Эликсир жизни. Курортный роман. 5

Лучший мужчина нашего пляжного крыла, женатый человек Арсений Николаевич кумысом не соблазнился. Я ему нравилась, но даже ради моих прекрасных глаз он не отважился рисковать своими ощущениями. Да, он с видимым удовольствием прошёлся со мной по набережной –  не далее установленных регламентом границ. Но не более того. Он красиво улыбался мне и смотрел, как смотрят взрослые на маленькую девочку.
- Это же эликсир жизни, - втолковывала я ему. – Молодость и здоровье. Кумысом лечились Лев Толстой, Антон Павлович Чехов. И вам будет полезно.
Я чуть было не сказала: в вашем возрасте, но каким-то чудом в последний момент прикусила язык.
- Спасибо, - красиво улыбался он, глядя на меня, как смотрит взрослый на детей. – Я пока воздержусь.
- Вы не любите риск, - определила я, наконец. Это был контрольный выстрел с моей стороны. После такого унизительного вывода настоящий мужчина, на мой взгляд, должен был пойти и застрелиться, чтобы хоть как-то спасти свою честь. Но Арсений Николаевич не побежал за пистолетами и даже вообще не выглядел униженным и оскорблённым,
- Нет, не люблю, - спокойно согласился он, кладя руку себе на сердце.
- Значит, не пойдёте пить?
- Нет. Но у меня другое предложение. Давайте погуляем вечером. Или посидим в кафе.
- А давайте, - сказала я нахально, чувствуя, что море мне уже совершенно по колено.

Вечером я стояла возле своего белого чемодана и сердито метала из его разинутой пасти юбки, бюстгальтеры, расчёски, записные книжки и мелкие монеты, предназначенные для бросания в море .
- Я ему отомщу! – бормотала я, выпрастывая руки из ленточек и катушечных ниток. – Путь только попадётся мне... Я ему покажу, как обманывать доверчивых девушек…
- Кому? Арсению? – удивлялась Милка.
- Нет! Неважно кому! – бушевала я.
Милка обмазанная сметаной, сидела с комфортом за кухонным столом и аккуратно поедала помидоры из банки.
- Вот не люблю, не люблю я этих женатиков, - бубнила я, сердито вытаскивая из волос термобигуди Милкиной тётушки
- Почему?
- Неотважные, - сформулировала я, глядя на себя в зеркало. – Вот чем с ними заниматься? Вот чем? Вот сейчас – что я делать буду? Кумыс пить не стал, через забор не полезет, танцевать он не танцует…
- Через забор-то зачем? – заинтересовалась Милка.
- Ну не знаю. Ну, хотя бы, на волнорез ночью.
- Куда-а? – вытаращила глаза Милка.
- На волнорез. Ночью. Стоишь, а вокруг темнота, чернота и волны, волны хлещут, хлещут...
- О, господи…  Слушай, ну не выдумывай уже глупостей! Вечно у тебя в голове чёрти что. Погуляешь как человек, будешь приличной, мелодичной, походи хоть в нормальном платье.
- А что мне надевать?! – вскричала я в отчаянии, стягивая с загорелых ног оранжевые шорты. – Сейчас придёт в белых штанах… а я что?
- Вот и хорошо, - вразумляла Милка. - Надень льняное.
Я влезла в льняное платье.  Милка достала третий помидор.
- Смотри как тебе идёт, - сказала она. – декольте, с кружевами…
- Я в нём запарюсь – объявила я. - Нужно без рукавов.
- Надень сакуру, - распорядилась Милка.
Я влезла в сакуру и побежала в прихожую в большое зеркало. У платья была своя история, я нашла эту ткань в отделе драпировок, которые покупают для занавесок. Мне понравилась светящаяся белизна с чётким графическим рисунком веток и редкими розовыми букетиками.
Я затянула на талии чёрный пояс и повертелась, стоя на цыпочках. На фоне яркого загара ткань сияла, словно фарфор на свету.  Один букет сакуры цвёл аккуратно на моей левой груди, второй на правом бедре, третий возле левого колена. Милка внимательно вгляделась в букеты.
- Очень обоснованный  рисунок, – сказала она. - Что сверху, что снизу – всё равно по этим цветам приходишь в нужное место.
Вот дура…

