Подо льдом - общий файл

Жанр: слэш, фантастика, драма, ангст, POV
Рейтинг: NC-17
Размер: макси
Статус: закончен
Саммари: Мы были начальник - и подчинённый, которого он на время взял под крыло, и только. Но никогда ещё я не был так счастлив, как посреди этого промозглого января. Потухли на улицах рождественские гирлянды, свет разгорался во мне. Пусть всё будет так, как сейчас, я справлюсь и не выдам себя, лишь бы встречи эти под сенью фантомных лоз продолжались.
Так я хотел, но никто меня не спросил.
Примечание: По мотивам «Мальчика из города Зима». Текст первоначально писался для сугубо авторских целей как автобиография Андрея Тобольского, но в итоге вылился в самостоятельное произведение. Герои другие, сюжет не связан.

-1-

Журналисты любят поизощряться – у них это называется: найти сочный образ. Как меня только не называют. «Рыжая молния», «кудесник ристбола», «золотой мальчик», а ещё называют  «счастливчиком». И если от чего другого я лишь усмехаюсь и, что уж там, в глубине души доволен, то вот этот «счастливчик» выворачивает меня наизнанку. Сжимает мне кулаки и оскаливает зубы.
Счастливчик?! Видать, сто палок по чужой спине не больно. Я расскажу свою жизнь, и судите сами.
Я родился в маленьком посёлке, что ютился у подножия пологих северных гор. В горы вгрызались карьеры, высасывали из них рудную кровь, выплёвывая в тайгу кучи рыхлых отвалов. Там, на карьерах, трудились мои родители: отец – оператором киберов, мама – наладчиком. Теперь я понимаю, то была тяжёлая и нищенская работа, которая приковывала жителей посёлка цепями, не позволяя подняться хоть на ступеньку ввысь. Но другой не было, а для меня в детстве «оператор горнодобывающей кибермашины» звучало как ворожба из сказки и казалось самой желанной профессией на свете.
Думаю, останься я там, так бы в итоге и вышло. И получил бы я в восемнадцать годков кибера под своё управление, днями рылся бы с ним в камнях и пыли, а по вечерам пил. В посёлке все пили.
Говорят, водитель разболтанного аэробуса, что возил работяг из посёлка в карьер и обратно, тоже был в тот день пьян. Не знаю, может, и так. Он сел в кабину и ударил по газам, чтобы успеть к вечернему сериалу про полицейских. 
Из-под обломков спасатели вытащили двадцать три тела. И ещё двух – моих маму и папу.
Самое жуткое для меня в гибели родителей, - то, что я её видел. Нет, не их обожжённые тела. Даже не саму катастрофу. Но дым – густой, чёрный дым, будто нарисованный гуашевыми мазками на летнем вечереющем небе. С другими мальками я играл среди бараков в выбоинах асфальта, поднял глаза, ткнул пальцем  и закричал:
- Эгей! Смотрите!
Мы орали и смеялись, и гадали, что бы это могло быть, минут двадцать, а может, с полчаса. Пока за ребятами не пришли родители, а за мной - незнакомый взрослый из поселковой администрации. В небе к тому времени появился розовый отсвет, а дым поредел и вился струйкой, ввинчиваясь в закатный воздух тонким иссиня-чёрным штопором.
Мне сказали: родителей моих больше нет, но про дым – не сказали, что это было. А сам я, пятилетний, не понял и не связал. Понял я, что видел, лишь спустя много лет и охрип тогда от рыданий. 
Мне до сих пор снится иногда этот дым – вертикальный кручёный столп из пепла тех, кого не будет больше со мной никогда.
Так началась моя жизнь. Жизнь «счастливчика» Яноша.

- 2 –

Райцентр, где находился сиротский приют, отделял от посёлка час лёта на расхлябанной шипящей машине. Прежде я не бывал так далеко от дома. Вот только дома у меня больше не было.
Было трёхэтажное здание со стенами, выкрашенными линялой серо-коричневой краской, и разбитым  фонарём над входом, что скрипел и раскачивался даже в полном безветрии. Унылость приюта скрашивала купа чахлых рябин, чьи спелые грозди конца лета били в глаза кислотным ярко-оранжевым цветом.
Запах, что стоял внутри гулких коридоров, поразил меня в самое сердце: холодный, металлический, будто от железных опилок, он пронизал собой всё и въедался под кожу. Я ещё раздумывал, что может источать его, когда оказался среди незнакомых детей – моего возраста и чуть старше.
Стоило воспитательнице выйти, они окружили меня.
- Гляньте! Новенький!
- Откуда ты?
- Деньги есть? Нет? А сладости? – кто-то бесцеремонно шарился в моих карманах.
Я стоял молча, оглушённый гвалтом и столпотворением. Вперёд протиснулся высокий мальчик лет восьми и склонился ко мне. Серые, необыкновенно прозрачные глаза его сверкнули.
- Ты чё молчишь-то всё? Язык проглотил, клоун?
Гул голосов сменился тишиной и нехорошими улыбками.
- Почему – клоун? – прошептал я наконец.
Мальчишка, видно, ждал этого вопроса.
