнси-второй обожал старые машины, но, в отличие от сына, машинам старшего Гэнси был возвращен элегантный шик и лоск, над которыми трудились целые команды профессионалов, знавших такие слова, как rotisserie* и Barrett-Jackson**. Большинство этих автомобилей были завезены из Европы, многие – с правосторонним управлением или инструкциями пользователя на иностранных языках. И, что самое важное, машины его отца так или иначе были знаменитыми: либо на них раньше ездили знаменитости, либо их снимали в кино, либо они попадали в аварию при участии исторической личности.

---
(* - Специальная мобильная вращающаяся конструкция, на которую можно поднять корпус автомобиля для отделочных работ.
** - Марка продукции по уходу за автомобилем (воск, наборы для полировки и т.д.)
---


Гэнси выбрал «пежо» цвета ванильного мороженого, который, вероятно, раньше принадлежал Линбергу, или Гитлеру, или же Мэрилин Монро. Откинувшись на спинку сиденья и опустив ноги на педали, Гэнси перебирал визитные карточки в своем бумажнике, пока не нашел номер школьного консультанта по учебному процессу, мистера Пинтера. Пока телефон звонил, он быстренько извлек наружу ту версию себя, которая всегда все контролировала и неизменно таилась где-то глубоко внутри.

– Мистер Пинтер? Прошу прощения, что звоню вам в нерабочее время, – сказал Гэнси, раскладывая все свои визитные и кредитные карточки на панели над рулем. Внутреннее убранство салона напоминало ему о миксере, стоявшем на кухне у матери. Рукоятка коробки передач выглядела так, словно кроме переключения с первой скорости на вторую ею можно было взбивать меренгу. – Это Ричард Гэнси.
– Мистер Гэнси, – отозвался Пинтер. Он говорил медленно, почти по слогам, и Гэнси представил, как тот изо всех сил пытается вспомнить лицо, соответствовавшее этому имени. Пинтер был аккуратным, целеустремленным человеком, которого Гэнси называл «очень традиционным», а Ронан считал «назиданием для потомков» (в негативном смысле слова).
– Я звоню от имени Ронана Линча.
– А… – в данном случае Пинтеру не требовалось вспоминать лицо ученика с таким именем. – Ну, я не могу обсуждать с вами детали неизбежного исключения мистера Линча…
– При всем моем уважении, мистер Пинтер, – прервал его Гэнси, чуя, что явно не сумел продемонстрировать ему это самое уважение, раз уж перебил его, – но мне кажется, что вы не совсем знакомы с ситуацией.

Почесывая затылок краешком кредитки, он рассказал консультанту о болезненном эмоциональном состоянии Ронана, об агонизирующих случаях сомнамбулизма, о радостях жизни на фабрике Монмут, помогавших Ронану прийти в себя, и обо всех успехах, которых им удалось достичь с тех пор, как Ронан переехал к нему. Гэнси закончил заявлением о грядущей успешности Ронана, в коей он не сомневался ни на миг, если только удастся залечить его душевные раны, носившие форму безвременно скончавшегося Ниалла Линча.

– Я не совсем убежден, что будущий успех мистера Линча соответствует тем ценностям, которые взращивает Эгленби, – отметил Пинтер.
– Мистер Пинтер, – крутанув ручку стеклоподъемника, запротестовал Гэнси, хоть и был вполне склонен согласиться с ним в этом. – Эгленби принимает чрезвычайно разнообразный и смешанный контингент учеников. Это одна из причин, по которой мои родители выбрали для меня эту школу.

На самом деле он выбрал школу, потратив всего четыре часа на поиски в гугле и убедительно переговорив с отцом по телефону, но Пинтеру об этом знать необязательно.

– Мистер Гэнси, я очень ценю ваше беспокойство за дру…
– Брата, – снова перебил Гэнси. – Правда, он для меня как брат. А для моих родителей он как родной сын. Во всех смыслах. Эмоционально, практически и _финансово_.

Пинтер молчал.

– В свой последний визит мой отец обнаружил, что библиотеке Эгленби очень не хватает книг по истории морской навигации, – продолжал Гэнси, засовывая кредитку в решетку кондиционера, чтобы посмотреть, как глубоко она войдет, прежде чем наткнется на преграду. Ему пришлось ухватить карточку покрепче, прежде чем она исчезнет в недрах автомобиля. – Он отметил, что, похоже, в финансировании недостает… скажем, тридцати тысяч долларов.

Голос Пинтера стал чуть более звучным:
– Мне кажется, вы не понимаете, почему пребывание мистера Линча в Эгленби оказалось под угрозой. Он откровенно презирает школьные правила, а к академической успеваемости относится просто оскорбительно. Мы дали ему отсрочку, учитывая его чрезвычайно сложные личные обстоятельства, но он, похоже, забыл, что учеба в академии Эгленби – не рутинная работа, а привилегия. Решение о его исключении вступает в силу с понедельника.

Гэнси наклонился вперед и уткнулся лбом в рулевое колесо. "Ронан, Ронан, ну как же так…"

– Я знаю, что он напортачил, – сказал он. – Я знаю, что его следовало выгнать давным-давно. Просто дайте мне время до конца школьного года. Я подтяну его для сдачи экзаменов.
– Мистер Гэнси, он не посетил ни единого занятия.
– Я подтяну его, чтобы он мог сдать экзамены.

Пинтер надолго умолк. Гэнси слушал, как где-то на заднем фоне бормочет телевизор. Наконец, Пинтер произнес:
– Он должен сдать все годовые экзамены не меньше чем на четверку. А до тех пор – неукоснительно придерживаться всех правил, иначе он вылетит из академии немедленно. Никаких вторых и третьих шансов больше не будет.

Гэнси сел ровно и выдохнул:
– Благодарю, сэр.
– И не забудьте о заинтересованности вашего отца в нашем библиотечном отделе по истории навигации. Я прослежу за этим.

А ведь Ронан считал, что у Пинтера нечему учиться. Гэнси мрачно улыбнулся приборной панели, хотя ему было совсем невесело:
– Морские суда всегда были важной частью нашей жизни. Спасибо, что ответили на звонок в нерабочее время.
– Приятных вам выходных, мистер Гэнси, – ответил Пинтер.

Гэнси нажал кнопку отбоя и бросил мобильник на приборную панель. Закрыв глаза, чуть слышно бормотнул ругательство. Ему уже удавалось каким-то образом протащить Ронана через экзаменационную сессию в середине семестра. Наверняка он сможет сделать это снова. Он _должен_ сделать это снова.

«Пежо» качнулся, когда кто-то открыл дверцу и сел на пассажирское сиденье рядом с водителем. Гэнси на секунду затаил дыхание: неужели Ноа? Но затем с сиденья раздался голос его отца:
– Что, соблазнился этой французской красоткой? Я бы сказал, что рядом с ней твой драндулет для белой рвани выглядит довольно вульгарно.

Гэнси открыл глаза. Сидевший рядом с ним отец провел ладонью по приборной панели, проверяя, чисто ли. Прищурившись, он посмотрел на Гэнси, словно пытался на глаз определить состояние его физического и психического здоровья.

– Она красивая, – ответил Гэнси. – Но не совсем в моем вкусе.
– Я удивлен, что твоя колымага вообще доехала сюда, – заметил отец. – Хочешь, забери обратно «субурбан»?
– «Камаро» тоже очень неплох.
– И воняет бензином.

Гэнси буквально видел, как отец рыщет вокруг «камаро», стоявшего на площадке перед гаражом, заложив руки за спину и принюхиваясь, не протекает ли топливо, а заодно ища облупившуюся краску.

– Машина в порядке, папа. Она в образцовом состоянии.
– Очень сомневаюсь, – ответил тот, впрочем, вполне дружелюбно. Ричард Гэнси-второй редко бывал в каком-либо другом настроении. "Твой отец – такой милый человек, - говорили Гэнси люди. - Всегда улыбается. Его ничто не тревожит. Интересный персонаж". Последнее относилось к коллекционированию странных старинных вещичек, а еще к заглядыванию в дыры в стенах и выписыванию в отдельный дневник всех событий, которые происходили каждый год четырнадцатого апреля с самого начала времен. – Ты случайно не знаешь, с чего вдруг твоя сестра купила матери это жуткое бронзовое блюдо за три тысячи долларов? Она что, обижена на мать? Или это такая шутка?
– Она решила, что маме понравится.
– Но это же не _стекло_.

Гэнси пожал плечами:
– Я пытался предупредить ее.

Какое-то время они сидели молча. Потом отец спросил:
– Не хочешь завести ее?

Гэнси не очень хотел, но, тем не менее, нащупал ключ в замке зажигания и повернул его. Двигатель послушно ожил и мерно зарокотал. Совсем не так, как «камаро».

– Открыть четвертые ворота, – произнес отец, и дверь гаража перед ними начала открываться. Перехватив взгляд Гэнси, он пояснил: – Я установил голосовое управление. Единственная проблема – если снаружи громко кричать, ближайшие ворота сразу открываются. Не очень хорошо для безопасности. Я над этим работаю. Пару недель назад кто-то пытался вломиться к нам, но не прошел дальше центральных ворот. Там установили систему охраны, определяющую вес въезжающих автомобилей.

В открытую дверь гаража был виден «камаро», припаркованный прямо перед ними, блокируя выезд. По сравнению со сдержанным, скромным, всегда улыбающимся «пежо» Чушка гордо бахвалилась своей низкой посадкой, дерзостью и ободранными углами. Гэнси внезапно ощутил приступ непреодолимой любви к своей машине. Ее покупка была лучшим решением в его жизни.

– Я никогда не привыкну к этой штуке, – сказал отец Гэнси, разглядывая Чушку, впрочем, совершенно беззлобно.

Как-то Гэнси услышал, как отец спрашивал: «Ну что такого он нашел в этой машине? Почему он ее купил?», а мать ответила: «О, я знаю, почему». Когда-нибудь он улучит момент и напомнит ей о том разговоре, ибо ему очень любопытно было узнать, почему, по ее мнению, он приобрел эту тачку. Попытка проанализировать собственную мотивацию во взаимоотношениях с капризным «камаро» заставляла Гэнси нервничать, но он знал, что это явно имело отношение к чувствам, которые он испытывал, сидя в этом идеально отреставрированном «пежо». Машина – лишь обертка своего содержимого, и если он изнутри выглядел бы так же, как все эти машины в гараже выглядят снаружи, он не смог бы ужиться с самим собой. Он знал, что внешне очень похож на отца. Но ему хотелось, чтобы его внутренняя суть была больше похожа на «камаро». То есть, он хотел быть больше похожим на Адама.

– Как дела в школе? – поинтересовался Гэнси-старший.
– Отлично.
– Какой у тебя любимый предмет?
– Всемирная история.
– Хороший преподаватель?
– Довольно адекватный.
– А как там этот твой друг, который на стипендии? Наверное, для него занятия в Эгленби кажутся труднее, чем в обычной школе?

Гэнси повернул боковое зеркало так, чтобы оно отражало потолок:
– Адам прекрасно справляется.
– Видимо, он очень умный.
– Он гений, – уверенно произнес Гэнси.
– А тот, ирландец?

Гэнси не мог заставить себя придумать убедительную ложь про Ронана. Только не после звонка Пинтеру. В этот миг на него обрушился весь груз ответственности, который непременно придется тащить, если ты Гэнси-младший.

– Ронан есть Ронан, – ответил он. – Ему очень тяжело без отца.

Гэнси-старший не спрашивал о Ноа, и Гэнси понял, что не помнит, спрашивал ли тот хоть раз. Вообще-то, он не помнил, чтобы хоть раз говорил семье о Ноа. Интересно, позвонит ли полиция его родителям, расскажет ли, что он нашел тело. Впрочем, если до сих пор не позвонили, то уже вряд ли это сделают. Полицейские вручили Гэнси и Блу карточки с номером психолога, но Гэнси решил, что им, вероятно, потребуется помощь совсем другого рода.

– Как продвигаются поиски силовой линии?

Гэнси тщательно обдумал, много ли можно рассказать:
– Вообще-то, я совершил несколько прорывов, которых совершенно не ожидал. Генриетта выглядит очень многообещающе.
– Значит, дела идут неплохо? Твоя сестра сказала, что ты слегка подавлен.
– Подавлен? Хелен просто дурочка.

Отец цокнул языком:
– Дик, разве так можно? Выбирай выражения.

Гэнси заглушил двигатель и уставился на отца:
– Она купила маме на день рождения _бронзовое_ блюдо.

Гэнси-старший хмыкнул, а это означало, что Гэнси-младший в чем-то прав.

– Ладно, главное, что ты доволен и занят делом, – наконец, ответил он.
– О, – протянул Гэнси, забирая свой мобильник с приборной панели. В его голове уже крутились планы, как запихнуть трехмесячный курс по всем предметам в мозг Ронана, как вернуть Ноа былую форму, как убедить Адама съехать от родителей, хотя Генриетта уже не выглядела таким уж тупиком, и чего бы такого коварного сказать Блу при следующей встрече. – Мне и впрямь хватает занятий.



Глава 32

Когда Блу постучала в дверь фабрики Монмут после школы, ей открыл Ронан.

– Я не дождалась вас снаружи, парни, – слегка смутилась Блу. Она еще ни разу не бывала у них в квартире, и теперь, стоя на обветшалой лестничной площадке, чувствовала себя так, будто вломилась сюда без разрешения. – И я подумала, что, может, вы уже уехали.
– Гэнси зависает у матушки, – ответил Ронан. От него исходил стойкий запах пива. – А Ноа тупо сдох ко всем чертям. Но зато Пэрриш здесь.
– Ронан, впусти ее, – велел Адам, появляясь у Ронана за спиной. – Привет, Блу. Ты ведь еще ни разу не заходила к нам?
– Ни разу. Может, мне не стоит…
– Да ладно, заходи.

Они немного замешкались в дверях, но затем Блу вошла, и дверь за ней закрылась, а оба парня уставились на нее, внимательно следя за ее реакцией. Блу огляделась по сторонам. Квартира напоминала дом сумасшедшего изобретателя, или одержимого ученого, или же очень неаккуратного исследователя; после знакомства с Гэнси Блу уже начинала подозревать, что он был и первым, и вторым, и третьим.

– А что на первом этаже?
– Пыль, – ответил Адам, ногой отодвигая пару грязных джинсов в сторону, чтобы убрать их из поля видимости Блу (владелец скинул джинсы вместе с трусами, и те все еще были внутри). – А еще бетон. И снова пыль. И грязь.
– А еще, – сказал Ронан, отходя к дверям в другом конце этажа, – пыль.

Ронан и Адам какое-то время вытягивали шеи, рассматривая квартиру, словно тоже видели ее впервые. Просторное помещение, окрашенное красноватым светом полуденного солнца, светившего сквозь дюжину огромных, от пола до потолка, окон, выглядело довольно красиво, невзирая на весь скопившийся в нем хлам. Это напомнило Блу о первых ощущениях, испытанных ею при виде дневника Гэнси.

Впервые за много дней она вспомнила о видении, в котором его пальцы лежали на ее щеке.

«Блу, поцелуй меня».

Она закрыла глаза на полвздоха, чтобы перезагрузить мысли.

– Мне нужно покормить Чейнсо, – сказал Ронан. Блу не поняла, что он имел в виду, но он уже исчез в крохотном кабинете и закрыл за собой дверь. Изнутри донеслось нечеловеческое попискивание, которое Адам никак не прокомментировал.

– Ну, похоже, сегодня мы ничем особо заниматься не будем, – отметил он. – Хочешь просто потусить?

Блу поискала глазами какой-нибудь диван. Было бы гораздо легче тусоваться на диване. Прямо посреди комнаты стояла неубранная кровать, очень дорогое с виду кожаное кресло (со сверкающими медными болтами, закреплявшими кожу на каркасе) перед одним из гигантских окон, и еще одно кресло перед письменным столом, по которому были разбросаны какие-то бумаги. И никакого дивана.

– А Ноа?..

Адам покачал головой. Блу вздохнула. Может, подумалось ей, Адам был прав насчет тела Ноа. Может, он потерял всю свою энергию после того, когда его тело убрали с силовой линии.

– Он здесь? – спросила она.
– По ощущениям – похоже на то. Но я не знаю наверняка.

Обращаясь к пустому пространству, Блу сказала:
– Ноа, ты можешь воспользоваться моей энергией. Ну, если тебе не хватает именно этого.

У Адама сделался загадочный вид:
– Очень храбро с твоей стороны.

Ей так не казалось; если бы речь шла только о храбрости, она была почти на сто процентов уверена, что мать не взяла бы ее с собой на ночное бдение в церковном дворе.

– Мне нравится быть полезной. Так, значит, ты тоже здесь живешь?

Адам покачал головой, глядя на распростершуюся за окнами Генриетту:
– Гэнси бы хотел, чтобы я жил здесь. Ему нравится, когда все его вещи лежат в одном месте, – в его голосе послышалась легкая горечь, и после паузы он добавил: – Мне не стоит так говорить. Он ведь делает это не со зла. Да и мы просто… ну, это место принадлежит Гэнси. Все здесь принадлежит Гэнси. Я должен быть равным ему, а я не смогу, если буду жить здесь.
– Так где же ты живешь?

Адам поджал губы:
– В месте, откуда хочется лишь сбежать.
– Это не ответ.
– Ну, место тоже так себе, если честно.
– И что, поселиться здесь было бы и впрямь так ужасно? – она запрокинула голову, чтобы посмотреть на терявшийся где-то далеко вверху потолок. Здесь пахло пылью, но это не был неприятный запах – так пахнет в библиотеке или музее.
– Разумеется, – ответил Адам. – Когда я начну жить один, то найду и обустрою себе жилье самостоятельно.
– И поэтому ты учишься в Эгленби.

Он перехватил ее взгляд:
– И поэтому я учусь в Эгленби.
– Несмотря на то, что ты небогат.

Он помедлил с ответом.

– Адам, для меня это не имеет значения, – сказала она. Не самая сильная фраза, если уж проанализировать на самом банальном уровне, но Блу она показалась достаточно сильной, когда она произнесла ее. – Я знаю, для других людей это важно, но не для меня.

Он слегка скривился, а затем склонил голову в едва заметном поклоне:
– Да, несмотря на то, что я небогат.
– Чистосердечное признание, – согласилась Блу. – И я тоже небогата.

Адам рассмеялся в ответ, и она обнаружила, что ей уже очень нравится этот смех, так свободно срывавшийся с его губ и изумлявший его самого. Ей было немного страшно от того, что ей это начинало нравиться.

– О, слушай, – вспомнил он, – пойдем, покажу кое-что. Тебе это понравится.

Под ногами у него заскрипели половицы, когда он повел ее мимо стола к окнам в дальнем конце помещения. У Блу слегка закружилась голова, будто она стояла на огромной высоте; эти массивные окна старой фабрики начинались в нескольких сантиметрах над старыми широкими досками, которыми был выстелен пол, а первый этаж здесь был гораздо выше, чем у нее дома. Адам принялся рыться в картонных коробках, стоявших у стенки. Наконец, он оттащил одну из коробок чуть дальше от окна и жестом поманил Блу, приглашая ее сесть рядом. Она села. Адам устроился поудобнее; его колено касалось колена Блу. Он не смотрел на нее, но в его позе было что-то такое, что говорило ей: он каждой клеточкой ощущает ее близость. Она сглотнула.

– Это вещи, найденные Гэнси, – уточнил Адам. – Некоторые недостаточно классные для музея, для некоторых невозможно подтвердить возраст, а некоторое он и сам не захотел отдавать.
– В этой коробке?
– Во всех этих коробках. Это коробка Вирджинии, – он перевернул коробку, высыпая содержимое на пол между ними, вместе с поразительным количеством земли.
– Вот как, коробка Вирджинии? А другие коробки?

В его улыбке мелькнуло что-то от маленького ребенка:
– Уэльс, Перу, Австралия, Монтана и множество других странных мест.

Блу взяла из кучи предметов разветвленную на конце палку:
– Это еще одна «волшебная лоза»?

Хоть она никогда не пользовалась ничем подобным, ей было известно, что некоторые медиумы используют такие штуки для фокусировки своей интуиции при поисках потерявшихся вещей, трупов или же скрытых источников воды. Простейшая версия навороченного счетчика электромагнитных частот Гэнси.

– Наверное. Или же просто палка, – Адам показал ей древнюю римскую монету. Блу соскребла ею древний налет грязи с крохотной, вырезанной из камня собаки. У собаки недоставало задней ноги; неровные края «раны» открывали камень на порядок светлее, чем грязная поверхность фигурки.

– Он выглядит немножко голодным, – прокомментировала Блу. Стилизованная фигурка собаки напомнила ей о вороне, вырезанном на склоне холма – запрокинутая назад голова, вытянутое, удлиненное тело. Адам поднял с пола камушек с дыркой и посмотрел на Блу сквозь дыру. Форма камня идеально скрывала остатки синяка у него на лице. Блу нашла второй такой же камушек и посмотрела на Адама сквозь такую же дыру в нем. Полуденный свет выкрасил одну половину его лица в красный цвет.

– А это как сюда попало?
– Эти отверстия пробурила вода, – ответил Адам. – Морская вода. Но Гэнси нашел их в горах. Кажется, он говорил, что они похожи на некоторые камни, которые он нашел в Великобритании.

Он все смотрел на нее сквозь дырку в камне, будто сквозь какой-то причудливый монокль. Она заметила, как он сглотнул, а затем потянулся к ней и тронул ее лицо.
– Ты такая хорошенькая, – сказал он.
– Да это все камень, – мгновенно отозвалась она. Ей вдруг стало жарко; кончик его пальца касался уголка ее рта. – Ты мне льстишь.

Адам аккуратно вытащил камень из ее руки и положил его на пол между ними. Потянувшись к ней снова, он пропустил сквозь пальцы прядь ее волос у самой щеки. Его лицо было искренним.
– Моя мать говорила когда-то: «Не отказывайся от комплиментов, пока они бесплатные». Это ведь ни к чему тебя не обязывает, Блу.

Блу нервно теребила край платья, но не отводила взгляда от его лица:
– Я не знаю, что отвечать, когда ты говоришь такие вещи.
– Ну, ты можешь сказать, хочешь ли ты, чтобы я продолжал их говорить.

Желание поощрить его отчаянно боролось в ней со страхом возможного результата такого поощрения.

– Мне нравится, когда ты говоришь такие вещи.
– Но что? – уточнил Адам.
– Я не сказала «но».
– Но хотела. Я услышал.

Она посмотрела ему в лицо, казавшееся таким хрупким и странным там, где не было синяка. Было так легко принять его за скромного или неуверенного в себе парня, подумалось ей, но на самом деле он не был ни тем, ни другим. Вот Ноа – да, был. А Адам просто был тихим. Нет, у него не было проблем с облечением своих мыслей в слова; он просто наблюдал. Впрочем, даже зная о нем всего этого, она не могла ответить на вопрос: стоит ли говорить ему об опасности ее поцелуя? Ей было гораздо проще поведать об этом Гэнси, поскольку с ним это не имело особого значения. Она совсем не хотела отпугнуть Адама, расшвыриваясь фразами вроде «истинная любовь» сразу после знакомства. Но если она _ничего_ не скажет, существует вероятность того, что он может попытаться поцеловать ее, и тогда у них обоих будут проблемы.

– Мне нравится, когда ты говоришь мне все это, но… я боюсь, что ты поцелуешь меня, – призналась Блу. Это уже казалось неподходящим началом для подобного разговора. Поскольку Адам не ответил сразу, она торопливо продолжила: – Мы только-только познакомились. И я… я… Я еще _не доросла_ до поцелуев.

Пока она говорила все это, изначальная решимость покинула ее, и она не знала, как объяснить про предсказание, но не была уверена, почему только что сказанное показалось ей более приемлемым объяснением. «Я еще не доросла до поцелуев». Она сморщилась, будто от боли.

– Это кажется… – Адам пытался подобрать слова, – очень благоразумным.

Именно таким прилагательным ее описала Нив в самую первую неделю после приезда. Значит, она и впрямь благоразумна. Это печалило ее. Она приложила столько усилий, чтобы казаться как можно эксцентричнее, а когда доходило до чего-то серьезного – вот вам, пожалуйста, _благоразумная_.

