Анатоль

               

               
                Посвящается Сашеньке.
 
                Глава I, в которой я знакомлюсь с Анатоль.
   Я познакомился с ней, когда мне было десять лет. Она, я помню, пришла с потолка, как она всегда делала, взглянула на меня с пронзительной, недетской серьезностью и сказала: «Меня зовут Анатоль».
   Кажется, я тогда удивился ее имени и спросил, почему девочку зовут как мальчика. Она сказала, что всем в то время, когда она родилась, давали странные имена. Я внимательно посмотрел на нее.
   Анатоль была очень маленькой девочкой лет пяти-шести, тоненькой, худенькой, с жидкими выгоревшими волосами, остреньким вздернутым носиком, длинными ручками, короткими ножками-спичками и очень, очень большими и всегда блестящими глазами. Я спросил, что же это было за время такое, когда так странно называли детей. Она посмотрела на меня и сказала, что это было очень хорошее время. Я пожал плечами и ничего не сказал.
   Вот так вот я познакомился с Анатоль.

                Глава II, в которой я уезжаю и возвращаюсь.
   Мы много времени проводили вместе: играли, разговаривали, исследовали старый полуразвалившийся дом, лазали в темный злой подвал и ловили там ласковых облезлых кошек. А потом, когда мне исполнилось шестнадцать (Анатоль оставалась все такой же крошечной и серьезной шестилетней девочкой), мои родители купили новую квартиру в другом, новом доме, и мы уехали.
   Мама и папа не верили в Анатоль. Они улыбались моим детским попыткам рассказать им наши с ней игры и насмешливо переглядывались. В конце концов я оставил все поползновения донести до них весть о существовании маленькой девочки с потолка, и они о ней забыли.
   Я тоже забыл. Я стал взрослым: окончил школу и университет, нашел работу. Родители мои умерли. Дом, в котором жили мы и Анатоль когда-то, снесли, на его месте выстроили лицеприятную многоэтажку. Так получилось, что именно в этой многоэтажке взрослый теперь я купил себе квартиру для того, чтобы спать, есть и принимать душ.
   Мне было тридцать лет. На другой день после того, как я въехал в новый дом, Анатоль навестила меня вновь после долгой разлуки.

                Глава III, старые друзья.
   Она спустилась с потолка и серьезно посмотрела на меня, немного сердито. Я тоже посмотрел на нее. Она сказала: «Меня зовут Анатоль…». Я поднялся на ноги, оставив диван, на котором сидел, и торопливо сказал:  «Я знаю. Мне очень приятно снова видеть тебя, Анатоль. Мы давно не встречались». Она недоверчиво покосилась на меня. «А мы разве знакомы?» «Ну конечно, Анатоль!» – воскликнул я. «Помнишь, я тот мальчик, который спросил, почему у девочки, у тебя, мужское имя?» Она улыбнулась, тоже серьезно. «Да, я помню, кажется. Мы играли» «Да, да, играли!» - обрадовался я. «Как хорошо, что я снова встретил тебя!»  Анатоль равнодушно повела плечом и уселась на пол, по-детски скрестив все такие же тоненькие и короткие ножки. «Мы снова будем играть?» «Да, если ты хочешь…» «Хочу, но теперь здесь не интересно. Они убрали подвал с кошками, длинные коридоры, все комнаты переделали… Здесь теперь скучно». Я развел руками. «Не грусти, Анатоль. Я буду приходить после работы и развлекать тебя» «Работы? Ты теперь работаешь?» «Да» «Как большой» «Да, да» «Ну что же, развлекай.» - милостиво разрешила она.

                Глава IV, в которой Анатоль признается домовым.
   С работы меня уволили. Деньги еще оставались, и я целыми днями сидел дома, листая старые газеты. Иногда ко мне приходила Анатоль, и мы разговаривали с ней, как и прежде. Однажды я сказал ей: «Знаешь, Анатоль, кто ты?» «Кто?» «Ты домовой» Она презрительно усмехнулась. «Даже дети знают – домовых не существует» «Тогда как ты объяснишь свою связь с этим домом? Ну же, Анатоль, признайся, что ты домовой!» «Не буду!» «Давай!» «Нет!» «Давай же!» «Ни за что!» «А за конфету?» «Нет! Шоколадную?» «Шоколадную и с орешками» «Ну хорошо...» «Признавайся» «Хорошо, хорошо. Я домовой. Домовиха…» «Нет, ты скорее домовенок или домовичка» Она улыбнулась. Особенной чертой Анатоль было то, что она никогда не смеялась.

                Глава V, или разговоры о сгущенке.
   Однажды Анатоль, облизывая коричневую и липкую от вареной сгущенки ложку, сказала мне: «Ты ничего не знаешь о сгущенке» Я удивился и возразил: «Почему же? Я знаю, из чего делается сгущенка. Из молока, сахара…» «Нет, это все не то». – прервала меня Анатоль. «Ты не ешь ее» «Потому что не люблю» «Зачем тогда покупаешь?» «Для тебя, конечно» «А вдруг я тоже не люблю сгущенку?» Я рассмеялся. «Ты любишь ее» «Откуда ты знаешь?» «Ты ешь ее прямо сейчас» Она задумалась. «Это еще не значит, что сгущенка – мой любимый продукт» «Ты можешь любить несколько продуктов сразу» «Это неправильно». – сказала она мне. «Другие продукты могут обидеться…» Я пожал плечами. «Не люби ни один» «Тогда и меня никто любить не будет» «Почему же? Я буду» «Ты не в счет. Ты - человек» «А про кого же ты?» «Про продукты. Про сгущенку»  Я покачал головой. Маленькие дети такие удивительные и непоследовательные создания! Но в этой своей непоследовательности они до прекрасного очаровательны. «Что же ты все-таки любишь больше всего?» Задумавшись на секунду, Анатоль уверенно ответила мне: «Сгущенку».

                Глава VI, мы ищем кота.
   Однажды утром Анатоль заявила мне: «Сегодня мы ищем кота». Я уже привык и к Анатоль, и к ее странным затеям вроде пляжа на шкафу или неправильных салатов (о которых я расскажу немного позже). Так вот, она позвала меня искать кота; и мы пошли.
   Анатоль, крепко держа меня за руку, обошла всю квартиру, заглянула в каждый уголок, осмотрела каждую вещь,  беспрестанно то мяуча,  то мурлыча, то крича чистым детским баском: «Кысь-кысь-кысь!». Но кота нигде не было. Тогда она решительно сказала, не моргая своими широко открытыми серьезными глазами: «Лесли (то есть если) кота нет в квартире, значит, он не в квартире». Я согласно кивнул – возразить мне было нечего.
   Мы вышли на лестничную площадку. Там было пусто, серо, заброшено; все жители дома пользовались лифтом. Лестницы, по которым никто не ходил, казалось, плакали известкой со стен и меланхоличными разводами на своих грязных длинных телах. Окна были узкими, маленькими и выходили в пустой двор, где росло три тополя, и больше ничего не было. Потому что стоянка для машин и детская площадка были с другой стороны дома.
   Анатоль удовлетворенно оглядела бесконечные лестничные пролеты вверх и вниз и кивнула сама себе. Я тяжело вздохнул. Мы снова стали искать.
   Нами проверилось все ступенчатое пространство сверху донизу. Мы поднялись на самый верхний этаж и опустились на этаж цокольный. Никого и ничего, хоть отдаленно напоминающее кота.
   Усталые, печальные, я и Анатоль затемно вернулись в квартиру. Я тяжело опустился в кресло и зажег маленькую лампочку на столике рядом. Несколько минут было тихо, а потом раздался радостный вопль Анатоль: «Нашла!!». Она прибежала ко мне и показала темно-серый свалявшийся клочок шерсти размером с ее детскую ладонь. Анатоль долго не могла успокоиться и все с огромной радостью повторяла, задыхаясь: «Нашла, нашла! Я нашла кота!»

