Семь желаний для Зои. полностью

В детстве, накрывшись одеялом с головой, я придумала сказку, где каждый человек при рождении получает особенный дар. Кто-то получил храброе сердце, кто-то — золотые руки, способные превращать обыкновенные вещи в нечто незабываемое. Или целебное слово, несущее в себе добрый свет, что может вернуть самого безнадежного и потерянного человека к жизни. Острый ум давался не каждому — лишь тем, кто в будущем способен достигнуть небес, перевернуть мир. Но люди потеряли этот дар, живя неправильно,  забыв, однажды, что он, этот дар, у них был. Не помню, чем в сказке наградила себя, но о том, что потеряла — помню.
И вот сказка, тихо, вернулась в мою жизнь…
 Мою страну, называют по-разному. В старину называли Тридевятым царством. Слышали, наверное?  Дураков у нас хватает — это правда.  Мы не обижаемся. Уж где-где, а у нас до сих пор живут герои сказок.  Я расскажу вам  историю. Мою и моего города.
Ранним утром, в самой середине осени, я решила уйти из дома.
Завтра наступит мой день рождения, и мне совершенно не хочется здесь оставаться. И нет никакого повода для радости. Я провалилась, не поступила! Художник по костюмам. Ха! Как бы ни так. Я ничтожный червяк. Жизнь моя кончена, я оплакиваю свою мечту. А тут этот день. Что празднуем?
Где уж родителям понять. Мама лишь улыбнется и скажет: «Зоя, доченька, попробуешь еще раз!» А папа… Мой папа до сих пор дуется. Он прибывает в заблуждении с тех самых пор как дал мне в руки ту мерзость. 
Мне было семь или шесть лет, и папа взял меня с собой. И вот чудо, мы садимся в трамвай, и я вижу огромную водную гладь. Трамвай гладко идет по рельсам моста через реку, а там внизу, впереди виден город. Нет, он не особенно красив. Ясное небо и тогда затмевала мутная кисея, выдыхаемая больными промышленными легкими. Просто Город такой огромный, и за его границами точно скрывается «то самое место».
Помните старые атласы, которые вы в детстве находили на антресолях? И как они пахли: старой бумагой и мышами, что целым семейством жили по соседству. В деревенском доме моего деда, Федота Антиповича, была целая стопка различных атласов на многих языках. И дедушка, который в те времена пах рекой и дешевым крепким табаком, открывал после обеда атлас и рассказывал о временах своей молодости. Он видел края мира, откуда на Запад и на Восток простирается океан, нескончаемый и могущественный. Он говорил, что находясь там, невозможно поверить, что за этой бесконечностью есть другая земля. А еще он сказал, что только в таких местах понимаешь — есть нечто большее, чем ты сам. И я все пыталась найти такое место.
Парк. Дивная аллея, шуршат зеленые кроны деревьев, кажется, пройдешь дальше и увидишь дверь в Волшебную страну. Папа привел меня туда, где в стеклянных прямоугольниках извивались гады, ползучие и мерзкие. Змеи: серые, жёлто-бурые, с причудливыми рисунками на головах и желтыми пятнами на ушах. Лягушки. Мне тогда «посчастливилось» подержать маленькую квакушку. Я старалась не показать, как мне противно. Ведь папа надеялся увидеть в моих глазах тот же интерес, что живет в нем. Понимал он тогда, не сейчас, что маленьким девочкам не всегда нравятся такие существа?
От воспоминаний меня передергивает, как и десять лет назад. Когда я приехала домой, безутешно оплакивая свои мечты, папа, конечно,  утешил меня. Но, смог ли он оставить в прошлом свой грандиозный план: сделать дочь Зою своим приемником? Не думаю. И вот сейчас я собираю вещи, с твердым намереньем переночевать у подруги.
— Скажешь, моей маме, что я у тебя, если спросит, — в трубке слышится фырканье. Лилька считает, что мои ночевки у нее лишь способ избежать неприятных разговоров с отцом. Не на этот раз.
Кидаю белье в небольшую черную дорожную сумку, застегиваю молнию и оглядываю комнатный бардак. Нужно прибраться? Несомненным украшением этого бардака является шкаф, расписанный мной кривобокими бабочками и божьими коровками. Это отживший свое вещевой склад скрипит дверцами и не хочет закрываться, показывая сложенные неаккуратными стопками одежные кучи. Заваленный комками бумаги письменный стол даже не сразу заметишь. На стенде, истыканном цветными канцелярскими кнопками, зияет неровная дыра. Раньше там висел университетский проспект. Спинка стула изрисована розовым мелом — накануне я сильно печалилась. Не заправленная кровать выглядит, ну очень аккуратно. Застелив ее покрывалом, я швыряю бумажки в мусорную корзину и поправляю миленькие желтые занавески с оборочками. Во дворе возвышаются больные стойкие ясени, весной, когда их ветки покрываются нежной клейкой листвой, они словно цветной взрыв на фоне общей серости. Думаю: не стоит ли дырку на стенде немного облагородить — заклеить скотчем или обрезком ткани. Нет, итак сойдет! Выхожу в коридор.
Остальные комнаты, если исходить из моего текущего мироощущения, до отвращения чистые и порядочные, как гувернантка, у которой для каждой вещи свое место. Громко шаркая ногами в домашних тапках, бреду в принарядившуюся к торжеству кухню. У меня трагедия, а мама застелила стол нарядной скатертью, начистила металлические ручки полочек до блеска.  Белизной сияет холодильник, наверное, искупанный в чистящем средстве, ровный строй бокалов и тарелок из старого сервиза довершает картину.  Будут гости. Кошмар! А ведь могли бы вечером съесть «утешительный» тортик и забыть обо всем. 
«Может разбить хотя бы одно блюдечко, вот это малюсенькое, — мимоходом думаю, карябая черным маркером послание: «Ушла к Лильке. До завтра не жди. В экстренных ситуациях звони ей».
Ну, да, позорно сбегаю. А что мне остается? Мама не спросила, нужен ли мне этот праздник. Хочет поднять настроение. Знаю, но не могу! Она поймет. Поискав в ящиках магнит, прикрепляю обрывок из записной книжки к холодильнику.
Ну, вот и все! Настроение такое, словно я ухожу и никогда не вернусь. И зеленые коридорные стены никак не успокаивают. Натянула новые кроссовки. Сижу.  Думаю. Тряхнув головой, рывком распахиваю черную металлическую дверь и выбегаю на лестничную клетку. Решительно запираю, на два оборота ключа, и, перескакивая ступеньки, спускаюсь на первый этаж. В подъезде пахнет сыростью и плесенью, так же как и прошлой весной, когда в подвале стояла вода. Дом тогда бурлил как рассерженный улей, пока не пришли ремонтники. Но чтобы наша крепость соответствовала канонам приличного жилища, ее надо снести и построить заново.
Дом на Жасминовой улице, названной так, наверное, укушенным музой деятелем, и еще один, похожие как однояйцевые близнецы, ничем не выделяются, из сплошной застройки, словно в конструкторе, нагроможденном лишними деталями. Не считать же облезшие фасады, что глядят в сторону Песчаной улицы, украшением.
Чем дальше я иду, тем легче мне становится.
Уже подходя к автобусной остановке, замечаю, что маршрутное такси с нужным мне номером вот-вот отойдет — приходится бежать, прижимая сумку к боку, чтобы та не била по коленке. Я последняя, и, протиснувшись в проход, с трудом закрываю дверь. В преддверии праздника Осени, всему населению срочно понадобилось купить жизненно важные покупки. Глупые подарки, которые окажутся на дальней полке в шкафу сразу после распаковки. Свободных мест не оказалось, скрючившись так, чтобы острый локоть моего собрата по несчастью не так сильно упирался в бок, я выдыхаю и клещом цепляюсь за поручень. Маршрутка трогается — поначалу, кажется, что она оставит металлическое брюхо вместе с пассажирами и покатит порожней, но в который раз удивительное свойство родного транспорта передвигаться в самых непотребных условиях работает как надо. И даже больше. Не знаю, превышал ли водитель допустимую скорость, но на поворотах все мы гнемся, как гибкие березки. И задняя дверь мелодично дребезжит, аккомпанируя ветру снаружи.
Когда мне удается сесть, я успеваю сто раз пожалеть о том, что взяла что-то кроме пижамы. В былые дни, помнящие курсирующие по верхнему уровню Северного моста трамваи, мне нравилось смотреть из панорамного окна на мелькающий в его раме Город. Сейчас за пыльной занавесью не видно почти ничего. Лишь гудящие вереницы машин. И так до самого въезда на мост.
Я люблю свой город. Но как-то отдельно от людей. И иногда представляю, каким он был. Когда не было широкой глади водохранилища, а городище разделяла Черная река. Многоголосый шум просыпающихся обитателей слобод будил по утрам, или как торговали лошадьми на Конной площади, или смотрели с Красной горки холмистого правого берега на пологие склоны левого, где город был еще большой деревней. Недалеко, вниз по течению, где Черная речка впадает в Дару, стояла верфь. От рассвета до заката в воздухе витала сосновая пыль, летала осиновая стружка. Строились знаменитые корабли, макеты которых есть в Краеведческом музее. Если пройтись по юным проспектам, можно лицезреть монументальные здания с колонами, барельефами, отделанные искусственным мрамором, помпезные и пышные. Их строили так, чтобы каждый, смотря на них, думал о подавляющем величии. Строили, думая, что и спустя века люди будут помнить о достигших вершины первооткрывателях. А Город говорит: «И это прошло». Люди стараются забыть прошлое, но память о былом застыла в камне.
Я думаю об этом, видя за окном металлический памятник флагману того первого флота, стоящий на бетонном основании. Пытаясь не заострять внимание на медленно продвигающемся потоке, вглядываюсь в очертания левого берега, расшитого желтыми и красно-коричневыми красками осенних одежд.
У нас думают: только разрушив старое, можно построить новое. Так уж вышло, что натура моих соотечественников испокон веков тяготела к помощи униженным и оскорбленным. Если уж посчитает наш человек, что свершается несправедливость — берегись!  Даже одного из самозваных царей поддержали однажды. Справедливость вершили и дров тогда немало наломали. И после тоже. «Дураки», что поделаешь! И за душой ничего не имеем, но спокойно можем искать новое счастье, оставляя за спиной руины старого. Мы не стали жить лучше, не стали умнее. Последнюю рубаху отдать? Легко. Найти то, чего нет? Раз плюнуть. Живем, как хотим, пусть, даже и не как надо. Поневоле поверишь, что у нас возможно все.
Схожу я на ближайшей к парку Морской остановке, подивившись разнице, которую испытывает каждый покидающий тесноту. Похолодало, и, не смотря на заводские дымы, воздух кажется прозрачным. Опустевшие улицы, притихшие дома. В преддверие праздника большинство спешит на противоположную сторону, где есть целых два огромных торговых центра.
Минут тридцать, без спешки, гуляю по улицам, пока, наконец, не дохожу до отсутствующих ворот парка. Парк «Морской» построен сорок пять лет назад, когда коллективистские настроения прибывали в расцвете. Это место должно было стать центром отдыха и культурного развития. Целый каскад бассейнов спускающихся к водохранилищу, увенчанный фонтанами, парк с соснами, велодром и аттракционы, удобный чистый пляж. Его предали забвению десять лет назад — половина зданий снесены, аттракционы демонтированы, остался парк, который благодаря усилиям небезразличных людей, удалось сохранить. Но вымостив тропинки новой плиткой и установив фонари, администрация района посчитала свой труд выполненным. Некогда живущий уголок был оставлен, но мне итак хорошо. Спокойно. Сосны и уводящая куда-то тропинка. Погуляю, успокоюсь и поеду в дедушкину деревню.
Я иду вперед, не смотря по сторонам, пока дорогу мне не перебегает зверек с пушистым рыжеватым хвостом. Белка? Но их здесь давно нет. Как и этих фигур. Деревянные персонажи сказок. Вот этого помню  — Зайка на пеньке. Вот царевна с прялкой. Герой с булавой и Медведь с туеском меда. Но я же, помню — их не было. Или были? Становится страшно.
Вдвойне страшно, когда чувствую чей-то взгляд. Обернувшись, замечаю пожилую женщину, сидящую на облезшей скамье. Она подслеповато щурится, и сжимает высушенными пальцами авоську. Вдруг перехотелось идти. Кто там прячется, среди сосен? Медленно подхожу к пустующей скамейке напротив и сажусь на самый край. Хорошо, что джинсы теплые. Опустив голову, тайком осматриваю старушку. Старость ее согнула, но женщина старается сидеть прямо, она сквозит интеллигентностью, которая немного успокаивает. Ну, что она может мне сделать? Одетая в эту безобразную, как не заметила раньше, сероватую телогрею, черную юбку, и вязаную синюю кофту с костяными пуговицами. А еще эти войлочные сапоги на резиновой подошве. Несколько не вписывается в образ, изящный берет фиалкового цвета. Острое желтоватое лицо, с четкими линиями морщин, тонкие редкие брови и под ними глаза, такие же острые, но неизвестного цвета. Аккуратно убранные седые волосы. Про нее нельзя сказать какой она была в молодости: красавица или уродина.  Время милосердно стирает границы.
Так! Зачем я обращаю на кого-то внимание. Я ведь хочу побыть одна! Смотрю на тропинку и остовы фонарей, покоящихся в тени сосен. Смелости, чтобы подняться и идти  у меня не находится, поэтому я устраиваюсь удобнее и запрокидываю голову. Против воли, вспоминается о доме. Мне хочется уехать, за город, в деревню деда Федота. Все что угодно лишь бы не видеть ни праздничного торта, ни наигранной радости на мамином лице.
В конце концов, пусть хотя бы раз она будет на моей волне. Из года в год люди с какой-то маниакальной надеждой желают в этот день счастья, успехов и здоровья. А дарят одну чепуху. Никто никогда не подарил на день рождения счастье и хоть маленькую, но мечту. Утратившие веру взрослые будут пичкать небылицами, потому что считают — каждому малышу нужно верить в чудо — пусть хотя бы их жизненный рассвет будет наполнен самым искренним и светлым чувством приходящего праздника. Так думают все, тот, их настоящий не выдуманный мир имеет отвратительную личину! И не добрые волшебники лишили детей их веры, а взрослые. Это они их обманули. Такая маленькая ложь, что ребенок и не вспомнит, но с годами все чаще будет задумываться, верить или не верить. Верить или нет? Чудес не бывает ведь тех, кто их приносит, не существует. Это такая глупость — желать счастья и любви, когда в вас нет и грамма настоящей веры. 
— Чудесная погода, не правда ли? — прерывает мои размышления тихий голос моей единственной собеседницы.
— Очень освежающая, — вспыхивают мои щеки.
Заметила ли она мои подглядывания? Говорю и только тогда, понимаю, как резко дует ветер и набегающие на горизонт тучи, зачерняют небо у воды. Зачем она спросила о погоде?
 «Чудес не бывает, говоришь, — комментирует мое второе «Я». Не бывает,— убежденно решаю, — иначе все было бы другим. А так мне остается каждый год в тайне надеяться, что люди станут приносить истинные дары. Сделают так, чтобы виновник торжества получил, наконец, такой дар, который сделает окружающую действительность чудом. И как в детстве это Настоящая сказка, а не пожалованная кем-то вера, облегчающая дальнейший путь и скрывающая правду».
— В стародавние времена, праздновали день Богини плодородия. Благодарили за урожай и просили исполнить желания. Иногда, богиня и правда исполняла их просьбы. — Голос говорящей обретает объем и заполняет уши. Звучит прямо у меня в голове.
«Ага, держи карман шире,  — думается мне, — так я и поверила! Исполнение желаний. Вы-то откуда знаете?»
Поднимаю глаза и в упор смотрю на эту сказочницу. Старушка по-прежнему находится там, где и была. Тогда отчего кажется, что глаза ее, темно-зеленые с коричневыми и золотыми крапинками, так близко, словно мы столкнулись нос к носу? Они еще и темнеют.
И холодно, и одежда мешает, и дышать трудно. Когда наступает темнота, я понимаю, что попала. В глубокую, вонючую кучу животных испражнений. Именно так обычно описывают истории, в которые попадают по глупости.
Холодно, так холодно, кожа перестает греть. И темно, точнее я не вижу, но чувствую резкий шлепок обо что-то твердое и сохранившее тепло. Хорошо! Хочется зарыться в этот островок тепла и заснуть. Мгновение уходит на то, чтобы понять — мир  наполнен звуками: они везде и всюду — шелестит ветер в кронах, палый лист стелиться по тротуару, жмется к серому бордюру, кто-то живой и опасный примостился в ветке сосны, неподалеку что-то утробно и визгливо жужжит и вибрирует, доносится пугающий шум автомобильных колес. И резкий шум приближающейся угрозы — дыхание с присвистом, неуклюжие и медлительные шаги, оглушающее шарканье стоп. Близко- близко!