Оба подняли головы при звуке приближающихся к ним шагов. Это был Ронан, что-то несший в руках. Он осторожно приседал, пока не оказался на полу рядом с Адамом, и, скрестив ноги, тяжело вздохнул, словно все это время участвовал в разговоре, и это утомило его. Блу испытывала одновременно и облегчение, и разочарование, поскольку его приход вполне действенно прекратил любые разговоры о поцелуях.

– Хочешь подержать ее? – спросил Ронан. Только теперь Блу заметила, что предмет, который Ронан держал в руках, был живым. На мгновение Блу фактически могла лишь подивиться иронии того факта, что один из мальчишек-воронов действительно завел ручного ворона. К тому времени Ронан решил, будто ответ на его вопрос отрицательный.

– Что ты делаешь? – удивилась Блу, когда он убрал руку. – Я хочу подержать.

На самом деле она не была уверена, что ей этого хотелось, вороненок внешне был далек от полноценной взрослой птицы, но это уже дело принципа. Опять-таки, она поняла, что пытается произвести на Ронана впечатление лишь потому, что его невозможно было впечатлить, но утешала себя мыслью, что ей придется всего лишь подержать в руках птенца, чтобы вызвать его одобрение. Ронан осторожно опустил вороненка в ее сложенные лодочкой ладони. Птичка была легкой как перышко, ее кожица и перья были влажными там, где их касались руки Ронана. Вороненок запрокинул свою непропорционально крупную головку и, широко распахнув клювик, вытаращился сначала на Блу, а затем на Адама.

– Как ее зовут? – спросила Блу. Держать птенца было одновременно страшно и мило: такой крошечный комочек жизни, но, тем не менее, Блу кожей ощущала сердцебиение птички.
– Чейнсо, – убийственным тоном ответил Адам. Вороненок открыл клюв еще шире и вытаращился еще сильнее.
– Она снова хочет к тебе, – сказала Блу, ибо было очевидно, что так и есть. Ронан принял птичку обратно и погладил перышки у нее на голове.

– Ты похож на киношного негодяя со своим талисманом, – заметил Адам. На лице Ронана прорезалась улыбка, но вид у него был более благодушный, чем обычно, словно вороненок в его руке был его обнаженным сердцем, наконец-то выложенным на ладонь безо всяких защитных покровов.

Они все услышали, как в другом конце комнаты открылась дверь. Адам и Блу переглянулись. Ронан слегка наклонил голову, будто в ожидании удара. Никто не сказал ни слова, когда Ноа уселся на пол между Ронаном и Блу. Он выглядел так же, каким Блу его помнила: все так же сутулился и непрестанно двигал руками, словно не знал, куда их девать. Пятно грязи у него на лице определенно отмечало именно то место, куда ему нанесли удар, пробив щеку. Чем дольше Блу смотрела на него, тем яснее понимала, что одновременно видит и его мертвое, и живое тело.

Ее мозг цеплялся за это пятно на его щеке, чтобы попытаться примириться с этими фактами.

Адам заговорил первым.
– Ноа, – приветствовал он друга и поднял руку, сжатую в кулак. После небольшой паузы Ноа легонько стукнул костяшками о его костяшки. Затем потер шею сзади, у основания затылка.

– Мне уже лучше, – ответил он, словно все это время просто болел, а не был мертв. На полу между ними все еще валялись всякие вещички из коробки; Ноа принялся перебирать их. Он поднял нечто, похожее на резной кусочек кости; наверное, раньше это был большой узор, вырезанный на кости, но сейчас от него остался только крошечный осколок, похожий на лепесток цветка и, кажется, когда-то украшенный объемной филигранью. Ноа прижал его к своей шее, как амулет. Он не смотрел ни на кого из парней, но его колено касалось колена Блу.

– Я хочу, чтобы вы знали, – сказал он, прижимая резной осколок к своему кадыку, так крепко, словно это могло выдавить из его горла нужные слова. – Я был… _меня было куда больше…_ когда я был жив.

Адам прикусил нижнюю губу, обдумывая, что ответить. Блу подумала, что понимает, что он хотел сказать. Ноа был так же похож на того криво ухмыляющегося парня на снимке, вклеенном в водительские права, которые Гэнси обнаружил в старом бумажнике, как фотокопия похожа на оригинальную картину, изначально нарисованную красками. Девушка никак не могла представить, чтобы этот Ноа, которого она знала, водил тот навороченный «мустанг».
– Тебя и сейчас достаточно, – сказала ему Блу. – Я по тебе скучала.

Тускло улыбнувшись, Ноа потянулся к ней и погладил ее по волосам, как делал это раньше. Она едва ощущала касание его пальцев.
– Слышь, друг, – вмешался Ронан, – я тут припоминаю, ты же никогда не давал мне свои конспекты, потому что я якобы должен был сам ходить на занятия. Да ты ведь никогда не ходил на них.
– Но ведь ты ходил, правда, Ноа? – перебила Блу, вспомнив эмблему академии, которую они нашли на его трупе. – Ты когда-то учился в Эгленби.
– Учусь, – поправил Ноа.
– _Учился_, – настойчиво повторил Ронан. – Ты же сейчас не ходишь на занятия.
– Ты тоже не ходишь, – ответил Ноа.
– И для него учеба в Эгленби тоже скоро отойдет в прошлое, – встрял Адам.
– Ну-ка, хватит! – прикрикнула на них Блу, подняв руки. Ее потихоньку начинало морозить – холод пробирался глубоко внутрь, когда Ноа стягивал с нее энергию. Ей совсем не хотелось лишиться всей своей энергии, как уже чуть не случилось в ту ночь на церковном дворе. – В полиции сказали, что ты считаешься пропавшим без вести уже семь лет. Это верно?

Ноа моргнул, рассеянно и одновременно встревоженно глядя на нее:
– Я не… Я не могу…

Блу протянула ему руку.
– Возьми меня за руку, – велела она. – Когда я помогаю маме на сеансах гадания, и ей нужно сосредоточиться, она берет меня за руку. Может, тебе тоже поможет.

Поколебавшись, Ноа потянулся к ней. Когда он вложил свою руку ей в ладонь, ее поразило то, насколько ледяной она была. Да не просто ледяной, а еще и пустой… одна только кожа без признаков пульса.

«Ноа, умоляю, не умирай по-настоящему».

Он тяжело вздохнул:
– О, Боже.

Теперь его голос звучал совсем иначе. Теперь он больше походил на голос того Ноа, которого она знала, Ноа, который умудрялся казаться одним из них. Блу знала, что не она одна заметила это, поскольку Ронан и Адам обменялись проницательными взглядами. Она смотрела, как вздымается и опадает его грудь, как выравнивается его дыхание. Раньше она не замечала, дышит ли он вообще.

Ноа закрыл глаза. Он все еще держал резную косточку в другой руке, опустив ее на свои туфли-топсайдеры ладонью вверх.
– Я помню свой табель с оценками и дату на них… семилетней давности.

Семь лет. Полиция говорила правду. Они говорили с мальчишкой, который уже семь лет как мертв.

– В том же году Гэнси зажалили шершни, – негромко произнес Адам. – «Ты будешь жить ради Глендауэра. Кто-то другой умирает сейчас на силовой линии, хотя не должен был, и поэтому ты будешь жить, хотя не должен был».
– Совпадение, – сказал Ронан, потому что это точно не было совпадением.

Глаза Ноа все еще были закрыты:
– Это должно было что-то сделать с силовой линией. Я не помню, что именно, он говорил мне, но я не помню.
– Это должно было разбудить ее, – предположил Адам.

Ноа кивнул, все еще крепко зажмурившись. Рука Блу совершенно онемела от холода.

– Да, точно. Мне было наплевать. Он всегда занимался всем этим сам, а я просто ходил следом, чтобы занять себя хоть чем-нибудь. Я не знал, что он задумал…
– Это тот ритуал, о котором говорил Гэнси, – сказал Адам Ронану. – Кто-то все же попробовал провести его. Жертвоприношение как символический способ прикоснуться к силовой линии. И ты был жертвой, да, Ноа? Кто-то убил тебя, чтобы добиться этого.
– Мое лицо, – тихо произнес Ноа и отвернулся, вжимаясь пробитой щекой в свое плечо. – Я не помню, когда перестал быть живым.

Блу вздрогнула. Полуденное солнце, заливавшее пол и сидевших на нем мальчишек, было дыханием весны, но Блу промерзла до костей, словно в ее теле поселилась зима.

– Но это не сработало, – уточнил Ронан.
– Я почти пробудил Кэйбсуотер, – прошептал Ноа. – Мы подошли к этому почти вплотную. Это было не просто так. Но я рад, что он не нашел его. Он не знает. Он не знает, где Кэйбсуотер.

Блу дрожала, не замечая этого – отчасти от ледяной руки Ноа, отчасти от ужаса, вызванного рассказанной им историей. Неужели ее мать, и тетки, и подруги матери чувствовали то же самое, когда проводили какой-то ритуал или сеанс гадания?

«Неужели они тоже держат за руки мертвецов?»

Ей казалось, что быть мертвым означает более постоянное, неизменнное состояние, или хотя бы что-то, что совершенно явно было неживым. Но Ноа, опять же, не мог ни того, ни другого. Не был ни тем, ни другим.

– Ладно, – решительно отрезал Ронан, – пора прекратить страдать херней. Ноа, кто это сделал?

Рука Ноа в руке Блу начала дрожать.

– Нет, чувак, ну серьезно. Колись. Я же не конспект у тебя прошу. Я спрашиваю, кто проломил тебе башку.

В устах Ронана это звучало гневно и даже благородно, но создавалось впечатление, что этот гнев был направлен в том числе и на Ноа, отчасти возлагая на него вину за произошедшее.

Когда Ноа ответил, в его голосе сквозило унижение:
– Мы были друзьями.
– Друг не убил бы тебя, – возразил Адам, гораздо яростнее, чем до этого.
– Ты не понимаешь, – прошептал Ноа. Блу боялась, что он вот-вот исчезнет. Она понимала, что он носил в себе эту тайну целых семь лет и до сих пор не хотел выдавать ее. – Он был расстроен. Он все потерял. Если бы он тогда был способен мыслить трезво, не думаю, что он бы… он не хотел… мы были друзьями, как… Вы боитесь Гэнси?

Мальчики не ответили; им не было нужды отвечать. Чем и кем бы Гэнси ни был для них – он был непогрешим. И снова Блу заметила, как на лице Адама промелькнул стыд. Что бы ни происходило между ними в видении в том дереве, это все еще тревожило его.

– Ну же, Ноа. Назови имя, – Ронан склонил голову к плечу с таким же любопытством, как вороненок в его руках. – Кто тебя убил?

Подняв голову, Ноа открыл глаза. Затем вытащил свою руку из руки Блу и опустил ее себе на колени. Воздух вокруг них был холодным. Вороненок поглубже зарылся в колени Ронана, и Линч накрыл птичку ладонью, чтобы защитить.

Ноа, наконец, проговорил:
– Но ведь вы уже знаете.



Глава 33

Когда Гэнси уезжал из родительского дома, на улице уже стемнело. Его переполняла неуемная энергия ненасытной души, в последнее время неизменно проникавшая в его сердце после каждой поездки домой. Возможно, это из-за того, что он понимал: родительский дом уже не был его истинным домом (если вообще был когда-либо). Вдобавок, ему стало ясно, что это не родители изменились; изменился он сам. Гэнси опустил стекло и высунул руку наружу, продолжая вести машину. Радиоприемник опять не работал, поэтому его единственной музыкой был шум двигателя; с наступлением темноты «камаро» всегда ревел громче. Он все прокручивал в голове разговор с Пинтером. Взятка. Вот до чего дошло. Видимо, то чувство, которое так гложет его сейчас – всего лишь стыд. Как бы он ни старался, он все равно мало-помалу превращался в одного из Гэнси.

Но как еще он мог помочь Ронану остаться в Эгленби и заодно на фабрике Монмут? Он мысленно перебирал все аргументы для будущей беседы с Ронаном, но Ронан вряд ли станет слушать – его этим не проймешь. Неужели ему так трудно просто ходить на занятия? Насколько тяжело просто пережить еще один учебный год?

До Генриетты оставалось полчаса езды. В крохотном поселке, состоявшем лишь из искусственно освещенной заправки, Гэнси застрял на светофоре, засветившемся красным для невидимого транспорта на перекрестке.

Ронану всего лишь нужно ходить на занятия, учить уроки и получать оценки. А потом он будет свободен, получит деньги от Деклана и сможет делать все, что ему заблагорассудится, черт побери.

Гэнси бросил взгляд на экран мобильника. Нет сигнала. Ему так хотелось поговорить с Адамом.

Ветер, задувавший сквозь открытое окно, наполнял салон «камаро» ароматами листьев и воды, какой-то растительности и чего-то таинственного. Больше всего на свете Гэнси хотелось провести больше времени в Кэйбсуотере, но на следующей неделе у него много уроков, а после беседы с Пинтером ему нельзя прогуливать. А после школы придется натаскивать Ронана и заставлять его делать домашнее задание. Перед Гэнси открывался целый мир, и Ноа нуждался в нем, и Глендауэр снова казался возможным, но вместо того, чтобы выйти в этот мир и поймать свой шанс за хвост, Гэнси придется выполнять функции няньки. "Пес тебя задери, Ронан".

На светофоре зажегся зеленый. Гэнси ударил по педали газа с такой силой, что шины взвизгнули и задымились. Чушка как ракета сорвалась с места. "Пес тебя задери, Ронан". Гэнси переключал передачи одну за другой, быстрее, быстрее, быстрее. Рев двигателя заглушил гулкое биение его сердца. "Пес тебя задери, Ронан". Стрелка спидометра поднималась все выше, уже касаясь красной зоны.

Гэнси давно превысил допустимую скорость. Машина могла выдать еще больше. Двигатель отлично работал в этом прохладном воздухе, и Гэнси чувствовал, что может лететь вдаль, ни о чем не думая, и ему так хотелось посмотреть, что произойдет на следующих передачах и более высоких скоростях.

Он вовремя спохватился и прерывисто выдохнул.

Если бы он был Ронаном, то ехал бы дальше, еще быстрее. Особенностью Ронана было то, что для него не существовало ограничений, страхов или преград. Если бы Гэнси был Ронаном, он бы вдавил педаль газа в пол, пока его не остановила бы сама дорога, или полицейский, или дерево. Он бы прогулял завтра школу, чтобы поехать в лес. Он сказал бы Ронану, что его исключение из школы – только его проблема, если бы вообще переживал за него.

Но Гэнси не знал, каково это – быть таким человеком.

«Камаро» под ним внезапно затрясся. Гэнси отпустил педаль газа и уставился на плохо освещенную приборную панель, но ничего особенного в глаза не бросилось. Через мгновение машина снова затряслась, и Гэнси понял, что попал. Он едва успел найти относительно плоский участок дороги, чтобы съехать на обочину, когда двигатель сдох – так же, как и в день святого Марка. Пока машина по инерции катилась по пустой дороге, он пару раз крутанул ключ в замке зажигания, но ничего не изменилось.

Гэнси позволил себе скудное удовольствие в виде ругательства, едва слышно процеженного сквозь зубы – самого гадкого, какое он только знал – а затем выбрался из машины и открыл капот. Адам обучил его самому основному: менять свечи зажигания, сливать масло. Если бы там соскочил ремень или из недр автомобиля торчал какой-нибудь шланг, возможно, он сумел бы это исправить. В остальном же двигатель представлял для него абсолютную загадку.

Гэнси достал из заднего кармана штанов свой мобильник и обнаружил, что сигнал здесь практически не ловится. Индикатор показывал достаточно, чтобы подразнить его, но этого все равно не хватало, чтобы позвонить. Гэнси обошел машину несколько раз, держа телефон над головой, будто Статуя свободы. Ничего. Он с горечью вспомнил предложение отца забрать обратно «субурбан». Он не мог сказать точно, как далеко он отъехал от той заправки на светофоре, но ему казалось, что он все-таки ближе к границам Генриетты. Если он пойдет по направлению к городу, возможно, связь появится еще до того, как он найдет заправку. Или, может, следовало бы просто остаться здесь. Иногда, когда Чушка глохла, ему удавалось снова завести ее после того, как двигатель немного остывал.

Впрочем, усидеть на месте он не мог.

Едва он закрыл «камаро», позади него остановилась еще одна машина, ослепив его фарами. Отвернувшись, чтобы защитить глаза, Гэнси услышал, как хлопнула дверца и захрустел гравий на обочине под чьими-то шагами. На долю секунды мужчина, возникший перед ним, показался ему незнакомым – он больше был похож на гомункула, чем на человека. А затем Гэнси узнал его.

– Мистер Уэлк? – удивился он.

Баррингтон Уэлк был одет в темный пиджак и кроссовки, а на его чрезмерно крупном лице было написано странное напряжение. Он словно хотел задать какой-то вопрос, но не мог сформулировать его. Он не сказал «что, проблемы с машиной?», или «мистер Гэнси?», или что-то подобное, что ожидал услышать от него Гэнси. Вместо этого он облизал губы и произнес:
– Мне нужен этот твой дневник. И мобильник тоже.

Гэнси решил, что ослышался.
– Что, простите? – переспросил он.

Уэлк вытащил из кармана пиджака маленький, но невероятно настоящий пистолет:
– Дневник, который ты таскаешь с собой на уроки. И мобилка. Быстро.

Факт наличия пистолета оказался довольно-таки трудным для принятия. А еще было трудно переключиться с мысли, что Баррингтон Уэлк, тот самый Уэлк, над причудами которого можно было позубоскалить с Ронаном и Адамом, сейчас держал в руке пистолет и целился в Гэнси.

– Ну, – Гэнси моргнул, – хорошо.

Он не мог придумать, что еще можно сказать. Разумеется, его жизнь была для него ценнее всего его имущества, за исключением разве что «камаро», а Уэлк не просил у него машину. Гэнси протянул ему свой телефон.
– Дневник лежит в машине, – пояснил он.
– Принеси его, – Уэлк направил пистолет в лицо Гэнси.

Гэнси открыл машину. Последний раз он видел Уэлка, когда сдавал ему контрольную по четвертому склонению латинских существительных.

– Даже не думай прыгнуть за руль и смотаться, – предупредил Уэлк. Но Гэнси и в голову не пришло, что можно попытаться сбежать, даже если бы «камаро» функционировал как положено.
– А еще я хочу знать, куда ты ездил на этой неделе, – продолжал Уэлк.
– Прошу прощения? – вежливо удивился Гэнси, рывшийся на заднем сиденье в поисках дневника; из-за шуршащих бумаг он не расслышал последние слова.
– Не зли меня! – рыкнул Уэлк. – Полиция уже звонила в школу. Поверить не могу. Прошло семь лет. Теперь возникнет миллион вопросов. И им хватит _двух секунд_, чтобы ответить на все эти вопросы, всего лишь назвав мое имя. Это все из-за тебя. Семь лет. Я уже думал, что я… Я в полной жопе. Это ты все испортил.

Пока Гэнси выбирался из машины с дневником в руках, до него вдруг дошло, что Уэлк имел в виду: Ноа. Этот человек, стоявший перед ним, убил Ноа.

В животе у Гэнси что-то свернулось в тугой клубок. Но это было непохоже на страх. Что-то внутри него натягивалось, как веревочный мост, готовый вот-вот оборваться. Это было подозрение, что в жизни Гэнси все было ненастоящим, кроме, пожалуй, этого момента, здесь и сейчас.

– Мистер Уэлк…
– Скажи мне, куда ты ездил.
– В горы неподалеку от Нетерса, – ответил Гэнси отсутствующим тоном. Это правда; в любом случае, врать было нецелесообразно – он сам вписал координаты в свой дневник, который сейчас отдаст этому человеку.
– И что ты там нашел? Ты нашел Глендауэра?

Гэнси вздрогнул и сам удивился своей реакции. Каким-то образом он успел убедить себя, что Уэлк пришел к нему по какой-то другой причине, более логичной, поэтому имя Глендауэра потрясло его.
– Нет, – ответил он. – Мы нашли рисунок на земле.

Уэлк протянул руку за дневником. Гэнси сглотнул:
– Уэлк… сэр… вы уверены, что нет других способов?

Раздался тихий, но безошибочный щелчок. Этот звук был известен ему по множеству приключенческих фильмов и боевиков, а еще видеоигр. И хотя Гэнси никогда не слышал этот звук в жизни, он точно знал, какой звук издает пистолет, когда взводят курок.

Уэлк приставил пистолет ко лбу Гэнси.
– Уверен, – сказал он. – Это и есть другой способ.

Гэнси испытал ту же невозмутимость, с которой он смотрел на осу, ползавшую по окну на фабрике Монмут. Он сразу увидел свое настоящее: в его лоб чуть повыше бровей упиралось холодное и отрезвляющее дуло пистолета. А еще он увидел дальнейшее возможное развитие событий: как палец Уэлка дернется на спусковом крючке, и пуля вонзится в его череп. Смерть вместо возвращения в Генриетту.

Дневник в его руках был таким тяжелым. Ему он уже не нужен. Он и так знает все, что там написано. Но этот дневник был им. Ему сейчас придется отдать все, чего он добился долгим и упорным трудом.

"Я достану новый".

– Если бы вы просто спросили, – попытался урезонить его Гэнси, – я бы рассказал вам обо всем, что здесь написано. Я был бы рад поделиться с вами. Это не было секретом.

Прижатый ко лбу Гэнси пистолет мелко подрагивал.

– И как только у тебя хватает храбрости что-либо говорить, когда я приставил тебе ко лбу пистолет? – удивился Уэлк. – Поверить не могу, что ты мог сказать мне подобное.
– Потому что так вы поймете, что это правда, – ответил Гэнси, позволяя Уэлку забрать у него дневник.
– Какой же ты мерзкий, – с отвращением бросил Уэлк, прижимая блокнот к груди. – Ты думаешь, что непобедим. Знаешь что? Я тоже так думал.

Едва он произнес это, Гэнси понял, что Уэлк собирается убить его. Не может человек, держащий пистолет, говорить с такой ненавистью и горечью в голосе и при этом не нажать на спусковой крючок.

Лицо Уэлка напряглось.

Время на миг остановилось: осталась лишь краткая пауза между выдохом и вдохом.

Семь месяцев назад Ронан учил Гэнси, как правильно наносить удар.

"Бей всем телом, а не только кулаком".
"Смотри, куда бьешь".
"Локоть согни на девяносто градусов".
"Не думай, насколько это больно".
"Гэнси. Я же говорил: не думай о том, насколько это больно".

Он размахнулся.

Гэнси забыл почти все, чему учил его Ронан, но он вспомнил, что нужно смотреть, куда бьешь, и только это, да еще везение, помогло ему выбить пистолет из руки Уэлка. Оружие упало на дорогу.

Уэлк издал бессловесный вопль.

Оба ринулись за пистолетом. Гэнси оступился и вслепую брыкнул ногой туда, куда, как ему показалось, упало оружие. Он почувствовал, что попал: сначала по руке Уэлка, потом по чему-то более твердому. Пистолет улетел под задние колеса машины, и Гэнси на четвереньках отполз к дальнему краю «камаро». Свет фар машины Уэлка сюда не доставал. Его единственной мыслью было найти укрытие и затаиться в темноте.

По ту сторону машины воцарилась тишина. Изо всех сил пытаясь приглушить свое прерывистое, тяжелое дыхание, Гэнси прижался щекой к теплому металлическому корпусу Чушки. Большой палец ныл от удара по пистолету.

"Не дыши".

Уэлк на дороге все ругался и ругался. Под ногами у него захрустел гравий, когда он присел около машины.

Он не мог найти пистолет. И выругался снова.
Вдалеке загудел двигатель. Возможно, какая-то машина, направлявшаяся в эту сторону. Спаситель или, по крайней мере, свидетель.

На мгновение Уэлк затих, а затем бросился бежать; звуки его шагов становились все тише по мере того, как он приближался к собственной машине.

Пригнув голову, Гэнси заглянул под корпус Чушки, уже начавший потрескивать в процессе остывания. Он увидел темные очертания пистолета, валявшегося между задних колес; его подсвечивали фары машины Уэлка.

Гэнси не знал, собирался ли Уэлк смыться с места происшествия или же просто пошел искать фонарик, поэтому подался назад, в темноту, и принялся ждать. Сердцебиение гулко отдавалось в ушах, трава щекотала лицо.

Машина Уэлка рванула прочь по шоссе, направляясь в Генриетту.
Сразу следом за Уэлком мимо проехала еще одна машина. Водитель ничего не заметил.