                Глава VII, в которой я рассказываю сказку.
   Тем зимним вечером Анатоль заболела. Она неважно себя чувствовала: совсем не улыбалась, не играла со мной, смотрела не серьезно, а печально. Весь день она провела, лежа на полу на пушистом ковре, не двигая ни руками, ни ногами, со скучным, безучастным лицом.
   Я очень беспокоился за нее. Ребенок, еще совсем маленький, и болен! Что делать? Вызвать врача? Но что я ему скажу? Как объясню, откуда взялась Анатоль? Скажу, что она пришла с потолка? Тогда в больницу заберут меня, а не ее... Анатоль останется одна.
   Я решил, что не нужно врача. Открыл для нее новую банку сгущенки и сварил малиновый кисель, густой, горячий. Анатоль все глядела в потолок и ничего не ела. Тогда я решил рассказать ей сказку.
   «Далеко-далеко, среди темного и густого леса, на высоком и светлом холме, стоит красивый дом. Со стороны может показаться, что в этом доме никто не живет; днем по его коридорам гуляет ветер, ночью стрекочут сверчки. Но это не так. Дом живой, живой теми, кто в нем есть.
   В том доме живут люди, большая семья: мама, папа, бабушка, прабабушка и дети. Чудесная семья в чудесном доме.
   Однажды до этой семьи дошла весть, что на их дом идут завоеватели, темные и грозные. Папа отправился на борьбу с ними. Уходя, он оставил остальным членам семьи строгий наказ: не оставлять дома. Очень грустно было маме, детям, бабушке и прабабушке расставаться с папой, но по-другому было нельзя. Пусто и тихо стало в доме.
   Так стали жить они, стали ждать возвращения папы и охраняли, берегли свой дом. Но однажды задрожала земля, беспомощно расступился темный лес, и к дому подошли завоеватели.
   Всем стало страшно.  Дети заплакали, бабушка и прабабушка запричитали тоненькими старческими голосами, мама совсем растерялась и не знала, что же делать, как быть. Но девочка, маленькая и слабенькая, дочка, внучка,  правнучка и сестра, подумала, что папе тоже сейчас очень страшно. Что он борется с врагом там, в тылу, и что он обязательно победит и вернется домой, если ему поможет семья. Девочка взяла за руку маму и сказала громко и смело, звонким голосом:
   -Нам нельзя бояться! Нам нужно бороться и помогать папе!
   Ее послушались. Семья вышла на крыльцо дома, крепко держась за руки. Завоеватели стояли плотной черной стеной очень близко и казались непобедимыми. Но девочка смело вышла вперед и крикнула:
   -Мы вас не боимся! Мы одна семья и мы защищаем папу и наш дом!
   И тут произошло удивительное. Завоеватели внезапно дрогнули и заволновались. Послышался ропот и вздохи. Их войско начало сужаться, сильнее и сильнее, и вскоре от него осталась всего лишь маленькая черная точка, которую унесло ветром далеко за леса.
   Папа вернулся в семью. Он был легко ранен, но любовь и поддержка близких быстро вылечили его. И снова семья была вместе. Все зажили дружно и счастливо в своем любимом доме».
   Анатоль пошла на поправку вскоре после того, как я рассказал ей эту сказку. Мне все казалось, что она улыбается, но я никак не мог поймать улыбку на ее серьезном детском личике, на плотно сжатых тонких бледных губах.

             Глава VIII, в которой Анатоль устраивает пляж на шкафу.
   Это было на второй день после моего воссоединения с Анатоль. Она долго глядела в окно, потом игралась с моими ключами, потом рисовала в моей записной книжке. Наконец ей все это наскучило, и она полезла ко мне, не потерявшему еще к тому времени работу и напряженно размышлявшему над какими-то очень важными (как казалось тогда) вещами.
   -Послушай, мне ужасно скучно! Такая хорошая квартира, такой большой и длинный дом, а заняться нечем! Ты поиграй со мной, пожалуйста!
   Я покачал головой, не переставая думать о своем. Анатоль все не отставала.
   -Ну миленький, ну хороший, ну дружочек! Ну, поиграй!
   Я опять покачал головой. Тогда она, видимо, рассердилась, отошла в сторону и больше мне не докучала. Я, сделав все, что нужно было, решил разыскать ее и утешить, развеселить. За окном было уже темно, но звезд, как всегда бывает в городах, не было видно. Я обошел всю квартиру и не нашел Анатоль. Решив, что она играет со мной в прятки, я стал искать тщательнее, но найти все равно не мог. Испугавшись, что с Анатоль что-нибудь случилось, я бросился перерывать вещи в шкафах и двигать диваны. Ее нигде не было; я чувствовал, что еще немного, и у меня случится истерика. Неожиданно над моей головой раздался довольный голос:
   -Ну что, поработал?
   Я поднял голову. Анатоль сидела на одном из шкафов в небольшом тазике с водой и улыбалась мне глазами. Вокруг нее были рядком выставлены комнатные цветы. У меня от сердца отлегло; я, устало и облегченно размякнув на сдвинутом с места диване, прошептал только:
-Анатоль…
-Ты работал, работал. Мне надоело в этом доме и я ушла на речку, на пляж, купаться. Смотри, как хорошо! А лесли посмотреть в небо, то увидишь звезды.
   Потолок, конечно, и небо за окном были густыми и черными. Но мне казалось, что рядом с Анатоль я действительно вижу почти игрушечные, большие и белые звезды.

                Глава XIX, или неправильные салаты.
   Я долгое время не мог бросить курить. Сигареты вновь и вновь появлялись в моих руках, а я не мог понять, как это происходит. Зарекшись не покупать их больше, я с удивлением и ужасом обнаруживал новые пачки каждый раз на старом месте. Анатоль уверяла, что я приношу их вместе с остальными покупками, но я все отрицал. Я очень хотел бросить курить.
   Однажды мне задержали зарплату (это тоже случилось до того, как я потерял работу). Денег я не рассчитал, и на продукты нам не хватало. Анатоль ела мало, почти не ела, да и то больше сгущенку. Но денег не было даже на ее любимое лакомство.
   Я сидел печальный, голодный, сильно хотел курить и злился на себя. Ко мне подошла Анатоль и села рядом. «Я знаю, что ты не любишь эти штуки», - она показала на сигареты, лежащие перед нами на столе. «Я в детстве ужасно не любила есть одуванчики и рыбий жир. И знаешь, что бабушка посоветовала мне делать? Когда тебя заставят съесть то, что ты не любишь, пойди возьми еще этого, ну, одуванчики, к примеру, нарежь их салатом и залей рыбьим жиром, а потом закопай. Тогда будет полегче. Мне так и правда стало проще есть эту гадость» Я с интересом посмотрел на Анатоль. «Но у меня наоборот. Мне очень хочется взять эти… штучки. Но нельзя» «Все равно попробуй. Вдруг поможет».
   И я нарезал тонкими кружочками все свои сигареты, скинул их в глубокую миску, залил остатками коньяка, потому что давно хотел совсем перестать употреблять алкоголь. Потом мы с Анатоль все это месиво тщательно перемешали и вместе закопали в горшок какому-то комнатному цветку.
   С тех пор я больше не пил и не курил ни разу.

                Глава XX, игрушки.
   Мы много играли с Анатоль в разные игры: в прятки, жмурки, догонялки, фанты, прыгалки, казаки-разбойники, классики, чехарду…  Все это получалось у нас новаторским, модернизированным, подстроенным под условия квартиры. Нам было так весело, так хорошо вдвоем; дни летели незаметно.
   Но однажды Анатоль сказала мне:
-Я хочу игрушки.
   Я долго не мог понять, чего же именно она требует; а Анатоль все смотрела на меня серьезно и повторяла: «Мне нужны игрушки».
   И я соорудил ей кое-что из того, что было под руками. Собрал со всей квартиры разную мелочь вроде камушков, ненужных ключей, карточек, пуговиц, стирательных резинок, скрепок, стеклянных шариков и, обернув это все фольгой, сшил простенький тканевой мешочек на завязочках и спрятал свою поделку в него. А мешочек я положил в красивую коробку из-под дорогой обуви. Утром я представил свое творение Анатоль.
   Она сначала долго ходила вокруг коробки, потом не могла развязать мешочек, потом возилась с фольгой… И вот все мои тщательно собранные со всей квартиры мелочи вновь разбросаны по полу.
   Анатоль долго смотрела на коробку и мешочек, а потом взглянула на меня. У нее был добрый и веселый взгляд.
-Знаешь, это чудесные игрушки. У меня таких никогда не было.
   Она быстро собрала все как было и убрала коробку под кровать. «Буду доставать их только в особенные дни».
   Каждый день потом она, хоть немного, но обязательно играла с моими игрушками.