«Спасайся!» — вопит внутри и заставляет замереть. Что-то дергается и вырастает перед моими ослепшими глазами. Чернота вспыхивает красным, помогая увидеть огромный силуэт и большие цветовые пятна: буро черные, серые и не слишком внятные. Что происходит? Силуэт постепенно складывается в узнаваемую картинку — старушка, только выросшая, как будто знакомый ясень отрастил ноги. Эта странно выросшая женщина преднамеренно совершает резкие, почти бесшумные движения, словно зная, что только так я могу ее видеть и не испугаться. Это она такая большая или… Ужас! Мамочки, спасите! Что она со мной сделала? А то, что это она я чуяла нутром! Ведьма стала пропадать, размываться. Но звук ее тела, которое передвигают старые, ломкие кости, вибрирует и быстро, как ток по проводам, сковывает все мои суставы. Медленно приближается, пахнущий горечью теплый отросток. Я могу убежать! Могу. На поверку оказалось, что передвигаюсь я не очень быстро, шевелить ногами непривычно трудно, и рук я не вижу, но знаю — чего-то не хватает. А когда, отросток, наконец, касается кожи — это пальцы, сухие и теплые. Пробую вывернуться, отчего во вражеских руках становиться тесно, будто я чуть подросла, в нос ударяет невыносимая вонь. Запах, который (вот странно) меня в нынешнем состоянии не удивляет, вскоре исчезает. Звуки подсказывают — ведьма меня несет куда-то.
— Так, хорошо. Не бойся, — говорит голос. Поразительно красивый и переливчатый, успокоительный. — Ничего, скоро освоишься и спасибо скажешь.
«Сомневаюсь».
Вскоре мое перемещение завершается. Я не вижу, но мой экстраординарный  слух  отмечает покатые бока и высокие стенки. Какая-то емкость, пахнущая землей и травой, перегнившим деревом. Влажно и тепло.
«Хорошо. Тепло», — блаженствует организм, но разум явно не солидарно проклинает окаянную старуху.
«Провались ты, старая развалина».
Сверхчувствительные уши передают послание снаружи. Мы движемся, по крайней мере, трение одежды о какую-то тонкую поверхность и глухие удары о каменные плиты ужасной войлочной обуви, свидетельствуют как раз об этом. Не знаю, сколько мы передвигаемся и где я точно нахожусь, но толчок, оповещает — стоим на месте. Невнятные шорохи, свистящее дыхание, дополнившиеся ровным и глубоким, едва уловимым отзвуком, проходящего через ноздри воздуха.
— Чудесная погода, не правда ли?
«Она, что издевается? Или решила собрать коллекцию проклятых существ неизвестной наружности?»
— Вполне, — говорят совсем рядом, хрипловатым мужским голосом. Не отталкивающе, но смущенно, — Долго, конечно, посидеть не удастся. Но свежо.
«О, нет! Нет! Молчи! Не говори с ней!»
 Надо его остановить.
— Молчи! — кричу, но вместо привычных слов, появляется треск. Что это? Моя глотка раздувается. Да, да, так и есть!
Надо ощупать себя, раз я ничего не вижу. Подняв руку, провожу по груди, точнее, по тому, что еще недавно ею было. У меня нет Рёбер. Какой ужас! Мягкий живот покрывает пупырчатая кожа, чуть влажная. Кладу руку, на руку. И не руки это вовсе. Это четырехпалые лапы. Мама! Перепугавшись, раздуваю глотку, наполнившуюся воздухом, что исходит тихим треском.
— Беги, дурак! — получается громко и распространяется в темноту.
«Нет, постой не беги! Спаси меня!» — разум активируется. 
— Знаете, в эти дни поклонялись Богине Плодородия,— меж тем разговор продолжается. Бабка, явно больше симпатизирует новому собеседнику. Закончив говорить, она ударяет рукой сверху, заставив меня встать на все мои четыре конечности, оказавшиеся примерно равной длины.
— Думаю, Богиня в гневе. Во что превратили мы ее дом, — Мужчина говорит совсем как она — так доброжелательно и слащаво.
— Есть еще люди, которые заслуживают ее даров или помощи. Или вы так не считаете?
Так и представляю, как в предвкушении загораются ее ведьмовские глаза.
— Да, нет, — произносит голос с сожалением, — добрые и заботливые люди еще остались. Но, их не так много, и те, кого действительно заботит природа, не просят награды. А другие, приносят только вред.
— Вы из добрых людей?
«Ну, да! Злых — превращают в монстров. Мало ли неудачных дней и причин злиться, что теперь всех за это наказывать?»
— Нет, ну что вы, — Резко обрывает мужчина, — я — так…
— Так, говорите? — ласково пожурив, наверное, машет своим костлявым пальцем.
Беседа затихла, и стал слышен вой ветра и плеск далеких волн.
— Хм, — ведьма задумывается на мгновение, — пожалуй, я пойду. Было приятно пообщаться.
— Мне тоже, — доносится в ответ.
Бабка с трудом поднимается и, кряхтя, направляется куда-то в сторону водохранилища. Оставила меня на месте.
«Эй, стой! — трещу я, — Кто теперь меня расколдует?»
Подпрыгнуть на своих лапах наверх не получается. Попробую разведать окружающую обстановку. Передвигая неуклюжими конечностями, добираюсь до преграды и трогаю — стекло. Что же это такое? Никак не могу понять, словно возможности моего мозга тоже убавились, как и размер тела.
— Бабушка! — опомнившись сидящий на лавке незнакомец, резко подскакивает, — Вы забыли… Коробку.
«Значит я в коробке. Уже что-то».
Коробку подхватывают и несут. Быстро-быстро. Раздаются звонкие удары подошв, размашистый шаг, стало быть, мой извозчик довольно высок.
— Стойте, да стойте же! — задыхаясь, кричит бегун, — Бабушка.
Мы, —  моя темница и я, —  сильно трясемся, стеклянная емкость кренится, и я кувыркаюсь и падаю на спину. Никак не встать.
«Да чтоб тебя, бабка, перекосило».
Незнакомец переходит на шаг и останавливается.
— Чертовщина, — жалуется он, — сначала не мог догнать, а потом она, как сквозь землю провалилась.
Коробку ставят на землю, слабое трение передается и мне.
— Что тут такое? — отдышавшись, спрашивает мужской голос. Шуршит сверху и становится немного светлее.— Ничего себе! Ты домашняя?
«Если бы я могла ответить. И что? Что бы я сказала? Расколдуй меня добрый молодец, хороший дам откуп, так что ли?»
— Ладно, возьму тебя домой, там посмотрим, — бодро рапортует уже почти знакомый.
Мы идем пешком. И вот громоподобные автомобили носятся туда— сюда совсем близко, появляется неблагозвучие людских разговоров, переросшее в неразборчивый гомон, что ранит мои чувствительные уши и вынуждает сжиматься, задерживать дыхание. Вот притормозил длинный автобус, и мы протискиваемся вперед.
— Куда прёшь? — возмущается какой-то басовитый мужчина и его телеса колышутся, когда оскорбленный оборачивается к моему спутнику. Такую колонну, да с таким-то баском, попробуй, сдвинь, а возмущения столько, словно он эфемерная барышня на морковной диете.
— Прощу прощения, — миролюбиво мямлит мой извозчик.
«Слишком ты добрый, но такие как этот амбал иногда теряются, когда у жертвы хорошие манеры».
— То-то же ботан, не рыпайся, — грозит задира и встает на ступени, схватившись за поручень и втаскивая телеса в салон, от чего автобус приседает колесами на асфальт, наверняка он еще и ссадит с места кого-нибудь. Ту поездку я запомню надолго. Эх, маленьких норовят все обидеть!
Вот и начинается, чувствую, моя новая жизнь, впрочем, поразмышлять над всеми жизненными перипетиями мне не удается. Я засыпаю, и обнаруживаю, что в таком состоянии не могу полностью закрыть глаза.
Мое вместилище извлекают на свет божий. Аккуратно сжимая бока, (явно мой хозяин, имел опыт обращения с подобными мне существами) перекладывает меня на гладкую поверхность, Смешно, так и представляю себе подобострастную мину на морде и слова: «Да, хозяин, чего пожелаешь?» Включает ультрафиолетовую лампу. Немного напрягает, словно под наблюдением исследователя. Надо бежать! Пробую прыгнуть, результат повторяется. Прискорбно. Снова — тот отвратительный запах. Знаю — Я скунс — мутант.
— Тихо, тихо, — успокаивает меня хозяин, — я ничего не собираюсь тебе делать, передвигает меня обратно и чем-то шумит.
— Передо мной самка Bufo-Bufo — лекционным тоном декламирует он. — Длина около двенадцати сантиметров, окрас сероватый с более темными пятнами, кожа с округлыми бугорками. По предварительным данным неодомашнена, и по размерам уступает самкам того же вида.
Раздается щелчок. Кажется, у него привычка записывать реплики на диктофон.
— Жаль, Прокопа Федотыча сейчас в городе нет, — сетует, потирая лицо, — он бы точно пояснил как особь этого вида, если, конечно, она дикая, не впала в спячку. Конец октября, в наших широтах уже холодно.
Слушая его монолог, мое сознания цепляет имя. Как он сказал? Прокоп Федотыч? Я знаю только одного человека, с таким именем. Сабуров Прокоп Федотович — профессор кафедры биологии, герпентолог, но сам он называет себя батрахологом. Изучает лягушек. Сейчас моего папы действительно нет. Он в Синдхане, на Конгрессе обсуждает редчайший вид — пурпурную лягушку. Уж это, я запомнила надолго — у жаб, в отличие от лягушек, бородавчатая кожа.
Почему-то, эту новость я воспринимаю спокойно. Неважно во что ты обращен, поверьте сам факт такой метаморфозы явление редкое.
— Сейчас посадим тебя в аквариум, а вечером я тебя покормлю, — завершает монолог, половину из которого я прослушала.
Теплая хозяйская рука опускает меня в аквариум и осторожно, прикрывает крышкой. Мой новый дом. Пахнет землей и перегноем, похожим на тот, что мама берет в деревню деда, сажать рассаду. Еще присутствует аромат влажного камня, и дерева. Сбоку — растения.
Сфокусировав взгляд, могу разглядеть жаболюбителя.
«Да, он и сам, та еще тварь, природы в смысле».
Долговязый, худой, сутулый.  Ой, длинный! Настоящий балда. Наверное, такой же наивный и простодушный.  Не стриженные каштановые патлы торчат хохолком на темечке, серое лицо, на подбородке крапчатое — видно бриться не умеет — и наконец, апофеозом зеленая майка с эмблемой университета с дырками от какого-то химического реагента, домашние треники и полосатые тапки. Единственное достоинство, молодость и доброта, и, пожалуй, голос. Он, хохотнув, поворачивает банку, в которой меня принес. Вижу надпись, красовавшуюся поперек листа, крупными золочеными буквами: «Акция!» — а внизу меньшими буквами: «Семь желаний Бесплатно!»
«Ну, бабка с юмором, — решаю, в голове остается одна мысль,— чем кормят жаб?»
Устраиваюсь спать, примостившись задом под корягой, все остальное не влезает. Будит меня назойливый шум. Приглядываюсь. Да, мне везет! Еще одна. Милая старушка — маленькая, с крашеными рыжими волосами, забранными черными гребнями в пестром халате и голубом фартуке с вышивкой. Нос курносый и губы щедро крашеные помадой цвета «вялая роза». И главная деталь —   огромные черные наушники. Переставляя ноги в вязаных носках, бабушка самозабвенно пылесосит.
— Ба, ну я же просил, донесся возмущенный крик, — они же спят днем! Там твой сериал идет.
«Она ничего не слышит,— хочу сказать, — балда».
Парень возникает на пороге, подлетает к родственнице и, стаскивая наушники, кричит прямо в ухо:
— Там дон Педро убивает спящую Хуаниту.
Бабушка смешно закатывает глаза и, постукивая алым ногтем по корпусу устройства в руках внука, важно произносит:
— Слышу. Вот только вчера привезли. Можно слушать телевизор и музыку на расстоянии. Иди Степка, не мешай!
— Ба, будь человеком, а! — Ба включает пылесос. Хозяин, оказавшийся Степаном, нагнувшись, нажимает кнопку и воинственно разгибается. Поборница чистоты тут же бодренько усмехается, и техника, разрывает тишину, будто возросшим звуком.
— Ничего не знаю, Степочка! — Бабуся отбирает наушники. Надевает.
Внук ретируется ни с чем.
Уборка продолжается. Мне вспомнились мои родные. Стало жаль и себя, и их. Вспомнились споры с отцом. И как я, затихая от злости, объясняла ему, что противные твари вызывают рвоту, а не интерес. И как, показали первые эскизы. Закрыв папку, вышел, как он сказал, подышать воздухом. С грустью созерцая наброски моей мечты, уяснила, что общих непринужденных разговоров у нас больше не будет. И его упрекающий взгляд, словно я вдребезги разбила какую-то его мечту. А как же я, которая желала этого с десяти лет. Со времен того памятного спектакля. И сюжет позабылся и название, но этот наряд на актрисе запомнился надолго.
Я засыпаю внезапно, а когда просыпаюсь — хозяин ходит по комнате с контейнером полным кишащих тварей. Они живые.
Степан отходит в сторону. Слышится звук открываемой крышки аквариума. Я не одна тут. Вряд ли пойму настоящих лягушек, а еще лягушачьи гастрономические вкусы. Крышка открывается и жаболюб подносит руку ближе, раздается пшик, и мою кожу орошает вода.
«Хорошо! И вот тут еще!»
Жабьи инстинкты явно возобладали над остатками человеческого разума, я подставляю свою спину импровизированному дождику и расслабляюсь.
Через некоторое время что-то шмякается рядом, и, извиваясь на подстилке, старается уползти. Тут-то все прелести нового восприятия показываются во всей красе. Давно, поняв бурную реакцию на движущиеся объекты (только их вижу отчетливо) я стараюсь вести себя смирно. Но жаба оказывается сильнее. Глаза прикрываются. Не успеваю подумать, как мой язык молниеносно выстреливает вперед, хватает липкой поверхностью добычу и тянет в рот. Пока лапка помогает засовывать червяка в рот, мозг анализирует произошедшее. Не так и плохо, как казалось. Во-первых, беззубый рот способствует тому, что чувствовать вкус необязательно.  Во-вторых, у нас разные сознания. Понимаю: тело не мое. И глотаю еще живую активно извивающуюся жертву— не я. Мне кажется, что мы подавимся и это приводит в ужас. Я переживу. Переживу!
Наступает вечер, а затем и ночь. Степан, укладывается спать, а я могу спокойно осмотреть комнату, конечно, в полной мере понять, как она выглядит мне не дано, но хоть узнаю, чем живет этот парень. Комната длинная, у окна стол с компьютером, судя по слабо светящимся кнопкам монитора, и какое-то оборудование, стул. Окно закрывают плотные шторы, в дневное время свет косо падает лишь на рабочее место. Наверное, всю стену с моей стороны занимают лягушачьи жилища. Мне так кажется. Подползаю к самому стеклу и могу разглядеть узкую аккуратно застеленную кровать, обзору мешает открытая дверь, находящаяся рядом.
Степан засыпает почти сразу, не меняя позы, закинув руку над головой. Счастливый! Жабы ночью бодрствуют, и сны нам не снятся. А жаль, мне бы так хотелось забыть обо всем. Но с другой стороны, не надо корить себя за провал. Подумаешь, не поступила! Я навсегда останусь в этой шкуре! Я ничто, единица в пищевой цепи. Остались только воспоминания, как то, вписанное в книгу памяти, поблекшее, но не утратившее важности с годами.
На сцене женщина без возраста — фарфоровая куколка с белым лицом и золотыми волосами, убранными в маленькую прическу с ниспадающим на грудь завитым локоном. Фигурка, словно перевернутый бокал: тонкая талия и пышная юбка. Платье, сошедшее с картин. Цвета слоновой кости с цветочным орнаментом; узкие рукава, оканчивающиеся многослойными золотистыми кружевами. Нижняя юбка, расшитая лентами, кокетливо показывается из-под края подола, треугольная вставка на шнуровке корсета расшита кружевом и украшена маленькими цветами и драгоценностями. И эти туфельки с красным каблучком. Мой энтузиазм поубавился, когда я прочла о нравах той эпохи. Что хорошего в том, чтобы не мыть нечесаные кудри  неделями, и сыпать пудру поверх смазанных жиром причесок, белиться и румяниться без меры, чтобы выглядеть моложе и не дать обществу увидеть крайнюю изнеможённость. Но красота ткани и диковинные фасоны, особенно мне нравится один — «Адриена» с необыкновенной спинкой, где на ширине плеч закладывали продольные складки, точно плащ — можно сказать, поспособствовали выбору моей будущей профессии. Этой осенью я пыталась пробиться в столичные вузы, ведь готовят художников по костюмам только там. Приемную комиссию не впечатлило: рисую я и в правда не очень хорошо, но главное я не смогла донести свои идеи. А без этого, мои работы никогда не дойдут до зрителя такими, какими были задуманы. Получается, диплом колледжа ничего не стоит?  Моя жизнь кончена, как и загубленная мечта.
Треск, раздуваемого горла, показывает всю глубину моей печали.
Лунный свет, уплотнившись, проникает, подобно гибкой кошке в комнату и на миг, озарив все пространство, гаснет, спрятавшись за шторами. Тогда, на степановом стуле, возникает женщина. Ее кожа испускает серебристое сияние. Она устраивается, давая себя рассмотреть. Свободного кроя золотое одеяние мягкими складками спускается на пол, в разрезах длинных рукавов мелькают белые руки с сильными пальцами. Голову украшает венец из золотых пшеничных колосьев и осенних листьев, отливающих желто-красным цветом. Черные, волнистые волосы лежат на одном плече, закрывая собой платье. В лице нет утонченности, но оно очень красиво по своему: гладкая кожа, нос, что гордо выдается вперед, округлые щечки, точно наливные яблочки, полные алые губы и женственный подбородок, черные брови коромыслом и глаза…. Те самые зеленые с коричнево-золотыми крапинками.