Гэнси долго лежал в траве на дне канавы, прислушиваясь к жужжанию насекомых среди деревьев, окружавших его, и вздохам, которые издавала Чушка, пока двигатель остывал. Большой палец уже болел вовсю. Да, он легко отделался. Но все же. Больно. И его дневник. Гэнси испытывал острую обиду: у него силой отняли всю хронику его самых яростных желаний.

Подождав еще и убедившись, что Уэлк не вернется, Гэнси поднялся на ноги и обошел свою машину. Опустившись на колени, он заполз под «камаро» как можно дальше и подцепил пистолет здоровым пальцем. Очень осторожно, едва касаясь, поставил его на предохранитель. В его ушах до сих пор звучал голос Блу, когда они нашли тело Ноа: _отпечатки пальцев_!

Двигаясь словно во сне, Гэнси открыл дверцу машины и уронил пистолет на пассажирское сиденье. Все это происходило будто бы не с ним; другая ночь, другая машина, другой человек, уехавший из родительского дома.

Он закрыл глаза и повернул ключ в замке зажигания.
Чушка закашлялась, а затем еще и еще, но двигатель все же заработал.
Он открыл глаза. Эта ночь уже не была такой, как до этого.
Включив фары, Гэнси выехал обратно на дорогу. Нажал педаль газа, проверил двигатель. Тот работал ровно, не захлебываясь.

Вдавив педаль скорости до самого пола, он ринулся обратно в Генриетту. Уэлк убил Ноа и уже знал, что его разоблачили. Куда бы он ни отправился теперь – ему уже нечего терять.



Глава 34

Блу никогда особенно не любила чердак, еще до того, как там поселилась Нив. Многочисленные косые балки таили в себе столь же многочисленные возможности удариться о них головой. Грубый деревянный пол и заделанные кусками такой же грубой фанеры дыры грозили увечьями босым ногам. А летом чердак и вовсе превращался в ад, нагреваясь под палящим солнцем. Более того, обычно здесь обитали разве что осы и пыль. Мора не питала страсть к коллекционированию, поэтому все ненужное раздавалось по соседям или относилось в ближайший магазин подержанных товаров. Поэтому и причин лазить на чердак не было.

То есть, до сегодня.

Поскольку уже вечерело, Блу оставила Ронана, Адама и Ноа спорить о том, возможно ли каким-то образом привлечь к ответственности их учителя латыни за убийство Ноа – на случай, если полиция еще не установила связь. Адам позвонил ей через пять минут после того, как она переступила порог дома, и сообщил, что Ноа исчез сразу же, едва она вышла за дверь.

Значит, это правда. Она и впрямь была самым популярным столиком в «Старбаксе», за который хотели сесть абсолютно все.

– Думаю, у нас есть около часа, – сказала Калла, пока Блу открывала дверь на чердак. – Они вернутся к одиннадцати. Давай я пойду первой. На всякий случай…

Блу задрала бровь:
– И что, по-твоему, она там держит?
– Я не знаю.
– Хорьков?
– Не будь дурочкой.
– Колдунов?

Калла протиснулась мимо Блу и принялась взбираться вверх по лестнице. Свет единственной лампочки, освещавшей чердак, сюда не доставал.

– Вот это более вероятно. Боже, ну и вонь.
– Это, видимо, хорьки.

Поднявшись чуть выше по лестнице, Калла бросила на Блу такой взгляд, который, по подозрениям Блу, был куда опаснее, чем все, что они могли бы найти на чердаке. Впрочем, Калла была права. В воздухе, медленно двигавшемся вокруг них, стояло довольно неприятное амбре; Блу никак не могла понять, что же это за запах, хоть он и намекал на что-то очень знакомое – вроде гниющего лука и немытых ног.

– Пахнет серой, – сказала она. – Или дохлятиной.

Вспоминая жутковатый голос, вырывавшийся изо рта Нив в ту ночь, она не удивилась бы ни тому, ни другому.

– Пахнет асафетидой, – мрачно поправила ее Калла.
– Это еще что такое?
– Либо вкуснейшая приправа для карри, либо очень полезный ингредиент в колдовстве.

Блу изо всех сил старалась дышать ртом. Трудно представить, что какая-то штука, так убедительно вонявшая немытыми ногами мертвяка, могла придавать какому-либо блюду изумительный вкус.
– И какой здесь вариант, по-твоему?

Калла уже добралась до самого верха лестницы.
– Точно не приправа, – ответила она.

Стоя на верхней площадке лестницы, Блу видела, что Нив полностью преобразила чердак. Блу помнила его совсем другим. Прямо на полу валялся накрытый тряпками матрац. По всей комнате кучками располагались незажженные свечи разной длины, темные чаши и стаканы с водой. На полу были наклеены полосы яркого скотча, соединявшие некоторые из предметов. У самых ног Блу на блюдце, усыпанном пеплом, лежал наполовину сгоревший черенок какого-то растения. В одной из узких мансард стояли два высоких зеркала в полный рост, бесконечно отражавшие отражения друг друга.

А еще здесь было холодно. После дневной жары на чердаке не должно быть так холодно.

– Ничего не трогай, – велела Калла. Блу это показалось несколько ироничным, если учесть цель их прихода сюда. Она и не стала ничего трогать, но зашла чуть дальше в комнату, чтобы рассмотреть небольшую статуэтку женщины, у которой на животе были глаза. От этой комнаты ее бросало в дрожь.
– Похоже, она готовит карри в больших количествах.

За дверью затрещали ступеньки, и Калла с Блу едва не подпрыгнули на месте.

– Можно мне подняться к вам? – спросила Персефона. Вопрос определенно был не к месту, ибо она и так уже поднялась. Одетая в кружевное платье, которое для нее сшила Блу, она стояла на верхней ступеньке лестницы. Ее волосы были тщательно подвязаны, а это значило, что она собиралась замарать руки.
– Персефона! – прогремела Калла. Она уже справилась с шоком и теперь злилась на то, что ее вообще довели до такого состояния. – Надо подавать хоть какие-то звуки, когда заходишь в комнату!
– Я скрипела ступеньками, – уточнила Персефона. – Мора сказала, что вернется к полуночи, так что надо успеть закончить к этому времени.
– Она знает? – в один голос изумились Блу и Калла. Персефона нагнулась, чтобы поближе посмотреть на черную кожаную маску с длинным острым клювом вместо носа:
– Вы же не думаете, что она поверила в ваши басни про кино о гномах?

Калла и Блу обменялись многозначительными взглядами. Блу подумала, что Мора, видимо, и сама хочет узнать о Нив побольше.

– Прежде чем мы начнем, может, ты объяснишь, что вам сказала Нив? Для чего она приехала в Генриетту?

Калла ходила по комнате, потирая руки, словно пыталась согреться или размышляла, какой предмет взять первым:
– Все очень просто. Твоя мать вызвала ее сюда, чтобы найти твоего отца.
– Ну-у, – поправила ее Персефона, – это не совсем так. Мора сказала мне, что Нив первая обратилась к ней. Она сказала Море, что, возможно, она сумеет найти его.
– Прямо как гром среди синего неба*? – удивилась Калла.
– Я бы предпочла, чтобы ты не пользовалась этим выражением , – буркнула Блу.
– Вот так внезапно? – перефразировала Калла и взяла в руки свечу. – Это странно.

---
(* - В оригинале эта фраза звучит как «out of the blue», что созвучно с именем Блу, поэтому она и просит так не говорить – ей неприятны все фразеологизмы, обыгрывающие ее имя.)
---

Блу скрестила руки на груди:
– Мне все еще не хватает подробностей в этой истории.

Калла перебросила свечу из левой руки в правую:
– Ну, твой отец появился восемнадцать лет назад, вскружил Море голову, стал ей абсолютно бесполезным другом на целый год, затем сделал ей ребенка и исчез сразу после твоего рождения. Он всегда уклончиво отвечал на вопросы и был довольно симпатичный, так что я предположила, что он – обычная голытьба с криминальным прошлым.
– Калла!  – предостерегающе осадила ее Персефона.
– Меня это не задевает, – успокоила ее Блу. Да и как ее могло задеть прошлое какого-то незнакомца? – Я просто хочу знать факты.

Персефона покачала головой:
– Как ты можешь быть такой благоразумной?

Блу пожала плечами и обратилась к Калле:
– Ну, о чем тебе говорит эта свеча?

Отведя руку со свечой подальше от своего тела, Калла прищурилась:
– Только о том, что ее использовали в ритуале ясновидения. Для поиска предметов, чего я, в общем, и ожидала.

Пока Калла копалась в вещах, Блу размышляла над тем, что ей только что стало известно об отце, и обнаружила, что все еще хранит к нему совсем не благоразумную нежность. А еще она была довольна тем, что он был симпатичный.
– Я слышала, как мама говорила Нив, что поиски должны были проходить, типа, в интернете, – сказала она.
– Похоже на правду, – согласилась Калла. – Это было всего лишь любопытство. Не то чтобы она прям сохла по нему.
– О, – пробормотала Персефона, – насчет этого я не уверена.

Блу с любопытством навострила уши:
– Погоди, ты что же, думаешь, что мама до сих пор влюблена в… Кстати, как его зовут?
– Бубочка, – ответила Калла, и Персефона захихикала, явно вспоминая безрассудство Моры в любви.
– Я отказываюсь верить, что мама когда-либо называла какого-либо мужчину «бубочкой», – отрезала Блу.
– Нет, правда, так и звала. А еще «любовничек», – Калла взяла в руки пустую миску. На дне засохли остатки какой-то жидкости, что-то, похожее на пудинг. Или кровь. – А еще она звала его Щекотуном.
– Ты все это выдумала! – Блу явно было стыдно за свою мать. Раскрасневшаяся Персефона, отчаянно пытавшаяся подавить смех, затрясла головой. Из прически выбились несколько длинных прядей, и теперь она была похожа на женщину, только что побывавшую в центре торнадо.
– Боюсь, что все это правда.
– Да с чего бы вдруг называть кого-то…

Повернувшись к Блу, Калла многозначительно задрала брови:
– Используй воображение.

Персефона взорвалась беззвучным хохотом. Блу скрестила руки на груди:
– Ой, да ну.

Ее серьезность лишила обеих женщин остатков самоконтроля. Хохоча как заведенные, они принялись выкрикивать другие ласковые прозвища, якобы придуманные Морой восемнадцать лет назад.

– Дамы, – сурово вымолвила Блу, – у нас осталось всего сорок пять минут. Калла, потрогай лучше вот это, – и указала на зеркала. Из всех странностей, находившихся в этой комнате, зеркала показались ей наиболее подозрительными, и этого было вполне достаточно, чтобы попытаться разузнать о них побольше. Подавив смех, Калла шагнула к зеркалам. Полнейшая непрактичность двух повернутых друг к другу отражающих поверхностей нервировала всех присутствующих.

– Не вставай между ними, – предупредила Персефона.
– Я не идиотка, – фыркнула Калла в ответ.
– А почему нельзя стоять между ними? – полюбопытствовала Блу.
– Кто знает, для чего она использует эти зеркала. Я не хочу, чтоб мою душу запечатали в бутылке где-нибудь в другом измерении.

Калла схватилась за край ближайшего зеркала, стараясь не попасть в отражение другого. Нахмурившись, она махнула Блу рукой. Блу послушно шагнула вперед и позволила Калле опереться на ее плечо. Так они стояли некоторое время. Вокруг было тихо, лишь насекомые жужжали за окном.

– Наша крошка Нив оказалась довольно амбициозной особой, – наконец, рыкнула Калла, крепче сжимая пальцы на плече Блу и вцепившись в зеркало еще сильнее. – Ей явно недостаточно известности. Телевизионные программы – для слабаков.
– Вот только не надо сарказма, Калла, – возразила Персефона. – Лучше скажи, что ты видишь.
– Я вижу ее в той черной маске, стоящую между этими зеркалами. Наверное, она находится там, откуда приехала, потому что там у нее было четыре зеркала. Еще два более крупных за каждым из этих двух. Я вижу ее в каждом из четырех зеркал, и во всех она в этой маске, но в каждом выглядит по-разному. В одном зеркале она более худая. Во втором на ней черная одежда. В третьем у нее что-то с кожей. Я не знаю точно, что это такое… Может быть, это означает вероятности, – Калла умолкла. Блу ощутила легкий холодок от мысли, что в мире могут существовать четыре разных Нив. – Подай мне ту маску. Нет, Блу, не ты, оставайся здесь. Персефона?

Персефона аккуратно взяла маску кончиками пальцев. И снова воцарилась пауза, пока Калла считывала информацию с предмета, крепко сжав маску, так, что побелели костяшки.
– Она была разочарована, когда купила это, – сказала она. – Кажется, она получила негативный отзыв об одной из своих книг? Или своих телешоу? Нет. Она увидела какие-то цифры, связанные с книгой или шоу, и они расстроили ее. Я вижу эти цифры, и вижу, что она представляет себе, когда покупает эту маску. Она сравнивала себя с Лейлой Полоцки.
– Кто это? – спросила Блу.
– Более известный медиум, чем Нив, – ответила Калла.
– Я не знала, что это возможно, – удивилась Блу. Собственное телешоу и четыре изданные книги производили впечатление довольно большой известности, да еще в мире, где мало кто верит в такие вещи.
– Это вполне возможно, – повторила Калла. – Можешь спросить у Персефоны.
– Ну-у, не знаю, – возразила та, но Блу не поняла, что она имела в виду – аспекты славы или возможность задать ей вопрос. Калла продолжала:
– В любом случае, наша девочка Нив мечтает путешествовать по миру и завоевать уважение. Эта маска помогает ей визуализировать мечту.
– Но как это связано с ее приездом сюда? – поинтересовалась Блу.
– Пока не знаю. Мне нужен какой-нибудь предмет помощнее, – Калла выпустила зеркало и вернула маску на крючок, вбитый в стену.

Они порыскали по комнате еще немного. Блу нашла три прутика, связанные вместе красной лентой, и красную маску, по форме идентичную черной. Возле окна она обнаружила и источник мерзкого запаха: маленький мешочек с чем-то зашитым в нем. Она отдала мешочек Калле. Та подержала его мгновение и небрежно бросила:
– Это асафетида. Всего лишь защитный амулет. Ее напугал плохой сон, и она сделала эту штуку.

Нагнувшись, Персефона провела руками над одной из мисок. Ее ладони, застывшие над миской, и почти неподвижные пальцы напомнили Блу о Гэнси, который точно так же держал руку над маленьким водоемом в Кэйбсуотере. Персефона сказала:
– Во всем этом довольно много неопределенности, тебе не кажется? Именно это я здесь чувствую. Может быть, все очень просто на самом деле: она и впрямь приехала помочь Море, но слишком увлеклась Генриеттой.
– Это из-за дороги мертвых? – спросила Блу. – Я поймала ее посреди ночи за сеансом ясновидения, и она сказала мне, что дорога мертвых облегчает ясновидящим работу.

Калла презрительно усмехнулась и снова принялась рыться в вещах возле кровати.
– Легче и труднее, – уточнила Персефона. – Здесь очень много энергии. Все равно что постоянно находиться в одной комнате с тобой. Но это очень похоже на твоих ребят. Здесь все довольно громкое.

«Моих ребят!» – подумала Блу и сперва возмутилась, затем почувствовала себя польщенной, и снова возмутилась.
– Калла, что там у тебя, что ты узнала? – спросила Персефона. Калла, стоя к ним спиной, ответила:
– Одиннадцать месяцев назад Нив позвонил какой-то мужчина и спросил, как бы ему пригласить ее в Генриетту, штат Вирджиния. Он был готов полностью оплатить все расходы. Здесь она должна была всеми доступными ей способами определить местонахождение силовой линии и «место силы», которое, насколько ему было известно, было где-то неподалеку, но найти его самостоятельно ему не удавалось. Она сказала ему, что ее это не интересует, но затем, поразмыслив, решила самой исследовать эту возможность. Она предположила, что Мора позволит ей остаться в городе, если она предложит помощь в поисках старого бойфренда.

У Персефоны и Блу на лицах было написано одинаковое изумление.

– Ничего себе! – воскликнула Блу. Калла повернулась к ним. В руках у нее был маленький блокнот, которым она помахала в воздухе:
– Это ежедневник Нив.
– А, всего лишь технологии, – вздохнула Персефона. – Кажется, я слышу машину. Сейчас вернусь.

Пока Персефона спускалась вниз по лестнице так же тихо, как и поднималась, Блу придвинулась поближе к Калле и опустила подбородок ей на плечо, чтобы и самой заглянуть в блокнот:
– И где тут все это написано?

Калла перевернула несколько страниц, исписанных почерком Нив, и показала девочке самые обычные заметки о встречах, сроках публикации книг и приглашениях на обед. Затем она вернулась обратно к записям о телефонном звонке с человеком из Генриетты. Все было так, как она сказала, с одним-единственным примечательным исключением. Нив также записала имя человека и его номер телефона.

Все мышцы в теле Блу внезапно стали ватными.

Имя человека, звонившего Нив много месяцев назад, было довольно специфическим, и Блу уже хорошо знала его: Баррингтон Уэлк.

Сзади снова заскрипели ступеньки. Персефона издала какой-то звук, похожий на кашель.
– И все равно это прозвучало несколько зловеще, – сказала ей Калла, оборачиваясь. Персефона сцепила руки перед собой:
– У меня для вас две плохие новости, – она повернулась к Блу. – Во-первых, приехали твои «черноперые», и один из них, похоже, сломал большой палец о пистолет.

За спиной Персефоны опять заскрипела лестница, когда по ней принялся взбираться кто-то еще. Блу и Калла слегка дернулись, когда рядом с Персефоной возникла Нив, глядя перед собой недрогнувшим, бесконечным взглядом.

– А во-вторых, – добавила Персефона, – Нив и Мора вернулись домой раньше времени.




Глава 35

Кухня была набита битком. Она и раньше была невелика, но когда здесь собрались трое парней, четыре женщины и Блу, ощущение было такое, что строители явно пожалели пространства, когда возводили дом. Адам вежливо предложил Персефоне помощь в заваривании чая для всех присутствующих, хотя и постоянно переспрашивал: «Где чашки? А ложки? А сахар?» Ронан полностью компенсировал спокойствие Адама, нервно вышагивая по кухне туда-сюда и единолично занимая пространство, где могли бы поместиться трое. Орла спустилась на кухню, чтобы послушать свежие сплетни, но вместо этого пялилась на Ронана с таким восторгом, что Калла наорала на нее и велела немедленно убраться прочь и освободить место.

Нив и Гэнси сидели за обеденным столом. Адам и Ронан выглядели так же, как и в последний раз, когда Блу их видела, но в глазах Гэнси что-то поменялось. Она потратила на минуту больше, пытаясь вычислить, что же изменилось, а затем решила, что глаза стали чуть ярче, а кожа вокруг них – чуть более жесткой. Одна его рука лежала на столе перед ним. На большой палец ему наложили лубок.

– Кто-нибудь может срезать с меня этот больничный браслет? – попросил он. В его нарочито грубоватом тоне сквозила легкая галантность и лихорадочность. – Я чувствую себя инвалидом. Пожалуйста.

Персефона, протягивая ему ножницы, отметила:
– Блу, я ведь говорила тебе, что нельзя прятать большой палец в кулак, когда собираешься кого-то ударить.
– Да, но ты не просила меня сказать об этом _ему_, – огрызнулась Блу.
– Ладно, – сказала Мора, стоявшая в дверях и потиравшая пальцами лоб. – Тут определенно кое-что происходит. Только что кто-то пытался убить _тебя_, – это относилось к Гэнси. – _Вы двое_ говорите, что вашего друга убил человек, который только что пытался убить вот _его_, – это уже Ронану и Адаму. – _Вы трое_ говорите, что Нив говорила по телефону с человеком, который убил вашего друга и только что пытался убить Гэнси, – это уже к Блу, Персефоне и Калле. – А _ты_ заявляешь, что не имела с ним никаких контактов с момента того звонка.

Последнее, разумеется, было адресовано Нив. И хотя Мора говорила со всеми, все смотрели на Нив.

– А ты позволила им рыться в моих вещах, – ответила та.

Блу ожидала, что мать будет выглядеть пристыженной, но вместо этого Мора, казалось, выросла на целую голову.
– И у меня были на то объективные причины. Поверить не могу, что ты солгала мне. Если ты хотела поиграть на дороге мертвых, почему просто не попросила? С чего ты решила, что я тебе откажу? Вместо этого ты притворилась, будто и впрямь настроена помочь мне в…

Она прервалась и посмотрела на Блу. Та закончила фразу:
– В поисках Щекотуна.
– Господи, – выдохнула Мора. – Калла, это все ты, да?
– Нет, – ответила Блу. Чтобы произнести это вслух, ей пришлось изо всех сил притворяться, будто мальчишки не таращились на нее. – По-моему, это мне следовало злиться. Почему ты просто не сказала мне, что на самом деле не знала моего отца и родила меня вне брака? Почему это стало таким большим секретом?
– Я никогда не говорила, что не знала его, – возразила Мора пустым голосом. Выражение ее лица совсем не понравилось Блу – слишком много эмоций. Блу перевела взгляд на Персефону:
– С чего вы решили, что я не смогу принять правду? Меня это вполне устраивает. Мне все равно, что мой отец был бездельником по кличке Щекотун. Сейчас это ничего не меняет.
– Его ведь на самом деле звали не Щекотун? – тихо спросил Гэнси у Адама.

На кухне прозвенел негромкий, но четкий голос Нив:
– Мне кажется, вы слишком все упростили. Я действительно искала отца Блу. Просто он был не единственным предметом моих поисков.
– Тогда к чему столько таинственности? – рыкнула Калла. Нив бросила многозначительный взгляд на загипсованный палец Гэнси:
– Потому что эти поиски в некотором смысле опасны. Вы все тоже ощутили потребность в секретности, а иначе вы бы уже рассказали Блу все, что знаете.
– Блу – не ясновидящая, – сухо бросила Мора. – Все то, что мы ей не рассказывали, касалось вещей, которые поймет только человек, умеющий проникать на дорогу мертвых.
– Но мне вы тоже ничего не сказали, – вмешался Гэнси, глядя на свой сломанный палец. Его брови были сведены к переносице. И внезапно Блу поняла, что в нем не так: на нем были очки в тонкой оправе. Тонкие, почти невидимые очки, которые обычно не замечаешь, пока тебе на них не указывают. В них он выглядел как-то старше и серьезнее, или же, возможно, это было всего лишь мимолетное выражение лица. И хотя она никогда бы не призналась ему в этом, этот Гэнси понравился ей куда больше, чем тот ветреный красавчик, для которого быть притягательным не составляло труда. Гэнси тем временем продолжал:
– На сеансе гадания, когда я спросил про силовую линию, вы утаили от меня эту информацию.

_Вот теперь_ Мора выглядела пристыженной, но лишь слегка.

– Откуда мне было знать, что ты собирался со всем этим делать? Так где теперь этот мужик? Ну, Баррингтон? Боже, его и впрямь так зовут?
– Баррингтон Уэлк, – в один голос ответили Адам и Ронан, обменявшись косыми взглядами.
– В больнице полиция сказала мне, что они ищут его. Полиция Генриетты вместе с полицией штата, – ответил Гэнси. – Они сказали, что дома его не оказалось, и, судя по всему, он собрал вещи и уехал.
– Думаю, это называется «дать деру», – уточнил Ронан.
– Как думаешь, ты ему все еще интересен? – спросила Мора. Гэнси покачал головой:
– Сомневаюсь, что я вообще был ему интересен. Мне кажется, у него не было никакого конкретного плана. Ему нужен Глендауэр.
– Но он ведь не знает, где Глендауэр?
– _Никто_ не знает, – ответил Гэнси. – У меня есть коллега в Англии, – услышав слово «коллега», Ронан издал смешок, но Гэнси не обратил на это никакого внимания, – и он рассказал мне о том ритуале, в котором Уэлк использовал Ноа. Вероятно, он снова попытается его провести в другом месте. Например, в Кэйбсуотере.
– Думаю, нам надо пробудить силовую линию, – сказала Нив. И снова все уставились на нее. Она казалась абсолютно невозмутимой – море спокойствия и сложенные на груди руки.
– Прошу прощения? – изумилась Калла. – Кажется, я слыхала, что для этого требуется чье-то мертвое тело.