                Глава XXI, в которой Анатоль рисует.
   Я купил в магазине карандаши, краски и альбом. Дома сказал Анатоль: «Мы будем рисовать». «А ты умеешь?» - недоверчиво спросила она меня. «Конечно» – ответил я. «Умею и люблю». Мы набрали воды в кружку, намочили кисточки, принялись мусолить краски. Палитру мы с ней поделили – она выбрала красный, желтый и оранжевый, а я синий, фиолетовый и зеленый. Я открыл альбом, и мы стали рисовать.
   Я рисовал цветы. Зеленое поле, а нем много-много мелких синих и фиолетовых цветов вперемешку. Небо над полем тоже было синим, оно едва не сливалось с цветами. Рисунок вышел у меня, конечно, очень неловкий, потому что я не рисовал с самого детства, но я очень старался, я, как говорится, вложил в этот рисунок свою душу. Анатоль закончила раньше меня и нетерпеливо ерзала на стуле, пока я добавлял последние штрихи. «Ну, давай уже, показывай!» - просила она. Я отрицательно качал головой. «Пожалуйста, дружочек, рисуй скорее!» Я не отвечал. Наконец, когда все было готово, я скомандовал Анатоль: «На счет три одновременно поворачиваем друг к дружке картины. Раз, два… три!» И я развернул к Анатоль свое цветное поле. А она повернула ко мне, слегка торопясь, что-то яркое, желтое, красное и оранжевое, и белое по краям. «Красиво» – оценила она мою работу. «Точно поляна возле нашего дома. А знаешь, что это я такое нарисовала?» «Волшебную птицу? Фею? Радугу?» «Нет, ты что! Я же не глупая и не ребенок, чтобы такие глупости рисовать! Это - огонь». Я молчал. «Ну, знаешь, от которого пожары бывают». Я кивнул. «Я знаю, что такое огонь». Меня сильно задела, поразила ее картина. Я смотрел на нее и видел дом, а в нем – истошно вопящих, дергающихся, падающих людей.
   «Это очень красиво, Анатоль».
 
                Глава XXII, Анатоль учит меня рассказывать сказки.
   «Твоя сказка была интересная и добрая, но в ней было все не так, как-то странно было…» - однажды сказала мне Анатоль. «Это потому, что я прежде никогда не рассказывал сказок» «Почему?» «Потому что не умею» «Ну так я тебя научу».
   И она стала учить меня рассказывать сказки. Анатоль сама поведала мне одну. Она называлась
                «Большой человек.
   Жил-был в одной прекрасной стране большой человек. Этот человек любил людей и правду, но люди боялись его и не хотели слушать то, что он говорил им. И хотя речи его были наполнены добротой и справедливостью, люди не слышали их. Большому человеку было обидно и больно, что все боятся его. Он не любил ложь и одиночество. И поэтому он решил помочь людям услышать его и понять. Он устроил праздник, большой, грандиозный, праздник, на которым были угощения и подарки, а сам спрятался неподалеку. Люди, привлеченные музыкой и вкусными запахами, пришли на праздник. Они начали танцевать и веселиться, а потом вдруг появился большой человек и посадил их всех в клетку. Люди испугались, заплакали и стали просить, чтобы он отпустил их. Но большой человек не стал слушать их, он сам заговорил. И пока он говорил, люди перестали плакать, стали прислушиваться к его словам и находить в них правду. И когда большой человек замолчал, они больше не просились на волю.
   Люди некоторое время оставались в клетке, а потом большой человек отпустил их, и они не ушли, но остались с ним. Они поняли, что большой человек делал все для того, чтобы они услышали его слова, узнали правду, и это знание наполняло их сердца музыкой.
   Люди и большой человек стали хорошими друзьями, и до сих пор ничто не разлучило их».
   Я согласился с Анатоль. Ее сказка была гораздо лучше моей.

                Глава XXIII, в которой мы с Анатоль танцуем.
   «Я отпустила кота на волю» – сказала мне Анатоль и указала на приоткрытое окно. Я представил, как клок шерсти, планируя, опускается на голову какому-нибудь прохожему, и улыбнулся.
   И внезапно Анатоль улыбнулась мне в ответ. Я так удивился этой ее такой непривычной мне улыбке, что не обратил должного внимания на следующие ее слова: «А теперь – танцевать!»
   Заиграла музыка. Анатоль, опрокинув голову на худенькую спинку, закружилась по комнате, обходя разбросанные вещи, стол, диван. Я смотрел на нее и вслушивался в звуки вальса, который был мне знаком, но я помнил его где-то далеко, далеко… Не думая больше ни о чем, я тоже раскинул широко руки, опрокинул голову и закружил по комнате. Стены мелькали, мелькала Анатоль, и все вокруг кружило под «Раз, два, три» старого-старого вальса. Потом мы с Анатоль столкнулись, она улыбнулась, и мы стали танцевать вместе, как положено: держась за руки и попадая ногами в такт.
   Кажется, танцевали мы так до конца времен… и до сих пор танцуем.

                Глава XXVI, в которой я узнаю немного об Анатоль.
   Я уже утратил всякую веру в газеты и больше не искал работу; сидел дома, выходил редко-редко, да и то лишь в магазин.
   Мне ничего не нужно было. У меня была Анатоль.
   Одним вечером она спустилась с потолка и подсела ко мне на диван. Я читал книгу, но с ее появлением отложил чтиво в сторону.
   -Я тут подумала, - сказала она, медленно перебирая тонкими пальцами на ногах, - Я подумала,  что должна кое-что о себе рассказать.
   Я поднял брови. Это было очень интересное заявление.
   -Я слушаю тебя, Анатоль.
   Она посмотрела прямо на меня, и вдруг в моей голове где-то на задворках щелкнуло: «Да ее же глаза – серые!..». Я только сейчас понял, какой у Анатоль цвет глаз.
   -Я хочу рассказать кое-что очень нехорошее… После этого ты можешь не захотеть меня видеть больше…
   Она надула тонкие губы и сдвинула брови.
   -Лесли… Лесли ты так решишь, то…
   -Не решу, Анатоль. Ты мой единственный и лучший друг. Я не могу оставить тебя.
   Ее лицо прояснилось. Она заговорила.
   -У меня была кошка, Муся.  Простая серая кошка, самая обычная, с ушами, лапами и хвостом. Я так любила свою Мусю, что просто описать нельзя. Так сильно я, наверно, любила только бабушку и Маньку, старшую сестру… Ты не думай ничего, я папу и маму любила тоже, но они, особенно мама, иногда бывали такими строгими, наказывали меня, и я потом думала о них нехорошо. Думала, что хочу вырасти скорее и жить без них, что замуж уже хочу, как Манька… Их я тоже любила, но сильнее я любила Мусю. Знал бы ты, какая ласковая она была, моя Муся! Придет ко мне ночью, когда я уже уложилась, и как начнет топотать, лапками так мягко делать, и мурлычет… Она так только ко мне ходила, ни к кому больше. Я так любила свою Мусю! Но однажды я ее ударила… - Анатоль немного помолчала.
   -Стукнула так сильно, по спине, она даже мякнула… от боли. А ведь она мне ничего плохого не сделала, да и смогла бы ли, ведь кошка меньше и слабее человека… Никто не видел, что я сделала, и я не думаю, что мама меня бы сильно наказала за это, ведь она сама постоянно бьет животных, собак там, других кошек, корову нашу… Но ведь Муся была моей любимицей, моими другом! Скажи честно, я очень плохой человек?
   Я не знал, что ответить. А она смотрела на меня такими глазами, такая худенькая, маленькая…
   -Я не думаю, Анатоль, что это очень плохо, ведь ты не со зла, ты же любишь… любила свою Мусю, и… Может, она простила тебя? – я робко умолк. Как глупо мои слова звучали со стороны, да и можно ли было говорить такие страшные банальности ребенку! «Большой человек любил людей и правду…»
   -Да я и сам не знаю, Анатоль. Не знаю.

                Глава XXV, или фотография.
   -Я хочу запомнить тебя таким, какой ты сейчас, – сказала мне как-то Анатоль.
   Я удивился бы, если бы не знал ее слишком хорошо.
   -Отлично. И как же ты хочешь это сделать?
   -Очень просто. Мы с тобой в каком времени живем?
   Я покачал головой, давая понять, что не очень хорошо ее понимаю.
   -Ну как же, какой ты недалекий! В новое время. Я хочу сделать нашу с тобой фотокарточку.
   -Фотографию? – высоким голосом переспросил я.
   -Да… наверно.  Да! Что же еще?
   И по всей квартире мы с ней стали искать фотоаппарат. Я помнил смутно, точнее не помнил, а просто-напросто не знал, было ли  меня когда-либо у меня это чудо техники, но сияющие глаза Анатоль заставляли меня искать то, чего нет.
   -Скоро? Скоро? – спрашивала она меня и дергала уголками тонких бледных губ. А я кивал и искал, искал. День подошел к концу. Небо кровоточило и обрастало корками мелких звезд на самой макушке. В чертах лица Анатоль засквозило отчаяние. У меня внутри все сжалось.
   -Да!! Анатоль, смотри скорее, я его нашел!
   И я протянул ей… фотоаппарат. Старый, полуразвалившийся, на трех ножках.
  Она  ушла куда-то, а потом спустилась с потолка в красивом красном платьице в крупный белый горох.
   Мы сфотографировались. Я сидел на стуле, в холщовых штанах и рубашке, босиком, а она, точно кукла, устроилась у меня на руках. Фотокарточка получилась сама собой, черно-белая.
   Она до сих пор у меня есть.