Лучший мужчина пляжного крыла, женатый человек Арсений Николаевич ждал меня на условленном месте. Его было видно издалека – белые брюки, белые туфли, белая тенниска и элегантная поза у перил набережной.
Меня тоже было видно издалека – моё белое платье и мои выгоревшие клубящиеся волосы и моё, черт возьми, независимое настроение, отзывающееся в перестуке каблучков.
Я подходила, улыбаясь, он благожелательно смотрел на меня, и было видно, что он оценил и платье, и причёску, и туфли, и походку, и всё остальное, что положено.
- Это хорошо, что вы пришли без цветов, - тактично начала я светскую беседу, подойдя.
Он не смутился.
- Я как раз думал о цветах, - сказал он. – но в последний момент представил вас хорошенько и… решил…
- Совершенно правильно решили, - сказала я. – Мне бы их некуда было деть, если я бы собралась идти босиком или кидать камешки в море, и я, наконец, забыла бы их на скамейке, а потом переживала бы неделю, не спала бы ночами. Спасибо, что вы так хорошо во мне разобрались. Ну их нафиг, эти цветы…
- Я рад, что не ошибся в вас, - засмеялся он.
Я тоже засмеялась. Он нравился мне. У него было мягкое интеллигентное лицо, он был со вкусом одет, и он был такого роста, который я люблю у мужчин. И он был хорошо воспитан, было видно, что он не будет лапать малознакомых девушек ручищами в чужих подъездах и не будет стаскивать зубами у них с плеч новые продуманные сарафаны цвета неба Испании.
В принципе, я должна была быть счастлива. Вечер был прекрасный. У меня был исключительно интересный и приятный спутник.
Всё было замечательно, и я очень старалась соответствовать. Только почему-то всё время вспоминала другого. И этого другого всё время приходилось отгонять, чтобы он не мешал красивой прогулке. А он не отгонялся, не исчезал, смотрел потрясёнными глазами и трогал губами мои волосы.  Хотя я и знала, что это - просто ветер...
И совершенно неожиданно для себя я оказалась перед сложной задачей: мне нужно было гонять фантомов и одновременно оставаться прекрасной, приличной и мелодичной. И справлялась я, честно говоря, с трудом.