- Потому что рыжий! – расхохотался он. – Рыжий, как морковка! – под общий гогот он схватил меня за нос и резко, до слёз из глаз, дёрнул. Я зажмурился, мотнул головой, и рот мой наполнился чем-то тёплым и мягким, что поддавалось зубам, становясь всё более мокрым. Стало противно, и я сплюнул.
Мальчишка выл и прижимал к груди прокушенную руку. Смех - теперь уже над ним - не смолкал, нарастая, взвинчивался до криков и визга, изгибался в кривлянии рож, и я ощутил себя в аду.
Воспитательница нашла меня у калитки, которую я безуспешно пытался открыть, чтобы вернуться домой. «Ты будешь жить здесь», - спокойно, не сердясь, сказала она. Взяла меня за руку и отвела обратно.
И я жил – целых десять лет.
Но своим в той буйной и злой ватаге так и не стал. Приём, что устроили мне, не был чем-то из ряда вон выходящим: других новеньких встречали и похлеще, а я, сам того не ведая, показал тогда себя молодцом. Но сиротство моё что-то надломило во мне. Я сделался до странности замкнут и молчалив, и не тянулся к сверстникам. Они платили мне той же монетой: звали в игру последним, а прогоняли первым, посмеивались исподтишка, не включали в свой круг.
Взрослые, видно, думали, что время излечит. Когда же время не принесло исцеления, все уже привыкли к тому, кем я стал – маленьким дикарём, иногда довольно злобным, чаще же просто странным. Я чуял преграду между собой и людьми – незримую, но непроходимую, и сам не знал, что пугает меня сильней: эта  стена изо льда или те, кто за ней.
Я жил в зябком безвоздушном пространстве одиноких игр и редких слов и вряд ли продержался бы долго, не появись вскоре у меня отдушина. Узкая спасительная щель, откуда сочилось свежее душистое кружащее голову дуновение, нисходя ко мне со страниц книг.
Едва научившись читать, я всей душой полюбил книги. Приключенческие романы, рассказы о путешествиях и описания далёких планет  уводили в огромный мир, который казался реальней и уж точно прекрасней, чем тот, где я телесно обитал. Я читал запоем: опустошал приютскую библиотеку и урывал любую свободную минутку, чтобы забиться в тихий угол, уткнувшись в книгу, где шипел, готовый царапаться и кусаться, на всякого, кто пытался меня отвлечь. 
Запойное и беспорядочное чтение моё на школьных отметках никак не сказывалось. Если только в худшую сторону: учился я из рук вон плохо. Впрочем как все.
Но однажды учитель литературы – пожилой вечно сальный неряха – выделил меня. В тот день класс бесился и шумел больше обычного, и учитель совсем потерял терпение. Шваркнул об стол роман классика, содержание которого пытался нам втолковать, и крикнул:
- Да кому я это рассказываю?! Будущим бандитам и алкашам! Да-с, да-с, бандитам и алкашам! Вот что вас ждёт! – надрывался он, пытаясь перекричать ор, который от его слов только вырос. – Сопьётесь и сбандитетесь, а Нойман, - он хлёстко обрушил ладонь на мою парту, хотя я сидел молча, - как натура более утончённая, снаркоманится.
Вот так он меня выделил. Слова его подхватили, и с тех пор стоило мне по своей привычке, задумавшись, уйти в себя, как кто-то уже теребил за рукав, насмешливо осведомляясь, куда я «отъехал». Я сбивал кулаком чужую руку, и, ничего не ответив, уходил прочь. Но на учителя обиды не затаил: он был незлым опустившимся человеком, которого ученики безжалостно допекали. Да и что такого он сказал? Всего лишь правду. Будущее, вращая жерновами, грозило перемолоть нас всех, не оставив следа.
Мне исполнилось десять, и я уже начинал задумываться о таких вещах. От мыслей этих хотелось обхватить себя за плечи. Я не знал, что меня ждёт, но понимал, что ничего хорошего. 
Так бы и было, не ворвись в мою жизнь судьба. Прежде она перечеркнула её  жирным дымным росчерком, а теперь, снова вспомнив обо мне и решив воздать, швырнула под ноги маленький ослепительно-жёлтый стремительный мяч.

- 3 –

Позади приюта щетинился ржавым металлоломом пустырь, обрываясь осокой в тихую речку. Низкие берега её стягивал мост на сводчатых бетонных быках, а за ним начинался парк – чуть облагороженный кусок леса на окраине города со старыми аттракционами, синей раковиной эстрады, где летом устраивали концерты, и спортивным клубом.
Я не раз видел его тускловатый сайдинговый блеск среди высоких клёнов, когда нас под надзором воспитателей выводили «погулять на природе». В тот осенний день я впервые пришёл в парк сам по себе, посчитав себя достаточно большим, чтобы слинять с приютского двора после уроков. День был чудо как хорош – солнечный, яркий, полный пряных запахов осени и невесомой паутины, что щекотным прикосновением оседала на коже. Речная чайка с резким ликующим криком проплыла надо мной в просвете крон, и я побежал за ней.