— Здравствуй, Зоя! — глубокий голос чуть хрипловат и пронизывает от макушки, до перепончатых лап.
«И вам не хворать, — произношу про себя, если она и понимает меня, любезной с ней быть совсем не хочется. (Не верю, что лизоблюдство чем-то здесь поможет), — так вы и есть Богиня плодородия? И за что вы так со мной?»
— Хотелось наградить!
«Вот это награда, ничего не скажешь».
— Не тебя — мальчика! Но ты мне понравилась, я решила преподать тебе урок. Извлечешь для себя пользу  быть тебе человеком, а нет, останешься такой навсегда.
«Хороший урок. Если он подразумевает любовь ко всем тварям, я его вполне усвоила».
— Видишь ли, — продолжает богиня, — с давних пор бытует поверье, что тот, кто увидит золотую жабу, будет одарен везением. Запомни! Если ты сумеешь до новолуния исполнить семь желаний Степана — получишь волю! А нет, так получишь нового хозяина!
«Спасибо, разница небольшая: что в лоб, что по лбу. А как бы мне снова человеком стать? Она, вроде, про какой-то урок  говорила? Что-то я должна усвоить?»
— Ты сможешь усвоить его, — богиня улыбается уголками алых губ, — если, исполнив желания, увидишь в них истину.  Вот тогда и станешь снова Зоей! 
Свет, исходящий от ее кожи, изливается волнами, следующими одна за другой, усиливая интенсивность свечения. Жабьи глаза не могут прикрыться полностью, защитить — я вижу, как она вспыхивает, словно звезда. Ласковая темнота накрывает своими бархатными краями. Стул опустел. Хозяин, дрыхнет без задних ног.
«А как же… — надуваюсь, раскрыв рот, — какая из меня золотая жаба?»
Присев на лапы, смотрю в сторону компьютера. Папа как-то жаловался, что с Востока привозят крашеных лягушек, выдавая их за экзотические виды. Надо выбраться и стать золотой, иначе  Степка мне не поверит.
Обдумывая смену имиджа, хотя скорее более похожую на план побега, пробую вскарабкаться по стеклу вверх. Отчего мы не летаем? Пока я трачу время впустую, с моим новым телом происходит нечто странное. Словно я попала в комнату, чьи стены сжимаются и грозят раздавить неудачника, попавшего в ловушку — так давит иссохшая кожица. Глубоко вдыхаю, но это не приносит желаемого облегчения.
«Я спокойна, я абсолютно спокойна».
Внушая себе оптимистичные мысли, остаюсь на месте.
Но кожа мешает все сильнее, стягиваясь и рождая зуд где-то в глубине. Если бы жабы были более подвижны — я бы уже прыгала вовсю. А так мои лапки передвигаются степенно и неторопливо. Удается почесать брюхо о шершавый мелкий камень, смешанный с землей. Ничего не помогает. Раздуваюсь от обиды и отчаянья, привстав на все четыре лапы. Раздается еле уловимый звук. Становится легче. Набрав больше воздуха — надуваюсь как можно сильнее. Наверное, со стороны я похожа на шар. И вот кожа легко трескается вдоль спины. Ох, и намучилась я, стаскивая ее! Не знаю, сколько прошло времени. Суть изменений осознаю, только освободив передние лапки. Жабья натура, наверное, не привыкла что-то выбрасывать, потому что, не смотря на внутренний протест, старая кожа сноровисто скатывается в плотный комок и заталкивается в рот. Ужас! Как хорошо, что мой рот, что называется от уха до уха. Глаза лучше видевшие в темноте, рассматривают бок и задние конечности, поменявшие цвет на золотой. Так сильно сияю, что меня можно принять за существо, подвергшееся радиационному облучению.
Золотая жаба. Богиня не обманула. Теперь надо как-то привлечь внимание спящего хозяина. Я же волшебная, так? Значит, я все могу. Уставилась на стекло.
«Приказываю тебе, — подкрепляю приказ горловым стрекотанием,— исчезни». Ничего!
«Исчезни, — надуваюсь, вспоминая удавшийся опыт,— исчезни, кому говорю!» Вот блин! Сменим тактику. Подползаю к стеклу и ставлю на него лапки.
«Ну же, какое хорошее, и какое прочное. Выпусти меня отсюда, пожалуйста! Обещаю, я к тебе вернусь!» Преграда растворяется внезапно, и я падаю животом на стол. Подтягиваюсь вперед к краю.
«Что дальше?  Думай: что мешает тебе в нынешнем состоянии? Так... Безусловно, видеть одновременно во все стороны очень удобно, но  это мешает сосредоточиться и размышлять, я ведь не на охоте. Ночью я вижу лучше — это плюс. А днем, я вижу хуже — это минус. И больше цвета, да!»
«Многоуважаемая жаба — глупо, конечно. Но, посидев спокойно пару минут, я чувствую, наконец, границу между жабой и человеком — Кто человек? Я. Значит я главная. — Могу я некоторое время побыть собой, вы не возражаете?»
Странно, уговаривать саму себя, сделать что-то. Но, результат есть. Диапазон раздвигается, и предметы обретают четкость. Видно, как днем, если бы день был черно-белым. Ворсинки ковра, и поверхность стола, покрытая тонким налетом пыли, подмигивание электронных часов, календарь с какой-то  квакушкой, весящей на ветке; темное пятно на обивке стула, ровные ряды тетрадей и банка, заполненная карандашами и ручками.
Как бы теперь попасть к Степану, если просматривается, лишь часть спинки кровати?
«А как ты прошла сквозь аквариумное стекло, — подсказывает разум,— надо представить себя там».
Где это так называемое «Там» — не представляю! Ладно, попробую. Главное не застрять.
«Хочу оказаться на кровати Степана, только от двери подальше!» — приходится повторять несколько раз.
«Хочу оказ…» — прерываюсь на полуслове. Я вишу в воздухе и двигаюсь, этакая жаба, плывущая в воздухе. Зависнув так на несколько секунд, с мысленным криком лечу вниз и вязну в чем-то мягком. В темном туннеле, пахнущим влажными одеялами, жаба чувствует безопасность и удобство. Я с ней не согласна. Уговорив свое второе «Я», быстро выбираюсь наружу. Оказалось у меня не такие уж слабые ноги. В поле зрения узкий шкаф, покрытый лаком, со старыми металлическими ручками и замочными отверстиями. Взобравшись на возвышение, из скатанного в валик на животе хозяина полосатого одеяла, целеустремленно иду вперед. Сажусь к нему на грудь.
«Ну, он и тощий, — под моим животом чувствуются его ребра и грудину, — проснись господин!»
Степан спит, полностью расслабившись, с приоткрытым ртом. Наверное, так спят люди с чистой совестью, те, кто не берут заботы с собой в сон. Не припомню, чтобы я так спала. Плотно сжав челюсти, я ворочусь и обдумываю прошедший день и засыпаю, не разжимая зубов, так словно и во сне решаю непосильные задачи, как будто жить могу только так — сжав челюсти и превозмогая боль. А замечала ли я за собой такое раньше? Как много людей похожих на меня?
«Что с нами стало… — разочарованно протянула моя сознательная часть, — завидую тебе, о, мой господин. Но все-таки, хватит дрыхнуть!»
Попрыгаю: главное о его кости ничего не отбить? Вряд ли это похоже на прыжки. Жаба занимается зарядкой: «Приседаем на счет раз-два, три-четыре».
Спит крепким героическим сном. До чего же мы слабые существа, даром что уродливые! Ни тебе сильных ног, крепких зубов. Прыгать и то не умею — только ходить. Когтей нет, вонючая жидкость людям не вредна: этот засоня — живой и умирать в ближайшее время явно не собирается! Даже голоса и того нет. Треск почти не слышен. Значит решено!
«Сам виноват, — говорю, оценивая расстояния, — вперед!»
Влезая ему на лицо, разворачиваюсь задом в направление прикрытых глаз. Почесать животик что ли? Или проверить, как хозяину придутся по душе чужие лапы во рту. Тут мое сознание опять раздвоилось: Жаба  перепугалась, ей бы залезть в уютную норку — а мы  зачем-то дразним огромного, опасного врага. Карябаю хозяйский нос и плотно прижимаюсь пупырчатой кожей, просовывая четырехпалую конечность между обветренных губ. Степан завозился во сне, протягивает руку к лицу и замирает, коснувшись моей спины. Панически мычит, но перерасти в крик, мычание не может — рот занят. К счастью, проснувшийся мозг «жаболюба», не дает команду что-нибудь откусить, а вот руки действуют отдельно и молниеносно спихивают незваное существо.
Я лечу на пол, успев прыснуть на «вражескую» руку едкой жидкостью.
Приглушенное мычание перерастает в полузадушенный крик, вспыхивает свет от лампы с абажуром. Степан медленно, с опаской, спускает ноги с кровати и спрашивает сиплым голосом:
— Кто здесь?
«Вот Балда! Посмотри на пол, умнейший из смертных».
Наконец Степан замечает меня, опускается на колени и, не делая резких движений, обхватывает ладонями пупырчатые бока.
— Ничего себе! в каком месте ты жила? — Хозяин сидит с открытым ртом, — надо тебя исследовать.
«Конечно, куда ж без этого! Не стоит, мне и так неплохо. И человеком было бы гораздо лучше….»
— Не надо никуда убегать, хорошо.
Мы перешли к столу, где парень включает компьютер и, дождавшись подключения к интернету, что-то быстро пишет, щелкает мышка, а «исследователь», как пить дать с надеждой на престижную премию по биологии, кидает заинтересованные взгляд на бедную, несчастную жабку.
 Что же делать? Что же делать? Я все могу. Спокойно, — В свою очередь смотрю на освещенное голубым светом заспанное лицо. Человеческими глазами ты выглядишь еще экзотичнее, милосердный хозяин.
«Я надеюсь, ты и дальше будешь добрым и понимающим?»
Осторожно поднеся меня к включенной лампе, Степан внимательно осматривает мою спинку и осторожно трогает кожу.
— Хм, как интересно… — информирует он, — кажется, кто-то недавно сменил кожу. Феномен, аналогов которого в природе нет.
«Ты меня слышишь? — телепатическая связь не работает,— уважаемая жаба, премилой наружности, как, по-твоему, он узнает, что мы здесь, чтобы исполнять желания?»
«ГОСПОДИН!» — кричу я.
Раньше я бы очень испугалась, если бы кто-то невидимый ТАК крикнул в моей голове.
— А? — Степан мотает патлатой головой, — Что это было?
«Посмотри на меня, господин. Да, да! Это я».
Степан с минуту смотрит на существо в своих руках, выпучивая глаза. Разжимает пальцы, и я встречаюсь со столом.
«За что, господин?»
Тьфу ты, мне теперь всегда его так называть!? Балда ему определенно больше подходит.
«Я здесь, чтобы исполнить семь твоих желаний. О, мудрейший из мудрейших!» — возвышенно декламирую я.
Степан щипает свое плечо.
«Тебе не больно, совершенно не больно»,— уговариваю я.
— Золотых жаб не существует, как нет золотых парнокопытных и непарнокопытных, нет золотых или еще каких млекопитающих и рептилий. Ничего нет, — Парень успокаивается и говорит сам с собой, — Я сплю и это сон, но на всякий случай надо сходить к психологу!
«Ты спишь и видишь волшебный сон, господин, — Степан согласно кивает, — ты должен загадать желание. Помни, я могу исполнить любое твое желание. Но загадаешь для другого — исполнится в точности, как скажешь.  Исправить нельзя и бесполезно для тебя. Я не могу, никого воскресить или убить. Поэтому четко формулируй то, о чем попросишь. Говори: — Я желаю».
— Ага, — Воздев вверх палец, странно хихикает, — чтоб загадать?
«Кажется, идея о сне, мягко говоря, не очень — прикрываю лапками глаза, размышляю, — сейчас, он такого себе загадает. Не буду смотреть».
— Я желаю, стать сильным и красивым, — громко провозглашает Степан.
Интересно, его бабушка в наушниках спит? Вдруг проснется!
«Будет исполнено, господин».
Парень закрывает глаза, в приделах видимости, распространяется золотое сияние, окутывает Степана круглым яйцом-коконом и медленно потухает. И….
Ничего? Кто из нас сошел с ума: я или он?!
Хозяин разочарованно рассматривает вытянутые вперед руки, оттягивает ворот майки. Почесав голову, встает и направляется в ласковые объятья подушки и одеяла — досыпать.
— Это кошмар, — твердо постановляет Степа, не оглядываясь назад, — ну, а чего я ожидал?
«И правда, а чего я ожидала? Все это бред, в моем воспаленном мозгу».
«Как мне добраться до аквариума?»
Слышится хрюканье. Степан, подпрыгивает, высоко подняв колени, пританцовывая и хохоча.
— Ай, ай, — в перерыве между смехом вырывается у него, — щекотно. Щекотно.
Что-то взбухает у него на носу. Похоже на мелкие круглые шарики. Икра, только золотая. Спустя мгновение икра, чей рост сопровождается громкими хлопками, покрывает все его тело. Посреди комнаты вырастает огромная золотая куча. Икринки плотнее облепляют Степана, вибрируя. Затем грациозно оставляют свой «насест» и роем летят вверх, где взрываются фейерверком и оседают золотыми хлопьями на всех видимых предметах.
«Ух, ты, ничего себе!» — поборов оцепенение, осматриваю дело своих рук.
«Да! — озадаченно тяну я, — надо бы написать желания на бумаге, учитывая все нюансы».
На фоне позолоченных стен стоит жертва модных канонов. В обтягивающих, худющие ноги, черных кожаных штанах, в обсыпанном стразами красном пиджаке на голое тело, в остроносых сапогах из крокодильей кожи. И все это чудесное, не то слово, преображение довершают белокурые локоны, уложенные в причудливую прическу. Зацепившееся за лацкан пиджака, уползает прочь ядовито-розовое боа. Чудо в перьях взирает на себя с зашкаливающим удивлением.
— Чего это такое? — сипло бормочет жертва и на нетвердых ногах подходит к столу, рассматривая свое отражения в потухшем мониторе, — Кто это?
«Красивый и сильный, — хихикаю я, падая на брюхо,— как ты и хотел».
— Я не этого хотел!! — протестует красивый визгливо.
«А ты уверен?»
«Да!!!!!»  Его внутренний вопль меня убедил.
«И нечего так кричать, я не глухая!»
— Верни все, как было! — грозит злым шепотом Степа.
«Если это второе желание, скажи: Я желаю, чтобы все стало, как было! И тогда и только тогда — будет исполнено  господин».
Степан смотрит задумчиво, затем вновь возвращается к отражению в темных глубинах.
— Да, ну тебя! — машет рукой, — я сплю! — и, впечатывая каблуки в ворс ковра, марширует спать.
Снимает одежду, комментируя свои действия нелестными эпитетами. Обрушивается на одеяло, поднимая золотую пыль в воздух, и тут же подскакивает как ужаленный.
Я, конечно, тоже под впечатлением от этих стринг с кляксами разноцветных каменьев, но пугает его не это. Рельефный торс и бугры мускулов на руках.
Пощупав свою руку и поняв, что волшебные бицепсы и вправду волшебные, в том смысле, что годятся только для выступления в клоунском номере, Степан сердито сипит и пытается оторвать накладки.
— Что это? — ожесточенно сдирает силиконовую кожу с груди.
«Это накладки, которые используют в театральных и телевизионных постановках, чтобы имитировать настоящую мускулатуру», — подсказываю я.
— Я не о том, — говорит сквозь зубы, — Что это, по-твоему, смешно? Чем я это заслужил?
«Ничем. Прости, я не знаю как так, получается, — опускаю голову, — я, знаешь ли, тоже первый день в этой должности, поэтому…»
«Но я, что-нибудь придумаю, обещаю!»
— Это обыкновенный кошмар, — отворачивается Степан, — в котором есть говорящие жабы.
Хозяин сбивает с пододеяльника драгоценную пыль, поворачивается спиной с обрывками силикона и бормочет:
— Исчезни! — Старательно делает вид, что спит, но вскоре и в правду затихает.
«Я все испортила».
Представляю свой аквариум. И оказавшись в нем, огорченно зарываюсь задними конечностями в землю.
«Жаба, пожалуйста, пусть его желание исполниться, так как надо без лишних спецэффектов. Пусть все происходит постепенно», — согласный треск моего второго «Я» слышится где-то на краю сознания. Первое желание исполнено, но как-то нерадостно.
«Чем займемся до рассвета?» — спрашиваю.
Мы пришли к соглашению — заняться чем-то миролюбивым. В качестве разнообразия, посидим на месте…
Будит меня гул, словно кто-то твердолобый ударился о раковину в ванне. И следом в комнату влетает мой подопечный, замотанный в полотенце, с него стекает вода, а ладонь прижата к голове.
— Эй, это был не сон, — садист громко стучит костяшками пальцев, — и я не сошел с ума. Верни меня обратно.
«До чего ты догадливый, мой мудрый господин, — морщусь, широко раскрывая глаза, — но, к сожалению, я ничего не могу исправить, если, конечно, это не второе желание».
— Не дождешься. Нет. Чего мне пожелать? Вновь стать «некрасивым»? — И без того живописное лицо хозяина  позеленело,  — боюсь представить, что получиться, если я так и скажу. Лучше ты, постараешься, волшебная ты или как?
«Но я, правда, не могу», — успеваю произнести.
 Придерживая сползающее полотенце, Степан открывает крышку аквариума.
— Ты сейчас по-другому запоешь, и не надейся, к запаху я привык.