Нив склонила голову к плечу:
– Это необязательно. Жертва не всегда означает смерть.

На лице Гэнси было написано сомнение:
– Даже если предположить, что это так, Кэйбсуотер – очень странное место. Какой же будет остальная часть силовой линии, если мы ее разбудим?
– Я не знаю точно. Но я могу вам сказать прямо сейчас, что ее точно разбудят, – ответила Нив. – Мне даже не нужна гадальная чаща, чтобы это понять, – она повернулась к Персефоне. – Ты разве не согласна со мной?

Персефона держала чашку с чаем перед лицом, уткнувшись в нее губами:
– Нет, я тоже это вижу. Кто-то пробудит силовую линию в следующие несколько дней.
– Я не хочу, чтобы это был мистер Уэлк, – продолжала Нив. – Тот, кто пробудит дорогу мертвых, получит невиданную милость. И тот, кто принесет жертву, и тот, кто станет этой жертвой.
– Такую милость, какую получил Ноа? – перебила ее Блу. – Непохоже, чтобы ему очень повезло.
– Из того, что я тут слышала, он жил в физическом теле в одной квартире с этими ребятами, – заметила Нив. – Это куда предпочтительнее, чем существование обычного духа. Я бы сочла это выгодой.

Гэнси задумчиво водил пальцем по нижней губе:
– Я не уверен. Милость, оказанная Ноа, тоже связана с силовой линией, так? Когда его тело перенесли оттуда, он лишился большей части своей формы присутствия в этом мире. Если один из нас проведет ритуал, не окажется ли он привязанным к силовой линии таким же образом, даже если жертвой будет не смерть? Мы слишком многого не знаем. Гораздо практичнее остановить Уэлка и не дать ему провести ритуал повторно. Мы можем просто дать координаты Кэйбсуотера полиции.
– НЕТ!

Нив и Мора произнесли это в унисон. Нив, однако, произвела куда более сильное впечатление, вскочив со своего места.
– Я думала, ты был в Кэйбсуотере, – сказала она.
– Мы все были.
– Разве ты не ощутил, что это за место? Неужели ты хочешь, чтобы его уничтожили? Знаешь, сколько людей туда попрется? Разве оно сможет выжить, если в него набегут туристы? Оно же… _священно_.
– На самом деле мне не хотелось бы ни прихода полиции в Кэйбсуотер, ни чтобы кто-то другой пробудил силовую линию, – ответил Гэнси. – Я бы хотел побольше разузнать о Кэйбсуотере, а затем найти Глендауэра.
– А как же Уэлк? – спросила Мора.
– Не знаю, – признал тот. – Я вообще не хочу о нем думать.

К Гэнси обратились несколько раздраженных лиц. Мора развела руками:
– Ну, он не исчезнет только потому, что ты не хочешь иметь с ним дело.
– Я не сказал, что это возможно, – ответил Гэнси, не отрывая глаз от своего гипса. – Я просто сказал, что таково мое желание.

Ответ был наивен, и он это знал.

– Я еду обратно в Кэйбсуотер прямо сейчас, – продолжал Гэнси. – Он забрал мой дневник, но я не позволю ему забрать у меня и Глендауэра. Я не перестану искать только потому, что он тоже ищет. А еще я верну Ноа. Как-нибудь. Пока не знаю, как.

Блу взглянула на мать, смотревшую на них и скрестившую руки на груди.
– Я помогу тебе, – сказала она.




Глава 36

– Фишка дальше не идет, – объявил Ронан, потянув на себя рычаг ручного тормоза. – Дом, сраный дом.

В темноте двойной трейлер семьи Пэрришей казался унылой серой коробкой с двумя светящимися окошками. Чей-то силуэт в окне кухни отодвинул занавеску, чтобы посмотреть на «БМВ». Ронан и Адам были в машине одни; Гэнси приехал на Фокс-уэй из больницы на своем «камаро», так что на нем же и вернулся в Монмут. Такая договоренность была довольно удобной: Адам и Ронан в данный момент не пребывали в ссоре, и оба были слишком потрясены дневными событиями, чтобы снова начать ругаться.

Адам потянулся на заднее сиденье за своей сумкой – единственным, что он принял от Гэнси в подарок, и лишь потому, что сумка была не очень-то нужна ему.
– Спасибо, что подбросил.

К первому силуэту в окне присоединился второй – определенно, отец Адама. У Адама в животе что-то сжалось. Он покрепче ухватился за ручку сумки, но не стал выходить из машины.
– Слушай, тебе необязательно здесь выходить, – сказал ему Ронан. Адам не стал комментировать; это никак и ничем не помогало. Вместо этого он спросил:
– Разве тебе не надо делать уроки?

Но Ронан, и сам слывший изобретателем коварных замечаний, был невосприимчив к ним. Его улыбка, подсвеченная огоньками на приборной панели, была беспощадна.
– Да, Пэрриш, думаю, надо.

Но Адам все равно не выходил из машины. Ему не нравилась взвинченность, просматривавшаяся в отцовской фигуре. Впрочем, долго оставаться в машине было неразумно – в особенности в _этой_ машине, носившей на себе все признаки хозяина, учившегося в Эгленби. Равно как и неразумно было выставлять напоказ свою дружбу с учениками академии.

– Как думаешь, Уэлка успеют арестовать до завтрашнего урока? – снова заговорил Ронан. – Если успеют, значит, мне не надо ничего учить на завтра.
– Если он явится на урок, то вряд ли вспомнит о проверке домашнего задания, – ответил Адам.

Они помолчали некоторое время, а затем Ронан сказал:
– Мне пора ехать, надо кормить птицу.

Но затем он уставился на рычаг коробки передач затуманенным взглядом и продолжил:
– Я все думаю, что было бы, если бы Уэлк пришил сегодня Гэнси.

Адам не позволил себе даже задумываться об этом. Всякий раз, как его мысли поворачивались в сторону сегодняшнего счастливого избавления, изнутри поднималась острозубая темнота. Он едва помнил, какова была его жизнь в Эгленби до Гэнси. Эти отдаленные воспоминания казались тяжелыми, одинокими и почти всегда относились к тем поздним ночам, когда Адам сидел на ступеньках трейлера, изо всех сил стараясь не плакать и гадая, зачем он вообще старается. Тогда он был младше, всего лишь чуть больше года назад.
– Но не пришил же.
– Угу, – буркнул Ронан.
– Ему повезло, что ты успел обучить его этому удару.
– Я не учил его ломать себе пальцы.
– Ну, это же Гэнси. Он запоминает ровно столько, чтобы обладать поверхностными навыками.
– Лузер, – согласился Ронан и снова стал собой. Адам кивнул, внутренне собираясь:
– Увидимся завтра. Спасибо еще раз.

Ронан отвел взгляд от дома и устремил его в черное поле. Его рука бездумно поглаживала рулевое колесо; его что-то расстроило, но в случае с Ронаном невозможно определить, переживает ли он из-за Уэлка или чего-то совсем другого.

– Да без базара, бро. До завтра.

Адам со вздохом выбрался из машины. Легонько постучал по крыше, и Ронан медленно отъехал.

Над головой чистым холодным светом сияли звезды.

Едва Адам поднялся по трем ступенькам, ведшим в дом, дверь открылась, и на ноги ему упала полоса света. Отец оставил дверь распахнутой, а сам стоял на пороге, глядя на сына сверху вниз.
– Привет, пап, – сказал ему Адам.
– Не смей мне тут папкать! – гаркнул тот. Он уже был на взводе. От него пахло сигаретным дымом, хоть он и не курил. – Явился за полночь. Что, прячешься от своего вранья?
– Какого вранья? – устало переспросил Адам.
– Мать прибиралась у тебя в комнате сегодня и нашла кое-что. Угадай-ка, что это было?

Колени Адама медленно превращались в желе. Он из кожи вон лез, чтобы скрыть свою школьную жизнь от отца, так что на ум ему пришли сразу несколько вещей, которые касались этой жизни и могли бы вызвать гнев Роберта Пэрриша. Но то, что он наверняка не мог сказать, что именно обнаружили в его комнате родители, вызывало у него самую настоящую агонию. Он никак не мог заставить себя посмотреть отцу в глаза.

Роберт Пэрриш ухватил Адама за воротник и вынудил поднять голову:
– Гляди на меня, когда я с тобой разговариваю. Она нашла квитанцию о начислении зарплаты. С фабрики.

Ага.
«Соображай быстрее, Адам. Что он хочет услышать?»

– Я не понимаю, почему ты злишься, – сказал он отцу, стараясь говорить ровно, но теперь, когда он понял, что весь сыр-бор разгорелся из-за денег, он не знал, как выбраться из этой ситуации. Отец притянул Адама ближе к себе, буквально дыша ему в лицо, так что Адам не только слышал его слова, но и чувствовал их на своей коже.
– Ты соврал матери о том, сколько зарабатываешь.
– Я не врал.

Это была ошибка, и Адам сразу это понял, едва слова сорвались с его губ.
– Не смей глядеть мне в лицо и врать мне! – заорал отец.

И хотя Адам знал, что за этим последует, его рука слегка запоздала и не успела закрыть лицо. Когда отец ударил его, это был скорее звук, чем ощущение: хлопок, будто где-то вдали кто-то стукнул молотком по гвоздю. Адам пошатнулся, пытаясь удержаться на ногах, но оступился на самом краю ступеньки, а отец просто дал ему упасть.

Он приложился виском о перила, и в голове взорвалась сверхновая. На мгновение он увидел все цвета, из которых состояла белизна.

Внутри черепа зашипела боль.

Он лежал на земле рядом с лестницей, не помня ничего с момента удара и до падения. Лицо покрылось слоем пыли; пыль попала и в рот. Адаму пришлось заново вспоминать, как сделать вдох, как открыть глаза, как снова начать дышать.

– Да ладно! – устало произнес отец. – Вставай. Чо ты, в самом деле.

Адам медленно оттолкнулся от земли и встал на четвереньки. Качнулся назад и сел на пятки. В ушах все звенело, звенело, звенело. Он ждал, пока к нему вернется нормальный слух, но в голове все нарастал противный тонкий писк.

На подъездной дорожке в «БМВ» Ронана зажглись тормозные фары.

"Ронан, просто уезжай".

– Мы тут не в игры играем! – завопил Роберт Пэрриш. – Я не перестану об этом говорить только потому, что ты решил поваляться на земле! Я могу отличить, когда ты симулируешь, Адам. Я не дурак, знаешь ли. Как ты мог заработать столько денег и вышвырнуть их все на эту чертову школу! Ты что, не слышал, как мы с матерью обсуждали счета за электричество, за телефон?

Отец еще не закончил. Адам понял это по тому, как он отталкивался от каждой ступеньки, когда спускался вниз, по тому, как напряглось его тело, будто пружина. Адам прижал локти к бокам, пригнул голову, отчаянно желая, чтобы в ушах, наконец, перестало звенеть. Ему нужно было проникнуть к отцу в голову и представить, что нужно сказать, чтобы разрядить обстановку.

Но он не мог думать. Мысли хаотично взрывались над землей яркими вспышками, в такт его сердцебиению. В левом ухе вопила боль. Оно так горело, что ему казалось, будто оно мокрое от крови.

– Ты соврал! – рявкнул отец. – Ты сказал, что школа платит тебе стипендию. Ты не говорил, что зарабатываешь… – он на мгновение умолк, чтобы вытащить из кармана рубашки смятый клочок бумаги и потрясти им в воздухе, – …восемнадцать тысяч четыреста двадцать три доллара в год!

Адам беззвучно выдохнул ответ.

– Чего-чего? – отец подошел ближе. Ухватив Адама за воротник, он рывком поднял его на ноги, так легко, будто поднимал собаку за шкирку. Адам стоял, но лишь едва-едва. Земля выскальзывала из-под ног, и он зашатался. Он изо всех сил пытался вернуть себе дар речи, но внутри что-то треснуло и сломалось.

– Частичная, – выдохнул он, – частичная стипендия.

Отец что-то проревел в ответ, но звук пришелся на левое ухо, и Адам услышал лишь бессловесный рык.

– Не смей отбрехиваться! – снова прорычал отец, а затем вдруг отвернулся от Адама и заорал: – А тебе какого черта тут надо?
– Такого! – рявкнул Ронан Линч, засаживая кулаком Роберту Пэрришу в лицо. За спиной у него стоял «БМВ» с распахнутой дверцей. Свет фар выхватывал из темноты клубившиеся облака пыли.

– Ронан, – произнес Адам. Или, может, только подумал. Поскольку отец уже не держал его, он снова зашатался.

Ухватив Ронана за рубашку, отец Адама оттолкнул его к трейлеру. Но Ронану потребовалась буквально секунда, чтобы восстановить равновесие. Его колено врезалось Пэрришу-старшему в живот. Согнувшись пополам, отец Адама попытался ухватить Ронана, но его пальцы пролетели над бритой головой Линча, не задев ее. Впрочем, это задержало его буквально на долю секунды. В следующее мгновение Пэрриш ударил Ронана в лицо головой.

Правым ухом Адам слышал, как кричит его мать, требуя, чтобы они прекратили драться. В руке у нее был телефон, и она махала им на Ронана, словно это могло его остановить. В мире существовал лишь один человек, который мог остановить Ронана, но у матери Адама не было его номера.

– Ронан! – снова позвал Адам, на этот раз совершенно точно вслух. Собственный голос показался ему странным, словно звучал сквозь толстый слой ваты. Он сделал шаг вперед, и земля выскользнула из-под ног. "Вставай, Адам". Он снова встал на четвереньки. Небо и земля смешались. Адам чувствовал, что его разрушили до основания. Он не мог встать на ноги. Он мог лишь беспомощно смотреть, как его друг и его отец сцепились в нескольких шагах от него. Он был сплошь одни глаза без тела.

Драка быстро перешла в борьбу без правил. В какой-то момент Ронан упал, и Роберт Пэрриш изо всех сил пнул его ногой в лицо. Руки Ронана инстинктивно поднялись, защищая голову. Пэрриш ринулся вниз, стараясь оторвать их от его лица. Рука Ронана выстрелила в воздухе, будто метнувшаяся в атаку змея, и свалила Пэрриша на землю. Адам различал лишь отдельные фрагменты там и сям: его отец и Ронан катались по земле, тащили друг друга за одежду, наносили удары.

На серые стены трейлера упали красные и синие отблески, освещая поле секундными вспышками. Копы.

Мать все еще кричала.

Все вокруг потонуло в сплошной завесе шума. Адаму необходимо было попытаться встать, начать ходить, начать думать, и тогда он сумел бы остановить Ронана, прежде чем произойдет что-то ужасное.

– Сынок, ты жив? – рядом с ним присел полицейский. От него исходил стойкий, сильный запах можжевельника. Адам подумал, что сейчас задохнется от этого запаха. – Ты в порядке?

Поддерживаемый полицейским, Адам потихоньку поднялся на ноги. Чуть поодаль второй полицейский стащил Ронана с Роберта Пэрриша.

– Я в порядке, – произнес Адам. Полицейский отпустил его руку и тут же молниеносно подхватил снова:
– Ничего ты не в порядке, парень. Ты пил?

Ронан, должно быть, уловил этот вопрос, поскольку проорал что-то через всю площадку. Его ответ изобиловал грязной бранью, сквозь которую Адам расслышал «метелит до полусмерти».

В глазах у Адама то все плыло, то вновь прояснялось, плыло и прояснялось. Он едва различал Ронана. Потрясенный, он спросил полицейского:
– На него что, надевают наручники?

"Господи, этого нельзя допустить. Он не может сесть в тюрьму из-за меня".

– Ты пил? – повторил коп.
– Нет, – ответил Адам. Он все еще едва держался на ногах, земля под ним кренилась и проваливалась при любом, даже малейшем движении головы. Он знал, что выглядит как пьяный. Нужно собраться. Сегодня днем он касался лица Блу. Прикоснувшись к ней, он понял, что возможно все, и мир впервые распахнулся перед ним во всей красе. Он попытался зацепиться за это ощущение, но сейчас оно казалось ему нереальным, почти апокрифическим. – Я ничего…
– Ничего что?

«Я ничего не слышу левым ухом», – подумал Адам.

Его мать стояла на крыльце, прищурившись, и напряженно следила за ним и за копом. Адам знал, о чем она думает, они уже столько раз говорили об этом раньше: "Не говори ни слова, Адам. Скажи ему, что ты упал. Ты же знаешь, в этом ведь есть и твоя вина. Мы разберемся с этим сами, это наше личное, семейное дело".

Если Адам сдаст отца полиции, мир рухнет. Если Адам сдаст его, мать никогда не простит его. Если Адам сдаст его, он уже не сможет вернуться домой.

На площадке перед домом один из полицейских уже опустил руку на затылок Ронана, подталкивая его к патрульной машине. Хоть у Адама и было повреждено одно ухо, он все равно четко расслышал голос Линча:
– Я же сказал, что сам дойду! Думаешь, меня раньше не загребали в участок?

Адам не мог переехать к Гэнси. Он приложил столько усилий, чтобы дать всем понять: если он съедет от родителей, то сам найдет себе жилье. На своих условиях. Не на условиях Роберта Пэрриша. Не на условиях Гэнси.

Только на собственных условиях или вообще никак.

Адам тронул левое ухо. Кожа под пальцами горела и болела, и поскольку он не слышал, насколько близко палец приблизился к ушной раковине, прикосновение показалось ему плодом воображения, будто ему все это почудилось. Писк в ухе затих, и теперь там не осталось ничего. Вообще ничего, ни единого звука.

Гэнси говорил: «Ты что же, не хочешь съезжать только из-за своей глупой гордости?»

– Ронан защищал меня, – во рту у Адама было так же сухо, как и на пыльной площадке вокруг. Полицейский внимательно смотрел на него. – От моего отца. Это все… это все он. И мое лицо, и мое…

Мать не мигая уставилась на него.

Он закрыл глаза. Он не мог произнести это вслух, когда смотрел на нее. Даже с закрытыми глазами ему казалось, что он падает в пропасть, будто горизонт накренился, как бывает, когда сам стоишь, склонив голову. Похоже, отец повредил в его голове что-то очень важное, и от этой мысли его замутило.

А затем он сказал то, чего не мог сказать раньше. Он спросил:
– Можно мне… могу я подать на него в суд?



Глава 37

Уэлку недоставало хорошей еды, сопутствовавшей достатку.

Когда он возвращался домой из Эгленби, родители никогда ничего не готовили сами, но зато нанимали шеф-повара, который время от времени готовил для них ужин. Кэрри – так звали шеф-повара – была экспансивной, но довольно устрашающей женщиной, обожавшей орудовать ножом. Господи, как же он скучал по гуакамоле, приготовленному ее руками!

Сейчас он сидел на обочине у закрытой заправки и поедал сухой бургер, который купил в ларьке в нескольких милях отсюда; его первый бургер из обычной забегаловки за последние семь лет. Поскольку он не знал, насколько интенсивно его машину будут разыскивать копы, он на всякий случай припарковался в темноте, подальше от уличных фонарей, и уселся на бордюр тротуара, чтобы поесть. Пока он жевал, в его голове постепенно формировался план, согласно которому ему придется ночевать на заднем сиденье машины и составить новый план утром. Да, это не слишком вдохновляло и не придавало уверенности, так что он совсем пал духом.

Надо было просто похитить Гэнси, раз уж на то пошло, но похищение требовало куда более тщательного планирования, чем кража, и он уехал из дома совершенно неподготовленным для того, чтобы засунуть кого-нибудь к себе в багажник. Собственно, он уехал из дома, не подготовившись вообще ни к чему. Он просто воспользовался случаем, когда машина Гэнси сломалась посреди дороги. Если бы он хоть немного задумался, то выкрал бы Гэнси для ритуала чуть позже, уже после того, как нашел сердце силовой линии.

И все-таки Гэнси – не самый удачный объект похищения; на его убийцу откроется самая настоящая охота, и грандиозная. Лучше бы он выбрал того паренька Пэрриша. Никто не хватился бы пацана, родившегося в трейлерном городке. Однако он всегда сдавал домашнюю работу вовремя.

Уэлк мрачно откусил еще кусок сухого, безвкусного бургера. Эта еда совсем не поднимала ему настроение.

Уличный телефон-автомат рядом с ним начал звонить. Пока он не зазвонил, Уэлк даже не замечал, что он там есть; ему казалось, что мобильные телефоны давным-давно вытеснили обычные уличные автоматы. Он присмотрелся к единственной машине, припаркованной неподалеку, чтобы вычислить, не ждет ли кто звонка. Но машина была пуста, а просевшая, сдувшаяся правая шина показывала, что автомобиль стоит здесь не первый день.

Он тревожно ждал, пока телефон звонил двенадцать раз, но никто так и не появился, чтобы снять трубку. Когда звонки прекратились, Уэлк ощутил облегчение, но не настолько, чтобы оставаться там, где сидел. Он завернул остатки бургера в бумагу и поднялся на ноги.

Телефон зазвонил вновь.

Он продолжал звонить, пока Уэлк ходил к мусорному баку, стоявшему возле двери заправки (ВХОДИТЕ, МЫ ОТКРЫТЫ! – врала табличка на двери). И трезвонил, пока Уэлк возвращался к своему месту на бордюре тротуара, чтобы подобрать выпавшую из пакета картошку-фри, и не умолкал, пока Уэлк ходил к своей машине.

Уэлк не был склонен к филантропии, но ему вдруг пришло в голову, что человек, так упорно наяривавший по телефону, и впрямь пытался до кого-то дозвониться. Он вернулся к автомату, продолжавшему звонить – у него был такой старомодный звонок, в самом деле, у телефонов нынче не было такого звонка – и снял трубку.
– Алло?
– Мистер Уэлк, – негромко произнесла Нив, – надеюсь, вы приятно проводите вечер.

Уэлк крепче вцепился в трубку:
– Откуда вы знали, где меня искать?
– У меня чутье на номера, мистер Уэлк, а вас не так уж трудно найти. А еще у меня есть ваши волосы.

Голос Нив звучал все так же негромко и даже зловеще. Ни один живой человек, подумалось Уэлку, не должен звучать как автоответчик в голосовой почте.

– Зачем вы позвонили?
– Я рада, что вы спросили, – ответила Нив. – Я звоню по поводу вашей идеи, которую вы излагали мне, когда мы с вами беседовали в прошлый раз.
– В прошлый раз вы сказали, что не заинтересованы в том, чтобы помогать мне, – отметил Уэлк. Он все еще размышлял над тем, что эта женщина каким-то образом добыла его волосы. Он представил, как она медленно и неслышно бродит по его темной, заброшенной квартире, и эта картина ему совсем не понравилась. Он повернулся спиной к заправке и выглянул в темноту. Возможно, она была где-то там, возможно, даже следовала за ним и поэтому знала, куда позвонить. Но он знал, что это не так. Он изначально позвонил ей только потому, что знал: у нее действительно есть сверхъестественные способности. Даже уже неважно, какие именно.

– Да, – сказала Нив, – как раз насчет помощи я и звоню. Я передумала.




Глава 38

– Эй, Пэрриш, – позвал Гэнси.

«Камаро» стоял в тени пешеходной дорожки сразу за стеклянными больничными дверями. Пока Гэнси ждал Адама, он наблюдал, как эти двери открывались и закрывались для невидимых пациентов. Теперь же он сидел за рулем, пока Адам медленно опускался на пассажирское сиденье. На удивление, в этот раз на нем не было никаких следов побоев; обычно после стычек с отцом у него были синяки или ссадины, но сейчас Гэнси видел лишь слегка покрасневшее ухо.

– Мне сказали, что у тебя нет медстраховки, – сказал ему Гэнси. Ему также сообщили, что Адам, скорей всего, никогда больше не будет слышать левым ухом. Эта новость оказалась самой трудной для принятия – что случилось нечто необратимое, но в то же время невидимое снаружи. Он ждал, что Адам сейчас примется упираться, спорить, настаивать, что он сам найдет способ как-то оплатить лечение. Но Адам сидел молча и только крутил на запястье больничный браслет. Поэтому Гэнси осторожно добавил:
– Я обо всем позаботился.