Я бежал, пока к крику её не примешались другие – такие же звонкие, но человечьи. На утоптанной площадке, обнесённой пружинистой сеткой, играли в ристбол. Подростки – одни в алой, другие в синей форме – носились как угорелые, стаей шумных тропических птиц, вопя и ругаясь, а над ними шаровой молнией метался мяч, такой стремительный и резкий, будто повиновался не броскам, а собственной воле. Взлетал, падал, снова вспархивал в воздух – и вонзался вдруг в вертикальную окружность кольца.
Игра ничуть не походила на ту кучу-малу, что бывало устраивали во дворе приюта. Пленяла яркостью и азартом, и я присоединился к редким зрителям.
Парня из «синей» команды зажали двое «алых», выбили мяч, но своим передать не смогли, и жёлтый клубок, скакнув через сетку, покатился по земле – прямо к моим замурзанным кедам.
- Эй, пацан! Кинь-ка мячик, - баском крикнули мне.
Я нагнулся и поднял его. Мяч был чуть больше теннисного, но такой же ворсистый и жёлтый. Тёплый, будто живой.
- Мальчик! Кидай сюда, - сердито сказал тренер, что следил за игрой с бровки.
Я размахнулся и бросил.
В кольцо. С двадцати метров.
Мяч вошёл в него, как золотая нить в ушко иглы.
- Ог-го! – выдохнул кто-то, и на мне скрестились удивлённые взгляды.
Таким же изумлённым взглядом окинул меня тренер, когда на вопрос его я буркнул, что не играл прежде в ристбол. Всеобщее внимание смущало, но я не стал противиться, когда он взял меня за плечо и отвёл к зычноголосому здоровяку, под руководством которого упражнялись ребята помладше.
- Палыч! Нашёл тебе нападающего. Принимай.
Посмотрев, как я бросаю, и заставив сделать пару пробежек, Палыч вздёрнул бровь и изрёк:
- Чтоб завтра в пять был на тренировке. Понял?
Я подумал – и кивнул.
Впуская ристбол в свою жизнь.
Тот день я отчётливо помню до сих пор: липкую ласку паутинки, чаячий крик, солнечный просверк мяча. Два таких дня было у меня, которые разделили жизнь на – до и после, и это первый из них. До – осталась серая мгла, подкрашенная лишь фантазиями из книг, после – ровный свет, что пролил в мою жизнь жёлтый ристбольный мяч.
Читать я любил по-прежнему, но – пусть сколько угодно кривятся высоколобые снобы – ристбол потеснил книги. Книжный мир был выдуманным, а ристбольный – настоящим: с ссадинами, усталостью, азартом и тем дивным чувством, что поёт в душе, когда находишь дело, в котором хорош.
Я был хорош в ристболе. Внимание тренера, ревнивые взгляды сверстников и хлопки безымянных зрителей после моих бросков говорили об этом. Но, кроме отроческого самолюбия, в страсти моей к ристболу крылось и другое – чистая радость игры, когда звенит от криков воздух, отзывается бубенцами топочущих ног земля, а мяч золотом чертит синее небо. И пока длится игра, беспредельна гармония мира, объемля всё и всех, даже нелюдимого мальчика из приюта…
Время шло. Я тренировался, играл. Игру мою выделяли всё больше - за техничность, скорость и, как говорили, «ум». Что это значит, не возьму в толк до сих пор: в такой стремительной нервной игре, как ристбол, некогда утереть пот, где уж тут думать. Я не думал, а просто видел лучшие направления атаки – вот и всё.
Команда наша ездила на соревнования в соседние городки и нередко брала призы. Ребята бредили профессиональной карьерой. Даже те, кого после школы ждало тёплое местечко в фирме родителей, мечтали заключить контракт с ристбольным клубом. Что уж говорить про меня! Я скоро понял: если не хочу, чтобы сбылось брошенное в сердцах предсказание учителя, должен выбиться в профессионалы. В планах своих я не загадывал дальше провинциального клуба из второго-третьего дивизиона: лишь бы зацепиться, а там будет видно.
Помыслы эти владели мной, когда однажды в начале лета мы получили приглашение на крупный турнир. Туда съехались юношеские команды со всего северо-востока страны. Ждали скаутов от многих клубов. Ребята делились надеждами, я же молчал, но внутри всё звенело тревогой. Если не теперь, то когда? Мне было пятнадцать – ещё год-другой, и если не смогу заключить контракт, о профессиональной карьере можно забыть.
Город, где проходил турнир, - крупный областной центр, скользил мимо меня, будто в тумане. И только на стадионе – настоящем, «взрослом», непохожем на те площадочки, где играли мы прежде, - сознание вспыхивало прожектором, высвечивая ярко-зелёное пространство поля, шахматные фигуры своих и чужих, высокое кольцо с натянутой внутри перепонкой синего неба, что раз за разом разрывалась солнечным всплеском мяча. И табло – тоже впервые «взрослое» - помню. Имя «Янош Нойман» загорелось на нём восемь раз за три дня турнира. Мы заняли второе место, а я стал лучшим нападающим.
Когда после последнего матча я вышел из раздевалки, в подтрибунном помещении меня уже ждали. Палыч, который сиял, как латунный чайник, и незнакомый тип в белой кепке. Тренер поманил меня, и сердце, застыв на миг от озарения, забухало. Кто же?! Что?! Второй дивизион? Третий?