Степан старался угрожать низким и твердым голосом, но обращался со мной бережно.  Что-то мне подсказывает, не думает он о том, что хочет сотворить.
Шлепая босыми ногами по линолеуму в коридоре (замечаю обитую дерматином дверь) разозленный хозяин идет в ванную, судя по плеску воды в кране. Закрывается на щеколду, и с сумасшедшей ухмылкой подходит к ванне.
«Никак утопить меня решил, господин?» — иронично тяну я, подергивая лапками.
— Я что, дурак? — Степан, наклоняется, что-то выискивая под ванной, среди коробок с порошками, тазами и кондиционерами.
«Это был риторический вопрос? — думаю про себя, все-таки я не самоубийца, — у вас тут миленько».
Осматриваю место моих пыток. Маленькое помещение. Белый кафель на стенах над раковиной отвалился, обнажая слой серой штукатурки. Неровная клякса зубной пасты украсила старое зеркало прямо посередине. Ванна зеленого цвета, я помню такие: древняя и шершавая. Голубенькая занавеска примотана наверху к перекладине. 
— Не заговаривай мне зубы, — улыбается Степан и отыскивает, наконец, пропажу, — это хлорка, знаешь, что она способна сделать с тобой?
«Догадываюсь, — и моих скудных знаний достаточно, чтобы уразуметь, — но ты, же не сделаешь этого, правда! Ты же добрый и простишь меня. Я не могу исправить, то, что загадал ты».
— Насыплю хлорки в воду и оставлю тебя здесь, — высыпает порошок в воду, — у меня все болит, «растительность» исчезла даже там, где я и не мыслил представить, мои брови выщипали, а ногти покрыли лаком и вдобавок я блондин с химической завивкой.
«Сочувствую, — бормочу, так чтобы не просочился смех, что рвется наружу, — если тебе станет легче, то, пожалуйста, убей меня».
Степан  опустил банку на бортик и стоном  сел на холодный пол.
«Простынешь, — обозреваю накрашенные бесцветным лаком ногти на его ногах, — У тебя шесть желаний, главное четко оформить, чтобы не вышло такого радикального».
Парень не слушая, продолжает жаловаться на судьбу:
— Вдобавок, всю ночь снилось, что я бегаю кросс, занимаюсь в спортзале, поднимаю штангу. И зверски хочу, есть, постоянно! И что теперь делать? — Интересуется, уныло осматривая свое кособокое отражение с золотистыми вихрями. На линии роста волос намечается шикарная шишка.
«Решать тебе хозяин, — говорю, смотря, как кран с шипением, выплевывает воду, — а хорошо бы поплавать, только без  сюрпризов маньяка».
— Ладно, — соглашается, — только позже.
Вернув меня в родной безопасный террариум, хозяин одевается в джинсы и застиранную майку, натягивает на голову вязаную черную шапку, и закрывает вход на место волшебного происшествия на ключ.
— Доброе утро, Степан, — слышится голос бабушки. Стул придвигается к столу. Бормочет включенный телевизор.
— Доброе утро, внук, — мужской голос. Сильный, с командными интонациями, — ты чего это шапку натянул?
— Уши торчат, решил исправить, — хмуро бурчит мой хозяин и отхлебывает какую-то жидкость, чай, наверное.
— Чужих тараканов надо уважать, — слышится мужской смех, следом раздается шуршание. В воздухе, подобно распылённым духам, разлился запах теплого, свежего хлеба.
— Сема, — укоряет бабушка, — не уж-то запамятовал, как сам по молодости усы отрастил?
— Кхм…, — родственник Степана явно смутился, — я другое дело. И усы мне шли!
— Да, да, — В ответ раздается сдавленный смешок внука, — Мы квиты дед.
— Солдат ребенка не обидит, — парирует тот. — Галина, где обещанные блины?
— Уже несу. Тебе положить? Степка! Бери сметану, повидло яблочное. Твое любимое абрикосовое кончилось.
Зашкворчало разогретое на сковороде масло и затихло, когда блины скользнули в тарелку. Наступило затишье и до меня долетали только звуки стучащих по тарелкам вилок.
— Ой, спасибо! Вкусно, — поблагодарил дед и погодя, возмущенно добавил:
 — Представляешь, опять возле контейнеров кто-то мусор раскидал и его по всей округи ветром разносит. Тунеядцы, управы на них нету!
— Сема, ешь блины, — ласково заворковала Галина, — потом возмущаться будешь.
— Ба, я  комнату закрыл, — сказал Степа с набитым ртом и прожевав, добавил. —  У меня там… эээ… эксперимент. Ты не открывай. Я сам потом все уберу.
— Последствия эксперимента мы видим на твоем лице, — сострил дед, —  ты видно, не согласен с Дарвином. Степкины предки земноводные, безволосые, то бишь. Смотри Галина, какие брови, тебе б такие!
Послышалось возмущенное сопение.   Внук в ускоренном темпе расправлялся с завтраком.
— Все ба, я пошел, — отчётливо звякнула вилка о тарелку и отодвинулся стул, — Дед?
— Ты там смотри, ушами не хлопай, — напутствовал дедушка.
А мне слышны шаги Степана и шепот: «Ха-ха, как смешно».
— Куда это? — заволновалась бабушка и зашаркала за внуком.
— Уши исправлять, — пошутил, застегивая молнию на куртке.
— Шарф надень, — с опозданием раздался  в коридоре бабушкин голос, — слышал, что дед сказал. Степка!
Дверь захлопывается. Легкие, не смотря на возраст, шаги  Бабы Гали шуршат в коридоре; дверная ручка  в комнату хозяина опускается вниз. Мы с жабой в ужасе встаем на лапы. Вот, бабуля зайдет и увидит золотые стены. Дизайн, конечно, ничего так, но вряд ли баба Галя поймет, почему внук ночами стены красит.
— Экспериментатор …— весело проговорила бабушка. Дернула ручку еще раз и, посмеиваясь, вернулась на кухню. Нервная, какая-то у нас, жаба, жизнь! Поспать бы…
Сквозь сон слышу скрежет ключа в замочной скважине. Степан, не снимающий шапки, с опаской заглядывает в комнату.
— Эй, ты меня слышишь? Бабушка, еще здесь не была? — шепчет он, разглядывая перемены в обстановке.
 Поднимаю голову.
«Нет, — отвечаю, — могу попробовать убрать, но никаких гарантий».
Хозяин, прошмыгнув внутрь, с облегчением выдыхает, прислоняясь к закрытой двери. С тоской смотрит куда-то в потолок. В руках у него пакет. Затем словно, что-то вспомнив, морщится.
— Без разницы, — хмуро замечает хозяин, стаскивая шапку с головы, — хуже все равно быть, не может.
Во всей красе предо мной предстает бритая голова и пламенеющие жаром, уши.
«Тебе так лучше, — убеждаю, разглядывая Степана,— а сейчас помолчи, я колдую».
— Лучше, чем что? — спрашивает, — чем быть блондином или вообще? Я ведь и брови сбрить хотел, а потом подумал, что буду похож на подопытного  секретной лаборатории.
«Вот отрастут, — мирно добавляю,— и посмотрим. А теперь рот на замок!»
Заинтересованный взгляд парня мешает, так и хочется сказать:
«Выйди, а!»
Хотя, по правде, мне и самой интересно, как все будет происходить.
«Пожалуйста, пожалуйста, — прошу и замечаю, как золотая пыль, украшающая стены,  медленно поднимается в воздух и словно застывает в невесомости, — уже что-то, теперь нужно, чтобы ты делась куда-нибудь».
Пылинки начинают кружиться, все сильнее и сильнее, и окно, уже заклеенное на зиму полосками ткани распахивается и золотой вихрь вылетает вместе с осенним ветром наружу.
Чистые белые стены. Ничего больше не напоминает о ночных превращениях. Интересно, они и раньше белыми были? Хозяин вроде молчит. А! Он ошарашенно смотрит в окно, открыв рот. 
«Бр-р, как же холодно!» — жалуюсь я.
— Предупреждать надо. — Степан подбегает к распахнутому окну проворно захлопывает, сверху, ему на ногу приземляется оторванный шпингалет.
— Как я теперь объясню это бабушке? Она прекрасно знает: в комнате должна быть оптимальная температура.
«Зато чисто! — привожу неоспоримый аргумент, прикрывая глаза,— спокойной ночи, то есть доброго дня».
— Не засыпай, — Хозяин снова сидит на стуле, — я тут подумал. Что если мы будем помогать другим людям?
 Нет! Он реальный Балда, как у Пушкина. Мне, понимаешь ли, быстро нужно желания выполнить, а он решил меня проучить. О! Мне еще урок  какой-то усвоить нужно. Наверное, что-то вроде: «Хозяин, читай клиент, всегда прав!» Ладно, так и быть.
«Поздравляю, отличная идея! — с сомнением произношу, — ты уверен, что не навредишь им?»
— Ты же сама говорила: Нужно правильно сформулировать просьбу. И потом, мне кажется, что ты не можешь напакостить кому-то, кроме меня, — радостно шепчет он.
«Сенсация, — бормочу, (спать хочется все сильнее) — это нужно еще проверить. Кого осчастливим первым?»
— Я уже думал об этом, — говорит, угрюмо кивая, — но после твоих слов…
«Поразмысли еще, — пячусь назад, устраиваюсь под корягой. — Я в домике! Думай, господин, думай. Говорят это иногда полезно».
— Откуда ты такая взялась? — слышу, — И кто твоя прежняя хозяйка, ну та из парка? Или это тайна?
Степан ждет моего ответа, но, так и не дождавшись, замолкает.
«Что в пакете?» — спрашиваю, когда парень отвлекся, придумывая, куда деть свою ношу. Под кровать или в шкаф. Что там такое? Интересно же.
— Еда, всякая. Высококалорийная и белковая. Не знаю почему, но есть хочется. Словно я вагоны ночью разгружал, сил не хватает даже ходить.
Морщится; сминает пакет, будто перебарывая себя.
Я не видела, куда он его дел. Но в полудреме, я почему-то представляю, как мой желудок неспешно переваривает вчерашних червей. Может попросить Степана украсить мой рацион менее живыми деликатесами?
— Я придумал, — бесцеремонно тащит меня из теплой безопасности. Жаба возмущается, дергаясь, и готовится применить ароматное оружие.
«Нет, я в принципе не против того, чтобы притупить его обоняние — из вредности. Но, возможно, чем скорее он скажет второе желание, тем скорее мы опять заснем?» Жаба со мной согласна.
«Чем тебя осенило, о, крутолобый господин? — Степан поднимает брови вверх, явно размышляя, не оскорбляю ли я его, — как я могу так с тобой поступить, просто характер зловредный, не обращай внимания. Лучше продолжай».
— Я желаю, чтобы мои дедушка с бабушкой отныне и до тех пор, пока живы, ни в чем не нуждались — Бережно кладет меня на стол, в стороне от окна, и замирает в ожидании чуда.
«А ты не хочешь, чтобы, они, допустим, не болели?» — для меня такой исход вполне логичен, но не для доброго хозяина.
— Нет, — уверено произносит, — конечно, хорошо, что они перестанут болеть, но никто из молодых не знает, каково быть старым. Ничего не болит, а тело подводит. Понимаешь! Или ты умеешь поворачивать время вспять? Возвращать молодость?
Качаю головой, надеюсь, он поймет, что это означает «нет».
— Так или иначе, если у нас появятся средства, им не придется думать, сколько нужно отложить денег с пенсии на лекарство или оплату счетов, — оратор из него преотличный. Но все становятся такими, когда что-то нужно!
«А ты не работаешь?» — интересуюсь.
Степа опускает плечи и неловко проводит ладонью по обритой голове.
— Работаю, — сказал так, словно и сам не знает — работает или нет, — но разве кто-то заплатит студенту хорошие деньги? У нас ведь опыта нет, да и времени тоже.
«Ясно. Ты не расстраивайся».
Хочется погладить его по руке, успокоить. Разве кому-то будет приятно такое прикосновение?
«А желание... Будет исполнено, господин».
«Прошу, не навреди. Пусть это будет что-то менее шокирующее! — обращаюсь я, то ли к самой себе, то ли к богине.
Трудно, просить прощения, но если это поможет: «Прости меня, богиня, я не знаю, чем огорчила тебя, но, пожалуйста, пусть все его желания сбудутся правильно!»
Степан, наверно, ожидает молний, ударяющих в пол или мешков с деньгами, появляющихся неоткуда.
«Не тужи хозяин, — говорю, — все исполнится, ты лучше подумай над следующим желанием».
— У нас что, время поджимает? — притворяется, что жутко испуган. Улыбается широкой улыбкой.
Он такой милый и нелепый одновременно. Что ответить? Вот, уже второе желание исполнено. Но, почему я не прыгаю от счастья? Поверит он или нет, если сказать, что я заколдованный человек?  Хотелось бы верить, что да.
«Ммм...» — медлю. Как бы начать?
Тут горло от волнения раздувается и раздается треск. О! Я даже обидеться, как следует, не могу  поплакать. Все лучше ощущаю мою жабью сторону. Нет, не стану говорить.
«У меня столько еще людей в списке… — наконец выдавливаю, — и всем надо помочь, к тому же, считай, меня только недавно повысили, и я хочу отличиться».
— Ладно, как скажешь. Тебе ведь нравится здесь в аквариуме? Может нужно чего? — нерешительно мнется хозяин, видно не зная, надо ли меня помещать обратно.
«Все хорошо, — вру и добавляю, — неплохо  было бы, помимо всех этих букашек и червячков получать еще и мясо или чем там положено кормить жаб».
— А ты не знаешь! — Степан поражен, — жабы ведь едят живую добычу.
«Жабы да, а я нет», — размышляю, впервые становится больно внутри, где-то там, в глубине души. В чем же я виновата?
«Я ведь не обычная, так? — стараюсь говорить спокойно, — К тому же, я не прошу много».
— У меня отложено мясо для карликовой лягушки… — переминаясь с ноги на ногу, Степан продолжает: — Ты не против?
Берет в руки. Ему не противно касаться пупырчатой кожи?
Когда я оказываюсь на земляной подстилке, приходит явное облегчение. Неужели, я начинаю отвыкать от человеческого тепла?
— Сегодня праздник и я должен помочь одному другу, а когда я вернусь, скажу новое желание. Отдыхай! — Степан ушел. Звуки, говорящие о том, что в квартире не осталось людей, стихают и воцаряется тишина. И старшее поколение куда-то подевалось. Я осталась одна.
Меня это пугает и настораживает.
Жаба слышит тиканье часов, урчание холодильника, бульканье старой трубы, песни ветра, играющего с занавесками!  Есть я и есть Она. Разные сознания.  Но, скоро я перестану нас разделять: стану думать, что я жаба, любящая темноту, сырость. Корни жабьих повадок все глубже прорастают внутрь. Меня пугают посторонние чувства: иногда я не знаю, где нахожусь. Пространство неподвижно, и даже резкий звук не может ничего объяснить. Спектр, доступных мне цветов бледнеет, время от времени, голубые вспышки мешают разглядеть окружающие предметы. Внутри я останусь человеком. Кому же еще исполнять желания? Но насколько сильно я изменюсь? Прошло совсем немного времени. Праздник осени!  У меня ведь тоже праздник. День рождения.
Как они там? Мои родные. Мама, подруга.  Ищут меня, наверное. Может, попросить Степана. Скажет им, что со мной все хорошо. Глупость. В правду они не поверят. Интересно, отец был бы рад такой дочери?
Возвращение человеческих обитателей дома сопровождается  шумом. Степанов дед  долго возится с замком и не менее продолжительно ищет место для верхней одежды.
— Что за свиньи рядом со мной? — негодует он, — вот ты, Степка, зачем ту банку пнул?
— Э… — появление внука проходит не слышно, будто парень не шевелится и не дышит. — Рефлекс, наверное.
— Тоже мне футболист, — подытоживает дед Семен, — на турнике подтянуться не может, гляди того и штаны свалятся. Чего стоишь, снимай куртку, спортсмен.
Разозленный поборник чистоты (да они с бабушкой два сапога — пара) исчезает среди квартирных метров.
Степан тем временем бесшумно проникает в комнату и с облегчением выдыхает.
— Кажется, я придумал следующее желание. — Хозяин, берет в руки емкость с пуль¬ве¬риза¬тором, — давай пока ограничимся этим, а ванна будет завтра.
— Ладно, — прохладные брызги смачивают кожу и приносят несравненное удовольствие. Как первый в жизни дождь не знающего ванны человека, но испытывающего неописуемою тягу к воде. Подставляю животик, опять спинку. Хорошо!
— Ну, так вот, — Степану нравиться наблюдать за моими водными процедурами. Он улыбается каждый раз, когда я расслабленно повожу лапками в грязи. Мокрая, свежая и пахучая грязь! Такое чудо, как в детстве!
— Я желаю, что бы весь мусор, не только у нашего дома, но и по всему городу убрали, — продолжает после паузы и замолкает.
«Не хочу, показать неуважение к твоим устремлениям, — пропускаю влажную землицу сквозь пальцы, — но, ты хоть представляешь, сколько его будет после праздника Осени, практически повсюду?»
Блаженствую в грязи, а рассуждаю о проблеме загрязненности. Грязь, конечно, не мусор. Грязь так естественна, она сама земля, она жизнь! Кажется, я становлюсь ее поклонником.
— Что-то сделать можно? — спрашивает Степа с надеждой.
«Только исправив человечество».
А что это идея! К сожалению, и тысячам золотых жаб такую работу не сдюжить. Что мы за существа такие? Гадим, и гадим, и этом живем.