      Глава XXVI, в которой выясняется, что Анатоль не умеет читать, и я учу ее.
   Много времени прошло с тех пор, как я въехал в новую квартиру. Может полгода, может, и год. И вот, только лишь спустя год я узнал, что Анатоль не умеет читать.
   Это произошло внезапно. Как-то ранним утром, когда я еще нежился в постели, Анатоль прыгнула мне на голову и протянула какой-то клочок бумаги со словами:
  -Дружочек! Прочти!
   Я приподнялся на локтях и уставился на Анатоль. У нее в волосах застряли клубья дымной густой пыли. Потом я посмотрел на бумажку. Там крупно и неровно было выведено:
   «Мама, у меня всехарашо. Я са сваим другам в нашем старам доме. Не валнуйся за миня». И подпись: «Анатоль».
   -Это ты написала? – спросил я ее, протирая глаза.
   -Конечно! Кто же еще?
   -Может, с неба спускаются ангелы и пишут за тебя… Это письмо твоей маме?
   -Ага.
   -А где она сейчас? Куда ты собираешься его отправлять?
   Анатоль задумалась.
   -Это даже не письмо. Это записка. А в ней… я уже не помню, что в ней. Я написала и забыла, прочитать не могу.
   Я рассмеялся и взъерошил ее пыльные волосы свободной рукой.
   -Как же так? Написать – написала, а прочесть и не умеешь?
   Анатоль опустила глаза и поджала губы. Всем своим видом она упрекала меня за мои упреки. Мне стало стыдно.
   -Но, если хочешь, конечно, я могу научить тебя… научить читать.
   Она улыбнулась. Я был прощен, а мое предложение принято.
   -Нам, я думаю, стоит начать с самого простого. Я поищу какие-нибудь книжки, а ты пока… приготовь завтрак.
   Анатоль быстро кивнула и бросилась на кухню резать неправильные салаты.
   Детских книжек у меня не оказалось, конечно. Зато был целый ворох старых газет, но в них во всех был так мелко напечатанный текст, что даже я едва мог разобрать, что же там написано.
   Пришла Анатоль. Она держала в руках миски с неправильными салатами. Она была… счастлива? Не берусь сказать. Но расстроить ее тогда, да и вообще когда-либо, я бы не решился ни за что.
   -У меня отличная идея, знаешь! Видишь эти газеты? Их много, правда? Зачем мне столько газет… Выйди, на минутку, из комнаты, я кое-что приготовлю.
   Она послушно вышла. Я, схватив  охапку газеты, бросился на пол.
   Когда Анатоль вернулась в комнату, на полу было выложено большими буквами, вырезанными из целого вороха газет: «ТОЛИК И АНАТОЛЬ – ДРУЗЬЯ НАВСЕГДА».
   Она очень быстро научилась читать, и проглатывала потом книги, которые мы находили и читали, быстрее меня.

                Глава XXVII, в которой умирает цветок.
   Все эти неправильные салаты не обошлись даром моим цветам. Бедолаги стали сохнуть, вянуть, съеживаться у нас с Анатоль на глазах. И вот в один день, когда на улице липли друг к дружке большие хлипкие снежинки и длинный монотонный дождь, один из них не выдержал боле. Сдался.  Умер. Это был мой самый красивый цветок.
   -Так, Анатоль, - сказал я, с грустью глядя на павший цветок, чей стебелек без листьев сиротливо торчал из полного серой землей горшка.
   -Не будет больше салатов. Цветы кончаются, да и сигарет больше нет.
   Она молчала. Ее тоже сильно потрясла страшная смерть цветка.
   -Его нужно спасти, – одними губами, почти беззвучно прошептала она, – Его… обязательно нужно спасти!
   -Спасать нужно остальных, – я качнул головой в сторону еще живых цветов, – А этот… уже умер.
   У Анатоль задрожали губы, мелко, точно листочки тоненькой березки на сильном ветру. Глаза ее, большие, очерченные, впали глубже в череп и покраснели. У меня запершило в горле.
   -Ну, хорошо, хорошо. Только не плачь. Мы придумаем что-нибудь, я тебе обещаю.
   Она шмыгнула и потерла тыльной стороной ладони самый кончик носа. Такая маленькая, прозрачненькая… Домовичка.
   Я поклялся сам себе, что воскрешу этот слабый мертвый цветок.

                Глава XXVIII, почему я люблю Анатоль?
   Что же я могу рассказать о себе? Пожалуй, только то, что уже было сказано прежде. Разве новым будет только, что настоящих друзей, кроме Анатоль, у меня никогда не было. Кто бы мог подумать, что эта крошечная нескладная девочка сможет заставить меня почувствовать столькое… Действительно большое, сильное, вечное, как ее серьезные серые глаза. Да, можно сказать твердо, не оглядываясь и веря себе полностью впервые, что я любил ее. За что? За то, что она была неотъемлемой частью моей жизни? За то, что она смотрела на меня пристально и со вниманием, с каким никто никогда не смотрел? За то, что она иногда брала меня за руку своей хрупенькой серенькой ручкой и говорила что-нибудь, какую-нибудь ерунду?  За то, что она была Анатоль? Я не знаю, почему, за что… Даже и сказать как следует не могу. Когда слова идут из сердца, очень трудно говорить их. Выходит что-то корявое, напыщенное, фальшивое. Я так завидовал раньше поэтам, которые могут сказать о своей любви и никого не обидеть не так поставленным словом! А я что? Что могу я? Только жить себе и для себя… Но теперь еще и для Анатоль. А может, она привнесла в мою жизнь не любовь, а всего-навсего смысл?.. Тогда почему иногда, когда я смотрю на то, как она играет, у меня так щемит от нежности сердце? Не могу сказать, слог, слова не те… Но слово «нежность» - самое точное. Она принесла в мою жизнь нежность, которая жизни больше, но меньше любви… Все не то, не то.
   Но, конечно, я очень сильно люблю свою Анатоль.

                Глава XXIX, в которой цветок воскресает.
   Я думал о нем весь день, и всю ночь, и еще один день. Почему умирают цветы? Чтобы маленькие девочки с большими серьезными глазами плакали об них? Ради самой смерти? Чтобы уйти в землю и смотреть, не отрываясь, в самое небо, потому что тогда станешь землей? Я задумался об этом и не заметил, как прошло время. А цветок все еще нужно было воскрешать.
   Анатоль еще не пришла. Она всегда спала в разных местах. Иногда – рядом со мной на кровати, иногда в другой комнате на софе, иногда в кресле, иногда на пушистом белом ковре, иногда на шкафу, а иногда она уходила на потолок, куда мне ходу не было. И я очень о ней все то время, что ее не было, тревожился.
   Она еще не пришла. Цветок все еще был мертв. Я поливал его, целовал, плакал на него, ставил на солнце… Ничего не помогало. Я отчаялся. А потом пришла Анатоль.
   Она была задумчивее, чем обычно, и очень мало смотрела на меня. Она, кажется, даже не заметила все такой же мертвый цветок, чей обломок виновато выглядывал из горшка. Анатоль тихо подошла к окну и, щурясь, посмотрела во двор.
   -Я обманула тебя, Толик. Та записка была неправдой. Я написала ее маме, да, но отправить никак не могла… Я иногда так делаю, когда уж очень сильно по всем скучаю, - пишу записки. Писала, а прочитать не могла… Теперь могу, и читаю, и мне так грустно… Толик, ты мой большой друг, самый большой… - из ее чистых побелевших глаз горошинками покатились махонькие слезинки. Я, подкравшись к столу, взял в руки горшок с цветком и, присев, подставил его под капающие со впалых неровных щек слезы.
   -Смотри… - прошептал я, неотрывно глядя на цветок, – Анатоль… У тебя получилось! Ты воскресила его!
   Она широко уставилась в горшок, забыв про свои слезы. Оттуда высился, покачиваясь от нашего с ней дыхания, ярко-зеленый стебель с живыми свежими листьями. Настоящий-настоящий, сильный, живой цветок.