- Премьер-лига, - прогундосила белая кепка. – Юношеская команда «Алмаза». Проезд до столицы тебе оплатят. Ну как, по рукам?
Рука моя подрагивала. Да вправду ли это?! Премьер-лига! Столица! «Алмаз»! Клуб не самый титулованный, но имя его было у всех на устах: новый владелец – помешанный на ристболе богач – поклялся, что команда возьмёт чемпионский кубок. Денег он не жалел, и «Алмаз» взорвал трансферный рынок, скупая игроков: взрослых и состоявшихся – и молодняк на перспективу, вроде меня.
Мне дали месяц на обустройство дел. Месяц, чтобы сжечь мосты и броситься в неведомое.
Но прежде чем это случилось, произошло ещё кое-что.
Я встретил Липу.

-4-

На самом деле, её звали Олимпиада – дурацкое имя, слишком казённое для тощей девочки с копной растрепанных русых волос. Она тоже играла в ристбол, в том же спортклубе, что и я. Я видел её тысячу раз, прежде чем – встретил.
Или она меня? Ведь я даже не сразу вспомнил, как её зовут, когда Липа подошла и заговорила со мной.
В тот день я задержался после тренировки, отрабатывая броски. Назначенный месяц истекал, но чем меньше дней оставалось до отъезда, тем меньше меня это радовало и всё больше – пугало. Я чувствовал, что не готов – ни к серьёзному клубу, ни к столице, ни к чему, и тренировался до седьмого пота, чтобы совладать с тревогой.
Закончил я поздним вечером. Старичок-вахтёр проводил меня недовольным взглядом, когда, переодевшись, я выскользнул из здания. Парк вокруг шумел и вздыхал, и сиреневый фонарный свет заливал дорожки, стекая в тёмные заросли, где исчезал без следа.
- Янош!
Я обернулся. Она выступила из тени высокого крыльца, что скрывала её до того. Свет фонарей отражался в её глазах, покрывая их взволнованным чернильно-лиловым блеском.
Липа, вспомнил я.
- Чего тебе?
- Слушай, проводи меня через парк, а? Я боюсь одна, - выпалила она, чуть задыхаясь.
 Липа теребила ремешок спортивной сумки, но тренировка девушек давно закончилась, на поле я её тоже не видел. Что она делала? Почему задержалась и не ушла со всеми? Я пожал плечами.
- Ну, идём.
Шли мы в молчании. Шорох шагов тонул в неумолчном шуме листвы. Я почти забыл про идущую рядом девушку, снова отдавшись снедавшим меня мыслям. Вдруг я провалюсь в «Алмазе»? Опозорюсь и меня выгонят? Что тогда? Я не хотел оставаться в городке и боялся ехать в столицу.
 С дальней полутёмной аллеи донеслись крики подгулявшей компании.
Я обернулся к Липе.
- Не бойся.
Она неуверенно улыбнулась. Кто бы рассеял мои страхи?
Шелесты парка сменились журчанием воды под мостом. Через пустырь довёл я её до ярко освещённой улицы, где начинались чистенькие, аккуратные пятиэтажки, кивнул на тихое «спасибо» и побрёл восвояси.
Я бы забыл про Липу, но на следующий вечер она снова скользнула мне навстречу из дрожащих исчерна-синих теней. Снова мы шли по пустынному, полному запахов ночных трав парку, но на этот раз Липа не молчала. Торопясь, сбиваясь, пришёптывая в конце фраз, говорила она со мной  -  о фильмах, которых я не видел, музыке, которой не знал, людях, с которыми не был знаком.
Я слушал в недоумении, не понимая, как относиться к ней, и отвечал односложно. Лишь ускорял шаг, желая побыстрей дойти.
Она замолчала на полуслове, когда тёмное небо на западе рассекла наискось тонкая серебряная черта, будто метеор, сорвавшийся с земли вверх, - с аэродрома в областном центре стартовал стратосферный прыгун.
У меня перехватило дыхание.
И вдруг мысль, что мелькнула у меня, тихим голосом произнесла Липа.
- Скоро ты тоже полетишь в столицу. Волнуешься, да?
Безыскусные слова её – «волнуешься, да?» - отозвались внутри странной щекоткой. Я ответил невнятно, но, повернувшись, взглянул на неё так, будто не видел раньше. Смутное сильное чувство накрыло меня: рядом была не безразличная тень, какой я считал её, какими считал других людей, а человек из плоти и крови, которому есть до меня дело.
Липа опять заговорила о какой-то киношной новинке. Я кивал машинально и не отрывал взгляда от запрокинутого ко мне лица – высоких скул её, большого тонкогубого рта и глаз, в которых мерцал лиловый отсвет фонарей. Какого цвета её глаза? Какого цвета они днём?
- Давай погуляем в воскресенье в парке, - сказала Липа, когда мы дошли до её дома. – Ну, просто так, а?
- Давай, – ответил я.
Мы встретились на мосту в послеполуденный час, слишком знойный для северного лета. Солнце пекло, но от реки тянуло прохладой и запахом мокрых ивовых листьев, что полоскались в звенящем потоке.