«Будет исполнено, господин», — говорю для него. Ура! Ура! Третье желание исполнено. Осталось четыре.
А сама думаю, каким образом можно повлиять на людей.
«Но ты знаешь лучше меня!» — обращаюсь к своей второй половине, прибывающей в экстазе.
Пока хозяин готовит на кухне, что-то для своих питомцев, я жду результатов. Они не заставляют себя долго ждать. Жизнерадостная хозяйка, вернувшись из своего путешествия по магазинам, делится впечатлениями прямо с порога.
— Мужчины, — бухает пакеты на пол, — Вы где!? Я купила лотерейные билеты. Вы только представьте самый большой выигрыш. В десять миллионов!
— И что? — Дед настроен скептически, — И сорок тысяч таких же так ты, увешанных лапшой, блаженных.
— Ба, что это у тебя на юбке? — сбивает что-то на пол, — да ты вся в каких-то блестках! — уже во всю радуясь, констатирует Степан.
— Да это на меня, сверху упало, с полок в магазине, — отмахивается женщина, — ничего, праздник.
— Ага, праздник! — ворчит «Сема», унося пакеты с покупками. — А ты чего балбес, такой радостный? Никак опять, какую живность притащил?
— Да, нет, то есть… — оправдывается внук, — я не поэтому. Мне кажется, мы выиграем.
— Знаешь, что делают, когда, кажется? — оповещают из кухни, — в наше время, сам не сделаешь, никто не сделает…
Наступила кратковременная тишина, после чего дед решительно топает в коридор, с грохотом ставит табуретку и что-то ищет, видимо, на верхних полках. Падают вещи, звякает велосипедный звонок, шелестит бумага, глухо ударяются об пол какие-то тяжелые предметы, пищит резиновая игрушка.
— Сема, ты это чего удумал!? — восклицает его жена, наверное, стараясь снять мужа со стула: что-то скрипит придавленное ножкой, — Степка, бросай возиться, иди сюда!
— Нет, Галина не останавливай меня! Хуже будет, — твердо впечатывает слова дед, — я им покажу, как экологию портить! Эх!
Дверь хлопает и сыплет штукатуркой, слышны шаги, такие отчаянные, будто принадлежать герою, бегущему спасать как минимум человечество. А в представлении героя — вселенную.
— Ба! — Испуганно вскрикивает внук, — он, что ружье взял?
— Да, нет рупор старый, — отвечает та устало, — ружье у нас на ковре в спальне. Я, наверно, за ним пойду!
Степа выглядывает на лестничную клетку.
— Это ты столько блесток нанесла? — спрашивает.
Мягко шуршат вязаные носки, женщина удивленно вздыхает:
— Нет, их не было! Степка, откуда? Это ж, сколько убирать-то!
«Кто о чем, а сапожник о сапогах», — мне нравится слушать их разговоры, они веселые люди, или это волшебство виновато?
— Убирай, а за деда не волнуйся. Я его догоню.
Степан, видимо, надел куртку и выбежал из квартиры.
— Что он сделает? — слышу, будто бы издалека. Наверное, Степан думает на бегу.
«Не знаю, хозяин».  Он услышит меня и отсюда — я же мысленно общаюсь. А если еще к кому-то из домочадцев обратиться — услышат?
«Ничего противозаконного», — уверяю.  Сама я не столь категорична, остается надеяться, что все обойдется.
Через двадцать минут, хозяин вернулся. Запыхавшейся, но спокойный.
 — Я его не догнал. Мне кажется, он в соседний подъезд пошел. Не волнуйся, если Смирновых дома нет, он вернется. Что он сделает? Рупор барахлит, может он его чинить пошел, Михаила Георгиевича в помощники взял. Дед не маленький.
Степа скинул ботинки, те со стуком упали на пол. Отодвинул обувь в сторону и прошел вперед.
— Правда, и ты не волнуйся внучок!— бабушка усмехнулась,— переволновалась, столько впечатлений. Время обеда, пошли кушать внучек.
Может волшебство так на них действует? Уж больно спокойные. Правда, ну, что может случиться? Ничего.  Это жаба нервная, а я не волнуюсь. Я сама безмятежность.
 Семен отсутствует уже два часа. Баба Галя успевает позвонить участковому, но телефон никто не берет. На улице подозрительно тихо и когда включается телевизор, мы узнаем почему.
— О, дед! смотри! — прибавляется громкость, и речь телеведущей становится слышна.
— Этот стихийно возникший субботник набирает обороты, — говорит бодрый, даже зашкаливающий бодростью голос, — все, абсолютно все прониклись призывами лидера в борьбе за чистоту Лазарева Семена Семеновича. Обычный пенсионер,— скажите вы, — и ошибетесь. Голос прошлого и милосердная рука, снимающая шоры безразличия с глаз. Чтоб видели!
Тут ведущая захлебнулась восторгом. Счастливо выдохнув,  продолжила:
— И даже — почувствуйте какая тут атмосфера. Власти дабы предупредить возможные беспорядки привлекли к мероприятию работников органов правопорядка. Но люди, собравшиеся здесь и дружно взявшиеся за работу, поют патриотические песни. Им помогают дети. Владелец сети супермаркетов «Здорово» Петр Аркадьевич Высоков предоставил пакеты.
Затаив дыхание, семья Лазаревых (как, оказалось), слушает репортаж о приключениях главы семьи. Баба Галя, наверное, от избытка чувств обрушивается на стул.
— Совсем недавно, как сообщают, субботник начался и по правую сторону Воронецкого водохранилища, — восторженно вещает знакомый голос. Телеведущая местного канала Светлана Костина. Нет, она пищит от упоения. — Этот вдохновляющий призыв охватил уже все районы, давайте же сделаем наш город чище, друзья! Что смотришь Федя? Выключай! Давай поможем!
Телевизор смолкает — невидимый Федя выключил камеру.
«Вот это масштаб! — горделиво выпячиваю пупырчатую грудь. — Хозяин, слышишь, это во всем городе!»
— Да уж! — говорит с сарказмом, — видела бы ты, как Костина себя вела, будто ведро энергетиков выпила.
— С кем ты говоришь?
Бабушка Галя складывает посуду в раковину. С чавканьем выдавливается средство для посуды, отжимается губка.
— Да так, сам собой, — бросает Степан, — А дед вернется скоро, так ведь?
— Странный ты какой-то. Температуры нет, — говорит, видимо, убирая руку от степанова лба.
— С этой новой прической, ты, ну, как рогатый инопланетянин, — особенно выделяет голосом слово «прическа», возвращаясь к забытым тарелкам.
— Знаешь, я бы тоже пошла на субботник, — трет губкой с усердием, — И пойду, вот домою, и обязательно!!
— Не надо! — слишком громко восклицает «инопланетянин», — дед придет. Скоро, очень скоро!
«Придет, придет, куда он денется-то, — подтверждаю, — на лестнице убрать хозяин?»
Парень закашлялся, а я  решаю помолчать. На всякий случай.
Семен Семенович пришел, когда Степа кормил своих питомцев червями,  а меня кусочками курятины.
«Знаешь, господин, — говорю,— пожалуй, не стоит больше давать мне мясо».
— Что? — Как раз в этот момент состоялось возвращение  «блудного» деда к родным пенатам.
 «Страшно, осознавать, что человеческое в тебе исчезает?» — спрашиваю саму себя. Разницы между употреблением курицы и живых деликатесов нет никакой. Как грустно и плакать хочется, а этот Балда не слушает!
«Мясо больше не надо», — повторяю.
— Ага, хорошо, — ставит бадейку с червяками и идет к Семен Семенычу, который что-то восторженно вещает жене, — Дед, как?
Осталась  наедине с собой, точнее с лягушками…. и лягушками. Какие-то однобокие у тебя интересы, господин. Хотя? Моим соседом может змея оказаться или ящерица.  Вернись, мне что-то страшно быть одинокой!
Из кухни доносятся обрывки разговора. Не приобщиться ли мне к этой единственной радости? Да, да всю жизнь мечтала слушать чужие разговоры, сидя в аквариуме в собственных экскрементах. Правда, жизни.
— Так их, раз так! — гремит дедов голос, — Вы бы видели, как они забегали, не замечал я раньше в себе таких талантов, да что там талантище!
«Ага, глас разума, вещающий среди темных дикарей! — реплика ушла в никуда, (если б меня слышали!), — не хочу никого обижать, просто только сейчас до меня дошло, что все ЭТО взаправду и в какой я заднице, иначе и не скажешь».
— И как, много убрали? — баба Галя чем-то наполняет тарелку, по звуку супом, наверное.
«О, я бы тоже поела, супчика, маминого фирменного, да что, там любого, но что бы у него и вкус тоже был!»
— Ты ж знаешь, сколько мусора у нас по берегам ручьев, в пруду на той стороне. Никому до этого и дела не было, а тут как под хвост ужаленные. До сих пор мусор вывозят. Вот и праздник получается, на благо городу. — Дед прихлебывает суп  и сыплет междометиями, словно безмерно удивлен поступкам людей.
«А может и так! По волшебству ведь, а не добровольно. Стыдно то как! Правда! Люди, они такие! Мы такие. Мы!» — напоминаю себе и с расстройства, стараюсь влезть под корягу. Пора худеть.
Хозяин приходит выполнять свои обязанности — кормит меня мясом и какими-то жуками, я в них не разбираюсь, а жаба просто прожорливая.
Жертва красоты и здоровья тоже прожорливая. Младший Лазарев сидит на кровати и жует батончики, один за другим, под конец булочку проглатывает, почти не жуя.  И все это с трагичным выражением лица. Да он смущается  как девица, застуканная в процессе маскировки прыщей.
Перед сном Степан поправляет куцую подушку и с видимым наслаждением вытягивается во весь рост.
— У нас во втором подъезде живет одна девочка, Вероника, — молчит, раздумывая. Закрывает глаза и робко продолжает, — она очень больна, и я подумал, ты не можешь ей помочь?
«Чем она больна?» — спрашиваю из своего угла.
Степан садится и складывает руки на коленях и трет их. Его лицо вытягивается, когда он вспоминает о переменах имиджа и депиляции.
«Ох, я уже извинилась! Говори!» — хозяин смотрит с укором, но все-таки продолжает.
— А это важно? Я думал, что для тебя все возможно! — издевается.
«Поняла и прониклась!»
«Ладно, забудем. Не буду больше хвастаться. Я не могу воскрешать и убивать. Не могу исполнить второе желание одного и того же человека, кроме своего господина. Понял? Ни твоим бабушке и дедушке, ни с уборкой мусора я помочь уже не могу. Хочешь масштаба, загадывай для себя».
Степан слушает, молча, и усмехается.
— Это мы уже проходили… — с досадой проводит ладонью по голове. Шипит, когда шишка дает о себе знать и едко выговаривает, адресуя то ли мне, то ли «производственной» травме: «Зараза!»
— Ты поможешь или нет? — спрашивает, вставая. Страшно-то как!
«Опять топиться пойдем? Я постараюсь не напортачить»
Степан возвращается назад, устраивается в уютном одеяльном гнезде.
— Да, уж будь так любезна! — бормочет. Тянется рукой к лампе — тушит свет.
«Как фамилия Вероники?» — спрашиваю, пока хозяин не заснул.
— А тебе, зачем всемогущая? — Степан, зевая, отвечает вопросом.
«Представь», — сама думаю беззлобно: «Вот балда»,
«Ты говоришь…» — стараюсь подрожать его голосу, выходит не очень. Мысленно хихикаю, — ты говоришь: Желаю, чтобы девочка Вероника из второго подъезда выздоровела. Представил?»
— Ну, и? — глубокомысленно замечает Степа, высовывая голову из своего гнезда.
«И выздоравливает тетка из второго подъезда, мучающаяся который год, потому что косточки на ступнях выпирают. И по паспорту она Вероника, и в душе до сих пор цветет и пахнет, как в десять лет».
— Ее зовут Вероника Кирилловна Потапова, ей пять лет. И хватит смеяться! Я  уже засыпал, — прикидывается оскорбленным, но не может скрыть этой своей милой улыбки.
«Бедный, бедный господин!» — произношу шепотом. Степа засыпает, но без прежней беззаботности, сжимая пододеяльник в кулак.
«Ты даже представить себе не можешь, каково мне, — внутри разливается чувство одиночества и безысходности,— вот я теперь одна, и никто меня не беспокоит!» Не представляю, как это плакать.
Что у меня осталось? Только умение творить чудеса? А что бы ты могла сделать человеком? И дело не в желании — особого стремления творить добро,  у меня нет. Да, и у кого оно собственно осталось? Ответ нашелся сам собой! Да, вот этот благотворитель — сладко спит в своей постельке. Будучи человеком, могла бы я что-то сделать? И сделаю — у меня появилась идея!
Напрягаю все свои открывшиеся способности… и оказываюсь на столе Степана. Попробую по-другому! Вспыхивает монитор компьютера. Так-с! Нужен интернет. Зайду-ка на свою страницу.
Жду, когда загрузится домашняя страница. Очень неудобно жать лапами по клавиатуре, а с мышки они соскальзывают. Вижу сообщения от Лильки.
 «Ищут меня — тоскливо вздыхаем с жабкой на пару. Есть в ней какая-то близость ко мне. — Нужно, чтобы они не беспокоились».
«Привет, полрцга, — пишу, и тут же правлю,— я у деда в деревне, пишу с компа одного продвинутого соседа. Маме передай, пусть не беспокоится!»
Не факт, что мое сердце утихнет надолго. Но тяжесть, лежащая печатью на нем, отступает, в конце концов, ко всему можно привыкнуть, даже к такому существованию.
Множество людей живут сейчас здесь — на просторах сети. Вроде бы мир нереальный, но ссоры и любовь почти такие же. Как и проблемы. Она должна быть. Непременно. Ура! Нахожу давний «пост» — просьбу о помощи. Вероника — четыре года, обнаружена саркома глаза. Реквизит банковского счета? О, нет! Ни реквизита, ни иной информации. Как мне перевести деньги? Как теперь написать о том, в какой помощи нуждается девчушка! Где же ты Вероника?
Наверно, сработало мое огромное желание, но я перемещаюсь в пространстве и оказываюсь сидящей на прикроватной тумбе. Подле, совсем рядом, спит белокурая девочка — ее волосы завиваются на затылке, носик тихонько сопит, и ресницы подрагивают, такие светлые, что кажутся паутинками, блестящими в осеннем солнце. В полумраке заметны изменения, но полностью увидеть, что случилось с Вероникой, я не могу — ее голова повернута в сторону. Понятно одно — ее глаз смещен, а над верхним веком небольшая шишка. Если можно помочь, то я постараюсь это сделать. И тогда ничто не омрачит ее сон. Будет обычным ребенком играть со сверстниками и искренне улыбаться им. Видеть мир здоровыми глазами.
Ее родители недавно легли, а чтобы пробраться к компьютеру, придется прошмыгнуть мимо белой кошки, спящей на письменном столе их спальни.  Не знаю, как выглядят со стороны мои перемещения. Но где-то я появляюсь, а где-то исчезаю, соответственно. Появившись несколькими сантиметрами выше стола, плюхаюсь вниз на закрытый ноутбук. Сползаю, с опаской поглядывая на спящий, на противоположном конце стола, клубок шерсти.
«Спи моя киса, усни, в доме погасли огни!» — нервно пою, надеясь, что песня сойдет за снотворное заклинание.
Как бы теперь открыть ноутбук?
«Откройся, прогрессивное чудо техники», — крышка медленно открывается. Если я сошла с ума, то это самое странное сумасшествие. Заставлять меня говорить «волшебные» слова неодушевленным предметам и существам, наделенным совсем другим разумом. Какая-то первобытность, — Не обращай внимания, умная машинка, хорошая. Включайся. Вот так!»
Меня осеняет гениальная мысль. Компьютер, выполняющий мои команды.
«О, нет! Просьбы, милый! Ты не так понял», — говорю, потухшему было «собеседнику».
Это значит, лапками работать совсем необязательно. Умнейший из компьютеров, я абсолютно серьезно заявляю, сам найдет то, что нужно. На экране появляется командная строка. Белыми буквами по черному пишутся команды. При этом мой сообщник негромко, как живой бубнит неразборчивые слова, испуская зеленовато-синее свечение.
«Ой, молодец, то, что нужно!— попутно думаю: вот, интересно, а он с другими компьютерами сообщается или нет?»
В командной строке появляется вполне понятная и читаемая фраза: «К вашим услугам, леди. Что требуется сделать?»
Первый раз встречаю воспитанный компьютер.
«Ты неподражаем, чудо. Понеслось!»
За меня делают всю работу, а мне остается только наблюдать. Ожившее чудо техники нашло реквизиты, и довольно вспыхивая, по моей просьбе перевело деньги на счет. Немного, конечно, но это только начало. Сейчас поместим пост, сотрем все следы моих волшебных подвигов, и можно будет смотреть, как жабья удача меняет реальность. 
Ой, Ей! Кажется, кто-то проснулся. Об этом говорит инстинкт, заставивший меня замереть, приподнимаясь на лапах. Боковым зрением вижу, что за мной внимательно следят желтые глаза, светящиеся в темноте. Белый хвост моей поклонницы завершает движение, а она явно готовится к прыжку.
«МАМА! Я тучка-тучка-тучка, а вовсе не медведь! Не то! Замри, я приказываю!!! Опять не то! Спи моя киса, усни! В доме погасли огни».