Вот здесь Адам всегда что-нибудь отвечал. Здесь он всегда злился. Всегда огрызался: «Нет, я не возьму твои чертовы деньги, Гэнси! Ты не можешь просто взять и купить меня!» Но Адам все вертел и вертел браслет на запястье.
– Твоя взяла, – наконец, произнес он. Провел пальцами по неровно остриженным волосам. В его голосе сквозила усталость. – Ты победил. Отвези меня домой, чтобы я мог забрать свои вещи.

Гэнси уже собирался было завести машину, но затем убрал руку с ключа зажигания:
– Ничего я не победил. Неужели ты думаешь, что я хотел этого? Чтобы вот так все обернулось?
– Да, – ответил Адам, не глядя на него. – Да, я так думаю.

В душе у Гэнси боролись гнев и боль.
– Только не надо сейчас говниться.

Адам все ковырял и ковырял край браслета в месте заклейки:
– Теперь ты можешь сказать: «а я говорил». Ну, давай, скажи: «если бы ты съехал раньше, этого бы не случилось».
– Разве я так говорил когда-нибудь? Слушай, ну это же не конец света, зачем ты так?
– Но это правда конец света.

Между «камаро» и дверью больницы остановилась машина скорой помощи; свет не горел, но парамедики выскочили из фургона и побежали к задней дверце, реагируя на какую-то беззвучную ситуацию, требовавшую немедленного вмешательства. У Гэнси в груди, прямо под ребрами, что-то пылало.
– Съехать от родителей теперь приравнивается к концу света?
– Ты знаешь, чего я хотел, – ответил Адам. – Ты знаешь, что случилось совсем не то, чего я хотел.
– Ты ведешь себя так, словно это моя вина.
– Тогда скажи мне, что ты расстроен тем, как все обернулось.

Нет, он не мог лгать; он и впрямь хотел вытащить Адама из того дома. Но никогда, ни за что на свете он не желал, чтобы Адаму пришлось пострадать, только бы добиться этой цели. Он никогда и ни за что на свете не хотел, чтобы Адаму пришлось убегать вместо того, чтобы уйти победоносным шагом. Он никогда и ни за что на свете не хотел, чтобы Адам смотрел на него так, как сейчас. Так что он сказал чистую правду, когда ответил:
– Я расстроен тем, как все обернулось.
– Как угодно, – бросил Адам. – Ты всегда хотел, чтобы я уехал из дома.

Гэнси терпеть не мог повышать голос (в таких случаях он всегда вспоминал слова матери: «Люди переходят на крик, когда им не хватает слов для шепота»), но сейчас это происходило против его воли, поэтому ему пришлось приложить усилия, чтобы голос звучал спокойно и ровно:
– Но только не так. По крайней мере, тебе есть куда пойти. «Конец света», надо же… В чем твоя проблема, Адам? Ну, блин, неужели мой дом настолько отвратителен, что ты даже не можешь себе представить жизнь под моей крышей? Почему ты считаешь, что все хорошее, что я делаю, я делаю из жалости? Что все это – благотворительность? Знаешь, что? Меня задрало обходить твои острые углы и твои принципы.
– Как же меня достало твое высокомерие, Гэнси! – выпалил в ответ Адам. – Только не надо делать из меня идиота. Кто говорил, что твой дом отвратителен? И не притворяйся, что не пытаешься выставить меня дураком.
– У меня такая манера разговаривать. Мне очень жаль, что твой отец не объяснил тебе значение слова «отвратительный». Он был слишком занят – бил тебя головой о стенки трейлера, пока ты извинялся за то, что до сих пор жив.

Оба перестали дышать.
Гэнси знал, что перегнул палку. Слишком далеко все зашло, слишком поздно, слишком много всего.

Адам толчком открыл дверцу и злобно буркнул:
– Пошел ты нахер, Гэнси. Пошел нахер!

Гэнси закрыл глаза.

Адам с грохотом захлопнул дверцу, а затем еще раз, и еще, когда она не закрылась с первого раза. Гэнси сидел, зажмурившись. Он не хотел видеть, что делал Адам. Он не хотел видеть, не пялятся ли на них люди: какой-то парень ссорится с другим парнем, одетым в свитер Эгленби и сидящим в ярко-оранжевом «камаро». В этот момент он ненавидел и свою школьную форму с вороном на груди, и свою невозможно громкую тачку, и каждое слово из трех или четырех слогов, которым родители пользовались в рядовой беседе за обеденным столом, и он ненавидел мерзкого отца Адама, и его безвольную мать, а больше всего, сильнее всего он ненавидел звучание последних слов Адама. И не мог не проигрывать их в голове снова и снова.

Он не мог это вынести; не мог вынести все то, что накопилось у него на душе.

В конце концов, он для Адама никто, и для Ронана никто. Адам плюнул в него этими ужасными словами, а Ронан пустил псу под хвост все дарованные ему вторые шансы. Гэнси был просто парнем, обладавшим целой уймой всего и дырой в груди впридачу, с каждым годом все больше разъедавшей его сердце.

Они всегда уходили от него. Но он никак не мог уйти от них сам.
Гэнси открыл глаза. Машина неотложки стояла на месте, но Адам исчез.

У него ушло несколько минут, чтобы обнаружить его. Адам уже ушел на несколько сотен метров вперед по парковке в сторону дороги. Его маленькая синяя тень двигалась по асфальту рядом с ним. Гэнси потянулся через весь салон, чтобы опустить стекло со стороны пассажирского сиденья, а затем завел Чушку. Пока он объезжал зону высадки пациентов, чтобы выехать на парковку, Адам уже дошагал до четырехполосного шоссе, пролегавшего рядом с больницей. Машин на нем было довольно много, но Гэнси все равно остановился рядом с Адамом, и некоторые автомобили на правой полосе яростно загудели на него.

– Ты куда собрался? – прокричал он в окно. – Разве тебе есть куда идти?

Разумеется, Адам знал, что это Гэнси – рев «камаро» заглушал любые другие звуки – но продолжал идти, куда глаза глядят.

– Адам, – повторил Гэнси, – умоляю тебя, только не обратно туда.

Тишина в ответ.

– Ну хорошо, пусть ты не будешь жить в Монмуте, – попытался Гэнси еще раз, – но позволь мне отвезти тебя туда, куда ты сейчас идешь.

"Пожалуйста, просто сядь в машину".

Адам остановился. Нервно, рывками забрался в машину и закрыл дверцу. Дверца, по обыкновению, не закрылась с первого раза, так что ему пришлось хлопнуть ею дважды. Оба молчали, пока Гэнси выруливал на нужную ему полосу. На языке вертелась тысяча слов, умоляя его выпустить их, но он упрямо молчал.

Адам, не глядя на него, наконец, произнес:
– Неважно, как ты говоришь об этом. В итоге все сложилось так, как ты хотел. Ты хотел, чтобы все твои вещи были в одном месте, под одной крышей. Все, чем ты владеешь, должно быть у тебя перед глазами…

И тут он умолк. Уронил голову на руки, сжал ее ладонями. Большими пальцами взъерошил волосы над ушами, и еще раз, и еще. Костяшки побелели от напряжения. Последовавший за этим вдох сквозь зубы был явной попыткой сдержать рыдания.

В голове Гэнси промелькнула добрая сотня вещей, которые он мог бы сейчас сказать Адаму – что все будет хорошо, что все это только к лучшему, что Адам Пэрриш и так был самостоятелен еще до встречи с Гэнси, и он не утратит свою независимость в результате смены жилища, и что порой Гэнси так хотелось оказаться на его месте, потому что Адам был настоящим и искренним – таким, каким Гэнси никогда не сумел бы стать. Но все слова Гэнси невольно обращались в оружие, и он больше себе не доверял – ведь он мог нечаянно разрядить всю обойму в тех, кто был ему дорог.

Поэтому они молча съездили за вещами Адама, и когда покидали трейлерный городок в последний раз, под пристальным взглядом матери Адама, наблюдавшей за ними из окна кухни, Адам не обернулся.




Глава 39

Когда Блу прибыла на фабрику Монмут в тот день, ей показалось, что там никого нет. Когда на парковке перед зданием фабрики не было ни одной из двух машин, весь комплекс имел несчастный, заброшенный вид. Она попыталась представить, каково это – быть Гэнси и впервые увидеть этот склад, и решить, что здесь можно обустроить отличное жилье, но ей это никак не удавалось. Не больше, чем она могла представить, каково это – увидеть Чушку и решить, что это отличная машина, и водить ее будет очень здорово; или же увидеть Ронана и решить, что он станет прекрасным другом. Но каким-то образом это все же сработало, ибо она просто обожала эту квартиру, и Ронан стал ей как-то ближе, и машина…

Нет, без этой машины она все-таки могла бы прожить.

Блу постучала в дверь, ведшую на лестницу:
– Ноа! Ты там?
– Я здесь.

Она не удивилась, когда его голос раздался позади нее, а не по ту сторону двери. Повернувшись, она сначала увидела его ноги, а затем медленно проявилось и все остальное. Она все еще не была уверена, что он был здесь целиком, и был ли он здесь все время – в последнее время было трудно сказать, в какой форме и как именно существовал Ноа.

Она позволила ему взъерошить ей волосы ледяными пальцами.
– Сегодня у тебя волосы не так сильно торчат, как обычно, – грустно произнес он.
– Я почти не спала. Требуется длительный сон, чтоб они торчали во все стороны как положено. Я рада тебя видеть.

Ноа скрестил руки на груди, затем опустил их, затем сунул в карманы и снова вытащил:
– Я чувствую себя нормальным только когда ты рядом. Ну, в смысле, нормальным, как до обнаружения моего тела. Но даже тогда я был не совсем таким, как когда я…
– Я не верю, что ты был настолько другим, когда был жив, – заявила ему Блу. Правда, она все еще не могла вообразить себе Ноа за рулем того брошенного красного «мустанга».
– Мне кажется, – осторожно произнес Ноа, вспоминая, – что тогда я был гораздо противнее.

Подобное направление разговора было опасным, ибо могло вынудить его исчезнуть, поэтому Блу быстро спросила:
– А где все?
– Гэнси и Адам поехали за вещами Адама, чтобы он мог поселиться здесь, – ответил Ноа. – А Ронан пошел в библиотеку.
– Поселиться здесь?! А я думала, он говорил, что… погоди… куда пошел Ронан?

Часто прерываясь, тяжело вздыхая и блуждая взглядом по деревьям, росшим вокруг фабрики, Ноа описал ей события предыдущей ночи и закончил:
– Если бы Ронана арестовали за драку с отцом Адама, он бы вылетел из Эгленби, невзирая ни на что. Обвинения в нападении там бы точно на тормозах не спустили. Но Адам подал на отца в суд за побои, чтобы Ронан мог соскочить с крючка. Естественно, теперь Адаму придется съехать от родителей, отец его ненавидит.
– Но это же ужасно! – огорчилась Блу. – Ноа, это просто кошмар. Я не знала, что у Адама такой отец…
– Он и хотел, чтоб ты не знала.

_Место, откуда хочется только сбежать_. Она вспомнила, как Адам говорил о своем доме. Теперь, разумеется, она вспомнила и его жуткие синяки, и целую дюжину комментариев, которыми обменивались мальчишки – тогда они казались ей непонятными, но несли в себе тонкие намеки на то, каково ему жилось дома. Ее первая мысль оказалась на удивление неприятной – что она была Адаму недостаточно хорошим другом, раз он не захотел поделиться этим с ней. Но эта мысль быстро ушла, а взамен почти мгновенно возникла другая наряду с ужасающим пониманием: у Адама больше нет семьи. Кем бы была она сама, если бы тоже ее не имела?

Она спросила:
– Так, ладно, а почему Ронан в библиотеке?
– Зубрит, – ответил Ноа. – У него в понедельник экзамен.

Из всего, что Блу слышала о занятиях Ронана, это было, пожалуй, самым милым.

Зазвонил телефон – четкий, яркий звук, доносившийся со второго этажа.

– Тебе лучше подойти, – быстро сказал Ноа. – Скорее!

Блу слишком долго прожила с женщинами в доме номер 300 по Фокс-уэй, чтобы сомневаться в интуиции Ноа. Она рысью побежала за ним вверх по лестнице к входным дверям. Двери были заперты. Ноа отчаянно замахал руками в разные стороны; она еще не видела его таким встревоженным. Он выпалил:
– Я мог бы открыть ее, если…

"Если у него будет больше энергии", - подумала Блу. Она тут же взяла его за плечо. Мгновенно ощутив прилив сил, Ноа навалился на замок, раскачал защелку и распахнул дверь. Девочка поспешила к телефону.

– Алло? – выдохнула она в трубку. Старый черный телефонный аппарат на письменном столе был дисковым и полностью соответствовал страсти Гэнси к причудливым и едва ли функциональным вещам. Зная Гэнси, можно было предположить, что он установил здесь стационарную телефонную линию только для того, чтобы оправдать присутствие конкретно этого аппарата на своем столе.
– О, добрый день, дорогуша, – произнес незнакомый голос в трубке. Блу сразу различила явственный акцент. – А Ричард Гэнси на месте?
– Нет, – ответила Блу, – но я могу записать для него сообщение.

Похоже, что это покамест и была ее роль по жизни. Ноа ткнул ее в плечо ледяным пальцем:
– Скажи ему, кто ты.
– Я работаю с Гэнси, – добавила Блу. – Ну, в поисках силовой линии.
– А! – оживился голос. – Ну что же, очень приятно познакомиться. Как, ты сказала, тебя зовут? Я Роджер Мэлори.

Он как-то так интересно выговаривал букву «р», явно прилагая какие-то особые усилия для этого, и Блу едва понимала, что он говорит.
– Блу. Меня зовут Блу Сарджент.
– Блэр?
– Блу.
– Блейз?

Блу вздохнула:
– Джейн.
– А, Джейн! Мне показалось, что ты говоришь про какую-то синьку*. Очень приятно познакомиться, Джейн. Боюсь, у меня для Гэнси плохие новости. Пожалуйста, передай ему, что я попытался провести тот ритуал с одним из своих коллег… тот парень из Суррея, о котором я ему рассказывал, милейший человек, милейший, хоть и с жутким запахом изо рта… и все прошло не очень хорошо. С коллегой все будет в порядке, врачи говорят, что кожа заживет через несколько недель, пересадка прошла хорошо, судя по всему.

---
(* - Blue – «синий» или «синь»).
---


– Погодите, – остановила его Блу, хватая ближайший листок бумаги со стола Гэнси; похоже, он записывал на этом листке какие-то расчеты, но, поскольку он уже успел накалякать сверху кошку, нападавшую на человека, девочка решила, что этот листок вряд ли понадобится ему снова. – Я хочу записать то, что вы говорите. Это тот ритуал, чтобы пробудить силовую линию, верно? А что именно пошло не так?
– Очень трудно сказать, Джейн, очень трудно. Я могу сказать только то, что силовые линии куда мощнее, чем мы с Гэнси ожидали. Может, это магия, может, наука, но это, вне всяких сомнений, живая энергия. С моего коллеги буквально слезла кожа. Можно сказать, он выскочил из нее. Я был уверен, что потерял его; удивительно, сколько крови может потерять человек и при этом не умереть. О, когда будешь передавать мое сообщение Гэнси, не говори ему об этом. Этот мальчик крайне болезненно воспринимает тему смерти, и я не хочу, чтобы он расстраивался.

Блу что-то не замечала, чтобы Гэнси болезненно воспринимал смерть, но согласилась не говорить ему.
– Но вы пока что не сказали, что именно вы попытались сделать, – отметила она.
– О, разве я не сказал?
– Не-а. Так что мы можем случайно это испробовать, если не будем знать наверняка.

Мэлори хмыкнул. Впрочем, по звуку было похоже, что он пытался высосать взбитые сливки из чашки с горячим шоколадом.
– В самом деле, ты права. Все было довольно логично, и, по правде говоря, мы решили последовать одной из идей Гэнси, которой он поделился со мной давным-давно. Мы выложили новый круг из камней, у которых были прекрасные показатели излучения энергии – это, разумеется, терминология по работе с «волшебной лозой», Джейн. Я не знаю, насколько ты осведомлена обо всех этих вещах, но мне нравится, что в нашем деле появились девочки; силовые линии обычно исследуют мужчины, и я рад слышать, что такая милая девушка, как ты…
– Да, – согласилась Блу, – это чудесно. Мне тут очень интересно. Итак, вы выложили круг из камней?
– О, да, точно. Мы сложили круг из семи камней в месте, которое, как мы надеялись, могло быть центром силовой линии, и передвигали их до тех пор, пока не достигли высоких показателей излучения в центре круга. Очень похоже на фокусирование призмы, чтобы собрать свет в одной точке.
– И тогда с вашего партнера начала слезать кожа?
– Да, примерно в тот момент. Он снимал показания в центре круга и… мне очень жаль, но я не помню точно, что именно он сказал, поскольку я был шокирован тем, что произошло потом…. Но он, кажется, отпустил какой-то незначительный комментарий или шутку, или что-то такое… ну, знаешь, какая нынче молодежь, Гэнси и сам может быть крайне несерьезным…

Блу не была уверена в том, что Гэнси мог быть крайне несерьезным, но мысленно сделала себе пометку на будущее – понаблюдать за проявлениями этой черты в его характере.

– …и он сказал что-то о том, что сейчас из кожи вон вылезет или потеряет ее, ну, что-то в этом духе. Похоже, что эти вещи работают буквально. Я не знаю наверняка, каким образом слова могли вызвать какую-либо реакцию, и мы вряд ли пробудили эту линию, по крайней мере, не так, как следовало, но имеем то, что имеем. Очень печально, да.
– Но зато ваш партнер выжил, чтобы поведать об этом, – возразила Блу. Мэлори ответил:
– Ну, на самом деле рассказывать эту историю теперь приходится мне.

Она решила, что это шутка. В любом случае, она хохотнула и не почувствовала себя виноватой за это. Затем поблагодарила Мэлори, обменялась с ним еще какими-то вежливыми формальностями и положила трубку.

– Ноа? – обратилась она к комнате, поскольку сам Ноа исчез. Ответа не последовало, но снаружи она услышала хлопанье дверцы автомобиля и голоса. Блу прокрутила в голове услышанную от Мэлори фразу: «С моего коллеги буквально слезла кожа». У Блу не было проблем с восприятием смерти, но, представив себе эту картину в красках, она ужаснулась.

Мгновением позже она услыхала, как на первом этаже хлопнула входная дверь, и по лестнице затопали чьи-то ноги. Гэнси вошел первым и явно не ожидал увидеть здесь кого-либо, поскольку его лицо отражало всю глубину постигнутого им отчаяния, и он не успел привести свои черты в надлежащий вид. Увидев Блу, он мгновенно извлек откуда-то теплую, сердечную улыбку.

И это выглядело так убедительно. Она увидела его «настоящее» лицо всего на секунду, но даже тогда ей было трудно убедить себя в том, что улыбка фальшивая. Почему у парня, ведшего настолько беззаботную жизнь, возникала необходимость стремительно создавать такую убедительную фальшивую маску счастья? Она так и не смогла этого понять.

– Джейн! – живо воскликнул он, но ей показалось, что в его голосе прозвучала едва заметная нотка увиденной ею ранее печали, хотя его лицо никак и ничем этого не выражало. – Прости, что тебе пришлось самой сюда вламываться.

Над ухом у Блу прошелестел бесплотный голос Ноа – холодный, холодный шепот: «Они поссорились». Адам и Ронан вошли следом. Ронан согнулся почти вдвое под тяжестью огромного вещмешка и рюкзака, а Адам тащил помятую коробку с вещами, из которой торчал игрушечный робот-трансформер.
– Классный трансформер, – отметила Блу. – Это тот, который превращается в полицейскую машину?

Адам взглянул на нее, без тени улыбки, словно на самом деле не видел ее. Затем, помедлив чуть больше, чем надо, ответил:
– Да, это он.

Ронан с багажом направился к комнате Ноа, на ходу бурча «Ха. Ха. Ха» в такт своим шагам. Так звучит смех, когда смеется только один человек из всех присутствующих.

– Звонил этот чувак, – сказала Блу, поднимая со стола листок, на котором записала имя. Поскольку места на листке было мало, она втиснула его в рисунок с кошкой, и теперь казалось, будто кошка выкрикивает имя Мэлори.
– Мэлори, – повторил Гэнси с гораздо меньшим энтузиазмом, чем обычно. Пока Адам нес коробку в комнату следом за Ронаном, Гэнси смотрел ему в спину, прищурившись. Только когда дверь в комнату Ноа закрылась за ними, Гэнси отвел взгляд и посмотрел на Блу. Квартира казалась пустой без остальных, словно они вышли куда-то в другой мир, а не всего лишь в соседнюю комнату.
– Чего он хотел? – спросил Гэнси.
– Он попытался провести ритуал на силовой линии и что-то напортачил, а тот другой парень… его коллега вроде?.. В общем, он пострадал.
– Как пострадал?
– Просто пострадал. Сильно. Попал под воздействие энергии, – ответила Блу. Гэнси с силой стряхнул с ног туфли. Одна туфля пролетела над миниатюрой Генриетты, другая ударилась о боковую подпорку письменного стола и шлепнулась на пол. Гэнси едва слышно пробормотал:
– Йо-хо-хо.
– Ты вроде расстроен? – уточнила Блу.
– Что, правда?
– Из-за чего вы с Адамом поругались?

Гэнси бросил быстрый взгляд на закрытую дверь в комнату Ноа.
– Откуда ты узнала? – устало осведомился он, бросаясь на незастеленную кровать.
– Ой, да ладно, – Блу закатила глаза, ибо все равно узнала бы об этом, даже если бы Ноа ей не сказал. Гэнси буркнул что-то в скомканные простыни и махнул рукой в воздухе. Блу села на пол возле кровати и сложила руки на краешке в изголовье:
– Ты что-то сказал? Может, повторишь? Только подушку изо рта вытащи.

Гэнси не стал поворачивать к ней голову, поэтому его голос прозвучал глухо:
– Мои слова – смертельное оружие, и у меня нет врожденных навыков его обезвреживания. Я жив лишь потому, что Ноа умер. Ты можешь в это поверить? Какая шикарная была жертва, и какой шикарный подарок миру в моем лице, – он снова крутанул рукой в воздухе, не отнимая подушку от лица. Вероятно, все это должно было дать ей понять, что он шутит. Он продолжал:
– О, я знаю, что у меня сейчас приступ жалости к себе. Не обращай на меня внимания. Значит, Мэлори считает, что пробуждать силовую линию – неудачная мысль? Ну разумеется, что еще он может подумать. Очередной тупик – вот чего нам сейчас не хватает. Класс.
– Ты и впрямь себя жалеешь, – заявила ему Блу. Но ей вроде как нравилось. Ей ни разу не удавалось так долго созерцать Гэнси настоящего. Как жаль, что для этого он должен быть таким несчастным.
– Я почти закончил. Тебе не придется слишком долго это терпеть.
– Таким ты мне больше нравишься.

Почему-то от этого признания к щекам прилила кровь; она была рада, что он все еще зарывался лицом в подушку, а другие мальчишки оставались в комнате Ноа.
– Раздавленный и сломленный, – буркнул Гэнси. – Говорят, женщины любят как раз таких. Что еще он сказал? Тот парень сильно поранился?
– Да.
– Ну, значит, на этом все, – он перевернулся на спину и теперь смотрел на Блу снизу и вверх ногами. – Эта затея не стоит такого риска.
– Мне казалось, ты говорил, что тебе просто _необходимо_ найти Глендауэра.
– Так и есть, – ответил Гэнси. – Но вот _у них_ такой необходимости нет.
– И поэтому ты займешься этим в одиночку?
– Нет, я найду другой способ. Я бы очень хотел, чтобы энергия силовой линии подсветила какие-нибудь гигантские указатели и показала, где он, но раз так, значит, буду ковыряться по старинке. А что конкретно случилось с тем парнем?

Блу издала неопределенное, уклончивое хмыканье, вспомнив призыв Мэлори не сообщать Гэнси все подробности.

– Блу, – настойчиво повторил он. – Что с ним случилось?

Он смотрел на нее не мигая, словно таращиться на нее было гораздо проще, когда их лица были обращены друг к другу вверх тормашками.

– Тот парень сказал что-то про то, что может лишиться кожи, и, очевидно, это и случилось. Мэлори не хотел, чтобы я тебе говорила.

Гэнси поджал губы:
– Он все еще не забыл, как я… А, ладно. Значит, с того парня слезла кожа? Жуть какая.
– Где жуть? – спросил Адам, выходя из комнаты и шагая к ним. Ронан, мгновенно оценив позу Блу и лежавшего внизу Гэнси, отметил:
– Блу, если ты сейчас плюнешь, то попадешь прямо ему в глаз.