Вместо футболки и джинсов, в чём я привык её видеть, Липа надела кремовую блузку, короткую цветастую юбку и туфли, что противно цокали по каменным плитам. Густые короткие волосы её топорщились прядками, будто мокрые, а глаза окаймляла траурная чёрная тушь.
Но я наконец увидел их цвет: прозрачные, серые они были испещрены бледно-жёлтыми крапинками, будто на талый лёд брызнули мёдом.
- Расскажи что-нибудь, - попросила Липа, когда мы углубились в парк, где на дорожках трепетала мозаика теней и солнечных бликов.
Я растерялся. Рассказать? Что? Кроме ристбола и книг, я не знал ничего. Совладав со спазмом в горле, я принялся пересказывать книжку, которую недавно прочёл: «Джуд Незаметный» - история о парне-самоучке, что отправился из глухой деревеньки в огромный мир и погиб там, перевернула мне душу, возвращаясь во снах.
Но при зеленовато-медовом сиянии солнца, что сквозило сквозь кроны, и отсверками ложилось на запрокинутое ко мне лицо, она поблекла и истончилась, и я не обиделся, когда Липа сморщила нос:
- Грустно! Не люблю грустные книжки.
Парк незаметно перетёк в лес, дорожка сузилась до тропинки, где трудно было идти вдвоём. Сухие горячие Липины пальцы на миг прижались к моей руке:
- Пойдём к старой эстакаде, а? – и она заспешила вперёд.
Скоростную железнодорожную колею на высоких опорах, что соединяла городок с областным центром, давно забросили, когда поезда сменились рейсами аэробусов, и теперь та бесполезно топорщилась над лесом, тянясь к горизонту выбеленным скелетом дракона. Чудовище, на бетонные бока которого сыпались проклятия мэрии, не имевшей денег на демонтаж, и благословления мальчишек и девчонок, которые обрели место для игр.
Я помог Липе перебраться через покосившуюся ограду, и руки наши снова соприкоснулись. Лапы опор растрескались, заросли голубым цикорием и золотарником, и когда мы уселись на одну из них, я ощутил странную смесь запахов разнотравья и камня, что нагрелся на солнце.
Здесь было пустынно и очень тихо: только шелест травы и наше дыхание – моё и Липы. Она пристально посмотрела на меня. Протянула было руку к моему лицу, но отдёрнула.
- Что? – спросил я.
- У тебя такие пушистые ресницы, что завидки берут, - Липа улыбалась, но голос был ломкий. – И волосы … очень необычного цвета. Знаешь, Янош, если б ты улыбался хоть иногда, то был бы вполне себе симпатичным.
Незатейливая эта похвала жутко меня удивила. Неужто моя невзрачная внешность может понравиться хоть кому-то? Понравиться Липе?
- А я? – спросила вдруг Липа. – По-твоему, я красивая, а?
- Очень красивая, - выпалил я.
- Правда?
- Правда.
Я даже не заметил, кто из нас пододвинулся ближе, но почуял вдруг её аромат: свежий, солнечный, с ноткой сладковатых духов. Липовых, осенило меня.
- Хочешь … меня обнять? – прошептала Липа и, замерев, отвела глаза.
Я положил руку ей на плечо, а другую – на талию и притянул к себе, ощутив её худое, сильное тело с колкими дугами рёбер. Объятие вышло грубоватым, но она тут же прижалась в ответ. И мир застыл, растёкся летним медовым сиянием, таким жарким, что, казалось, растопились ледяные стены, в плену которых я жил. Был я, и была Липа, нас было двое – два человека в огромной вселенной.
Я услышал её частое, судорожное дыхание, и заставил себя разжать руки.
- Тебе больно? Прости.
- Не… не больно, - выдавила она. На щеках её полыхали мазки румянца. – Янош, посмотри, - вдруг пробормотала она, будто в горячке. - Смотри! - Лихорадочно, чуть не срывая, Липа расстёгивала пуговицы на блузке. Дёрнула плечами, стягивая её назад, и я увидел смуглые спицы ключиц, а затем бледные мягкие холмики. - Тебе нравится? Скажи, нравится? Можешь потрогать…
Меня будто окатили студёной водой. Я вскинул взгляд на пылающее лицо Липы, затем снова перевёл ниже: на теле её, подсушенном и отточенном тренировками, с перекатами тонких мышц и струнным разворотом плеч холмики эти показались ненужными, почти уродливыми … как два студнеобразных моллюска.
Липа отшатнулась, словно я её ударил. Соскальзывая пальцами, принялась молча застёгивать блузку. Губы её дрожали.
Я опомнился.
- Липа! Я … прости…
- Ничего, - глухо откликнулась она. – Это моя вина. Мне не следовало… - не закончив, она встала и, всё так же не глядя на меня, попросила: – Проводи меня до моста.
Сквозь потускневший парк побрёл я с ней, всей кожей ощущая: ледяная стена снова на месте. Смутное чувство вины боролось во мне со злостью. Ну зачем?! Зачем она это сделала? Было так славно обниматься, среди солнца и запахов трав, когда крепкое тело прижималось ко мне, отзываясь на сильное объятие почти таким же сильным…
На мосту мы остановились, и Липа, подняв голову, взглянула наконец на меня. Я приготовился встретить едкие слова, но она приподнялась на цыпочки, и по щеке моей мазнуло сухое прикосновение губ.