Допеть я не успеваю, но у меня почти получается совершить свой первый прыжок. Почти — комок шерсти оказывается быстрее. Молниеносно переместившись, она придавливает мое тельце передними лапами, намереваясь запустить клыки в мою кожу.
«Получи, зловонный подарок! Ура! Какая я, оказывается, опасная для жизни».
Кошка шипит, вздыбливая шерсть, отпуская меня. Успеваю заметить: «Операция завершена» — провозглашает машина с хорошими манерами. Значит пора в любимый аквариум, так близок он стал моему сердцу.
Белобрысая «шапка» не собирается сдаваться. Бедная — в слепую, по звуку определяет, что я еще здесь и бросается вперед.
«Так, пора сматываться! Знай, бедное несчастное животное, что я не желала тебе зла». Перед тем как исчезнуть, я смотрю, как кошка соскальзывает вниз, проехав животом по столу. Слышится звук падения.
Уже сидя в складках полосатого одеяла, видно, жаба посчитала, что безопаснее места нам не найти, я слышу эхо женского голоса: «Мотя! ФУ!»
Путешествие удалось. Сердце бьется в груди, жаба не скоро успокоится. Мне тоже было страшно. Даже такой, я очень хочу жить! В таком свете мой поступок выглядит еще значительней, а чувство совершенного добра — полнее.
Что-то мне подсказывает пост о девочке Вероники не останется незамеченным. Мы все равно ее спасем, но может это последняя вещь, сделанная мною, пока я остаюсь и помню себя человеком. И, может быть, это последний рассвет, пропущенный мной, как всегда. А вот закатное солнце заглядывает в старое окно каждый вечер. Но я чувствую. Как утро шагает по стране, как пробуждается природа и как она засыпает, и вместе с ней ночные жители. И дрема завладевает мной.
— Проснись! — стук по стеклу, который отражается от стенок и оглушает, — Проснись!
«Вот пристал, — огрызаюсь, — даже поспать не дает, ванны нет, еды нормальной — тоже. Иди лесом, господин!»
— Так ты не знаешь, что происходит? — спрашивает зло. Насилу раскрываю глаза и вижу до боли знакомую физиономию. Кажется, будто хозяйский  череп покрыт  светлыми мягкими иголками, как у новорожденного ежика там, где волосы отросли. 
 «Потоп, пожар, Армагеддон? — перечисляю, — нашествие пришельцев или саранчи, а может все знания исчезли, и мы по уровню интеллекта вернулись на тысячелетия назад и ты тот счастливец, избегший печальной участи?»
Степа машинально мотает головой.
«Нет? Тогда дай поспа…» — не дает договорить. Переносит на стол, я даже не успела брызнуть, той пахучей жидкостью, что выделяется моей кожей. Оборжаться просто, порчу воздух — та еще самозащита!
— Вся это ситуация бесит!— процедил сквозь зубы Степан. Он взволнован и бледен. — Будто решили поиздеваться! Галина Осиповна Лазарева стала счастливой обладательницей десяти миллионов. Желающие взять у бабули интервью оборвали нам телефон. 
«Поздрав…» — вполне искренне начинаю я.
— Заткнись, — отчеканивает Степан, — Пусть катятся к чертям! Из-за этого я не мог позвонить.
 Хозяин с такой отчетливой ненавистью посмотрел на меня (Вот-вот раздавит бедное существо) и его всегда такая милая улыбка, искривляется и преображает до неузнаваемости. Сюда бы соответствующее освещение и готов кинозлодей, люто ненавидящий весь род человеческий. Даже страшно, (серьезно) будь я в старом теле, мурашки бы побежали. Закрываю глаза.
— Это еще не все. После вчерашних подвигов, деда непременно хотят выдвинуть на пост главы района, досрочно  и теперь митингующие собрались под окнами и с плакатами требуют его. И, — сглатывает Степа, будто туча набежала, так темнеет его лицо.  С трудом, словно каждое слово причиняет ему жуткую боль,  проговаривает:   
— У деда поднялось давление, — Хозяин говорит, так, что становится понятно, почему он не сообщим об этом сразу. В его глазах вспыхивает и погасает  страх, словно произнесенное вслух известие, обретает реальную силу.
  — Скорая уже выехала. — Его голос обретает твердость. — Мне безразлично, как ты это устроишь, но врачи должны без помех приехать к нам и никто посторонний сюда не зайдет, ясно?
«Ясно, — повторяю, а в голове крутятся мысли, подобно челноку в ткацком станке. Туда-сюда, туда-сюда. — Ой - ей, что опять я сделала не так? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Пусть доктора приедут быстро-быстро, и никто из этих одержимых чистотой и порядком не проникнет в квартиру».
К счастью, богиня меня услышала. Через некоторое время. Дребезжит дверной звонок и Степан уходит встречать спасительных гостей.
— Ничего себе, у вас народу у подъезда, — говорит доктор. Мужчина, вроде бы. По привычки, пытается разрядить обстановку. 
— Проходите, больной там, — перебивает хозяин.
Серьезность его голоса и мрачность, которая сопутствует ей, как торнадо сметает остатки доброты и оптимизма с моего хозяина. Кажется, я окончательно убила  то хорошее, что увидела в нем старушка-богиня.
— Хорошо, — смущенно проговорил гость, — проводите сначала в ванную, а затем к пациенту.
Шумит вода, тяжелая поступь врача и почти бесшумные шаги его молчаливого коллеги стихают  за стеной спальни старших Лазаревых. Я перестаю получать информацию, и приходит страх. Сразу вспоминается, как умер дедушка Федот.
«Богиня, ау, слышишь? — обращаюсь и к богине и к жабе,— Конечно, слышишь. Я буду выполнять все твои приказы, буду служить всю жизнь и даже больше, но я не хочу быть виновной в смерти человека. Спаси его, и я сделаю все, о чем попросишь!»
Мне всегда думалось, что слова клятвы — цепи. Ты узнаешь, что клятва принята, когда они окутают тебя своим железным холодом и нерушимостью. Но в реальности слова словно упали в бездонную пропасть и не нашли отклика. Как молитва, которую неверующий считает лишь внутренним разговором произнесенным вслух.
Отворяются двери, люди выходят. Идут мимо «нашей» комнаты в прихожую. Говорят в полголоса и многое мне не слышно, хоть я и стараюсь.
— От госпитализации он отказался. Состояние его нормализуется. Препарат скоро подействует, наступит заметное улучшение. Но все-таки, уговорите его.  Необходимо провести полный курс лечения, пройти обследование, чтобы исключить влияние на его сердце других патологий.
— Хорошо, хорошо. И скажите людям внизу, что если они не разойдутся, то не увидят Семен Семеныча никогда — произнес Степан, нарушая тишину.
Эскулапы обуваются, скрипит обиженная дверь.
— Звоните, если станет хуже. — Мнется врач, словно хочет сказать: «до свидания» и понимает, что свидится с ним или с кем-то из его братии не хочет никто, кроме бедных одиноких пенсионерок — симулянток.
Щелкает замок, отсекая внешние звуки.
— Бабуль, слышала, что врач сказал: уговори его, пожалуйста. Я у себя буду. Зови, если что, — произносит шепотом и, стараясь, ходить бесшумно, возвращается ко мне. Я думаю, что ко мне. Мы не договорили, вряд ли хозяин захочет услышать об оставшихся желаниях. Чуть-чуть подожду, пусть остынет — станет прежним милым нелепым парнем.
Он сидит, я тоже сижу. Молчим. Тикают часы. Достает из тайника вожделенную еду и ест. Почему не положит все это в холодильник? Ему опять снились пробежки и отжимания?
«Слушай, прости, — говорю,— я обещаю, что ничего с твоим дедом не случится (это я могу гарантировать). Давай мириться, а?»
Буравит глазами, дожевывая булочку с маком. Угрюмый. Какого они цвета? Глаза, то есть.
— Сам виноват! Я не на тебя злюсь. На себя.
Смотрит в пол. Собирая крошки, осыпавшиеся на старую зеленую майку,  медленно сдувается. Исчезает мрачная гримаса, взгляд теплеет.
«Все обойдется. Расскажи лучше, кто у тебя кроме меня есть». — Запоздало до меня доходит каламбур фразы. Девушка покраснела бы от этой двусмысленности. И краснеет — мысленно.
Степан подходит к столу, выбрасывает полиэтиленовую обертку от булочки в  мусорное ведро и садиться на стул.
— Кто есть? Всего несколько особей. А ты в этом разбираешься? — с сомнением оглядывает меня.
«Ну, да где уж мне. Я  жаба. Да и человеком, так уж много я о лягушках  знала? — размышляю,— вот отец, это да! Как он там? Нашел свою пурпурную редкость? Сообщили ли ему о моем исчезновении? Лучше не надо, волновать его…. Он меня любит, вот и дуется. Да и какая из меня надежда будущей герпетологии, не смешите!? Вот надежда — передо мной. Приемник. Отец заметит Степана и перестанет на меня дуться. Из меня ученый бы и не получился!»
«А ты покажи мне, — смотрит недоуменно, — на компьютере».
«Я гениальна, да я такая».
— Хорошо. А ты уверена, что…. — качает головой, — ладно проехали.
Садится за стол и находит фотографии своих домашних питомцев.
— Это ксенопус.
Если бы можно было закатить глаза, я бы с удовольствием это проделала.
— Шпорцевая  лягушка, — поясняет, — живет в соседнем, с твоим аквариуме, очень прожорливая, я ее называю Оглаед. Не красивая, знаю. Зато за ней интересно наблюдать.
Показывает снимок лягушки с розоватой кожей и развитыми перепонками на задних лапах, обитающей в воде и сразу следующий снимок — лягушка менее экзотичная и совсем маленькая, с заостренной мордочкой и темно-зеленой кожей с пупырышками.
— Гименохирус, или карликовая лягушка. Многие выбирают именно их. Воду почти не загрязняют, растения не вырывают, много не едят, в отличие от шпорцевых. Правда один большой минус у них есть — они практически всегда спрячутся куда-нибудь и сидят неподвижно, самый скучный домашний питомец, если подумать.
«Но, не для тебя, — смотрю, как Степан с упоением рассуждает на любимую тему,— кто же, так будет рассказывать про наискучнейшее существо!»
— И последнее мое приобретение — австралийская квакша.
На экране — ярко-зеленая, скорее даже салатная, малютка в темную крапинку, которая лапками прилипла к стеклу прямоугольного высокого террариума.
— Скоро куплю самца, правда квакает он как лающая собака.
Глупо и абсолютно счастливо улыбается. Что человеку нужно для счастья? Этому конкретно жабу поуродливей или как я, вообще золотую. Правда счастья я ему пока не принесла — вред один.
«Ты только не сердись», — говорю ласковым медовым голоском.
Приподняв осветленную бровь, Степан словно говорит: «Ну, ну продолжай. Что ты наделала на этот раз?»
«Э….»
Скажу правду. Ага. Я зачарованная девушка и мне невмоготу помочь человечеству. Так что ли?
«Я тут поколдовала, — нараспев тяну гласные, раздумывая, что говорить, — и  считай, что один человек захотел добровольно помочь девочке и еще, возможно, другим людям. Не один, а одна девушка. Ох, не могу! Лучше посмотри сам».
Насторожился.
Зажмурившись, прошу показать мою страничку, а когда открываю глаза, вижу вытянувшиеся лицо хозяина. Степа краснеет ушами, румянец появляется на скулах и распространяется по всему лицу.
— Это ты специально, да? — откидывается на спинку стула, — поиздеваться решила?
«Не понимаю о чем ты?»
Рассматриваю свой человеческий портрет. Девушка, как девушка: не худая, не полная, не низкая и не высокая, не красавица, но и не уродина. Я темно-русая — самый распространенный в стране  цвет. По мне так, самая обыкновенная. Была.
— Все ты понимаешь! — раздраженно проговаривает он, — она мне нравится! Ты просто хочешь разрушить всю мою жизнь!!
«Вот, те раз! Ну, бабуся, ну ведьма! Жаль у меня рот и так большой, отвисшей челюсти не появиться. Я тебя даже не знаю!»
«Это когда вы успели познакомиться?» — с сарказмом вопрошаю, не могу скрыть недоверие в голосе.
— Мы не познакомились, — потер лицо и обреченно махнул рукой, — я ее знаю. Она приходила к отцу на кафедру. Год назад.
«Ух, ты! И ты меня не забыл? Не хочу врать, тем более самой себе. На таких парней, как он, я не смотрю, у меня другие вкусы. У большинства таких - же дур одинаковые предпочтения».
«И почему же ты с ней не заговорил?» — как-то слишком собственнически звучит. Так жабы не разговаривают.
— Да как-то не представилось возможности. Что?
Не знаю, как он может разобрать эмоции на моей морде, но точно знаю — жабы производят впечатления тупых, не наделенных интеллектом созданий. Наверное, от того, что я молчу, так назидательно.
— Я струсил, ясно! Постеснялся с ней заговорить, — с каждым словом звучит все тише, — как, по-твоему, она бы отреагировала?
«Уж точно в обморок бы не упала».
Я не кисейная барышня, а ты даже и сейчас, лысый не монстр. Уход тебе нужен! Ага, тот самый с депиляцией…. Нахамить, я могу, конечно. Но не первому встречному. Спровадить, тоже могу.
Посмотрела украдкой на парня. Наверное, он прав — тогда бы ничего не вышло бы. Будь он уверенней в себе?
«И отшивать сразу бы не стала, — утешаю,— может со временем, о, мой господин!»
— Смешно тебе! Смейся — смейся. Не будет тебе никаких желаний, — обиженно сообщает он, — отнесу обратно, где взял.
«Не-е, постой! — спешу исправить оплошность, — ты не на девушку смотри, а ниже!»
Лестно, конечно, но что поделать, я не для славы старалась!
— Что это? — придвигается ближе, вникает в суть текста, — и теперь Ника выздоровеет?
«Не факт, но операцию сделают и не ей одной. Ты посмотри, сколько людей пожертвовали деньги. В нашем городе целый миллион человек и если взрослые люди пожертвуют несколько тысяч, никто сильно не обеднеет. Завсегдатаи  сети не из бедных трудяг, раз находят время сидеть в соцсетях. Если хочешь помочь Веронике, загадай желание».
— Я бы с радостью, — говорит, — но, ты опять напортачишь.
«Спасибо на добром слове, господин».
Покланялась бы тебе до земли.
«Чем сильнее желание и искренней, тем лучше выходит».
— Хочешь сказать, что очистить город было корысти ради? — скрещивает руки на груди и ждет ответа.
«Это передозировка,  — отвечаю уклончиво, — что плохого в том, что Семен Семеныча изберут главой?»
— Меньше всего он хочет служить народу, который вслух ругает взяточников, а за спиной сует в карманы конверты, — произносит патетично, — он так говорит, не я.
«Он ведь сможет это изменить!» — восклицаю. Тут же приходит мысль о не возможности сего чуда.
— В одиночку никак. Всех не заставишь думать, как дед  и жить по совести — чеканит слова, будто вызубренное правило.
«Спокойно, спокойно, — мягко и размеренно напеваю я, — лучше скажи, ты готов к чудесам?»
— Но там же, люди митингуют, — идет на попятную.  Трусливый балда. Выдыхает и быстро выпаливает: — Готов, так и быть!
«О них не беспокойся!» Глядит испуганно.
«Не собираюсь я их калечить, как ты мог так подумать! Ты, главное, не бойся. И задержи дыхание».
С другими я еще такого не проделывала. Долговязая фигура Степана, в нелепой разноцветной майке и джинсах, обтрепанных по краям, вытягивается в струнку и замирает. Он, кажется, намерен и вовсе не дышать.
Раздается хлопок и Степан исчезает — вот был, а теперь нет. Лишь летают в воздухе несколько золотистых пылинок. Отправляюсь за ним. Через мгновение перед глазами та же прикроватная тумба. За небольшим письменным столом сидит Вероника и рисует желтым карандашом солнышко. Степа изваянием замер позади нее — видимо сообразил, что присутствие постороннего мужчины вряд ли обрадует родителей девочки.
«Можешь отмереть, хотя если тебе так спокойней, то, пожалуйста», — великодушно разрешаю. Степан косит глазами в мою сторону — злится, если меня не обманывает эта гримаса. Может у него живот болит — очень похоже.
«О, мой храбрейший господин! — больше подобострастия в голосе,— можешь расслабиться, никто нас не видит».
— Хотелось бы верить, — шепотом, — но с тобой, ни в чем нельзя быть уверенным!
Молодец, вернул колкость. Прогрессирует — скоро будет огрызаться профессионально, куда мне до него.
«Загадывай желание!»
Из соседней комнаты слышится приглушенный разговор, шуршание пакетов и шорох одежды. Собираются в дорогу? Неужели набралась нужная сумма? Если да — как же быстро!
— Я желаю, что бы Потапова Вероника полностью выздоровела и никогда больше серьезно не болела, — с придыханием  проговаривает четко Степан, вопросительно поглядывая на меня. Киваю, мол, все правильно. От меня не убудет, а младший Лазарев перестанет волноваться понапрасну.
Мы с неподдельным восхищением смотрим, как голову девочки покрывают светящиеся пузырьки, как они выстраиваются в изящную корону, и как сияние, спускаясь вниз, охватывает все ее тело. Икринки лопаются с хрустальным перезвоном и наполняют комнату торжественным звучанием. А затем — Степан с открытым ртом, а я с внутренним трепетом — видим, как пыльца, покидая кудрявую головку, превращается в десятки бабочек. Они кружат по комнате и опускаются на стол перед Вероникой, перерождаясь в заколки для волос. Могу поспорить, с годами они не потускнеют, золото с их крыльев никогда не осыплется. А семья Потаповых будут считать, что волшебные заколки чей-то давний подарок. Ух, как же хорошо! Осталось еще три желания и свободна!