Гэнси на удивление быстро откатился на противоположную сторону кровати, бросив беглый взгляд на Адама и тут же отведя глаза.
– Блу говорит, что Мэлори попытался пробудить силовую линию, и человек, который помогал ему с ритуалом, серьезно пострадал. Так что мы не будем это делать. Не сейчас.
– Мне плевать на риск, – возразил Адам.
– Мне тоже, – подхватил Ронан, ковыряясь в зубах.
– Тебе нечего терять, – ответил Гэнси, кивая на Адама. Затем посмотрел на Ронана. – А тебе пофигу, жив ты или умер. Так что вы оба необъективны.
– А ты с этого ничего не поимеешь, – напомнила ему Блу. – Так что ты тоже необъективен, как и они. Но, наверное, я соглашусь с этим. Видишь же, что случилось с твоим британским другом.
– Спасибо, Джейн, что остаешься голосом разума, – поблагодарил ее Гэнси. – Ронан, не надо на меня так смотреть. С каких пор мы решили, что пробуждение силовой линии – единственный способ найти Глендауэра?
– У нас нет времени искать другой способ, – настаивал Адам. – Если Уэлк пробудит ее первым, он получит преимущество. Вдобавок, он свободно говорит по-латыни. А что если деревья знают? Если он найдет Глендауэра, получит от него милость, и тогда уже не удастся привлечь его к ответственности за убийство Ноа. Игра окончена, плохиш победил.

С лица Гэнси исчезли все признаки уязвимости, когда он сел на краю кровати и опустил ноги на пол:
– Это плохая идея, Адам. Найди мне способ сделать это так, чтобы никто не пострадал, и тогда я обеими руками за. А до тех пор – будем ждать.
– У нас _нет времени_! – с нажимом повторил Адам. – Персефона ведь сказала, что в следующие несколько дней кто-то пробудит силовую линию.

Гэнси встал с кровати:
– Адам, ты же видишь, что происходит. На другом конце света кто-то лишился кожи, потому что баловался с силовой линией. Мы же _видели_ Кэйбсуотер. Это не игра. Это все по-настоящему, это невероятная мощь, и _нам нельзя портачить_.

Он уставился Адаму в глаза и смотрел долго, очень долго. На лице Адама проступило какое-то совершенно незнакомое выражение. Блу, глядя на него, поняла, что совсем его не знает. Совсем. В памяти всплыла картина, как он протягивал карту таро ее матери, и когда она вспомнила, как Мора истолковала для него двойку мечей, то с грустью подумала: «Моя мать отлично знает свое дело».

– Иногда, – вымолвил Адам, – я понятия не имею, как ты уживаешься с самим собой.




Глава 40

Баррингтон Уэлк был недоволен поведением Нив. Прежде всего, с первого же момента, как она села в его машину, она только и делала, что поедала крекеры с хумусом, и запах чеснока вкупе с хрустом крекеров неимоверно его раздражал. Всю неделю его посещали самые тревожные мысли, какие только можно было вообразить, и мысль о том, что Нив сейчас усыпает водительское сиденье крошками, тревожила его не меньше, чем все прочие. А еще первое, что она сделала, едва они обменялись приветствиями – шарахнула его электрошокером. За этим последовало полное бесчестье: она связала его и оставила лежать на заднем сиденье его собственной машины.

«Мало того, что мне приходится иметь дело с дерьмовой тачкой, – подумал Уэлк, – теперь я еще и умру в ней».

Она не говорила, что собирается убить его, но Уэлк провел последние сорок минут, созерцая исключительно пол возле заднего сиденья. На полу лежала большая глиняная миска с набором свечей, ножниц и ножей. Ножи имели внушительные размеры и зловещий вид, но необязательно сулили неминуемую смерть. А вот резиновые перчатки на руках Нив и запасная пара в миске – явно на нее намекали.

Уэлк также не мог наверняка сказать, едут ли они к силовой линии, но судя по тому, как долго Нив читала дневник Гэнси, прежде чем тронуться с места, он подозревал, что именно туда они и направляются. Уэлк не был особо прозорлив, но подумал, что его судьба, вероятно, повторит судьбу Черни, которую он сам определил семь лет назад.

Значит, ритуальная смерть. Его принесут в жертву, и его кровь будет стекать на землю и проникать все глубже и глубже в недра, пока не достигнет спящей силовой линии. Потирая связанные кисти друг о друга, он повернул голову к Нив; та одной рукой держала руль, а другой закидывала в рот крекеры с хумусом. В довершение всего она еще и слушала в его проигрывателе диск с какой-то трансовой музыкой, сопровождавшейся звуками природы. Возможно, готовилась к ритуалу.

Его смерть на силовой линии определенно замкнет круг, подумал Уэлк. Впрочем, его это мало интересовало. Он жаждал вернуть свою старую машину и утраченное уважение окружающих. Он хотел нормально спать по ночам. Ему нравились языки, умершие достаточно давно, чтобы больше никогда не меняться. Ему недоставало гуакамоле, приготовленного шеф-поваром его родителей, давно канувшим в лету.

А еще Нив все-таки связала его недостаточно крепко.



Глава 41

Побывав на фабрике Монмут, Блу вернулась домой и сразу удалилась к своему любимому буку на заднем дворе, чтобы поучить там уроки. Однако она обнаружила, что куда меньше времени тратит на решение математических примеров, чем на обдумывание того, что творится с Ноа, или с Гэнси, или с Адамом. В итоге она просто сдалась и откинулась спиной на ствол дерева, когда во дворе появился Адам и шагнул в призрачную зеленую тень дерева со стороны дома.

– Персефона сказала, что ты здесь, – произнес он, зависнув на самом краю тени. Блу хотела было посочувствовать ему («мне так жаль, что так вышло с твоим отцом»), но вместо этого просто протянула ему руку. Адам судорожно вздохнул, и его тело при этом содрогнулось так, что она заметила это даже с расстояния трех метров. Он беззвучно сел рядом с ней, а затем опустил голову ей на колени, закрыв лицо руками.

Блу так удивилась этому, что отреагировала не сразу, лишь бросила взгляд через плечо, дабы убедиться, что ствол дерева заслоняет их от окон дома. К ней словно приблизился дикий зверек, и она была одновременно и польщена его доверием, и боялась спугнуть его. Через некоторое время, расхрабрившись, она осторожно погладила его по тонким тусклым прядкам волос, глядя ему в затылок. В груди что-то глухо заворковало, вызывая в ней отчаянное желание прикоснуться к нему и вдохнуть исходивший от него запах пыли и машинного масла.
– У тебя волосы цвета земли, – заметила она.
– Они знают, откуда произошли.
– Это забавно, – констатировала Блу, – ведь тогда и мои должны быть такого же цвета.

Его плечи шевельнулись в ответ. Мгновение спустя он произнес:
– Порой мне страшно, что он никогда не поймет меня до конца.

Она погладила его за ухом кончиком пальца. Это было опасное, волнующее ощущение, но не настолько опасное и волнующее, как если бы он в этот момент смотрел на нее.
– Я скажу это только один раз и больше к этому возвращаться не буду, – сказала она. – Мне кажется, ты очень-очень храбрый.

Он долго молчал, пожалуй, слишком долго. Где-то на улице проехала машина. Ветер шелестел в листьях бука, переворачивая их лицевой стороной вниз, а это значило, что скоро может пойти дождь. Не поднимая головы, Адам выдал:
– Я хочу тебя поцеловать, Блу, и мне все равно, доросла ты до этого или нет.

Пальцы Блу перестали двигаться.

– Мне не хотелось бы делать тебе больно, – предупредила она. Он оторвался от нее и сел, отодвинувшись на несколько сантиметров. Его лицо ничего не выражало, совсем ничего из того, что она видела на нем раньше, когда он хотел поцеловать ее.
– Во мне и без того полно боли.

Блу показалось, что сейчас он имел в виду совсем не поцелуи, и ее щеки вспыхнули. Он явно не собирался целовать ее, а даже если бы и собирался, то все должно было быть совсем не так.
– Есть вещи и похуже того, что случилось с тобой, – осторожно заметила она.

Он сглотнул и отвернулся, явно уязвленный ее тоном или словами. Его руки безвольно лежали на коленях. «Если бы я была кем-то другим, – подумала она, – сейчас случился бы мой первый поцелуй». Интересно, каково было бы поцеловать этого изголодавшегося, всеми позаброшенного парня?

Адам следил взглядом за пятнами света, танцевавшими в листьях у них над головой. Не глядя на Блу, он произнес:
– Я не помню, что твоя мать сказала мне тогда, на сеансе гадания. Как я должен был решить свою проблему. Что это за выбор, который я не могу сделать?

Блу вздохнула. Так вот в чем дело. И ведь она знала об этом все время, хотя он и не знал.
– Тебе нужно найти третий вариант, – сказала она. – И в следующий раз захвати с собой блокнот.
– Не припоминаю, чтобы она что-нибудь говорила про блокнот.
– Это не она, это я тебе сейчас говорю. В следующий раз, когда тебе будут гадать на картах, лучше записывать. Таким образом, ты сможешь сравнить результаты с тем, что будет происходить впоследствии, и поймешь, хороший ли экстрасенс тебе попался.

Вот теперь он посмотрел на нее, но она не была уверена, действительно ли он _смотрит_ на нее.
– В следующий раз так и сделаю.
– На этот раз я тебе подскажу, – предложила Блу, запрокидывая голову и поднимаясь на ноги. Ее пальцы и кожа жаждали прильнуть к мальчишке, с которым она держалась за руки пару дней назад, но тот мальчик совсем не был похож на этого, который стоял сейчас перед ней.
– Моя мать – хорошая ясновидящая.

Сунув руки в карманы, он потерся щекой о собственное плечо:
– Значит, ты считаешь, что мне следует ее послушать?
– Нет, тебе следует послушать меня.

Наспех состроенная им улыбка была настолько хрупкой, что могла разбиться в любой момент:
– И что же ты мне советуешь?

Внезапно Блу испугалась за него.

– Оставайся храбрым.

––––



Кровь была везде.

«Теперь-то ты доволен, Адам»? – прорычал Ронан. Он стоял на коленях рядом с Гэнси, в консульсиях дергавшимся на земле. Блу уставилась на Адама, и ужас, написанный на ее лице, был для него страшнее всего на свете. Это он во всем виноват. Черты Ронана невозможно искажены болью потери. _Неужели ты хотел этого?_

Поначалу, открыв глаза после этого кровожадного сна, Адам не сообразил, где находится. Руки и ноги дрожали от адреналина. Ему казалось, что он завис в пространстве, что вокруг него все перекошено и искажено, что света было слишком мало, что над головой слишком много места, и звук его дыхания не отражается от стен, как он привык. Затем он вспомнил: он в комнате Ноа с высоченным потолком и тесными стенами. Его охватила новая волна страданий, и он довольно четко определил их источник: тоска по дому. Бесчисленное количество минут Адам лежал с открытыми глазами, пытаясь вразумить себя. Логически он понимал, что у него нет причин тосковать, что у него просто-напросто разыгрался стокгольмский синдром, связанный с его поработителями – ведь он считал проявлением доброты те моменты, когда отец хотя бы не бил его. Объективно он знал, что над ним учиняют насилие. Он знал, что повреждения гораздо более глубоки, чем любой синяк, с которым он являлся в школу. Он мог до бесконечности препарировать свою реакцию, сомневаться в своих чувствах и гадать, будет ли он бить своего ребенка, когда вырастет.

Но сейчас, лежа в темноте, он мог думать только об одном: «Мама больше никогда не захочет говорить со мной».

«У меня больше нет дома».

Призрак Глендауэра и силовая линия не выходили у него из головы. Они казались ему ближе, чем когда-либо, но и вероятность успешного исхода казалась слабее, чем когда-либо. Где-то рыскал Уэлк, искавший силовую линию куда дольше Гэнси. Наверняка он, будучи предоставлен самому себе, найдет то, что искал, гораздо быстрее, чем они.

"Нам нужно пробудить силовую линию".

Голова Адама пухла от мыслей: последний удар, полученный от отца; Чушка, останавливающаяся рядом с ним, и сидящий внутри Гэнси; двойник Ронана у кассы в магазине в тот день, когда он решил, что должен учиться в Эгленби; кулак Ронана, врезающийся в лицо Пэрриша-старшего. Его переполняло такое количество желаний и приоритетов, коих было чересчур для него одного, и все они казались ему безнадежными. Вот бы не нужно было так много работать, и поступать в хороший колледж, и хорошо выглядеть в галстуке, да еще не испытывать мучительное чувство голода после того, как съел скудный бутерброд, взятый с собой на работу, и водить сверкающий «ауди», на который Гэнси однажды остановился поглядеть после школы вместе с Адамом, и пойти домой, и самому ударить отца, и купить квартиру с гранитными столешницами и гигантским телевизором, по размерам превосходившим письменный стол Гэнси, и быть хоть где-нибудь на своем месте, и поехать домой, поехать домой, поехать домой.

Если они пробудят силовую линию, если они найдут Глендауэра, он мог бы заполучить все это. Ну, или большую часть желаемого.

Но перед ним снова вставал изломанный силуэт Гэнси, и он снова вспоминал обиду на лице друга, когда они поругались сегодня. Адам просто не мог, не мог подвергнуть Гэнси такой опасности.

Но он также не мог позволить Уэлку влезть в это дело и забрать все, над чем они так долго и упорно трудились. Подождем! Гэнси всегда мог позволить себе ждать. Адам же был лишен этой привилегии.

Значит, решено. Адам тихонько встал и так же тихонько собрал вещи в сумку. Он не представлял, что может ему понадобиться. Он вытащил из-под кровати пистолет и долго смотрел на него – черный, зловещий силуэт на деревянном полу. Гэнси сегодня видел, как он доставал его из сумки.
– Это еще что такое? – требовательно спросил он, явно перепуганный до полусмерти.
– Ты знаешь, что это, – ответил ему тогда Адам. Это был пистолет Пэрриша-старшего, и хотя шансы на то, что отец применит оружие против матери, были невелики, Адам решил не рисковать. Тревога Гэнси при виде оружия была едва ли не осязаемой. Возможно, подумал Адам, это из-за того, что Уэлк совсем недавно угрожал ему пистолетом.
– Я не хочу, чтобы эта штука хранилась здесь.
– Я не могу его продать, – сказал Адам. – Я уже думал об этом. Но я не могу сделать это законно. Пистолет зарегистрирован на его имя.
– Но наверняка же есть какой-то способ избавиться от него. Закопай его где-нибудь.
– И чтоб его откопал какой-нибудь ребенок?
– Я не хочу, чтобы у нас в доме был пистолет.
– Я придумаю, куда его девать, – пообещал Адам. – Но я не мог оставить его там. Только не сейчас.

Адам не хотел брать с собой пистолет сегодня. Ну, не очень хотел.
Но он не знал, чем ему придется пожертвовать.

Он проверил предохранитель и сунул пистолет в сумку. Поднявшись на ноги, повернулся к двери и едва успел подавить вырвавшийся из горла звук. Прямо перед ним стоял Ноа, сверкая запавшими глазами на уровне глаз Адама, разбитая щека – на одном уровне с поврежденным ухом Адама, бездыханный рот – в нескольких сантиметрах от судорожного вздоха Адама сквозь сжатые зубы. В отсутствие Блу, придававшей ему сил, в отсутствие Гэнси, делавшего его человеком, в отсутствие Ронана, дарившего ему ощущение, что здесь он был своим – Ноа выглядел устрашающе.

– Не упусти свой шанс, – прошептал Ноа.
– Я очень стараюсь, – ответил Адам, поднимая сумку. Пистолет внутри, казалось, придавал ей немыслимый вес. "Я ведь проверил предохранитель? Проверил. Я знаю, что проверил". Когда он выпрямился, Ноа уже исчез. Адам прошел сквозь черный, ледяной воздух на том месте, где он только что стоял, и открыл дверь. Гэнси свернулся на кровати калачиком, в ушах наушники, глаза закрыты. Даже частично лишившись слуха, Адам все равно расслышал отдаленные звуки музыки – и неважно, какой именно – которую Гэнси выбрал вместо колыбельной, чтобы не оставаться совсем одному.

"Я ведь не предаю его, - подумал Адам. - Мы все равно делаем это вместе. Но, когда я вернусь, мы уже будем на равных".

Его друг даже не пошевелился, когда Адам тихонько вышел за дверь. Его провожал лишь шепот ночного ветра, шелестевшего в ветвях деревьев Генриетты.




Глава 42

Гэнси проснулся посреди ночи от бившего ему в лицо лунного света.

Затем, протерев глаза как следует, он понял, что луны в небе не было – это несколько городских фонарей отражались тусклым фиолетовым пятном от низко нависших над землей туч, а окна были забрызганы дождевыми каплями.

Луны в небе не было, но его разбудило что-то, похожее на бивший в лицо свет из окна. Ему показалось, что он услышал голос Ноа где-то вдалеке. Волосы у него на руках встали дыбом.

– Я не понимаю, – прошептал он. – Прости. Ноа, можешь повторить погромче?

Волосы встали дыбом и на загривке. Дыхание повисло белым облачком во внезапно ледяном воздухе. Голос Ноа произнес:
– Адам.

Гэнси выбрался из постели, но было уже поздно. В старой комнате Ноа Адама уже не было. Вещи разбросаны. Он собрал то, что ему было нужно, и ушел. Впрочем, нет – одежду оставил. Значит, ушел не навсегда.

– Ронан, вставай! – Гэнси толкнул дверь в комнату Ронана и, не дожидаясь ответа, выскочил на лестничную площадку, чтобы высунуться в разбитое окно, выходившее на парковку. На улице висела туманная завеса дождя, мелкая изморось окаймляла далекие светящиеся окна домов расплывчатым ореолом. Гэнси уже знал, что увидит, но реальность все равно стала для него шоком: «камаро» на парковке не оказалось. Для Адама завести без ключа эту машину было куда проще, чем «БМВ» Ронана. Вероятно, именно рев двигателя и разбудил Гэнси, а лунный свет был лишь воспоминанием о пробуждении в одну из предыдущих ночей.

– Блин, Гэнси, ну что опять? – поинтересовался Ронан, стоя в дверях, ведших на лестницу, и поскребывая затылок. Гэнси не хотел говорить это вслух. Если он озвучит это, значит, это правда, значит, это уже произошло, Адам и прямь это сделал. Было бы куда проще, если бы это был Ронан. От Ронана он бы ожидал чего-то подобного. Но только не от Адама. _Не от Адама_.

"Я ведь говорил ему, говорил же? Я сказал, что нам нужно выждать. Не может быть, чтобы он не понял меня".

Гэнси попытался осмыслить ситуацию под другим углом, даже под несколькими, но, с какой стороны ни подойди, а все равно было очень больно и легче не становилось. Внутри что-то давало трещины, снова и снова.

– Что происходит? – спросил Ронан уже совсем другим тоном.

Ему ничего не оставалось, кроме как произнести это вслух.

– Адам уехал пробуждать силовую линию.



Глава 43

Буквально в двух километрах от фабрики, в доме номер 300 по Фокс-уэй, Блу подняла голову на стук в покрытую трещинами дверь ее комнаты.
– Ты спишь? – спросила Мора.
– Сплю, – буркнула Блу.

Мора открыла дверь и вошла.
– У тебя горел свет, – заметила она и, вздохнув, присела на краешек кровати дочери. В неярком свете лампы она выглядела нежной и тихой, как поэма. Несколько минут, тянувшихся бесконечно долго, она не произносила ни слова, лишь перебирала отобранные Блу для вечернего чтения книги, лежавшие на карточном столике, придвинутом к краю матраца. Подобная тишина в их взаимоотношениях была им не в диковинку: сколько Блу себя помнила, мать часто приходила к ней в комнату по вечерам, и обе подолгу читали, примостившись на разных концах кровати. Ее старенький матрац казался более просторным, когда Блу была маленькой, но теперь, когда она уже доросла до полноразмерного человека, сидеть на нем вдвоем и не тыкаться друг в друга коленями и локтями уже не получалось.

Потеребив книги Блу несколько минут, Мора сложила руки на коленях и осмотрела крохотную комнату. Здесь горел тусклый зеленоватый свет благодаря абажуру на ночном столике. На стене напротив кровати Блу прикрепила вырезанные из холстины деревья, украшенные коллажами сушеных живых и бумажных листьев, а дверцу шкафа целиком покрывали засушенные цветы. Большинство выглядело довольно симпатично, но некоторые уже успели слегка обтрепаться. С потолочного вентилятора свисали разноцветные перья и ленты кружев. Блу прожила в этой комнате все шестнадцать лет своей жизни, и комната выглядела на все эти годы.

– Мне кажется, я должна извиниться, – наконец, проронила Мора. Блу, без особого успеха читавшая и перечитывавшая домашнее задание по американской литературе, отложила книгу:
– За что?
– Наверное, за то, что не была честна с тобой. Знаешь, быть матерью вовсе нелегко. В этом виноват Санта-Клаус. Ты тратишь уйму сил, чтобы твой ребенок не знал, что Санта-Клаус ненастоящий, и, в конце концов, уже не знаешь, когда следует остановиться.
– Мам, я еще в шесть лет увидела, как вы с Каллой заворачивали подарки для меня.
– Это метафора, Блу.

Блу постучала пальцами по своему учебнику:
– Метафора должна прояснять, о чем речь, предоставляя какой-нибудь пример. А ты мне сейчас ничего не прояснила.
– Ты знаешь, что я хотела сказать, или нет?
– Ты, видимо, хочешь извиниться за то, что не рассказала мне о Щекотуне.

Мора бросила на дверь ненавистный взгляд, словно за дверью стояла Калла:
– Мне не хотелось бы, чтобы ты его так называла.
– Если бы ты сама рассказала мне о нем, я бы не пользовалась тем, что узнала от Каллы.
– Что ж, справедливо.
– Так как же его звали на самом деле?

Мать легла на спину. Она лежала поперек матраца, так что ей пришлось подтянуть колени и упереться ногами в край кровати, а Блу пришлось подтянуть колени к груди, чтобы Мора не улеглась прямо на них.
– Артемус.
– Неудивительно, что ты звала его Щекотуном, – съязвила Блу. И добавила, прежде чем Мора успела ответить: – Погоди-ка… Артемус ведь римское имя? Латинское?
– Да. И не такое уж плохое имя. Разве я учила тебя осуждать людей?
– Конечно, учила, – ответила Блу, гадая, не совпадение ли, что в ее жизни в данный момент появилось так много латыни. Сказывалось влияние Гэнси: совпадения больше не казались ей случайными.
– Вероятно, – согласилась Мора, поразмыслив мгновение. – Так что слушай, это все, что я знаю. Думается мне, твой отец был как-то связан с Кэйбсуотером или силовой линией. Задолго до того, как ты родилась, мы с Каллой и Персефоной баловались с вещами, с которыми нам явно не следовало баловаться…
– Наркотики?
– Магические ритуалы. А ты часом не балуешься наркотой?
– Нет. Но, возможно, я балуюсь ритуалами.
– Уж лучше бы ты баловалась наркотой.
– Наркота мне неинтересна. Ее эффект уже подтвержден и доказан, разве это весело? Расскажи мне больше.

Мора отбила пальцами какой-то ритм у себя на животе, глядя в потолок. Блу написала на потолке текст стихотворения, так что, возможно, она просто пыталась его прочесть.
– Ну, он появился сразу после ритуала. Думаю, он был заключен где-то в Кэйбсуотере, а мы освободили его.
– И ты ни разу не спросила?
– Мы… у нас были не те отношения, чтобы спрашивать.
– Вообще-то, я не хочу знать, какие у вас были отношения, раз уж в этих отношениях не было места разговорам.
– Мы разговаривали. Он, в общем, довольно приличный парень, – возразила Мора. – Очень добрый. Но он не любил людей. Он считал, что нам следует больше интересоваться окружающим миром и волноваться о том, как наши действия могут повлиять на ход истории далеко в будущем. Мне нравилась эта его черта. Он не строил из себя морализатора. Он просто был таким.
– Зачем ты мне все это рассказываешь? – осведомилась Блу, ибо ей не очень нравилось видеть, как у матери подрагивают губы.
– Ты сказала, что хочешь знать о нем. Я рассказывала тебе о нем, потому что ты очень на него похожа. Ему бы точно понравилась твоя комната со всем этим дерьмом, которое ты налепила на стены.
– Ну спасибо, – буркнула Блу. – Так почему он ушел?