- Прощай, Янош! Удачи тебе.
Не дав мне ответить, она заторопилась прочь: сделала несколько шагов своей неумелой, вихляющей женской походкой и вдруг, прижав на миг руки к лицу, сорвалась в бег – стремительный и лёгкий, как в ристбольной атаке…
В тот день я долго бродил по городским окраинам и вернулся в приют за полночь. Дежурная воспитательница отперла дверь, не подумав браниться: на меня уже смотрели как на отрезанный ломоть.
Через пару дней я уехал в столицу, где ждала меня иная встреча, что перевернула всю мою жизнь.

-5-

Как-то я прочёл о себе: «Меньше, чем за год, он проделал путь от безвестного новичка до звезды ристбола».
Лестно. Весьма. Но в словах этих я не узнаю себя – растерянного мальчика посреди великого града.
Помню, как из окна авиетки впервые увидел столицу. Лента речного устья сверкала на солнце. Высотные здания, проспекты и жилые кварталы тянулись по берегам, куда хватит глаз. На зеленоватой глади реки белел остров в форме сердца, соединённый с сушей стальными артериями мостов. Над крышами его и фронтонами высился алебастровый купол – здание парламента, которое я тьму раз видел в заставках новостей.
Люди здесь жили городу под стать. После заката  улицы запруживались яркой, горластой толпой. Бешеная энергия прорывалась опасными забавами, спорами и митингами, где ломали копья прогрессисты и охранители, и буйством ристбольных фанатов.
Его я увидел воочию, когда вместе с ребятами из общежития пришёл на игру взрослой команды «Алмаза». Мы смотрели матч с самой верхотуры, с верхних ярусов, откуда стадион распахивался жерлом вулкана. Игроки внизу казались всего лишь маленькими подвижными фигурками, но когда мяч от броска Вука Равича жёлтым серпантином влетел в кольцо – стотысячные трибуны взорвались: взвихрились морем синих «алмазных» флагов и завибрировали от рёва, беснуясь.
Лысоватый мужчина с синим шарфом, что сидел рядом со мной, вдруг перегнулся через поручень и заорал во всю глотку:
- Вук! Красавец! Умница! Люблю тебя!
Крик его тут же потонул в ликующем рёве, но пробрал меня до дрожи. Я прикипел взглядом к полю, где, победно вскинув руки, форвард молнией нёсся вдоль бровки.
Сердце бешено колотилось. Каково это?! Мчаться там, внизу, по арене? Каково это, когда тебя любят?
Мысль эта завладела мной, претворилась в горячую сердцевину, на которую наматывались, не в силах остудить, плотные тяжёлые будни. Меня не изгнали с позором, как я боялся. Но бешеные нагрузки и необходимость доказывать, что чего-то стоишь, требовали предельной самоотдачи на тренировках и в играх.
Чемпионат юношей шёл параллельно взрослому: те же клубы, цвета, график. Болельщики не баловали нас вниманием, зато профессионалы следили с пристальным интересом. Игры часто посещал тренер основной команды «Алмаза», а один раз нагрянул владелец клуба – высокий мужчина в тёмно-сером костюме. В окружении свиты он, облокотившись о бортик, с четверть часа понаблюдал за игрой и ушёл.
Скоро я с гордостью осознал, что играю весьма неплохо, да и вообще легче, чем думал, смог приноровиться к новой жизни, которую вёл.
Впрочем, кое-что осталось прежним.
Однажды вечером я собирался немного почитать перед сном, когда вспомнил, что оставил книжку на столе общежитского холла. Я спустился вниз. Из холла доносился шум – там сидели, болтая, ребята. Я подходил к двери, когда за ней громко спросили:
- Чья книжуха тут валяется?
- Ноймана, - я узнал голос Марека, своего соседа по комнате.
- Того рыжего парня, что всегда молчит? Слушай, он вообще разговаривает?
Я застыл.
- Бывает, - хмыкнул Марек
Раздалось хихиканье.
- «Марсианские хроники», - прочёл кто-то название книги. – В точку! Этот фрик будто с другой планеты свалился.
Смешки вспыхнули хохотом.
Я попятился и пулей взлетел к себе.
Меня трясло. «И здесь! - думал я, сжимая кулаки. - И здесь то же самое!» Пусть меня не за что любить. Но за что презирать?! Кончится ли это когда-нибудь? Неужели я всегда буду один?
Я выключил свет и свернулся под одеялом. Гнев ушёл, оставив сосущую пустоту. Я закрыл глаза и вообразил ристбольную арену – огромную чашу в шторме синих флагов и волнах обожания, что золотым потоком захлёстывали фигуру внизу.
То был я сам.
Фантазия согрела и увлекла в сон. Тёплое золотое сияние по-прежнему окутывало меня, но я был уже не на стадионе, а в летнем лесу. Том самом, где гулял с Липой. Она замерла позади, ощущение присутствия ознобом стекало по позвоночнику. Но руки, что обняли меня, оказались совсем не женскими. Меня сжали так крепко, что перехватило дыхание, а затем взъерошили волосы ласковым щекотным прикосновением…
Рывком я проснулся. Комната полнилась предутренней мглой, на соседней кровати храпел Марек. Кожу стягивало собственное семя. Я тихо выскользнул из-под одеяла и поплёлся в душ.