                Глава XXX, или выйти во двор.
   Многие, я думаю, согласятся со мной – сидеть дома долго тяжело. Не видеть неба, солнца, не вдыхать свежий уличный воздух долго тяжело. Однажды мне до колик в легких захотелось выйти из дома, погулять немного, хотя бы во дворе. Я не знал, как к этому отнесется моя домовичка, но решил-таки спросить. К моему удивлению и большой радости, она согласилась.
   Мы  с ней принарядились. Я надел чистые выглаженные брюки и чистую футболку, Анатоль появилась в своем любимом платьице в горох. Закрывать дверь на ключ я не стал; у нас ничего ценного не было, поэтому воров мы не боялись.
   Было раннее-раннее утро. Мы с Анатоль медленно спускались по лестнице, держась за руки. Серость стен, казалось, заливает и маленькие тусклые окошки, которые были заткнуты хмурыми облаками. Наконец, распахнув дверь подъезда, мы вышли наружу. Анатоль щурилась и крепко сжимала мою ладонь в своей ладони. Холодный ветерок обдувал наши ноги. Во дворе небольшими грязными холмиками лежал мокрый снег.
   -Тебе не холодно? – спросил я, внимательно посмотрев на передернувшую плечиками Анатоль.
   -Нет, что ты! Просто я тоже давно не выходила на прогулку.
   Снег серел внизу, небо алело где-то сбоку и сверху, красное и серое перемешало в себе наш пустой дворик. Мы пошли гулять.

                Глава XXXI, качели.
   Людей не было; казалось, мир – пуст. Я и Анатоль постояли немного под облетевшим деревцем, а потом отправились на детскую площадку на другую сторону дома. Моему другу захотелось покачаться на качелях.
   Я думаю, она была немного разочарована, потому что ожидала увидеть веревочные качели, или старые скрипучие железные, или еще какие-нибудь, другие… Но на площадке были только новенькие, блестящие, ярко-красные качели неведомого ей устройства. Принцип работы, если о качелях можно такое сказать, был тот же, только вот, я чувствовал, все в ЭТИХ , ДРУГИХ качелях ей было непривычно. Мне стало жаль ее, такую маленькую и растерянную. Я решил ей помочь.
   -Это просто. Так же, как было всегда.
   Я большими шагами подошел к блестящим качелям и сел на них. Анатоль некоторое время смотрела на меня, а потом вдруг отвернулась и пошла к песочнице.
   -Анатоль! – позвал я.
   Она немного покопалась в песке, что-то разыскивая, а потом вернулась ко мне; в руке у нее была бумажная вертушка.
   -Садись!
   Она села на соседние качели. Я встал и принялся раскачивать их. Анатоль сидела очень прямо и неподвижно, сжимая в слегка вытянутой вперед руке крутящуюся от ветра вертушку. Я качал ее долго, долго,  пока совсем, совсем не замерз.

                Глава XXXII, или еще кое-что об Анатоль.
   Она рассказывала мне, или даже мельком упоминала пару раз, а я сам додумал кое-что о ней и об ее… жизни. Она родилась примерно в 1937 году, точной даты сказать не могу никак. У нее была большая семья, довольно большая. Сколько ей было лет, когда началась война? Лет 5, а то и меньше. Я не знаю, когда и как она умерла, но в том, что это было очень больно и страшно, сомнений у меня нет. Возможно, сама она об этом ничего не помнит или же помнит обрывками… А возможно, что я не прав. Она не умерла, а все еще жива, только не той жизнью, как другие люди… Если честно, думать об этом мне не хочется. Такие мысли – что-то вроде святотатства, посягательства на нашу с ней дружбу. Для меня Анатоль – друг, и думать о ней что-нибудь такое неправильно. Но что, если она ищет помощи? Но какой? Любви? Поддержки? Молитв?..
   Моя добрая, моя милая Анатоль. Я не знаю, что ты такое и чем ты была, но, слышишь, я все равно, все равно я люблю тебя.

                Глава XXXIII, в которой главным героем выступает бумага.
   Теперь уже заболел я. Наша прогулка в ало-серое холодное утро не прошла мне даром. Мое горло распухло и упрямо отказывалось поглощать пищу, глаза постоянно то слезились, то сохли, а голова болела очень необычной болью – чувство было такое, словно кто-то дергает у меня волосок за волоском; в общем создавалось очень неприятное ощущение. Я полулежал в кресле,  свернувшись от холода в тугой клубок больных рук и ног. Анатоль играла рядом, под столиком, с той игрушкой, которую я для нее смастерил. Я не знал, понимает ли она, что со мной что-то не в порядке, и начал было беспокоиться об этом, но думать было так тяжело, что я просто погрузился в гнетущую и бессмысленную дремоту. Я полуспал, когда мне в ухо тепло дохнуло, потерлось холодной мягкой щекой об мой влажный лоб и прошептало:
   -Чтоб ты не болел, я придумала игру для тебя. Я хотела сказку сочинить, но мне показалось, что тебя она будет не так интересна, как это… Вот бумага, я нашла ее у тебя в столе. Мы будем складывать из нее фигурки…
   Я приоткрыл слипшиеся глаза. Анатоль сидела у меня в ногах и перебирала порванную пачку белой офисной бумаги. Где-то глубоко у себя  в голове я отметил, что эту-то бумагу и искал, когда хотел выложить буквы для Анатоль…
   -Гляди внимательно. Лесли не будешь стараться, не поправишься.
   И она начала шебуршать, шебуршать, мять белую офисную бумагу… Я, вытаскивая себя за шкирку из сладкого забытья, зачарованно смотрел за тем, как неуклюже двигались ее хрупенькие ручки, такие сероватые на фоне неестественной бумажной белизны. Не знаю, долго ли мы так с ней сидели, потому что я все-таки заснул; потом, когда я проснулся, мне было уже намного лучше. Через пару дней я был абсолютно здоров.
   Вот так простая бумага в руках Анатоль превратилась в новое сверхмощное лекарство и спасла мне жизнь.

                Глава XXXIV, или мышь
   Сколько живу, никогда не видел такого. Удивительное событие, удивительный факт. В многоквартирной многоэтажке в центре большого города вдруг откуда ни возьмись появилась маленькая серая мышь.
   Справедливости ради стоит отметить, что обнаружили ее мы на следующий день после того, как Анатоль отпустила на волю кота.
   Помнится, мы завтракали. Тогда еще денег у нас было довольно, и я каждую неделю ходил в магазин, закупался продуктами. Кажется, тогда Анатоль приготовила блинчики (конечно же, со сгущенкой). Мы сидели за столом и молча жевали; Анатоль хлебала молоко. Я только собирался съесть последний кусочек своего блинчика, как вдруг рука моя дрогнула по неизвестной причине, и этот кусочек упал прямо на пол. Анатоль поперхнулась молоком, оно тонкими струйками потекло по ее подбородку,  тоже  на пол, и накапало прямо рядом с блинчиком. Получился полноценный завтрак, только маленькая порция. Мы с Анатоль переглянулись; она, кажется, хотела что-то сказать, как вдруг откуда-то из стены высочил крохотный серый комок и подкатился прямо к блинчику. Мы замерли. Это была мышь, настоящий серый мышонок, с длинным хвостом и блестящими черными глазками. Он проворно схватил кушанье, попутно обмакнув его в капли молока, и был таков. Я посмотрел на Анатоль. На ее детском личике расцвел недетский восторг. Решено было, что мышь живет с нами. Теперь каждое утро и каждый вечер мы оставляли на полу в кухне мини-завтраки и мини-ужины для мыши.

                Глава XXXV, в которой у меня случается вечер свечей.
   Я уже давно заметил, что для Анатоль огонь был чем-то большим, особенным; он заставлял ее остановиться и долго, неотрывно глядеть в себя, точно в непроглядную бесконечную бездну. Я не знал пока, завораживает, пугает или восхищает он ее; я просто видел это внимание и, испытывая едва ли не ревность, решился узнать об этой страсти больше. Моей идеей стало устроить вечер свечей.
   Я выгреб из шкафов на кухне все свечи, какие только были: большие и маленькие, цветные, бесцветные, ароматические, и расставил их по всей комнате, не зажигая. Анатоль пока не было. Я разыскал спички и принялся обходить свечи, трогая их ниточки белым-белым огоньком, осторожно, стараясь не устроить пожара. Все было готово. Я сидел долго, всю ночь. Свечи уже догорели и потухли, а я все ждал ее. Спать и думать я не мог, я просто сидел. Анатоль так и не пришла.
   Я узнал, что все-таки она боится огня.