Едва задав этот вопрос, она поняла, что это, вероятно, слишком уж прямолинейно.

– Он не уходил, – ответила Мора. – Он исчез. Сразу как ты родилась.
– Это и называется «ушел».
– Он вряд ли сделал это нарочно. Ну, поначалу мне так тоже казалось. Но потом я поразмыслила над этим, узнала побольше о Генриетте, и теперь… Ты очень странный ребенок. Я никогда не встречала людей, которые усиливают дар ясновидящих. Я не совсем уверена, что мы случайно не провели еще какой-нибудь ритуал, когда ты родилась. Ну, в смысле, ритуал, где твое рождение было последним элементом. Может, из-за этого он снова застрял там, откуда мы его уже однажды вытащили.
– Значит, ты считаешь, что это я виновата? – возмутилась Блу.
– Не будь дурочкой, – Мора села. Волосы у нее растрепались после того, как она повалялась на кровати. – Ты была младенцем, как ты вообще могла повлиять на что-либо? Я просто подумала, что, может, именно поэтому все так и сложилось. И поэтому я позвонила Нив и попросила ее помочь мне поискать его. Я хотела, чтоб ты поняла, для чего я позвала ее.
– А ты вообще знала ее?

Мора покачала головой:
– Пфф. Мы не росли вместе, но несколько раз встречались, на день-другой. Мы никогда не были подругами, и тем более не были сестрами. Но ее репутация… Я не думала, что все так странно обернется.

В коридоре послышались негромкие шаги, а затем в дверях возникла Персефона. Мора вздохнула и уставилась на свои колени, словно ожидала этого.
– Мне не хотелось бы мешать вам, – промолвила Персефона, – но через три или семь минут «черноперые» парни Блу подъедут к нашему дому и будут торчать в машине, пытаясь придумать, как бы им выманить ее на улицу и уговорить поехать с ними.

Мора потерла лоб между бровями:
– Я знаю.

У Блу отчаянно заколотилось сердце:
– Это предсказание кажется до ужаса конкретным.

Персефона и ее мать обменялись мимолетными взглядами.
– Об этом я тоже говорила не всю правду, – уточнила Мора. – Иногда Персефона, Калла и я можем выдавать очень конкретные предсказания.
– Только иногда, – эхом повторила Персефона и, чуть погрустнев, добавила, – похоже, все чаще и чаще в последнее время.
– Все меняется, – подтвердила Мора.

В двери возник еще один силуэт.
– А еще Нив до сих пор не вернулась, – объявила Калла. – И она сломала машину. Двигатель не заводится.

За окном послышался звук подъезжающего к дому автомобиля. Блу умоляюще посмотрела на мать. Вместо ответа Мора взглянула на Каллу и Персефону:
– Скажите мне, что мы ошибаемся.

Персефона мягко произнесла:
– Ты же знаешь, что я не могу это сказать, Мора.

Мора встала:
– Тогда ты езжай с ними. Мы разберемся с Нив. Надеюсь, ты знаешь, во что вляпываешься, Блу. Это очень и очень серьезно.

– Могу себе представить, – отчеканила Блу.




Глава 44

Есть деревья, а есть деревья в ночи. С наступлением темноты деревья теряют цвет и размеры и начинают двигаться. Когда Адам прибыл в Кэйбсуотер, лес показался ему живым существом. Ветер, гулявший в листве, был подобен стону при выдохе, а шепот дождевых капель по переплетениям ветвей звучал как приглушенный вдох сквозь зубы. В воздухе пахло мокрой землей.

Адам направил луч фонарика на линию деревьев на опушке. Свет едва проникал под полог ветвей и листьев и гас, судорожно проглоченный весенним дождем, уже промочившим волосы парня насквозь.

«И чего бы мне не сделать это засветло», – подумал Адам.

Нет, у него не было боязни темноты. Такая фобия означала бы иррациональность страха, а Адам подозревал, что в Кэйбсуотере после заката было много такого, чего следовало бы бояться. «По крайней мере, – решил он, – если Уэлк здесь и тоже пользуется фонариком, я сразу увижу его». Это слабо утешало, но Адам зашел слишком далеко, чтобы возвращаться. Он осмотрелся еще раз – здесь ему все время казалось, что за ним наблюдают – а затем перешагнул невидимый поток крохотного ручья и вошел в лес.

В глаза ударил яркий свет.

Низко опустив подбородок и зажмурившись, он заслонил лицо рукой с фонариком. Под веками полыхало алым от резкого перехода из темноты на свет. Очень медленно Адам снова открыл глаза. Вокруг него лес мерцал полуденным светом. Свод ветвей прорезали тоненькие лучики, пестря золотом на поверхности мелкого ручья, протекавшего слева от него. Под косыми солнечными лучами листья переливались желтым, коричневым, розовым. Пушистый лишайник на стволах деревьев приобрел тускло-оранжевый оттенок.

Кожа на руке Адама, которой он заслонял лицо, порозовела и даже обрела легкий загорелый тон. Потоки воздуха медленно обтекали тело, почти осязаемые, искрящиеся золотистыми пылинками, каждая из которых сияла будто крошечный фонарик.

Никаких признаков ночи, и среди деревьев – ни единой живой души.

Над головой у него прокричала птица – первое, что он услышал в этом лесу. Протяжная мелодия из четырех-пяти нот, будто трубный глас. Так гудели охотничьи рожки по осени. Вдаль, вдаль, вдаль. Эта горьковато-сладкая красота Кэйбсуотера приводила его в благоговейный трепет и в то же время вызывала у него приступ грусти.

«Это место не должно было существовать», – подумал Адам и внезапно, опомнившись, вызвал в голове прямо противоположную мысль. Кэйбсуотер стал светлым, едва Адам пожелал, чтобы здесь было не так темно, так же, как изменился цвет рыбок в маленьком пруду, едва Гэнси подумал о том, что им лучше бы быть красными. Кэйбсуотер действовал так же буквально, как и Ронан. Адам не знал, возможно ли развоплотить его одной только силой мысли, но не хотел это выяснять.

Нужно тщательнее контролировать мысли.

Выключив фонарик, Адам опустил его в сумку и направился вдоль ручья, по которому они шли в самый первый визит сюда. От дождя в нем прибавилось воды, и теперь было гораздо легче следовать вдоль него к самому источнику, прокладывая путь вниз по склону по прибитой к земле траве. Впереди Адам заметил движение отраженного света на стволах деревьев; яркие косые лучи преломлялись о поверхность таинственного пруда, который ребята обнаружили в первый день. Он почти у цели.

Он споткнулся. Нога подвернулась на чем-то неумолимом и неожиданном.
Это еще что такое?

Под ногами у него оказалась широкая пустая миска. Ее бока отливали мерзким оттенком лилового. Это столь явное творение рук человеческих смотрелось здесь весьма странно.

Озадаченный Адам перевел взгляд с миски на свои ноги, а затем заметил вторую миску примерно в десяти шагах, такую же странную и загадочную среди розовых и желтых листьев. Вторая миска была точно такой же, как та, о которую он споткнулся, с той лишь разницей, что ее до краев наполняла какая-то темная жидкость. И снова Адам был потрясен тем, насколько неуместен здесь, среди деревьев, этот предмет, определенно созданный человеком. А затем он опять удивился, когда понял, что поверхность жидкости в миске была до странного гладкой и ровной; ни единый листок, ни единая веточка, ни одно насекомое не коснулось черного зеркала. А это значит, что эту миску наполнили совсем недавно.

А это значит…
По венам покатилась волна адреналина за секунду до того, как он услышал чей-то голос.



Лежа связанным на заднем сиденье машины, Уэлк никак не мог решить, когда же следует попытаться отвоевать себе свободу. У Нив определенно был какой-то план, чего Уэлк не мог сказать о себе. И она вряд ли попытается убить его, пока не обустроит здесь все необходимое для ритуала, так что Уэлк позволил ей отвезти его сюда, на опушку леса, на его же машине, в которой теперь нестерпимо воняло чесноком и всюду валялись крошки. Нив оказалась недостаточно храброй, чтобы съехать на машине на бездорожье – и Уэлк был благодарен за это судьбе. Она припарковалась на небольшом, усыпанном мелким гравием пятачке и заставила его пройти остаток пути на своих двоих. На улице еще не стемнело, но Уэлк все равно то и дело спотыкался о заросшие травой холмики.

– Прости, – сказала ему Нив. – Я пыталась нагуглить по карте какое-нибудь место для парковки поближе, но не нашла.

Уэлк, которого в Нив раздражало абсолютно все, начиная ее мягкими миленькими ручками и измятой длинной юбкой и заканчивая кудряшками, без особой любезности буркнул в ответ:
– С чего вдруг ты решила извиняться? Разве ты не планируешь убить меня?

Нив поморщилась:
– Ну зачем ты так говоришь? Ты должен стать жертвой. Быть жертвой – довольно почетное занятие, основанное на давних и очень красивых традициях. Тем более, ты это заслужил. Это справедливо.
– Если ты убьешь меня, не значит ли это, что кто-то другой должен будет убить тебя, дабы восстановить справедливость? – огрызнулся Уэлк. – Ну, где-нибудь в будущем?

Он споткнулся об очередной заросший холмик, и на этот раз Нив не стала ни извиняться, ни отвечать на его вопросы. Вместо этого она уставилась на него долгим, бесконечно долгим взглядом. Не столько всепроникающим, сколько исчерпывающе утомительным.
– Должна признать, Баррингтон, что на очень краткий миг я даже слегка сожалела, что выбрала тебя. Ты казался очень приятным человеком, пока я не пырнула тебя электрошокером.

Поддерживать цивилизованную беседу после того, как один из собеседников ударил другого шокером, не так-то просто, поэтому оба молчали весь остаток пути. Уэлк почувствовал себя странно, снова оказавшись в лесу, где он видел Черни живым в последний раз. Ну лес и лес, подумаешь. С чего бы ему волноваться после возвращения сюда, в особенности в другое время суток. Но что-то в атмосфере мгновенно напомнило ему о том дне, когда он стоял здесь со скейтбордом в руках и прислушивался к скорбному вопросу, потонувшему в судорожных вздохах умиравшего на его глазах Черни.

В голове разом зашептали голоса, потрескивая, будто разгорающийся костер, но Уэлк проигнорировал их.

Он скучал по своей старой жизни. Скучал по абсолютно всему, что ей сопутствовало: беззаботность, экстравагантные рождественские обеды дома, педаль газа под ногой, уйма свободного времени, которую он воспринимал как благословение, а не пустое проклятие. Он скучал по тем временам, когда прогуливал уроки, и ходил на уроки, и разрисовывал дорожный знак с названием города на шоссе I-64 после того, как совершенно умопомрачительно напился в свой день рождения.

Он скучал по Черни.

Он ни разу не позволил себе подумать об этом за прошедшие семь лет. Вместо этого он попытался убедить себя в бесполезности Черни. Попытался напомнить себе о практической пользе его смерти.

Но потом он вспомнил звук, который издал Черни, когда Уэлк нанес ему первый удар.

Нив не требовалось приказывать Уэлку сидеть тихо, пока она готовилась к ритуалу. Пока она устанавливала пять точек для пентаграммы при помощи незажженной свечи, зажженной свечи, пустой миски, миски с жидкостью и трех маленьких косточек, выложенных треугольником, он сидел, подтянув колени к подбородку, со связанными за спиной руками, и отчаянно желал найти в себе силы заплакать. Что угодно, только бы снять со своей души хотя бы часть этой неимоверной тяжести.

Нив мельком взглянула на него и решила, что он расстроен своей неминуемой смертью.
– О, – мягко произнесла она, – ну не надо так. Это будет не очень больно. – Поразмыслив немного, она добавила: – Ну, по крайней мере, болеть будет недолго.
– И как ты убьешь меня? Как работает этот ритуал?

Нив нахмурилась, глядя на него:
– Это сложный вопрос. Все равно что спрашивать художника, почему он выбрал конкретный цвет. Иногда дело не в _процессе_, а в _ощущении_.
– Прекрасно, – пробурчал Уэлк. – И что же ты чувствуешь?

Нив прижала сиреневый ноготок идеальной формы к губам, обозревая проделанную ею работу:
– Я выложила пентаграмму. Это мощная фигура для любого заклинания, и я умею с ней работать. Многим она не по силам или же ограничивает их возможности, но я ею вполне довольна. Горящая свеча предназначается для того, чтобы отдать энергию, а незажженная – чтобы притянуть энергию. Гадальная чаша – чтобы увидеть другой мир, а пустая – для того, чтобы другой мир мог ее наполнить. Я скрестила косточки лапок трех убитых мной воронов, чтобы показать дороге мертвых природу заклинания, которое собираюсь сотворить. А теперь я пущу тебе кровь в центре пентаграммы и буду взывать к силовой линии, чтобы она пробудилась.

Произнеся это, она пристально уставилась на Уэлка и продолжила:
– Возможно, какие-то мелкие детали поменяются в процессе. Здесь надо уметь быть гибкой. Люди редко проявляют интерес к технике моей работы, Баррингтон.
– О, мне очень интересно, – заверил ее он. – Иногда сам процесс – это и есть самое интересное.

Когда она повернулась к нему спиной, чтобы взять ножи, он стряхнул веревку с рук. Затем подобрал с земли отломленную ветку и обрушил ее на голову Нив со всей силой, на какую только был способен. Вряд ли этого будет достаточно, чтобы убить ее – ветка все еще была зеленой и гибкой, но от удара женщина упала на колени.

Нив застонала и медленно затрясла головой, поэтому Уэлк ударил ее еще раз, просто на всякий случай. Он связал ее той же веревкой, из которой выпутался сам – и затянул узлы потуже, чтобы не повторять ее ошибок. А затем оттащил ее, оглушенную, в середину пентаграммы.

Когда он поднял голову, то увидел Адама Пэрриша.

––––


Блу впервые ощутила, что пребывание в Кэйбсуотере для нее может оказаться действительно опасным – опасным, потому что она усиливала энергетику этого места. Усиливала громкость призрачных голосов. Когда они добрались до леса, в ночном воздухе уже ощущались электрические разряды. Ливень постепенно перешел в прерывистый моросящий дождь. Эта комбинация заряженной атмосферы и дождя заставила Блу тревожно посмотреть на Гэнси, когда он вышел из машины, но его плечи едва успели намокнуть, да и форменного школьного свитера на нем не было. Когда она видела его во время бдения у церкви, он определенно был одет в свитер с вороном на груди, и плечи у него были совсем мокрые. Неужели она каким-то образом изменила его будущее достаточно, чтобы он погиб именно сегодня? Ведь ей явно было предначертано встретить его, с самого начала, раз уж она должна была либо убить его, либо полюбить. И Персефона не отпустила бы их сюда, если бы чувствовала, что именно сегодняшняя ночь может стать для Гэнси последней.

Подсвечивая себе дорогу фонариками, они обнаружили Чушку, припаркованную неподалеку от того места, где они нашли красный «мустанг» Ноа. От машины в лес вели несколько тропочек, протоптанных в траве, словно Адам поначалу никак не мог определиться, с какой стороны следует заходить в лес.

При виде «камаро» лицо Гэнси, и без того бывшее мрачным, буквально окаменело.
Ни один из них не проронил ни звука, когда они ступили под сень деревьев.

На опушке леса ощущение присутствия мощной энергии, ощущение возможности, стало еще сильнее. Плечом к плечу ребята вошли в лес и в мгновение ока очутились под сказочным полуденным светом.

Блу хоть и была готова увидеть здесь волшебство, но у нее все равно перехватило дыхание.

– И о чем Адам только думает? – пробормотал Гэнси, не обращаясь ни к кому конкретно. – Разве можно играть с…

Он мгновенно утратил интерес к ответу на свой вопрос.

Перед ними стоял «мустанг» Ноа, в неземном золотистом свете выглядевший еще более иллюзорным, чем в первый раз, когда они его нашли. Сквозь листву пробивались матовые солнечные лучи, рисуя светлые полосы на покрытой толстым слоем пыльцы крыше.

Остановившись перед капотом машины, Блу привлекла внимание остальных. Ребята подошли к ней и уставились на лобовое стекло. С тех пор, как они побывали здесь в последний раз, кто-то написал на пыльном стекле слово. Округлые буквы, выведенные чьей-то рукой, гласили: «УБИТ».

– Ноа? – позвала Блу, обращаясь в пустое пространство, хоть оно и не казалось совсем уж пустым. – Ноа, ты здесь, с нами? Это ты написал?

Рядом охнул Гэнси. Это был едва слышный, лишенный каких-либо эмоций звук, и Блу с Ронаном, не спрашивая, что он хотел сказать, просто проследили за его взглядом, направленным на боковое окно со стороны водителя. Невидимый палец как раз писал на пыльном стекле очередную букву.

Хоть Блу и чувствовала, что именно Ноа написал то первое слово на стекле, она представляла, что он сделал это, находясь в полноценном физическом теле. Гораздо страшнее было наблюдать, как буквы появляются из ниоткуда. Она вспомнила Ноа с темными провалами вместо глаз и проломленной щекой; Ноа, который едва-едва был человеком. И, невзирая на теплый воздух полуденного леса, ей стало холодно.

«Это Ноа, – подумала она. – Он тянет с меня энергию. Вот что я чувствую».
Слово на стекле, наконец, полностью оформилось.

«УБИТ».

Невидимый палец принялся выводить следующее слово. Между последней буквой первого слова и новым словом было мало места, поэтому второе слово частично закрыло первое.

УБИТ
И еще, и еще, и еще, новые слова налезали на предыдущие:
УБИТ
УБИТ
УБИТ

Палец продолжал писать до тех пор, пока стекло полностью не очистилось от пыли под чьей-то невидимой рукой – на нем было написано столько слов, что ни одно из них уже невозможно было разобрать. Ребятам осталось лишь окно в пустую машину да память о бургере, лежавшем на пассажирском сиденье.

– Ноа, – произнес Гэнси, – мне так жаль.

Блу стерла со щеки слезу:
– Мне тоже.

Шагнув вперед и наклонившись над капотом, Ронан прижал палец к лобовому стеклу и под взглядами остальных вывел:

НЕЗАБЫТЫЙ

В голове Блу раздался голос Каллы, так отчетливо, что ей показалось, будто остальные тоже могли его услышать: «Твоего отца убил секрет, и тебе он известен».

Не говоря ни слова, Ронан сунул руки в карманы и ушел дальше в лес.

В ушах Блу шелестел голос Ноа, холодный и настойчивый, но она не разбирала, что он пытался ей сказать. Она попросила его повторить, но он вдруг умолк. Она напрасно ждала следующие несколько секунд, но он так и не заговорил снова. Адам был прав: от Ноа с каждым днем оставалось все меньше и меньше.

Теперь, когда Ронан ушел вперед без них, Гэнси не терпелось поскорее пойти следом. Блу был понятен его порыв. Очень важно, чтобы они не потеряли друг друга из виду. Кэйбсуотер был похож как раз на такое место, где можно мгновенно потеряться.

– Excelsior, – безрадостно изрек Гэнси.
– Что это вообще значит? – осведомилась Блу. Гэнси обернулся к ней через плечо и в который раз стал чуть больше похож на того парня, которого она видела на церковном дворе.
– Вперед и ввысь.




Глава 45

– Ради всего святого! – охнул Уэлк, увидев Адама стоящим рядом с перевернутой им миской. В руке Уэлк держал большой и действенный с виду нож. На лице Уэлка проступала щетина, а сам он выглядел неопрятным и помятым, как ученик Эгленби после неудачно проведенных выходных. – _Зачем_ ты это сделал?

В его голосе слышалась искренняя досада. Адам не видел своего учителя латыни с того самого дня, как узнал, что тот убил Ноа, и сам изумился внезапно нахлынувшим при виде него эмоциям. В особенности – когда понял, что попал на очередной ритуал, с очередным жертвоприношением. Он не сразу вспомнил лицо Нив, хотя вскоре до него дошло, что он видел ее совсем недавно в доме номер 300 по Фокс-уэй. Нив взирала на него из центра круга, сложенного из предметов, обозначавших концы пентаграммы. Впрочем, она не выглядела особо напуганной, как полагалось бы человеку, связанному и сидящему в середине сатанинского символа. Адам задумал несколько реплик, подходящих для данной ситуации, но когда открыл рот, то произнес вовсе не одну из них.

– Почему именно Ноа? – спросил он. – Почему ты не взял какого-нибудь негодяя?

Уэлк на мгновение закрыл глаза:
– Я не собираюсь говорить на эту тему. Зачем ты пришел?

Несомненно, он понятия не имел, что делать с Адамом – и это было справедливо, поскольку и Адам не знал, что делать с Уэлком. Единственное, что ему нужно было сделать – это не дать ему пробудить силовую линию. Все остальное (попытаться разоружить Уэлка, спасти Нив, отомстить за Ноа) подлежало обсуждению. Он сразу же вспомнил, что в сумке у него лежит пистолет отца. Может, ему удастся нацелить его на Уэлка и убедить его что-нибудь сделать, но что именно? В фильмах это выглядело достаточно просто: побеждал тот, у кого в руке оружие. Но в реальности он не мог направить на Уэлка пистолет и одновременно связать его, даже если бы у него была какая-нибудь веревка. Уэлк мог взять над ним верх. Может, можно как-то воспользоваться той же веревкой, которой связана Нив, чтобы…

Адам вытащил пистолет. Он был тяжелым и в его руке выглядел довольно зловещим.
– Я пришел, чтобы не дать этому случиться снова. Развяжи ее
– Ой, я т-тя умоляю! – протянул Уэлк, шагнул к Нив и прижал острие ножа к ее щеке. Нив поджала губы, совсем чуть-чуть.
– Положи пистолет на землю, а иначе я отрежу ей лицо, – велел Уэлк. – А вообще кидай его сюда, ко мне. И смотри, чтоб он стоял на предохранителе, а то в итоге сам и пристрелишь ее.

Адам подозревал, что, если бы он был Гэнси, то сумел бы заговорить ему зубы. Он бы расправил плечи и выглядел впечатляюще, и Уэлк бы сделал все, что он хотел. Но Адам не был Гэнси, поэтому он только и мог, что сказать:
– Я пришел не для того, чтобы кто-нибудь здесь погиб. Я брошу пистолет подальше, чтоб я не мог его достать, но не в твою сторону.
– Ну, тогда я отрежу ей лицо.

Нив оставалась все такой же безмятежной:
– И тогда ты испортишь ритуал. Ты плохо слушал? Мне казалось, ты очень интересовался деталями.

Адаму показалось, что он увидел что-то необычное в ее глазах, и это одновременно и заинтересовало, и смутило его. Вроде бы на мгновение вспыхнувшие и пропавшие образы Моры, Персефоны и Каллы.

– Прекрасно, – буркнул Уэлк. – Выкинь пистолет вон туда. Только не подходи близко, – а затем обратился к Нив. – То есть, как это – испорчу ритуал? Ты блефуешь, да?
– Можешь выбросить пистолет, – сказала Нив Адаму. – Я не против.

Адам выбросил пистолет в кусты. Его охватило отвратительное, мерзкое ощущение, когда он это сделал, но, вообще-то, он чувствовал себя чуть лучше, когда в его руке не было оружия.
– Баррингтон, ритуал не сработает, потому что здесь требуется жертва, – пояснила Нив.
– Ты планировала убить меня, – возразил Уэлк. – Хочешь надурить меня? Заставить меня поверить, что твоя смерть не станет жертвой?
– Конечно, не станет, – спокойно ответила Нив, не отводя взгляда от Адама. И снова тому показалось, что он мельком увидел какие-то образы, когда смотрел ей в лицо: черная маска, два зеркала, лицо Персефоны. – Жертва должна быть личной. Если ты убьешь меня, то не добьешься нужного эффекта. Я для тебя никто.
– Но ведь и я для тебя был никем, – парировал Уэлк.
– Но убийство для меня – очень личная вещь, – ответила она. – Я никогда никого не убивала. Я пожертвую своей невинностью, если убью тебя. Это неимоверная жертва.