Шли месяцы, лето перетекло в тёплую южную осень. Тайная мечта горела во мне, толкая вперёд. Наставники отличали меня всё больше, и я с мрачным удовлетворением ловил косые ревнивые взгляды, что кидали остальные. Внутри нарастал вопрос: вот – я добился, но что дальше?
Как выяснилось, вопросом этим озадачился не только я.
После одной из игр, где я сделал хет-трик, меня подозвал главный тренер «Алмаза». Ощупал взглядом бледно-карих до желтизны глаз и обронил:
- Поздравляю. - Он равнодушно выслушал, как я бормочу благодарность, и добавил: – Я давно к тебе присматриваюсь, Янош. Ты очень сильно смотришься на фоне сверстников. Так сильно, что хочется проверить, чего ты стоишь против взрослых.
Жёлтые кугуарьи глаза его впились в меня, будто приподнимая за шкирку и взвешивая. Голова закружилась, и с губ сорвались слова: 
- Я … сам уже взрослый.
Я вправду был, хоть и тощеватым, но высоким и очень быстрым.
- Тебе шестнадцать, - произнёс тренер, то ли спрашивая, то ли утверждая.
- Гауччо и Санмарти в шестнадцать играли за сборные своих стран! - выпалил я и прикусил язык, ожидая насмешек: то были звёзды первой величины. Но тренер лишь странно на меня покосился.
- Я включил тебя в заявку на следующую игру «Алмаза», - помолчав, сказал он. – Запасным. Посидишь, осмотришься.
От холодноватого тона его вмиг вспотели ладони. Вот оно! Наконец-то! Увидеть игру не с трибун, а изнутри! Синяя буря флагов, золотое сияние…
- Осмотрюсь?..
Тренер усмехнулся.
- Быть может, не только.
Он выпустил меня на замену под конец второго тайма, когда игра заклинилась в патовой ничьей.
..Поворотный пункт судьбы, а память сохранила так мало, смазавшись горячечным вихрем. Рывок вдоль бровки, толкотня, финт и мяч, что сверкнул зарницей в овальном медальоне кольца. Пущенный моей исцарапанной рукой мяч – и стотысячные громовые раскаты следом. Будто рухнула стена, открывая путь в будущее.
Меня трясли за плечи, хлопали по спине, не давая отдышаться, а я, ошалевший, смотрел, не отрываясь, ввысь – на неистово-синий смерч трибун, в стихии которого флаги и лица смешались без следа.
В этом буйстве не смог бы я различить ложу на западном ярусе и человека в ней – высокого, с тёмными волосами. Длинней, чем принято у мужчин.

-6-

С тех пор тренер выпускал меня в каждом матче, и забивал я тоже почти в каждом, прочно закрепившись в составе. Я тренировался с основной командой и переселился в «старшее» крыло, где получил свою комнату. Первое за всю жизнь место, что принадлежало только мне, которое не надо было делить ни с оравой буйных гавриков, ни с Мареком, хоть мне он, пожалуй, и нравился.
Комната была небольшой, безлико-чистой. Кроме кровати, стола, стула и встроенного в стену шкафа там не было ничего. Было ещё окно, что выходило на тренировочное поле и парк за ним - часть зелёного пояса столицы. Снова парк! Но совсем иной – причёсанный, разграфлённый дорожками из красного песка и стриженными изгородями из самшита. Такого глянцевито-зелёного, будто его отливали на фабрике пластмасс.
Парк я не любил и забредал туда, только чтобы подкормить пару бродячих кошек. Зато полюбил сидеть на узком подоконнике, вглядываясь в линию горизонта – неровную от высоток центра. Днём они едва угадывались, отделённые километрами разлившегося, как в половодье, города, но по ночам небосклон затягивался серебряным свечением городских огней. Я плохо спал, отчаянно мандражируя перед играми и мучась от не схлынувшей горячки после, и сидел, сидел в оконном проёме, обхватив руками колени, вглядывался в пепельно-серое зарево, грезя бог знает о чём. А когда наконец удавалось уснуть, видел пронзительно-реальные сны, где играл в ристбол.
Я играл в ристбол во сне и наяву, и ничего не хотел знать, кроме него. Были только игры на сверкающей, как врата в иной мир, арене, тренировки и полуночные бдения у окна. Иногда заходил Марек, смотрел уважительно и будто даже смущённо, рассказывал что-нибудь, звал выбраться в центр, развлечься.
Я отнекивался. Никогда не любил шумное веселье и многолюдство, а тогда так просто нутром чуял: не надо мне этого. Я был так переполнен страхами, надеждами, ликованием, жутью, что, казалось, подлей в этот кипящий котёл ещё толику, - и я взорвусь.
Или сломаюсь.
Вот только имя моё уже понеслось, загудело по невидимым проводам, и столичный мир простёр руку, чтобы вытащить новую игрушку на божий свет.