— Все, пора идти! — Степа под властью впечатлений от произошедшего чуда, потерянно мямлит нечто, вроде «ага».
«Не шевелись», — на всякий случай напоминаю. Но парень и так, не сводя глаз с Вероники, забывает дышать.
Вернувшись, обнаруживаем плачущую бабушку Галю, которая даже не заметила нашего появления. Она всхлипывает и мнет и так изрядно помятый подол халата, поднимает невидящие глаза и смотрит куда-то вдаль. Степа мгновенно оказывается подле нее, присаживается на корточки и осторожно, словно хрустальную, берет изрезанную следами времени руку.
— Ба, ба! Что произошло? Ба! — громко вопрошает он, при этом нежно гладит бабушкины руки.
— Степка? — спрашивает Галина Осиповна, так, словно только замечает внука. — Степка!?
Она бросается в его объятия и рыдает еще громче. Внук растерянно смотрит на меня. А что я? Ничего мне не известно.
— Внучек, где же ты был! Я уж подумала было…. А что теперь говорить, что может старой в голову прийти, — бормочет и всхлипывает одновременно и при этом успевает пощупать внука, и, убедившись в его целостности и невредимости, успокаивается.
— Ты, где это пропадал? — вопрошает женщина со всей строгостью и, не дождавшись ответа, добавляет, — деда-то, деда, на Скорой в больницу увезли. Митинг этот сразу рассосался. Испугались видать.
— Что? — Он оглядывается на бедную, ни в чем неповинную, жабу. Сжимает кулаки и закрывает глаза.
— Что слышал, внучек, — с сарказмом прибавляет, — Не понятно, сам сказал, что в комнате — захожу, как сквозь землю провалился. Объяснишь?
— Не сейчас. Ему хуже? — поднимает бабушку с места за плечи, — Что в больницу привезти надо?
— Точно, — вспоминает Галина Осиповна, — Семену было хуже, и врачи решили его госпитализировать. И вещи его привести, посуду. Но, как же я без тебя-то?
— Ты, прости, Ба. Такого больше не будет, — угрожающе звучит обещание, — Сейчас я тебе помогу, и такси вызовем, мы ведь теперь миллионеры.
— Представь, Степка, — говорит бабушка с преувеличенной бодростью, — меня снимать собираются, приглашают аж в столицу приз вручать.
— Так это тебе в салон красоты, — Степан, обняв старушку за плечи, выходит из комнаты, привычно наклоняя голову, чтобы не врезаться в косяк, — затмишь всех столичных див.
Оттого он сутулится, наверное, потому, что такой высокий. О чем я только думаю? Собирая вещи для Семена Семеныча, хозяин будто бы не замечает меня, словно забыл о моем существовании. Да и зачем обо мне помнить? Я — жаба, пускай и золотая. Все равно жаба.
Не успели хозяева уйти, как Степанов  старенький компьютер заработал. И говорит женским голосом с механическими интонациями:
— Это я, если ты забыл. Хочу прийти к тебе, посмотреть на то чудо, о котором ты сообщил. Зная тебя — сомневаюсь, что ты напился и написал эту ересь. Если тебе привиделось, прости, но лечиться надо. Если ты лечишься и поэтому не отвечаешь, мог бы хотя бы позвонить? Или вам телефоны не положены? Я беспокоюсь, поэтому приду к тебе, минут через двадцать пять.
Договорив, компьютер погас, так, словно вилку выдернули из розетки. Кто это был? Что за девушка, с которой можно делится даже собственными глюками? Боятся мне или нет? Ведь судя по всему, меня никто, кроме Степы не видит. Или видят, но серой. Спустя обещанное время, или около того, дребезжание звонка беспокоит соседей еще минут десять и затихает.
— Была у тебя, мне никто не открыл, — вновь говорит компьютер, — Если я права, и ты сбрендил, позвоню твоим на домашний. И приду еще раз, вечером.
Это теперь всегда так будет? — техника разговаривает, или мне грозит реальная опасность, и богиня предупреждает об этом. А может это моя следующая хозяйка? Не хочется мне, такой диктатор с тоталитарными наклонностями!
День явно не задался. Степан, пришедший в приподнятом настроении, молча, засовывает меня в пластиковый контейнер с землей.
«Куда?!!» — спрашиваю испуганно, и пытаюсь высвободиться из плена.
— Отвезу тебя в заповедник, — неохотно отвечает, — пока все относительно нормально.
«Мы так не договаривались! — протестую, — выпусти меня».
— Мы ни о чем не договаривались. Это я, дурак, сразу не понял, что не надо загадывать желания, — произносит с горечью, отводя глаза — Я виноват, из-за моих желаний деду стало плохо.
«А вот и нет, — спорю, — ты лишь сделал то, что хотели другие и не твоя вина, что их желания сделали с ними».
— Не буду я менять чужие судьбы, Хватит. А в заповеднике о тебе позаботятся.
Спустя несколько часов мы стоим перед зданием вокзала, таким монументальным с колонами и белыми статуями выше карниза, и думаем. Степка о своем — о том, как бы поскорее избавить мир от меня. А я — о том, как бы сбежать по дороге.
«Милостивейший господин, давай ты загадаешь оставшиеся желания для себя и отпустишь меня на все четыре стороны».
Тугоухий, как же иначе его назвать, если он не слышит, продолжая идти. И только садясь на пригородный поезд, шепотом высказывает:
— Зиму ты не переживешь. Не спорь!
Галантно пропускает женщину с большими пакетами, набитыми с виду пожеванными одеялами. И еще одну женщину. Потом десяток.
Признаюсь, я рада. Может, мы так никуда и не попадем. К моей великой печали, Степка занимает свое место в конце вагона, у окошка. Накупив всякой высококалорийной дряни, молча, уплетает все это, поглядывая по сторонам. Поняв, что его обжорство вовсе не преступление, он поставил мой контейнер рядом и уставился в окно.
«Не найти мне покоя, пока не исполнятся все желания, — замогильным тоном вещаю, — это будет твоя вина, когда начальство меня понизит». 
Что-то такое проскальзывает во взгляде. Любопытно, ага! Наверное, думает, что у меня за начальство такое. Нет его у меня, но хозяин об этом не знает. Может, сжалится. Молчит. Эх! И я молчу. Слушаю.
Возня и многоголосые разговоры, сплошной какофонией плывущие от вагона к вагону. И стук колес, усыпивший женщину впереди, уютно устроившую голову на плече своего спутника. Шаги детей, не захотевших сидеть на месте. И хруст пакета с чипсами, который открывает оголодавший Степка.
«Если и будешь продолжать есть это, не доживешь до тридцати, но если это твоя великая цель, то вперед и с песней».
В ответ раздается обвиняющий хруст. Не хочешь говорить, ну так я тебя заставлю! Припомнив особенно заунывную песню, начинаю петь, выразительно — с подвываниями. На первой минуте моего концерта, Степка стоически глядит в окно. И на десяти следующих минутах пения — тоже. Вот же, упертый, так ведь и приехать до места недолго — всего-то какой-то час. Жаба, словно, почувствовав мое отчаяние, начинает подпевать. Да так громко! Вспоминаю, о чем вещал, упрямый баран, сейчас сидящий по соседству. Самки квакать не умеют. Да и самцы не особенно мелодичны.
Наши старания увенчались успехом. Народ стал сначала с любопытством, а затем с упреком поглядывать, на переставшего жевать парня.
— Заткнись, уже! — и ласково так, кладет свою ладонь, лишив меня обзора. — Из-за тебя все, а дед, между прочим, кроме как пойти в сквер в шахматы поиграть, никуда не ходил. А бабушка безобидно покупала себе всякую всячину в телемагазинах. И я. Что тебе сделал?
«Тебе никто не говорил, что чужое брать нехорошо? И не смотри на меня так».
Ухмыляется, что-то поняв, и убирает руку. Пялится в окно.
«Мог бы  и в парк сходить, глядишь, хозяйка бы и встретилась. Что, такое тебе в голову не пришло? Давай, вместо того чтобы ехать неизвестно куда, ты меня ей вернешь, а? Мне может в заповеднике и не понравиться? И как ты им объяснишь мою расцветку?»
— Тебя и не видит никто такой, — выпаливает и захлопывает рот.
«Да, ладно, тебе, — рассуждаю, — все уже в курсе, что ты не нормальный».
«Что тебе стоит, загадать желание для себя? — спрашиваю, — например, еду с белками, раз уж так вышло, или что-нибудь новое в дом? Террариум или лягушку редкую?»
На словах о белковой еде его перекашивает, так, что женщина с противоположной стороны подвигается к окну, с опаской смотря на проход, разделяющий ее с душевнобольным, так ей, наверное, кажется. Или уголовным элементом, что вернее.
Про новых питомцев Степка слушает более заинтересованно, но перебарывает соблазн. Молчит ведь, балда.
И глядит так хитро. Остается только вздыхать, обругивая его в мыслях. Так я и делаю до сих пор — вздыхаю и жалобно стучу лапками по пластиковому дну, повторяя речитативом одно и то же: «Верни меня, туда, где взял» — пока этот упрямец идет в обитель спасателей природы.
Мы находимся в живописном и известном в некотором роде месте. Здесь неподалеку жила настоящая принцесса. В замке на холме. Замок с башнями из  старинного красного кирпича. Окна выделены белой краской. Кованые ограждения балконов и веранды, такой же изящной ковки ворота.  А перед замком, стоит еще одна башня с часами, работы иностранного мастера. И немного времени минуло, только как водится в нашей стране, былую красу уже не разглядеть в развалинах.  И лишь желание увидеть следы минувшей эпохи влечет сюда. И легенда о душе принцессы, что вернулась домой и пугает реставраторов. Так или нет — а замок все еще ожидает того, кто вернет его в то время, когда принцесса выходила на веранду и спускалась по ступеням к гроту, где, должно быть, на площадке играли музыканты.
На противоположном берегу реки был размещен «зверинец», превратившийся в биосферный заповедник, впрочем, к истории обитателей замка, он имеет косвенное отношение. Но туда мы и держим путь.
«Послушай, а мое желание ты можешь исполнить?»
Идущий вперед, так, что поставь перед ним стену, он бы и ее протаранил мимоходом, хозяин останавливается.
— А так можно? — интересуется.
Пока я размышляю, Степан, подняв голову, смотрит в небо. Осенняя синева, последняя. Стада облаков, словно овечки, поднимающиеся по холму — так их много, скоро скроют небо, как кружева покрывают платье.
По берегу речушки ярко-желтые деревья отражаются в воде. Название этого дерева не вспоминается, но ранней весной на их ветках повисают длинные сережки и остаются до глубокой осени. Выше на холме — сосновый лес смешивается с дубами, что засыпали листвой дорожки, и белыми березками, хрупкими, нагими. Покой в таком месте приходит, как туман, поутру, окутывающий низовья и повисающий на кронах  клочками сахарной ваты. Здесь забываешь о проблемах, рождается знание о том, что лес наш давний дом, наш забытый кормилиц.
— О чем ты хочешь попросить? — как бы, между прочим, спрашивает, забывая поправить шапку, которую он то и дело натягивал на мерзнущие уши  всю дорогу.
«Знаешь замок на той стороне? реставрация продолжается тридцать лет, а ничего не сделано. Я не хочу, чтобы его превратили в модное место, куда богатые ездят погостить или поглазеть на старину, мне бы хотелось, чтобы он обрел первоначальный вид, тот, что был сто двадцать лет назад», — медленно проговариваю, боясь, что перебьет.
— Не находишь странным, что жаба интересуется архитектурой? — удивленно чешет шишку на лбу и поднимая контейнер на уровень глаз, подозрительно всматривается в мою морду, показывающую узкое жабье сознание.
«Считай, что я очеловечена интеллектом, так что повторяй за мной…»
Степка старательно выговаривает свое желание.
— … Был отреставрирован, — заканчивает речь.
Поднимается ветер, и золотой листопад куполом закрывает небосвод. Потрясающе красиво и никогда не надоедает. Кажется, экскурсоводы будут рассказывать еще одну легенду. Легенду о золотом дожде, окрасившем замковые стены и крышу. И также неожиданно следы его исчезнут, словно высохшие капли. Неужели осталось два желания! Скорей бы.
«Слушай, может еще одно желаньице, для меня? — обречено закатывает глаза,— ладно, тогда верни меня, туда, где взял». И еще: «Верни меня, туда, где взял. Верни…»
— Достала, — шепчет, — раз тебе так хочется стать самоубийцей, — круто поворачивается и идет обратно.
«Спасибо, о, добрейший господин!» — от радости подпрыгиваю. У меня получилось, ура! Я прыгнула! Ура.
— Не называй меня так! — бросает зло.
«Как, скажешь, — на волне вдохновения я готова такого наобещать,— оно как-то само вырывается, наверное, это часть договора о желаниях».
— Блин, — Степа еле сдерживается, чтобы не забросить меня, куда подальше — сильно сжимает контейнер, — можешь помолчать часа три, или это в твои полномочия не входит?
«А через три можно говорить? — хозяин скрипит зубами, — успокойся, я просто напомню тебе о ванне… ну, или хотя бы душ? Молчу-молчу».
Обратную дорогу я сплю. В парк мы не пошли. Там холодно, вообще то, а мой хозяин такой милосердный. 
Благополучно добравшись до дома поздно ночью, Степка засыпает, а меня посещает гостья. Как и раньше она появляется без предупреждения. На этот раз стоит у окна. Ее темное струящееся платье, почти сливается с темнотой, я бы сказала, даже, раскрашивает ночь цветом опавшей листвы. Голову богини украшают семена клена и ясеневые сережки, красные ягоды рябины и желуди. Она пахнет осенней землей и дымом костров, холодной речной водой. Запах города.
— Ты должна увидеть истину  в желаниях и станешь человеком. Если не справишься, не усвоишь сей урок, останешься такой до самой своей смерти. Два желания, всего два. Поторопись.— Грудной голос звучит как колыбельная, усыпляющая каждого, кто ее услышит. Осенняя владычица готовится заснуть, чтобы прийти снова на будущий год. Ее изменчивые глаза, теперь глубокого коричневого цвета с остатками желтизны и зелени сентября, смотрят отрешенно.
«Мне нечего боятся, и в такой судьбе нет ничего страшного. Наоборот, только были б, такие как Он, делающие добро другим».
Внутренний холод от ее присутствия распространяется по телу. А жаба недоумевает: «Отчего я не сплю, когда все остальные спят?»
— Похвально, впрочем, ожидаемо. Мой выбор с самого начала был правильный. Но все же, если хочешь вновь стать человеком, думай, решай. Сегодня последний день, завтрашняя ночь все решит, — эхо разносится по комнате, занавеска раздувается пузырем и опадает. У окна больше никого нет.
Урок, какой урок. Увидеть истину. Какую? В каких желаниях?  Не опускай лапки,  у тебя получится! Может быть…
«Ты вообще учишься или как?» — вопрошаю я, когда насладившись утренними процедурами, Степан возвращается в комнату. Ванны я не дождалась — господин, чтоб ему икалось, ограничился дождиком.
— Да, сегодня как раз должен. Может я и выгляжу, как ботан, но это совсем не значит, что я такой. Куратор приедет с конференции, и мы должны показать ему курсовые. Я попросил несколько дней на поиск материалов, чтоб успеть завершить к зачетной сессии.
Складывает какие-то бумаги в рюкзак синего цвета.
«А тема, какая?»
Смотрит и злорадно улыбается.
— Никаких желаний.
Печально тяну лапки к груди, туда, где, по-моему, находится сердце. Злодей, прикладывает пальцы к виску — делает вид, что застрелился.
«Постой, господин! — Степка стремительно отдаляется и исчезает в проеме, — ты разбиваешь мне сердце, подумай об уголовной ответственности за жестокое обращение с животными!»
— Ты где такого набралась? — показывается очень умная лопоухая голова, покрытая щетиной светлых еще волос.
«Люблю телевизор смотреть, — отвечаю,— программы о животных, (на деле за всю свою жизнь я посмотрела только одну такую передачу — про самку богомола) — ну, так какая тема?»
— Забота о потомстве разных представителей класса земноводных. — Говорит, упрощенный вариант. Для меня.
«И в чем проблема?» — Степка набирает больше воздуха для храбрости.
Чтобы соблазн побороть. Я бы не устояла, явись ко мне существо, способное исполнить все желания. Уже была б в числе лучших учениц, как пить дать.
«Не дрейф, что может быть плохого в добыче жизненно-важных знаний?»
— Хорошо, но ты знаешь, кто будет виноват, в случае чего, — киваю, про себя говоря: «Знаю, знаю, причина всех бедствий планеты во мне. Я для этого рождена».
— Мне нужны материалы по реобатрахусам, которые вымерли. Я, наверное, слишком принципиален, но просто слизать чью-то работу или идеи мне не улыбается. — Оправдывает свои старания. Или похваляется.
Вот, чудак человек! Лягушки-то вымерли, где ж их взять. Только чужое читать — смотрю с умилением. Не хочет он «просто», сложности любит. Не усложнял бы, давно бы познакомились. Были б друзьями, влиял бы положительно на меня, не сидела бы сейчас в аквариуме.
«Загадывай уже!» — пока я думаю, оратор успевает наговорить целую книгу, приходится перебить словоизлияния.