Когда Адам заговорил, то сам удивился, насколько явно в его голосе прозвучало презрение:
– Поскольку ты уже убил кое-кого, то и невинности у тебя не осталось. Тебе нечем жертвовать.

Уэлк разразился едва слышным потоком брани себе под нос, словно вокруг больше никого не было. Вокруг них медленно кружились и опадали листья, по цвету и форме напоминавших одноцентовые монетки. Нив все не отводила взгляда от Адама. Теперь он понял, что, вне всяких сомнений, видел в ее глазах какое-то другое место. Черная зеркальная поверхность озера, голос, столь же глубокий, как и земляные недра, два обсидиановых глаза, совершенно иной мир.

– Мистер Уэлк!

Гэнси!

Из-за дерева видений, в стволе которого зияла пустота гигантского дупла, послышался голос Гэнси, а затем появился и он сам. Следом за ним шли Ронан и Блу. Сердце Адама то колотилось, как птичка в клетке, то замирало камнем; испытанное им облегчение буквально повисло в воздухе – равно как и чувство стыда.

– Мистер Уэлк, – повторил Гэнси. Даже в очках и с растрепанными, нечесаными со сна волосами он представлял собой грандиозное зрелище – великолепный Ричард Гэнси-третий во всей своей красе и славе, сияющий и могущественный. На Адама он не смотрел. – Полиция уже едет сюда. Я рекомендую вам отойти от этой женщины, дабы не усугублять ситуацию.

Уэлк вроде бы хотел что-то ответить, но в итоге не сказал ни слова. Все посмотрели на нож в его руке, а затем на землю прямо под его рукой.

Нив исчезла.

Они принялись озираться вокруг, на дуплистое дерево, на маленький прудик, но это было просто смешно. Нив не могла отползти в сторону так, чтобы этого никто не увидел. Не за десять секунд. Она не шевелилась. Она просто _растворилась в воздухе_.

Какое-то время больше ничего не происходило. Люди застыли в живой картине нерешительности. Затем Уэлк ринулся прочь из пентаграммы. Адаму потребовалась лишь доля секунды, чтобы понять, что он ринулся за пистолетом.

Ронан бросился к Уэлку в тот самый момент, когда тот уже поднимался с земли с пистолетом в руке. Уэлк ударил Ронана в челюсть пистолетом. Голова Ронана откинулась назад.

Уэлк направил пистолет на Гэнси.
– Стой! – заорала Блу.

Но времени не оставалось.

Адам бросился в середину пентаграммы.

Удивительно, но внутри не было слышно ни единого звука, вообще ничего, хотя вокруг этих звуков было превеликое множество. Крик Блу мгновенно заглох, словно источник крика сунули глубоко под воду. Воздух тоже замер. Здесь словно замедлилось время, едва-едва переползая от одной секунды к следующей. Единственное, что он чувствовал – электрические разряды по коже, едва заметное покалывание надвигающейся бури.

Нив говорила, что самое главное в этом ритуале – вовсе не убийство, что все дело в жертве. Определенно, это и смутило Уэлка. Но Адам-то знал, что такое жертва. Знал гораздо больше, чем могли знать Уэлк или Нив. Он знал, что дело тут вовсе не в том, чтобы перерезать кому-то глотку или выложить на земле символ птичьими костями. Раз уж на то пошло, Адаму уже давно приходилось жертвовать всем, что у него было, и он знал, какова самая трудная, самая серьезная жертва.

Только на его собственных условиях либо никак.
Ему не было страшно.

Быть Адамом Пэрришем не так уж просто; ходячее чудо из мышц и органов, синапсов и нервов. Он был чудом, состоявшим из движущихся деталей, настоящим примером выживания. Но самой важной вещью для Адама Пэрриша всегда была свобода воли, возможность быть самому себе хозяином.

Это было самое важное.
Это всегда было самым важным.
Вот что значило быть Адамом.

Опустившись на колени в центре пентаграммы и вонзившись пальцами в мягкую мшистую землю, Адам произнес:
– Я приношу себя в жертву.

Воздух прорезал агонизирующий вопль Гэнси:
– Адам, нет! НЕТ!

На его собственных условиях либо никак.
«Я буду твоими руками, – подумал Адам. – Я буду твоими глазами».

Раздался щелчок, будто кто-то включил генератор помех. Затем хруст.
И земля у них под ногами закачалась.




Глава 46

Блу сбило с ног и швырнуло на Ронана, который уже поднимался с земли после удара, нанесенного Уэлком. Прямо перед ней гигантские каменные плиты среди деревьев качались, будто волны на воде, а прудик накренился и выплеснулся на берег. Вокруг них нарастал гул, будто прямо на них мчался паровоз, и Блу только успела подумать: «Со мной на самом деле еще ни разу не приключалось ничего плохого». Деревья накренились друг к другу, словно собирались вырваться из земли вместе с корнями. Сверху сплошным яростным потоком посыпались листья и ветки.

– Землетрясение! – выкрикнул Гэнси, одной рукой прикрывая голову, другой хватаясь за ствол дерева. Его волосы были усыпаны мусором.
– Ты только погляди, что ты натворил, ты, больной ублюдок! – заорал Ронан на Адама, все еще стоявшего в середине пентаграммы и пристальным, усталым взглядом смотревшего на остальных.

«Интересно, это прекратится или теперь так будет все время?» – подумала Блу.

Землетрясение так всех шокировало, оно казалось настолько _неправильным_, что вполне можно было поверить, будто мир окончательно сломался и больше никогда не оправится. Пока земля со стоном сдвигалась у них под ногами, Уэлк, шатаясь, выпрямился, сжимая пистолет в руке. Теперь оружие казалось еще чернее и уродливее, чем раньше, словно выплыло из мира, где смерть была несправедливой и мгновенной.

Каким-то образом Уэлку удалось удержаться на ногах. Колебание каменных глыб замедлялось, хотя мир вокруг все еще кренился и раскачивался, как стены в комнате смеха.

– Для чего тебе вся эта мощь? Ты же понятия не имеешь, что с ней делать! – яростно бросил он Адаму. – Жаль, очень жаль. Такая дурная трата энергии.

Уэлк нацелил пистолет на Адама и, не церемонясь, нажал на спусковой крючок.
Мир вокруг них замер. Мелко трепетали листья и вода медленно колыхалась в берегах крохотного озерца, но все прочее успокоилось.

Блу издала отчаянный крик.

Все взгляды были устремлены на Адама, все так же стоявшего в середине пентаграммы. Вид у него был озадаченный. Он осмотрел свою грудь, руки. На нем не было ни единой царапины.

Уэлк не промахнулся, но и Адама не подстрелили, и каким-то образом оба этих утверждения были правдой.

На лице Гэнси была написана смертельная, опустошающая печаль, когда он смотрел на Адама. Для Блу это стало первым признаком того, что что-то очень круто и бесповоротно изменилось. Если не во всем мире, то уж в Кэйбсуотере точно. А если не в Кэйбсуотере, то уж в Адаме наверняка.

– Почему ты это сделал? – обратился Гэнси к Адаму. – Неужели я был настолько невыносим?
– Ты тут ни при чем, – ответил тот.
– Но, Адам, – воскликнула Блу, – что ты наделал?
– То, что должен был, – твердо заявил Пэрриш.

В нескольких шагах от них Уэлк судорожно вздохнул, будто его душили. Когда выпущенная им пуля не ранила Адама, он выронил пистолет, пораженный и побежденный, как ребенок в ролевой игре.
– Мне кажется, ты должен отдать мне это, – сказал Адам Уэлку. Его слегка потряхивало. – Мне кажется, Кэйбсуотер не хочет, чтобы у тебя было оружие. И если ты не отдашь его мне, он может забрать его сам.

Внезапно деревья зашелестели так, словно в них разгулялся ветер, хотя Блу не ощущала на своей коже ни единого порыва или дуновения. Адам и Ронан выглядели одинаково шокированными, и мгновение спустя Блу поняла, что слышит вовсе не шелест: это были голоса. Деревья переговаривались, и теперь она тоже их слышала.
– Прячьтесь, скорее! – вскрикнул Ронан.

По лесу пронеслась вторая волна шороха, быстро перешедшая в более специфический звук, словно меж деревьями двигалось что-то крупное, ломая ветви и вытаптывая мелкий кустарник.
– Что-то приближается! – завопила Блу и ухватилась за Ронана и Гэнси, едва не отрывая им рукава. Всего лишь в нескольких метрах позади них чернела пасть черного дупла, навевавшего видения, и именно туда девочка затащила обоих ребят. На мгновение, пока магия дерева не накрыла их, они успели увидеть то, что мчалось на них – гигантское стадо огромных фыркающих и пронзительно ревевших животных с белоснежными рогами и искрящимися шкурами, сиявшими, будто покрытый коркой льда снег. Они бежали плотными рядами, плечом к плечу, беспокойные и безрассудные. Когда они закидывали головы назад, Блу заметила, что они почему-то похожи на тот рисунок ворона, вырезанного на холме, и на фигурку собаки, которую она держала в руках в квартире у мальчиков – такие же причудливые, изогнутые контуры. Грохот, который издавали их стремительно двигавшиеся, сплоченные ряды, катился по земле подобно еще одному землетрясению. Фыркающее стадо разделилось на две части, огибая пентаграмму.

Ронан, стоявший рядом с ней, еле слышно выдохнул ругательство, а Гэнси, прижатый к теплой стенке дупла, отвернулся, словно не мог вынести этого зрелища.

Дерево затянуло всех троих в еще одно видение.

В этом видении ночь размазала искрящиеся отражения по мокрому асфальту, от поверхности которого поднимался пар. Светофоры переключались с зеленого на красный. «Камаро» стоял на обочине, Блу сидела за рулем. Все вокруг пропиталось запахом бензина. Она успела заметить воротник рубашки рядом на пассажирском сиденье; это был Гэнси. Он потянулся к ней поверх рычага коробки передач, кончиками пальцев коснувшись обнаженной ключицы девушки в вырезе футболки. Его дыхание обжигало ей шею.
– Гэнси, – предупредила она, но чувствовала, что едва сдерживается, и это было опасно, так опасно.
– Я просто хочу притвориться, – выдохнул он, и она кожей ощутила его слова. – Я хочу притвориться, что мог бы…

Блу в видении закрыла глаза.
– Может, ничего страшного не случится, если я сам поцелую тебя, – сказал он. – Может, пророчество сработает, только если ты поцелуешь меня…


Стоявшая в дупле дерева Блу ощутила толчок в спину, выбивший ее из видения. Она едва успела заметить Гэнси – настоящего, живого Гэнси – который оттеснил ее в сторону и с широко распахнутыми глазами вывалился из дупла.



Глава 47

Гэнси позволил себе лишь крошечный миг видения, донельзя смутивший его – его пальцы, почему-то касавшиеся лица Блу – а затем вырвался из дупла, отпихнув настоящую Блу с дороги. Он должен был увидеть, что случилось с Адамом, хотя где-то в глубине души его охватило жуткое предчувствие, словно он уже знал, что увидит.

Разумеется, Адам все еще стоял в кругу, опустив руки вдоль тела, без единой царапины. В одной его руке был пистолет. В нескольких шагах от него, за пределами круга, лежало изломанное тело Уэлка. Его засыпали листья и мусор, словно он лежал там уже много лет, а не несколько минут. Крови было не так уж много, как ожидалось бы у затоптанной насмерть жертвы, но весь его облик говорил о том, что в его теле не осталось ни единой целой кости. Помятый и бесформенный.

Адам не мигая смотрел на него. Его неровно остриженные волосы были слегка взъерошены на затылке, но это был единственный признак того, что он шевелился с момента, как Гэнси видел его в последний раз перед набегом чудесного стада.

– Адам, – выдохнул Гэнси, – как у тебя оказался пистолет?
– Деревья, – ответил тот. В его голосе сквозило прохладное отчуждение, а это значило, что того мальчишку, которого знал Гэнси, загнали куда-то глубоко внутрь.
– Деревья? Господи Боже… ты что, пристрелил его?
– Конечно, нет, – возразил Адам и осторожно положил пистолет на землю. – Я просто не дал ему войти в круг.

Откуда-то из глубин тела Гэнси волной поднимался ужас:
– И ты оставил его там, чтобы его затоптали насмерть?
– Он убил Ноа, – напомнил ему Адам. – Он заслужил это.
– Нет, – Гэнси закрыл лицо руками. Подумать только, перед ним лежало тело, _мертвое тело_, которое жило еще несколько минут назад. А у них не было даже прав купить в магазине спиртное. Они не могли судить, кто заслуживал жить, а кто – умирать.

– Ты в самом деле хотел, чтобы я впустил в этот круг убийцу? – требовательно вопросил Адам.

У Гэнси не было слов, чтобы объяснить масштабы этого кошмара. Он лишь знал, что это рвало его на части изнутри, снова и снова, всякий раз как он начинал думать об этом.
– Он ведь только что был жив, – беспомощно произнес он. – Он давал нам четыре неправильных глагола на прошлой неделе. А ты убил его.
– Прекрати так говорить. Я просто не стал его _спасать_. И не смей рассказывать мне, во что мне верить, что правильно и что нет! – выкрикнул Адам, но лицо у него было таким же несчастным, как и состояние Гэнси. – Теперь силовая линия пробудилась, и мы можем найти на ней Глендауэра, и все будет так, как должно быть.
– Мы должны позвонить в полицию. Мы должны…
– Мы никому ничего не должны. Оставим Уэлка здесь, и пусть гниет так же, как он бросил гнить Ноа.

Гэнси отвернулся. К горлу подкатывала тошнота.
– А как же правосудие?
– Это и есть правосудие, Гэнси. Это – настоящее правосудие. Это место тоже настоящее. Это то, для чего его создали. Чтобы здесь царила справедливость.

Гэнси все это казалось неимоверно неправильным. Будто это правда, но повернутая вбок. Он разглядывал ее и так и сяк, но видел лишь мертвого мужчину, до жути походившего на брошенный и искореженный скелет Ноа. И вот стоит Адам, совершенно не изменившийся внешне, и все же… В его глазах что-то было. В глазах и в линии рта.

Гэнси охватило нарастающее ощущение невосполнимой потери.

Из дупла дерева показались Блу и Ронан. Блу зажала рот рукой, увидев Уэлка. На виске у Ронана красовался мерзкий синяк.

– Он погиб, – просто сказал Гэнси.
– Думаю, нам надо убираться отсюда, – предложила Блу. – Землетрясения, дикие звери и… я не знаю, насколько мои способности усиливают это место, но тут все такое…
– Да, – поддержал ее Гэнси, – нам надо уходить. Мы можем решить, что делать с Уэлком, и за пределами леса.

"Стойте".

На этот раз они все услышали голос. Голос говорил по-английски. Ребята не шевельнулись, подсознательно сделав то, чего требовал голос.

"Мальчик. Scimus quid quaeritis".
(Мальчик. Мы знаем, что ты ищешь.)

И хотя деревья могли обращаться к кому угодно, Гэнси почувствовал, что эти слова предназначались конкретно ему. Вслух он спросил:
– А что я ищу?

В ответ голоса забормотали по-латыни, наслаивая слова друг на друга. Гэнси скрестил руки на груди, сжал их в кулаки. Все повернулись к Ронану, ожидая перевод.

– Они говорят, что давно уже слышали слухи о том, будто где-то на этой дороге духов похоронен король, – перевел Ронан, глядя Гэнси прямо в глаза. – Они думают, что это именно тот, которого ты ищешь.




Глава 48

Когда хоронили останки Ноа, стоял чудесный летний день в самом начале июня. Полицейским потребовалось несколько недель, чтобы закончить расследование и рассмотреть все улики, поэтому занятия в школе закончились еще до похорон. С момента смерти Уэлка и до похорон Ноа много чего произошло.

Гэнси получил свой дневник обратно и бросил команду по гребле. Ронан вполне успешно справился с экзаменами и наскреб баллов достаточно, чтобы руководство Эгленби удовлетворилось результатами. А еще он безуспешно пытался починить дверной замок в квартире.

Адам, видимо, не без помощи Ронана, переселился с фабрики Монмут в квартирку, принадлежавшую церковной общине святой Агнес. Расстояние оказалось хоть и небольшое, но явно повлияло на обоих ребят, хоть и совершенно по-разному. Блу победоносно закончила учебный год и радостно приветствовала открывшиеся перед ней возможности и свободу для исследования силовой линии. Городок Генриетта маялся перепадами напряжения и целых девять раз оставался без электричества, а телефонные линии отключались раз пять. Мора, Персефона и Калла снова перерыли весь чердак и разобрали все вещи Нив. Они поведали Блу, что так до конца и не уверены, что именно сделали, когда передвинули зеркала Нив в ту ночь.
– Мы хотели всего лишь остановить ее, – призналась Персефона. – Но, похоже, вместо этого заставили ее исчезнуть. Впрочем, она, возможно, где-нибудь да появится в будущем.

Их жизни медленно возвращались в прежнее, размеренное русло, хоть и вряд ли стали бы нормальными окончательно. Силовая линия пробудилась, а Ноа практически исчез. Магия оказалась реальной, Глендауэр тоже, и начинались новые приключения.

– Джейн, не хотелось бы выступать капитаном очевидностью, но это все-таки похороны, – укорил Гэнси Блу, когда она подошла к ним. И Гэнси, и Ронан больше походили на шаферов в своих безупречных черных костюмах. Блу, не имея особого выбора в скудном гардеробе, наспех нашила несколько метров дешевого черного кружева на зеленую футболку, которую превратила в платье несколько месяцев назад.
– Ничего более подходящего у меня нет! – сердито прошипела она.
– Пфф, будто Ноа не все равно, – отметил Ронан.
– Ты что-нибудь захватила на потом? – уточнил Гэнси.
– Я не идиотка, все-таки. А где Адам?
– На работе. Придет попозже, – ответил Гэнси.

Останки Ноа решили захоронить на фамильном участке Черни за городом. Могила располагалась на самом краю длинного кладбища, раскинувшегося по склону каменистого холма. Свежий холмик земли был покрыт куском брезента, скрывавший его от глаз скорбящих. Семья Ноа стояла рядом с могилой. Мужчина и две девушки плакали, но женщина уставилась на росшие неподалеку деревья. В ее глазах не было ни слезинки. Блу даже не требовался дар ясновидящей, чтобы понять, как велико горе этой женщины. Она глубоко скорбела. Но при этом сохраняла достоинство.

Голос Ноа, спокойный и едва различимый, шепнул ей на ухо:
– Прошу тебя, скажи им что-нибудь.

Блу не ответила, но повернула голову по направлению к источнику звука. Она едва ощущала его присутствие: он стоял прямо за ее плечом, дыша ей в шею, тревожно прижимая ладонь к ее руке.

– Ты же знаешь, я не могу, – ответила она негромко.
– Ты _обязана_.
– Я буду выглядеть чокнутой. Чем это поможет? Да и что я могу им сказать?

В голосе Ноа сквозило отчаяние. Его горе отдавалось в ней гудящим эхом.
– Прошу тебя, умоляю.

Блу закрыла глаза.

– Скажи ей, что мне жаль, что я выпил весь ее шнапс, предназначавшийся для ее дня рождения, – прошептал Ноа.

"Ради всего святого, Ноа!"

– Что ты делаешь? – Гэнси потянулся к ней и поймал ее за руку, когда она двинулась к могиле.
– Выставляю себя на посмешище! – она вырвала руку из его пальцев. Подходя к семье Ноа, она так и этак проигрывала в голове различные фразы, пытаясь найти способ показаться менее сумасшедшей, но ни одна фраза ей не понравилась. Она достаточно прожила рядом с матерью, чтобы предвидеть, как все будет. "Ноа, я делаю это только ради тебя…" Она окинула печальную, гордую женщину оценивающим взглядом. Вблизи ее макияж был безупречен, волосы тщательно завиты на концах прядей. Все было подколото, и выкрашено, и залакировано, под полным контролем. И всю ее скорбь задвинули так глубоко внутрь, что глаза у женщины даже не покраснели.

Но Блу не проведешь.

– Миссис Черни?

Родители Ноа повернули к ней головы. Блу смущенно провела пальцами вдоль одного из кружевных лоскутков на своем платье:
– Меня зовут Блу Сарджент. Я… эээ… хотела сказать, что соболезную вашей утрате. А еще моя мать – ясновидящая.

Их лица уже приобрели неприязненное выражение. Но Блу не сдавалась:
– У меня… у меня есть сообщение от вашего сына.

Лицо миссис Черни потемнело. Она лишь качнула головой и спокойно произнесла:
– Это вряд ли.
– Прошу вас, не надо, – умоляюще пробормотал мистер Черни. Он изо всех сил старался быть вежливым, и это было куда лучше, чем она ожидала. Блу стало неловко за то, что она вот так вмешалась в их личные переживания, потревожив их уединение.
– Пожалуйста, просто уйдите, – попросил мистер Черни.

«Скажи ей», – прошептал Ноа.

Блу сделала глубокий вдох и выпалила:
– Миссис Черни, он просит прощения за то, что выпил весь шнапс, предназначенный для вашего дня рождения.

Какое-то время все молчали. Мистер Черни и сестры Ноа смотрели то на Блу, то на мать Ноа. Отец Ноа открыл было рот, но тут миссис Черни заплакала.

Никто из них не заметил, как Блу тихонько отошла от могилы.



Чуть позже они выкопали его останки. Ронан припарковал свой «БМВ» поперек подъездной дорожки, открыл капот и ждал, оперевшись о дверцу машины, перекрывая дорогу и заодно стоя на шухере. Адам управлял экскаватором, который Гэнси арендовал специально для этого случая. Гэнси переложил кости Ноа в вещмешок, пока Блу подсвечивала ему фонариком, чтобы удостовериться, что они ничего не пропустили. Адам снова закопал пустой гроб, оставив горку свеженасыпанной земли – точно такую же, какая и была на могиле, когда они явились.

Когда они бежали назад к «БМВ», задыхаясь от волнения и эйфории после такого вопиющего преступления, Ронан сказал Гэнси:
– Все это здорово тебе аукнется и клюнет тебя в жопу, когда ты будешь баллотироваться в Конгресс.
– Заткнись и веди машину, Линч.

Они похоронили останки Ноа в старой, разрушенной церкви. Разумеется, эту идею подала Блу.
– Здесь его никто не потревожит, – сказала она. – И мы знаем, что церковь стоит на силовой линии. Вдобавок, это священная земля.
– Ну, – буркнул Ронан, – надеюсь, ему здесь понравится. Я потянул мышцу.
– И как же ты ухитрился ее потянуть? – высмеял его Гэнси. – Ты всего лишь стоял на стреме.
– Я открывал багажник.

Закончив закапывать кости, они тихонько стояли среди обломков стен. Блу во все глаза смотрела на Гэнси, на его руки, лежавшие в карманах, на его голову, склоненную над местом, где они только что предали Ноа земле. Она будто вчера видела его дух на этой самой тропе, и в то же время вроде бы сотни и сотни лет назад.

"Гэнси. Только это, и больше ничего".

Она поклялась, что не станет той, кто убьет его.

– Может, поедем домой? Жуткое место, прямо мороз по коже.

Они развернулись в бешеном восторге. Ноа, слегка помятый и такой знакомый, стоял в стрельчатом дверном проеме церкви, как картина в раме, гораздо более осязаемый, чем когда-либо. Во всяком случае, он снова пребывал в плотной оболочке и теперь робко осматривал обрушившиеся стены.

– Ноа! – радостно вскрикнул Гэнси. Блу обхватила руками шею Черни. Он, казалось, удивился, но затем обрадовался и ласково взъерошил ей волосы.
– Черни, – выговорил Ронан, словно пробуя слово на вкус.
– Нет, – запротестовал Ноа из-под руки Блу, – я серьезно. Жуткое место, трындец просто. Давайте свалим отсюда?

Гэнси с облегчением расплылся в непринужденной улыбке:
– Конечно, теперь поедем домой.
– Но пиццу я все равно хавать не буду, – фыркнул Ноа, выходя из церкви вместе с Блу.

Ронан, все еще стоявший среди руин, бросил на них взгляд через плечо. В тусклом свете фонариков вытатуированный у него на шее зловещий крюк, выглядывавший из-под воротника, казался страшным когтем, или пальцем, или же деталью королевской лилии.

И был почти таким же пронзительным и жестоким, как его улыбка.

– Думаю, настало время вам рассказать, – молвил он. – Я извлек Чейнсо из своих снов.


КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ


Рецензии