  Входить в корчму нужно было по узенькой, винтовой лестнице, стиснутой фальшивыми каменьями. Каменья озарялись электрическими свечками. Свечки были красные, на каменьях висели сваренные кое-как жуткого вида железные лики с рогами. Вход в подземелье замка. Лохматый фантом опять выдвинулся из стены, взглянул грустными глазами, я вздохнула....
Мы вошли в зал. Действительность была прочно занавешена табачным дымом. На стенах висели рыбацкие сети, в углу красовались бухты свёрнутых морских канатов, на канатах сидела местная хиппообразная молодёжь, играла в какую-то игру с громкими хлопками и ржала. Мне захотелось к ним.
Интимно-тихо звучала музыка. Бармен был молод, бородат, имел индивидуальный вентилятор. Он прямо факирствовал среди своего сверкающего оснащения, и я, вместо того, чтобы усесться за столиком, как положено приличной даме, и ждать кавалера с угощением, прилипла к стойке и, тараща глаза, завороженно просозерцала весь процесс изготовления наших коктейлей.
 Наконец, мы уселись и посмотрели друг на друга сквозь дым. Милка дома жестоко проинструктировала меня, как следует себя вести с приличными мужчинами, поэтому, очутившись за столом, я спохватилась и изо всех сил начала стараться.
 Я не прыгала на стуле, не вертела головой по сторонам, не разваливалась на столе локтями, подперев голову, не фыркала на весь зал, не стреляла глазами, не закатывала их под небеса и практически совершенно не иронизировала, а была внимательной, вежливой, мило улыбалась и с готовностью поддерживала приличную светскую беседу. То есть, выглядела, на мой взгляд, исключительно скучно и занудно.
 Мы заговорили об образовании, и я рассказала про Московский университет, с которым рассталась в прошлом году. И мы поговорили о методах современного обучения и о проблемах молодых специалистов.
Мы заговорили о кинематографе, и я рассказала, как смотрела «Сталкера» в панорамном кинотеатре. И мы поговорили о «Собачьем сердце» и «Городе зеро».
 Мы заговорили о музыке, и я рассказала о том, как брат ходил на концерт Скорпионов, и как тамошние  фанаты обводили фломастерами на своих джинсах следы свечей, сожжённых во время слушания прославленных хитов. И мы поговорили о современных музыкальных направлениях и о том, что Москва готовится к первому рок-фестивалю.
 Мы заговорили о литературе, и я опять рассказала что-то исключительно интересное и в высшей степени столичное.
 Периодически от канатов к нам прибредали патлатые, бородатые, ободранные  битники в хайратниках на головах и с черепами на шеях и звали на танец. Мне до смерти хотелось сходить с ними сплясать и попросить померить хайратник или хотя бы череп, но я терпеливо вздыхала, вежливо отказывала и держалась насмерть.
 Иногда я красиво и многозначительно задумывалась - ну, во всяком случае, мне так казалось. На самом деле я соображала, как буду выкручиваться, когда мой организм, не выносящий спиртные напитки, особенно смешанные, начнёт бунтовать.
 В общем, время проходило исключительно красиво и светски. Мы доброжелательно смотрели друг на друга, делились впечатлениями, обменивались интеллигентными улыбками и изредка говорили о высоких материях.
 К моему ужасу коктейль был мною незаметно допит весь. И последствия незамедлительно начали сказываться: в голове моей зашумело, а в сердце начала расцветать отвага.
 Вот о чём Милка забыла меня предупредить – это чтобы я не вздумала пить коктейли. И я тоже забыла.
 Но было поздно. Мы вышли из корчмы на набережную. Свежий ветер, пахнущий морем, обвеял мою пьяную голову и прояснил чувства.
Коктейль настроил меня на романтическую волну. Я глубоко вздохнула, остановилась, хорошенько утвердилась на земле, и, глядя на своего блестящего интеллигентного спутника, отчётливо произнесла:               
- Я не буду вашей любовницей.
 На воспитанных людей прямое откровение действует ошеломляюще.  Арсений Николаевич  споткнулся и слегка закашлялся. Мы пошли потише. Море шумело красиво. Вообще всё было исключительно красиво: чёрное небо, чёрное море, освещённая набережная, он – в белом, она – тоже в белом. Я отметила это, изо всех сил стараясь не качаться.
- А почему вы решили, что должны стать моей любовницей? - наконец, произнёс он единственную уместную в данной ситуации фразу.
- Я не решила, - созналась я. – Я просто высказала… декларацию…
- Понятно, - сказал Арсений Николаевич, смеясь глазами. – Ну что ж, - сказал он, - теперь, после того, как между нами всё стало предельно ясно, предлагаю просто погулять. Вас можно взять под руку? Это входит в декларацию по неприкосновенности личности?
- Входит, - разрешила я. – Это даже нужно, потому что вдруг я начну падать.
- Падать? – Арсений Николаевич взглянул меня заинтересованно.
- Просто падать, - сказала я. - Без всякого подтекста. Просто, знаете, мне совершенно нельзя пить смеси.
- Что ж вы не сказали-то, - сокрушился Арсений Николаевич. - Я бы вам принёс апельсиновый сок.
- Ну вот не сказала... Милка велела вести себя прилично, не перечить и сидеть смирно.
Арсений Николаевич остановился и захохотал.
- Вы всё-таки прелесть, - сказал он. – Впрочем, вы, наверное, сами знаете.
- Ну.., вообще-то, насчёт своей прелести у меня смутные представления, - честно сказала я.
- Тогда просто мне поверьте, - сказал он, улыбаясь.
- Хорошо, - сказала я. – Поверю, как старшему товарищу по партии.
- Ну, так мы пойдём бросать камешки в море босиком? - спросил Арсений Николаевич. - Теперь-то я уж хорошо подготовлен ко всяким безумствам.
- Да нет, - сказала я, с сомнением глядя на его белые ботинки. - Давайте уже не будем нарушать стилистику. Вечер начался респектабельно, пусть он и закончится респектабельно. Мы сейчас дойдём - ну, если я дойду - до Курортного зала и послушаем Песняров. Мы ещё успеем на хвостик концерта. Там, может быть, споют мою песню. И я даже босиком не буду бегать.
- И ваша подруга будет довольна, - заметил Арсений Николаевич, и было видно, что мой приличный и скромный перспективный план существенно ободрил его настроение.
- Да, она будет счастлива, - сказала я. – Вот уже 15 лет она не теряет надежды меня перевоспитать.


продолжение: http://www.proza.ru/2016/08/17/867


Рецензии