                Глава XXXVI, или мы голодаем.
   Прошло больше года, верно? Как я живу здесь, с Анатоль. И примерно год с тех пор, как я потерял работу. В доме у нас пусто; все комнаты чистые, светлые, слегка пыльные. Воды нет, света тоже. И еды нет. Неделю я питался консервами, которыми закупился когда-то. Анатоль не ела ничего, на моих глазах, по крайне мере. Я мог только шевелить ртом и глядеть на нее. Анатоль была все такая же, серьезная, по-детски наивная и тощая, очень. И я с каждым днем становился все больше и больше серьезен, глуп и тощ; я больше не мог ее развлекать. Она от этого грустнела. И вот однажды, решившись не расстраивать ее больше, я начал сочинять для своего друга сказку. Но, к моему ужасу, слова не шли. Мои мозги ссохлись и отказывались думать. «Ах, Анатоль» – сказал я. «Я, кажется, умираю». Она помолчала, а потом пожала острыми осуждающими плечами. Ее торчащие лопатки и выступающий хребет словно говорили мне: «Умирай, пожалуйста. Бросишь, значит, меня здесь». И мне стало совестно. Чтобы не голодать больше и вновь найти в себе силы на игры с ней, я решил снова устроиться на работу.
   «Заработаю побольше денег и больше никогда не выйду из дома» – решил я сам с собой, решил мой голодный мозг.

                Глава XXXVII, что ты умеешь?
   Ничего.   
   Подумайте – каждый человек рождается на свет с каким либо умением, или даже несколькими, или приобретает их позже… А я ничего не умел, не умею. И это не шутка. Лучше всего в этой жизни у меня пока получалось дружить с Анатоль. Да и то дружбы наша, в связи с голодными временами, была под угрозой.
   Она немым укором передвигалась по дому, то несколько часов сидя неподвижно, то вообще исчезая и долго, долго не появляясь. Я листал сохранившиеся в целости старые газеты и страдал.
   Объявления по работе были, но мой телефон не работал. Я не знал, что делать, откуда взять денег, как жить дальше и, самое главное, как не потерять Анатоль. Я не мог думать, передвигался неуверенно, но еще мог. И вот, вконец измученный муками голода и совести, особенно ее серьезными умоляющими глазами, я как-то утром вышел из дома и спустился во двор. Я целый день сидел на лавке, и у меня не было сил даже следить глазами за проходящими мимо людьми. Я сидел так долго; на меня нападали отжившие свое, темные, полусгнившие листья.
   Что бы это могло значить?

                Глава XXXVIII, в которой есть немного обо мне и об Анатоль.
   Никогда не задумывался о том, кто я такой и для чего я есть; точно так же, как не задумывался о том, что такое Анатоль. Мое маленькое сокровище, моя нежность, моя настоящая любовь. Никогда я не думал и о том, почему она выбрала именно меня. Почему мы с ней встретились спустя столько лет, и она все помнила меня и, кажется, ждала?.. И этот дом… Знаю: что-то случилось с ней в этом доме,  на месте этого дома, много-много лет назад, и вот теперь она здесь, и я вместе с ней. Я часто смотрю на нашу с ней фотокарточку; на ней я сижу очень прямо, но мои руки и ноги как-то сутулы, что ли.  А Анатоль сидит в моих руках, точно моя собственная душа, маленькая, слабая и потерянная; очень слабая и очень потерянная. Хотел бы я прямо спросить у нее: как ты себя чувствуешь, что ты сейчас чувствуешь, Анатоль? Но я не спросил. Никогда не спросил.
   Жизнь с Анатоль была самым правильным и добрым из всего, что я когда либо совершал. Дружба с ней, наша с ней дружба словно разбудила меня. Как маленький ребенок не задается вопросами бытия, смыслом жизни, так и я существовал в доме, со своим лучшим другом. Жизнь ради жизни, жизнь как смысл жизни – возможно, именно этим я руководствовался все то время и, мне хочется надеться, руководствуюсь и поныне.
   Мы почти никогда не говорили о своем прошлом; почти. Я знал, что у нее были свои детские обиды, ошибки, потрясения, точно так же, как и у меня, как и у каждого, кто человек. Было ли правильно молчать, или важно, до смерти важно было поговорить нам об этом? Я не знаю, я не знаю этого до сих пор. Может, это и не решило бы многого, но хотя бы сделало происходящее для меня понятнее, чище. Но я видел, что Анатоль не нравилось говорить «о старом», да и самому мне не очень-то и хотелось тревожить давно прошедшее, уже отмученное и похороненное в памяти, и поэтому мы больше молчали, когда были вместе. Но весело нам, бесспорно, было.
   И я очень, очень немного узнал и знаю и о себе, и об Анатоль.

             Глава XXXIX, в которой я устраиваюсь на работу.
   Темные листья сделали меня счастливым. Меня нашел хороший человек и предложил работать – дворником.
   Я, если честно, до сих пор думаю, что случилось чудо. Это было просто невероятно, что мы с ним встретились. Я, кажется, сидел на лавке у дома без движенья многие и многие часы, а он проходил мимо с метлой – собирался прибирать наш двор. И все время, пока работал, он внимательно смотрел на меня. А я все сидел, и сидел, и сидел… Видимо, этим я удивил и заинтересовал его, потому что, кончив мести, он подошел и сел рядом. Поделился бутербродом и чаем с сахаром из маленького термоса. И я отогрелся, поел, начал понемногу оживать. Он долго говорил о погоде, о домах, вообще о жизни… а потом вдруг взял и предложил занять его место. Стать дворником, дворником этого, нашего с Анатоль, двора. Он объяснил мне, немного виновато, что теперь будет убирать в других местах, и что все равно будет нужен новый работник. Я хотел было спросить его про деньги, но передумал. Счастье было настоящим, сытым и теплым. Мы пожали друг другу руки и договорились встретиться следующим утром. Говорю же – это было чудо, то, как я получил работу.

                Глава XL, или «картинки с выставки».
   Сам не понимаю, как так получилось, что Анатоль, когда я вернулся, уже все знала. Она вышла ко мне радостная, немного менее серьезная, чем обычно, и скороговоркой, своим нетвердым детским голосом произнесла: «А у меня есть тебе подарок!»
   Я восхитился и удивился. Как же так? Она заранее знала, что я обязательно найду работу? Или просто всем сердцем верила в меня? В любом случае, Анатоль заслуживала того, чтобы я звонко поцеловал ее в макушку и, приобняв своей жилистой рукой ее угловатые плечики, отправился смотреть на подарок. Что, вы думаете, это было? Правильно, то, что всегда дарят дети, то, что наиболее ясно и четко высказывает их мысли, и, наконец, самое дорогое искренне любящему родителю или другу, - рисунки.
   Она устроила целую выставку своих живописных работ. До сих пор они мне иногда снятся; половина – черно-белые, нарисованные простым карандашом, половина – яркие, звучные, сочные… кричащие; ярче красок импрессионистов. Была у этих рисунков одна особенность, которая меня, признаться, немного огорчила, но не умалила моего восхищения работами Анатоль. Дело в том, что все они напоминали более не рисунки даже, а… плакаты. Объемные изображения, много красного цвета, крупные фигуры, лица, ломко вырисованные неумелой детской рукой, и палочки, которые, видимо, заменяли буквы. Анатоль научилась читать, но связать свое умение с письмом, которым владела прежде, никак не могла.
   Да, это были кричащие плакаты. Я уже не помню, что именно на них было изображено; детали стерлись из памяти; но на всех, на всех этих картинках с ее собственной выставки на меня своим горячим непристойным ртом дышал огонь.
 
                Глава XLI, что это был за вальс.
   Это был старый солдатский вальс, который, как мне всегда представлялось, вдохновлено поет умирающий от тяжелых ранений боец, прислонившийся к огромному обугленному утесу. Под этот вальс мы танцевали с Анатоль; сколько тепла у меня осталось в сердце после тех нескольких мгновений, что мы кружились в поделенном на три куса танце!
   Причудливые ассоциации этот вальс вызывал во мне. Вспоминались песни моего детства, никак с ним не связанные; что-то про слониху, слоненка и слона (под этот простенький напевчик я тоже не раз кружился в танце, но уже без Анатоль), потом что-то о звезде и сирени, мягкое, доброе, наивное и очень-очень старое. Но самое близкое моему внутреннему слуху было воспоминание одной песенки моего отрочества, кажется. Не помню уже, откуда я ее знал; то ли она была из мультфильма, мной однажды просмотренного, то ли она была на одной из пластинок, которые мне когда-то покупала мама. Там было такое: «Но только… лошади… летают… Иначе лошади… разбились бы… Стаи лебедей…грустят…стаи…лошадей». Я блаженно закрывал глаза, жмурился под бархатные звуки, льющиеся из моей души, и тоже кружился в вальсе. Эта небесная песенка, в чем-то мудрая, прекрасная, тоже вызывала во мне воспоминания, которые, в свою очередь, вызывали воспоминания об Анатоль. Послушайте: «Мне кажется… порою… что когда-то…» и «журавли…». Я так и вижу в небе клин журавлей вперемешку с лебедями, а внизу, под ними, Анатоль, а с ней рядом серую крылатую лошадь… Не знаю, сам не понимаю, отчего в глазах души моей возникают эти картины, но, тем не менее, это так. Анатоль сняла со стен свои рисунки-плакаты и пустилась в круг.
   Снова заиграл вальс.