С последними его словами, заколдованный компьютер оживает и голосом знаменитого телеведущего говорит:
— А теперь перенесемся в Южную землю, где обитают эти удивительные земноводные — заботливые лягушки. О них нам расскажет герпентолог, ведущий специалист по этому виду — Лазарев Степан Антонович. Он  несколько лет изучает этот род в естественной среде обитания.
«Ведущий специалист» скромно, в обнимку с рюкзаком, подходит к столу.
«Меня возьми, мне тоже интересно!» — Отступает спиной, пока не упирается в стекло, предоставляя на обозрение вытертые карманы джинсов. Все- таки, быть высоким, иногда не очень приятно. Для других.
Утвердившись на стуле и посадив меня рядом с собой на стол, Степа неотрывно следит за происходящим на экране. А там, показывают его самого, одетого в бежевые рубашку и шорты. Легкоузнаваемый пробковый шлем с ремешком на полях — на голове. В таких шлемах красуются многие ученые в фильмах. Улыбчивый, загорелый Степан-ученый с экрана, вещает о себе и своей работе, а студент с широко открытыми глазами взирает на чудесное зрелище, не замечая, как процессор облепляет икра, и тихо лопаясь, пылью сыплется на ноги зачарованному слушателю.
— Реобатрахусов назвали, так, потому что после оплодотворения, самка заглатывает около восемнадцати-двадцати пяти икринок, которые проходят все стадии метаморфоз в желудке материнской особи. — Рассказывает двойник, стоя в зеленом-зеленом лесу у берега реки, что лениво течет в иноземных дебрях.
«Ужас, напоминает какую-то инопланетную страшилку», — говорю.
Увлеченный Степка оскорблено шикнул на меня.
Несколько минут, я слушала с усердием, но уразумев, что понимаю лишь некоторые слова, перемещаюсь обратно под родную корягу. Пусть просвещается, может, станет, и в правду ведущим специалистом. И мой отец, может гордиться — я поспособствовала раскрытию таланта, показала, так сказать, новую звезду на небосводе отечественной науки. Шестое, шестое! Исполнилось! Только истинные желания исполняются — таков твой урок, богиня? Нет, все же началось гораздо раньше. Там, в парке. Я  была обижена на весь мир, так в чем я виновата?
Время пролетело незаметно, Степан  говорил охрипшим от потрясения голосом в диктофон об услышанном от своей более головастой экранной версии. Ближе к вечеру принялся кормить нас.
— Пойдем, я там тебе ванну набрал, — говорит, когда жаба утоляет голод. Вот интересно, вдруг мне удастся уговорить его на последнее желание, я наберу вес или нет, вернувшись в свое тело? Так и представляю себя толстухой.
Окунувшись в воду, блаженствую. Жаба оказывается невероятная пловчиха — вот где она должна жить.
«Сегодня последний день, я либо просто исчезну ночью, либо ты меня отпустишь. Выбирай».
Степка, наблюдающий умилительную картину моего заплыва, открыл рот.
— Разве ты не можешь остаться здесь?
Хочу нырнуть как можно глубже, чтоб не было так больно. Знал бы ты, как я хочу вновь стать человеком! Но мне никто не предложил остаться с тобой в облике жабы. И как бы я не хотела остаться — желание быть человеком гораздо сильнее.
«Время чудес прошло, — из-под воды мой мысленный голос, как зов издалека, — к тому же, ты сам говорил, что я приношу одни неприятности»
На этот аргумент у Степана не нашлось ответа.
«И банку не забудь, ту, где об акции написано». Нехорошо чужое брать, вдруг пригодится.
Этим же вечером, повидав больного, Степан вернул меня в парк. Пустынные улицы, заброшенное и одичалое пространство аллей, такие же, как в тот день. И лишь скрытая завесой серых облаков луна иногда показывается — припугнет тьму и тут же скрывается. Фонари, чей свет, словно нарочно приглушен, образуют маленькие желтоватые островки. И огромный, дремлющий туман-зверь, колышется во сне, затянув оба берега водохранилища.
Степа идет быстро, хоть и храбрится, но его черная тень наступает на фонарные острова, собственные шаги в тишине пугают.
— Ты не помнишь случайно, где я сидел? — спрашивает негромко.
«Оставь здесь, хозяйка сама меня найдет, — Степан вздрагивает и опускает коробку на лавку, на которой я впервые увидела старую ведьму,— выпусти, не хочу сидеть взаперти».
— Ты же замерзнешь, — волнуется парень, но, все же взяв меня, спрашивает: — На скамейку или на землю?
«На землю», — тротуарная плитка очень холодная, но какая теперь разница. Так будет всегда.
— Ээ… Я тут подумал, — смущается, поэтому мямлит, — может ты все же, нас познакомишь? Меня и Зою.
Несколько секунд, когда смысл его слов медленно внедрялся в мои мозги, я молчу.
«Мы познакомимся! — радостно кричит человеческая половина и самодовольно прибавляет, — еще одно желание для меня».
Для Зои. А чтобы она загадала? Стопроцентно: для себя. Учиться лучше всех и, забыв свои мечты, стать прославленным Кутюрье, одевать самых знаменитых мировых звезд, владеть домами в самых дорогих местах, а затем, когда не останется того, чем она еще не смогла завладеть, оставит желание про запас — не стареть и не болеть, а пресытившись жизнью не умереть в одиночестве. Глупые мечты эгоистичной девочки. Глупые. Стой! Чего  я там подумала? Тогда. Кажется так: Это такая глупость — желать счастья и любви, когда в вас нет и грамма настоящей веры. Я не верила, но хотела, чтобы кто-то подарил мне мечту. Я поняла!!!
— Эй? Ты меня слышишь? Окоченела совсем? Может тебя обратно в банку? — Степан переступает с ноги на ногу, с нетерпением ожидая моего ответа.
«Подожди. Думаю я», — холод земли проникает в мышцы, опутывает  тоненькие косточки. Тенят заснуть. Мужественно возвращаюсь к той благословенной мысли, осветившей темное жабье сознание.
«Только те желания, осуществления которых мы искренне желаем, исполняются. Бескорыстные, неотягощённые. Для других. Я права, богиня? А это значит…»
«Она тебя не стоит», — произношу по слогам, собрав все свои ничтожные силы,  голос звучит твердо. Вблизи я не вижу, и в темноте могу различить лишь неясный силуэт. Хозяин не двигается, остается надеяться, что я достаточно убедительна.
 Степан хочет возразить, но я продолжаю:
«Зоя не такая, как ты. Выпади ей этот шанс — загадала б для себя. При этом кто-то другой должен исполнять ее прихоть».
— Ты откуда можешь знать, вдруг она загадала б иначе? — Стоит на своем.
— Уверен, что иначе.
«Хочешь с ней познакомиться, тогда сделай это сам».
Степа молчит и не двигается. Больше всего мне хочется попросить прощения, но так будет лучше. Хотел быть сильным, пусть делает первый шаг.
 «А если хочешь помочь мне с карьерой — загадай другое».
— Другое, что ж, — садится на лавку, и обиженно скрещивает руки на груди, — Я желаю забыть, что все эти желания исполнила ты. Что они вообще исполнились с чьей-то помощью.
«Будет исполнено, господин», — дрожащим голосом проговариваю, внутри, в сердце что-то обрывается. Начинаю мысленно плакать.  Все, закончилось! Последнее желание исполнено.
Что там впереди, по дорожке сосновой аллеи? Передвигая лапки, иду вперед. В темноте он не видит меня, сидит потерянно, словно не знает, что забыл здесь ночью. А золотую пыль уносит ветер в небо, скрывает хитрый туман.
Чем дальше я иду, тем легче становится. Увидела ли я истину неважно. Нет.
Легче, и вместе с тем холоднее. Моя пупырчатая кожа светится и медленно угасает, а вместе с ней и мое сознание. Холодно, холодно. Больно.
Мои ребра отдавило что-то твердое и неудобное. Повернувшись на другой бок, стараюсь, лечь удобно. Нос уперся в шершавую, пахнущую краской помеху.
— Из года в год люди с какой-то маниакальной надеждой желают в этот день счастья, успехов и здоровья. А дарят одну чепуху. Никто никогда не подарил на день рождения счастье и хоть маленькую, но мечту. Утратившие веру взрослые будут пичкать небылицами, потому что считают — каждому малышу нужно верить в чудо — пусть хотя бы их жизненный рассвет будет наполнен самым искренним и светлым чувством приходящего праздника. — Слышу свой голос.
— Теперь и ты смогла подарить себе маленькую, но мечту. Настоящее чудо, а не пожалованная кем-то вера, облегчающая дальнейший путь и скрывающая правду.
Чувствую рядом кого-то. Перед глазами — просвет между деревьями и маленькая рыжая белочка стремительно скачет вверх, скрываясь в кроне. Никого.
— Надеюсь и многое поняла тоже, — доносится издалека. Поднимаюсь на локтях. Я лежу боком на скамье, так и заснула, кажется. Старушка неторопливо идет по тропинке, приближаясь к развилке, и растворяется в лучах восходящего солнца.
— А как же жаба? — Прошедшее вспоминается как сон, но поверить в это я не могу. Это не было просто сновидением. Не было!
— Она всегда будет с тобой, — слышу, — умирая жаба, превращается в золотой талисман, который всегда приносит удачу, идущим правильным путем.
Нащупала выпуклые звенья цепочки. Это небольшая подвеска в форме жабы.
Пора возвращаться домой. Потянувшись, встаю и иду к выходу из парка. По дороге приходится приседать и прыгать на месте — по-другому, согреться не получается. Меня ожидает еще один сюрприз — кованые ворота, на прежнем месте, украшенные декоративными пиками. Перелезая забор, я рву джинсы. Отношусь к этому флегматично — подумаешь какие-то джинсы. Сколько ж меня не было, если они ворота поставить успели? Смотрю — на табличке, написано, что парк на реставрации уже два года. Ну, бабка, ну юмористка!
Дома меня встречает мама, одетая и собранная в дорогу. В аккуратной фетровой бежевой шляпке и пальто она сидит в прихожей и ждет чей-то звонок. Впервые замечаю, как мы с ней похожи. Те же волосы и черты лица.
— Ты где всю ночь провела!? — возмущается, вскакивая.
— Мама! — обнимаю притихшую, дрожащую маму и тихо шепчу, — Прости.
— Да. Да, — отстраняется и куда-то идет. — У меня, там для тебя кое-что есть. — Возвращается с коробкой, упакованной в блестящую бумагу с розовым бантом.
— С днем рождения! — улыбаясь, протягивает подарок.
— Не поняла, — вместо подарка беру из маминой руки телефон и смотрю дату на дисплее. И, правда — с днем рождения меня.
А в коробке — кукла-марионетка, в платье любимой эпохи: укороченное по подолу, с кружевными рукавами, бантиками и рюшами. Чудо, сделанное ее руками.
Прошло почти девять месяцев, когда я увидела Степана вновь, и едва узнала — так изменился. Любопытство, хотя скорее, нет — я просто скучала по нему. И следила, через общих знакомых за его жизнью. То, как его увлек баскетбол и скалолазание, все же первое желание не прошло бесследно. А еще то, как он стал работать с моим отцом. И папа частенько ставит Балду мне в пример. Что ж, у каждого действия есть свои последствия.
Но, теперь и отец может заметить мои успехи. Приемная комиссия увидала, какими вдохновляющими примерами могут стать лягушки и их ядовитая красота, ведь зачастую яркие красотки самые опасные для жизни. Смотришь издалека, а прикоснуться нельзя. Меня приняли —  я перестала бояться неудач, поэтому говорила уверенно и легко. Но, возможно, дело в другом. Золотая жаба мне помогла. Иногда мне хочется ощутить ее ободряющую поддержку.
В тот день, в конце лета я не поверила своим глазам. Нагнув голову, чтоб не стукнуться лбом о дверной  косяк (похоже, весьма уязвимое место)  входит Степан, несся какие-то коробки — папа упоминал об оборудование. Я как раз выхожу из кухни.
— Привет, не знаешь, куда поставить? — спрашивает меня спокойно. Хочу открыть рот, нет, правда. Прежний балда мне милее и ближе. Я надеялась на случайную встречу. Теперь — не знаю, что и думать.
— Ээ…. — уши пылают от смущения. Остается только смотреть на свои тапки, на левом, вот, намечается дырка. — Наверное, в папин кабинет. Это там! — неопределенно машу рукой.
— Я провожу, — быстро добавляю я, поворачиваюсь и тут же спотыкаюсь. Позор!
— Осторожно, — говорит Степан мягко, пытаясь скрыть улыбку.
Смешно ему. И почему я не смеялась, когда ты набил шишку в ванне? Хотя, он же не помнит — про свою экзотическую прическу и массовую уборку, про девочку Веронику и про меня. Украдкой смотрю, на него, пропуская вперед, в комнату с террариумами. Одевается опрятно, просто — в темные джинсы и голубую рубашку с коротким рукавом. Теперь Лазарев — младший не сутулится, и не такой тощий. И волосы, к его радости отросли. Стрижется коротко, чтобы не торчали. Ловит мой взгляд, и смотрит в упор. Оказывается, что глаза у него зеленые.
— Прокоп Федотович поднимается. Руки помыть нужно! Где это можно сделать? — Вопрос, я не слышу, думаю, как же я раньше не рассмотрела цвет его глаз.
— А? Это там! — выдавливаю, думая, какая же я дура. Мне больше и сказать нечего, что ли? — Мы ведь не были знакомы, наверное, я — Зоя….
— Степан Лазарев, — произносит, идя за мной. Волнуюсь, сильно, иначе раньше заметила бы: он на меня смотрит почти неотрывно.
— Я знаю, — вырывается у меня. Краснею, так что жар, будто охватывает все: от корней волос до ногтей на ногах, — там мыло есть и полотенце.… Вот.
Включаю свет в ванной и ретируюсь в свою комнату. Сердце стучит где-то в горле. Нельзя же так, вдруг я до сих пор ему нравлюсь. Он же стеснительный.
Спустя час, Степа собирается уходить, и я переборов робость, выхожу к двери.
— Степан, а куда ты пойдешь? — спрашиваю, сжимая вспотевшие ладони в кулаки. Отец, выглянувший из комнаты, заинтересованно смотрит на нас, через очки.
— Да я кузнечиков наловить для лягушек собирался, — смущенно выговаривает и улыбается. Эта милая улыбка.
— А с тобой можно?
Ползать на четвереньках, пытаясь захватить скачущее насекомое — счастье. А еще безмятежное летнее небо, и длинные стебли диких злаков, растущих на лугу — счастье. И делать такие глупости вместе с кем-то — тоже.
Пусть все предпочитают не замечать истинных даров. Семен Семенович, попавший в больницу, сумел избежать более серьезного заболевания. Привык, не замечать, что здоровье дар приходящий, нуждающийся во внимании. А Галину Осиповну заверили улыбающиеся организаторы, что свой выигрыш целиком она получит, не сразу. В течение двух лет. Бабушка не расстроилась — она знает, что денег не хватает всегда. Не зависимо от суммы. Они средство, которым люди покупают чудеса. Но не дар. Жаль что нужно чудо, чтобы люди не забывали. Например, простую истину, завещанную предками, о том, что дом, должен быть чистым. Город наш дом. Но теперь я не сетую, что люди не дарят мечты, смеясь над верой в чудеса. Ведь есть те, немногие, которым небезразлично место, в котором будут расти будущие поколения. И теперь уже они, выходят на улицы. И берега  ручьев и парки радуют своей чистотой. И те, что скажут: «Давай поможем» — встречаются на их пути. Есть моя Лилька, готовая поддержать меня во всем, чтобы я не затеяла. Мы шьем платья для кукол в театр и уже трижды под открытым небом проводились благотворительные спектакли. Я видела завороженную спектаклем Веронику Потапову, и ее родителей, поверивших в чудо и смотрящих на мир одними глазами с дочерью.
Чудеса происходят. Они разные, иногда жутковатые. Например, как новое привидение в замке на холме. Члены реставрационной команды в один голос утверждают, что видели призрак лягушки. Особенно часто ее можно увидеть на рассвете. Она сидит на крыше и душераздирающе квакает. А в темные ночи, когда в подвале ходит призрачная владелица замка, лягушка светится потусторонним зеленовато-желтым светом и кажется, что ей подпевают тысячи соплеменниц. Никто не сомневается, что новый призрак есть, некоторые лишь авторитетно заявляют, что убиенное земноводное — это жаба.
Каждую неделю хожу в парк, в надежде встретить там богиню. Потому что, глядя на детей, живущих надеждой, мне все труднее объяснить себе, что чудеса могут делать и обычные люди. Но этого недостаточно. Детям не объяснишь, что чудо редкая вещь и не от нас зависит, придет ли оно в нашу жизнь.
Да,  я полюбила тех немногих людей, находящихся рядом, но, иногда мир  кажется несправедливым. Я спрашиваю небо, мироздание, того Бога, который часть меня — неужели мы не заслужили? Чтобы дети рождались здоровыми и росли в мире без войн и катаклизмов. И отвечаю на свой вопрос. В конце концов, один истинный дар, никто не в силах отнять у нас. Любовь. Если мы сумеем ее сохранить и приумножить, то не все потеряно.  Я обрела веру —  это мой сказочный дар родом из детства. Кто-то обмолвился, что ночью, перед праздником Осени на небе загорелось северное сияние, которое многие видели. И не забыли! Тогда умерла золотая жаба. Это значит, что невероятные события, происходившие с нами, останутся памятью Города.


Рецензии