                Глава XLII, семья.
   «Расскажи мне о своей семье» – попросил я как-то раз Анатоль. Она взглянула на меня строго, слегка презрительно, и ничего не сказала; только глаза у нее как-то странно покатились. А я все молчал, все ждал. Ничего мне не рассказала Анатоль о семье ни тогда, ни позже. Я не знал, что и думать; она не смотрела на меня.
   В своей голове я сам придумал ей семью. Точнее, она приснилась мне.
   Большая темно-бурая, почти черная изба. Закоптелые стены, дряхлые, старые, уставшие. Сжеванное крыльцо; покосившийся сарайчик рядом. По крохотному, но очень чистенькому и аккуратненькому огородику бродят тощие грязные куры; почему-то никто не гонит их.
   Люди стоят рядком у одной из стен дома, прислонившись спинами к полусгнившим доскам. Их лица темны, суровы, внимательны, сосредоточены на чем-то очень большом, важном, серьезном. Самый высокий человек из всех – длинная сутулая женщина с опухшими губами и сухими красными веками, в драном коротком платье, едва прикрывающем ее колена. Женщина эта стоит, слегка поддавшись вдавленной грудью вперед, но опустив голову и спрятав страшные черные руки за спину. Глаз ее не видно.
   Рядом с женщиной стоят два почти одинаковых старика – муж и жена. Старуха вся скрючена, морщиниста; лицо ее преображено многими годами, опечатано тяжелыми бороздами времени. Старик сух и жилист, тоже очень древен, как и старуха. У него пушистая седая борода, похожая на кусок тучки с неба, и прищуренные блестящие внимательные глаза.
  Возле взрослых стоят дети; их трое. Все они тоненькие, с раздувшимися животами и круглыми оттопыренными ушами. Маленький мальчик лет четырех, босой и белоголовый, девочка лет десяти со строгим, сдвинутым к огромным серым глазам  лицом, и Анатоль. Вся семья стоит у своего полуживого дома и смотрит. Внимательно, с ожиданием. Чего ждут они? Новой жизни? Скорой смерти? Этого они не хотят сказать мне. Это всего лишь сон. Перед тем, как проснуться, я чувствую едкий запах дыма и вижу мелькнувшее в траве серое мягкое пятно.
 
                Глава XLIII, в которой есть мыши.
   Мышонок, появившийся когда-то у нас на кухне, которого мы с Анатоль подкармливали с тех пор, уже давно вырос, превратился во взрослую мышь и завел свою семью. Теперь иногда можно заметить катающиеся по комнатам крохотные вербные шарики с пришитыми хвостиками – ниточками – это мышата, дети нашего мышонка. Эти малыши очень забавные; мы с Анатоль, она в особенности, не можем смотреть на их игры без улыбки. Они бегали по коридору наперегонки, перекатывали маленький резиновый шарик и таскали друг у дружки еду. Эти мышиные детки были настолько очаровательны, что мы с Анатоль даже решились дать им имена… но не успели. В один день, в один тоскливый и холодный день, все мышиное семейство бесследно исчезло.
   Анатоль поглядела на меня серьезно своими огромными бездонными глазами и тихо сказала, что ее кошка, Муся, вернулась.

                Глава XLIV, в которой я думаю.
   Анатоль стала все реже и реже играть с игрушками, которые я сделал для нее. Она больше не рисовала, не делала неправильных салатов, не придумывала новые разности, которые я так полюбил. Она все чаще и чаще теперь сидела у занесенного слепым снегом окна и глядела куда-то сквозь него, далеко, далеко… Я уже не ходил на работу, потому что заработанных денег было достаточно для того, чтобы мы с Анатоль в достатке прожили эту зиму. Нам ведь совсем немного надо было… Только вареной сгущенки, да чаю, да бумаги, да еще хлеба – вот и вся наша жизнь. Но Анатоль… Что случилось с Анатоль? Она стала скучнее и как будто ниже ростом, хотя и до этого напоминала собой ожившую тощую куколку. Теперь Анатоль окончательно походила на домовенка, только очень  печального; на домовенка без дома.
   Я, лишившись ее улыбок, ее игр, ее радостей, ее жизни, стал больше думать. Думалось мне все больше о пустяках; ни о чем думалось. Но иногда, все чаще и чаще, залетали в мою голову и хорошие мысли; это были мысли об Анатоль. Я спрашивал себя: «А все ли я правильно сделал? А точно это было все, что я мог сделать? Нет ли большего, нет ли еще чего-либо, что в моих силах? А имел ли я вообще право на все это? А счастлива ли она была?..»
   Так я думал, сидя подле окна, на котором брошенным котенком, свернувшись, дремала Анатоль. А снег все бил и бил в стекло, точно пепел, который возмутил ветер и разнес по всему свету, не оставив после себя ничего.

                Глава XLV, еще одна сказка Анатоль.
   За неделю до того, как уйти, Анатоль рассказала мне свою вторую, и последнюю, сказку. Она была совершенно непохожа на первую, это была другая сказка. Уже много лет прошло с тех пор, но я до сего дня помню свечи, которые мы так и не зажгли, игрушки, рисунки и маленькую девочку среди них, тихо и серьезно говорящую мне, старому, глупому, о волшебном и добром. Эту сказку я пронес в своем сердце через всю жизнь.
   "Далеко-далеко, за глубокими морями, за темными лесами, за высокими горами, жило-было деревце. Это деревце росло на каменистой, жесткой земле, которая стискивала собой его нежные корни. Поэтому деревце было небольшим. Немного требовалось ему света, воздуха, воды. И оно бы росло и росло себе еще много лет, может, даже победило бы крепкую серую землю, но однажды пришли люди и острыми топорами срубили деревце. Его тоненькое тельце легло в основу дома, который из срубленных деревьев построили люди. Дом получился добротный, крепкий; он надежно защищал от снега и дождя. Долго этот дом стоял на своем месте, много людей перевидал он, но в один день его бревна совсем прогнили, и дом пал. На его руинах выросли цветы, много-много крохотных, синих, точно макушка неба, и фиолетовых, словно крылья бабочки, цветов. Один из них, самый юный и самый прекрасный, цвета сладкой топленой небесной лазури, съела высокая тонконогая лошадь. Лошадь это была не простая; она была крылатая. Ее широкие и сильные белые крылья были сплошь усеяны длинными острыми перьями. Лошадь съела цветок и взмыла в небо, а одно из перьев слетело с ее крыла и, гонимое ветром, умчалось в далекие земли. Перо это кружилось долго, бесконечно долго, пока не истлело в своем вечном полете. Оно, слившись со звуками ветра, и неба, и всего, что оно слышало, превратилось в песню. В красивую протяжную песню, которая играла на улицах, и под которую танцевали люди. В один из многих дней, в которые песня звучала, мелодия ее была особенно прекрасна. В этот день, под голос этой песни, у большой серой мыши родился крохотный мышонок. Он был чисто белого цвета, словно свежий снег. Этот мышонок, едва родился, тотчас бросился бежать, чтобы скорее увидеть весь мир. Но его быстрым прыжком настигла полосатая кошка и, придавив лапой, проглотила. Эта кошка, когда была сыта, любил дремать на одной полянке, которую особенно сильно нагревало ласковое солнышко. Она, проглотив мышонка, отправилась на эту полянку и спала на ней очень, очень долго. Один человек, которому тоже понравилась эта полянка, поставил на ней качели. Жена этого человека, красивая высокая женщина в ярком длинном платье, целый день качалась на этих качелях, а мимо нее летели листья, перья, песни, гонимые ветром. На другой день у женщины родилась малютка-дочка, сероглазая, тонконогая, веселая. И жила бы она еще долго, эта славная девочка, много лет, до сего дня бы жила, но съел ее огонь, вечно голодный, оставив после себя лишь пепел. Прошло время, и пепел вдруг зашевелился, раздвинулся, а потом исчез. На его месте выросло небольшое, слабенькое, но очень живучее деревце."

                Глава XLVI, моя сказка, или сказка, которой нет.
   Я долго размышлял, придумывал, фантазировал, но у меня ни разу не получилось сочинить сказку. Все, что у меня получалось, было вариациями истории Анатоль. Мне это было и больно, и обидно, но и радостно было тоже. С каждой неудавшейся сказкой я чувствовал себя ближе к ней, ближе к моему маленькому серьезному другу. В конце концов я решил, что своих попыток оставлять не стоит, но следует придумать кое-что более существенное, то, что продлило бы память об Анатоль хоть немножко. Я стал писать маленькую книжку, как помнил, но, кажется, и она мне тоже не удалась. Разве передашь свои чувства, свою любовь через слова? Все, что вы видите сейчас – это мои грустные мысли, еще одна неудавшаяся сказка, моя тоска по детству и небольшой подарок для Анатоль. Пусть знает, что я умею не только дворы подметать. Пусть знает, что я помню и люблю ее.

                Глава XLVII, в которой будет еще одна фотография.
   Вечер. Темно. В квартире свежо и просторно. Дышится легко, точно в горах. Ко мне подходит Анатоль, держащая тонкие ручки строго по швам. От нее пахнет ладаном и цветочным полем.
 -Толик, я хочу сфотографироваться еще раз. Помнишь, это уже было, и у тебя есть фотография с тобой и со мной. А мне тоже нужна карточка, где мы вместе.. я ее семье покажу.
   Она умолкла. Я ласково улыбнулся и похлопал рукой по свободному месту на диване рядом с собой.
   -Как скажешь. Сядь, поговорим. Расскажешь мне, куда это ты собралась. На каникулы, в деревню?
   Анатоль глядела строго.
   -Я хочу сфотографироваться сейчас. Лесли ты не хочешь, так и скажи.
   -Нет-нет, Анатоль, извини меня. Я пошутил. Тебе вовсе не обязательно мне все рассказывать. Не обижайся. Садись, я сейчас все принесу.
   Она осталась стоять. Я притащил старинный фотоаппарат, поставил его как можно устойчивее и подошел к ней. Ее руки были все так же вытянуты, голова опущена. Анатоль не смотрела в объектив. Я стоял рядом с ней, крошечной и такой взрослой, и неловко мялся. Щелкнуло. В руках у Анатоль оказалась фотокарточка.
   -Дай глянуть…
   -Нет!! – она почти крикнула, сжала фотографию в ладошке и сунула руку в кармашек платья. Я молча смотрел на нее, на ее бледные, с красными пятнышками щеки и блестящие глаза, и мне, как ребенку, маленькому, обиженному ребенку, захотелось плакать, как плачут несправедливо обиженные дети, - горько, безутешно. Слезы уже навернулись мне на глаза. Анатоль, постояв неподвижно еще мгновенье, развернулась и бросилась прочь, на стену, а потом на потолок. Больше я ее не видел.

                Глава XLVIII, дом старый и дом новый.
   Много лет я потом гадал, чем же я так обидел ее, чем напугал, заставил исчезнуть, растаять, точно утренняя дымка на набравшем силу солнце. Много лет сердце мое горестно сжималось от каждой мысли о ней. Я часто плакал, но беззвучно, чтобы другие не заметили и не спросили. Что бы я им сказал? Что за себя, сам не знаю отчего, что мне больно за себя, что мне тоскливо и страшно, что мне одиноко… без Анатоль? Я бы никому никогда не сказал этого. Я берег память о своем друге как святыню, укрывая от посторонних глаз и языков. Я хотел остаться жить в том самом нашем с ней доме до самой смерти, но старость и бедность выгнали меня оттуда. С большим трудом я нашел себе новый дом, дряхлый, гнилой, пропитанный запахами сырости и помоев. Я поселился там и зажил тихо, тускло, угасая, как лампадка, в которой кончается масло, не тревожа никого и ничего не требуя. В моих мыслях все была Анатоль, и ее образ с годами не потускнел, но наоборот, осветился иным светом, светом прожитых мной лет, давней любовью, тоской. Я угасал и, думаю, так бы и угас без прощения, с заскорузлой болью в сердце от ее ухода и с горькими старческими слезами в горле, если бы однажды мне не пришло письмо.
   Это был большой белый лист бумаги, слегка мятый, исписанный крупными буквами вперемешку с криво изображенными цветочками. Он лежал на моем столе, я нашел его там утром. Когда я только увидел его, сердце мое, кажется, остановилось на мгновенье. Наверное, на секунду я умер, а потом надежда, надежда вернула меня к жизни, заставила отыскать очки, нацепить их на опавший морщинистый нос и, кряхтя, бережно взять листок и тяжело опуститься в ободранное нечистое кресло у окна. Я долго смотрел на лист и не видел ничего, потом прочел то, что там было написано, прочел еще раз, расплакался, улыбнулся, снова расплакался и, наконец, с облегчением и счастьем засмеялся. Затем я, очень спеша, отыскал старую тетрадь, ручку, и начал торопливо писать, писать, и все еще пишу. Вот я уже кончил почти, осталось только досказать несколько строк на прощанье да приложить сюда тот лист бумаги и мой ответ на него. Скажу, что меня ждут, ждут давно, с нетерпением. Больше нет заскорузлой боли в моем сердце и шрамов нет; оно гладко и покойно, точно озеро в тихий, безветренный день. Хочу что-нибудь сказать, но добавить мне больше нечего. Только разве, что я люблю, очень люблю. Но пора, давно пора. Из дома старого в дом новый. Туда, туда, наконец-то… Где ждет меня Анатоль.

                Глава XLIX. Толик.
                Толик!
   Пишет тебе Анатоль. Посмотри, какие успехи я сделала в чистописании и грамматике! Думаю, если бы я не сказала, что письмо от меня, ты бы никогда не догадался бы, кто его написал.
   Хочу сказать тебе кое-что очень важное. Прости меня, пожалуйста, милый Толик, за то, что я тогда так неожиданно убежала от тебя. Ты знаешь, моя семья наконец-то нашла меня, и мне надо было уходить, уходить насовсем. Но я так полюбила тебя, славный Толик, так привязалась к тебе, потому что ты сделал мне много добра и ничего, кроме добра, я от тебя не видела. Очень горько и тяжело было расставаться с тобой, но это нужно было сделать. Я не умела тебе сказать, боялась, что ты сильно расстроишься и не захочешь больше дружить со мной… Но теперь мне сказали, что ты скоро сам придешь к нам, и мне разрешили написать тебе. Я очень скучаю по тебе и очень жду, когда же мы снова будем играть, как прежде! Мама, папа, Манька, все-все хотят познакомиться с тобой и поблагодарить тебя за то, что ты заботился обо мне долгое время. Я тоже хочу поблагодарить тебя и извиниться еще раз! Кстати, наша последняя фотография у меня, и та игрушка, которую ты мне сделал, тоже у меня. Я часто играю с ней и вспоминаю старые времена. Муся тоже играется с ней. Хочу, чтобы ты скорее пришел! Я очень скучаю, дорогой Толик!
   P.S. Моя бабушка очень интересно рассказывает сказки. Я знаю, ты их любишь. Быстрее приходи, чтобы послушать! Я тебя жду!
                С любовью, Анатоль.

                Глава L. Анатоль.
                Анатоль.
   Пишет тебе Толик. Спасибо огромное за твое письмо. Оно мне все объяснило, принесло много счастья и надежду на нашу с тобой скорую встречу. Я хотел бы кое-что у тебя спросить. Будешь ли ты против, если я напишу небольшую книжку о том, как мы познакомились, как дружили, как играли? Это будет мой подарок тебе. Если ты против этого, пожалуйста, сообщи.
   Я уже собираюсь в дорогу. Скоро мы с тобой встретимся. Если быть честным до конца, меня действительно очень сильно расстроил твой внезапный уход. Я скучал по тебе, все ждал, не вернешься ли ты. Но вот я получил это письмо, и теперь мне хочется петь и танцевать (помнишь, как мы танцевали?), а еще больше – увидеть тебя. Передавай горячий привет всей своей семье, и не забудь Мусю! Если у меня получится, постараюсь привезти вам гостинцев. Последние годы я, конечно, жил не так хорошо, как жили мы с тобой, но все-таки кое-что я припас для такого… особого случая.
   Крепко-крепко обнимаю тебя и целую твои большие серые глаза. Жди меня там, где ты сейчас, никуда не исчезай, а то без тебя и меня совсем не станет. Еще раз целую и обнимаю; скучаю очень. Пожалуйста, помни, что я люблю тебя больше всего, очень сильно люблю. И еще раз обнимаю и целую. Крепко-крепко. Я люблю тебя, Анатоль.
                Твой лучший друг,
                Толик.


Рецензии
Извините, но мне стало просто Страшно. С первых строк был ясен конец этого одинокого несчастного человека. Чтение не отпустили до самого последнего слова,но мне страшно.А я всегда хочу нести в своих сказках и рассказах смех и свет.

Светлана Чернецова   29.11.2017 20:36     Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.