В тот день игры не было. Только тренировка. Прозрачный осенний воздух, казалось, ещё дрожал от топота ног и стука мяча, когда вместе с остальными я шагал с поля к раздевалке. Работник клуба – седоватый дядечка, что заведовал хозяйством, - окликнул меня:
- Янош! Звонили из главного офиса. Завтра тебя там ждут.
Я остановился.
- Зачем?
- Сказали, тебе надо пообщаться с кем-то из прессы.
Дошло до меня не сразу. Пообщаться с прессой? То есть… дать интервью? Разгорячённого после тренировки, меня вдруг обдало стылой волной. Шедший позади Равич навострил уши.
- О-о! Страна пожелала узнать своих героев. Поздравляю!
Напускное дружелюбие его тона меня не обмануло. Вук Равич – молодой парень двадцати пяти лет, честолюбивый и едкий – бесился, что его потеснил из состава какой-то сопляк, и, хоть и не переходя границы, не упускал случая меня укусить.
- Поздравляю, - повторил он и прибавил: – Только если ты будешь с газетчиками таким же общительным, как с нами, им придётся публиковать белый лист.
Рядом зафыркали.
Я смерил ухмыляющегося Равича взглядом, буркнул: «Не волнуйся» и на одеревеневших ногах побрёл в раздевалку.
В ту ночь я снова горбился допоздна на подоконнике, следил, как разгорается над горизонтом перламутрово-пепельное зарево,  - тревожное, будто вот-вот взойдёт железная ночная звезда, заполонит всё небо, покатится стальными боками по земле. Но свечение не менялось, горя широко и ровно. Я тоже сидел неподвижно, обнимая себя за плечи, и только в желудке подрагивал ледяной ком.
Журналистов я всячески избегал. На тренировочную базу их не пускали, а после игр я прошмыгивал от дверей стадиона до клубного аэробуса, не отзываясь на оклики. Думал, никому нет дела, но, видать, ошибся: неспроста руководство устроило это интервью. Что ж, они в своём праве – пиар, все дела…
Но мне-то зачем эта дрянь?! Я хочу только играть! Магия, что ощущал я в себе на поле, что давала мне силы жить, досуха иссякала за его пределами. Перед журналистами предстанет не талантливый новичок, что дебютировал столь ярко, а тот, кто я есть: странноватый, угрюмый, ненаходчивый парень.
Перед журналистами и теми тысячами, что прочтут их статью.
Стало холодно, и я наконец переполз с подоконника на кровать. Долго ворочался, успокаивая себя: «Ну как-нибудь, как-нибудь…»
Прежде мне казалось, от зелёного пояса, где располагалась наша база, до центра города пилить и пилить. Но в то утро дорога будто ужалась. Аэробус скользил между платформами остановок, словно бусина по невидимой нити, и едва я согрел ладонью металлический поручень, как женский голос проворковал название остановки.
Офисное здание «Алмаза» рвалось вверх острыми гранями и плиссированным стеклом. Я был тут только однажды, - когда подписывал контракт, - но сразу почуял, обстановка какая-то другая. На стоянке теснилась куча машин. Внутри, напротив, сотрудников ходило меньше, чем запомнилось мне по прошлому разу. Те же, что попадались навстречу, выглядели озабоченно и как-то нарочито деловито.
- Сегодня все на ушах стоят, - подтвердил встречавший меня парень. На носу его поблескивали прямоугольники очков, а бейджик сообщал, что их обладателя зовут Феликс и он работает в отделе по связям с общественностью. – Вадим Александрович принимает отчёт клубного руководства.
Вадим Абакумов, владелец «Алмаза».
Я невольно поёжился.
- Так что тебя поручили мне, - продолжал Феликс, окинув меня снисходительным взглядом из-за стёкол. – Присядь. Время ещё есть.
Я опустился на краешек стула. Кроме нас, в помещении за дисплеем сидела девушка и искоса разглядывала меня. Из двух высоких окон на серый ковролин ложились полосы света – такого маслянисто-жёлтого, что я безотчётно втянул воздух, готовый учуять прогорклое масло. Но слышался только фальшивый цитрусовый запах освежителя.
Феликс тем временем бодрым тоном наставлял меня, как вести себя с журналистами. Советы его были банальны и совершенно никчёмны типа «держись поуверенней». «Сам знаю, что поуверенней! Но как?!» - со злобой подумал я.
В офисе было жарко, но внутри раскручивалась ледяная дрожь. Пронзительно затренькал телефон. Феликс поднёс трубку к уху.
- Они уже здесь. Пошли.
Они…
- Ну же! Идём, - поторопил меня менеджер.
Я наконец поднялся. Переминаясь в лифте, что нёс нас наверх, увидел в зеркальной стене своё отражение – долговязое, нескладное, с напряжённо засунутыми в карманы руками. Опустив взгляд, заметил на кедах пыль. Дурак несчастный! Не мог почиститься перед выходом!
- Что делать, если зададут плохой вопрос? – спросил я Феликса.
- Это какой же?
- Такой, на который я не захочу отвечать.
За прямоугольниками очков мелькнуло раздражение.
- Отвечать надо на все вопросы. Это серьёзный телеканал и…
- Что?! – Я выходил из лифта и чуть не споткнулся. – Какой ещё телеканал?! Вы говорили про газету!
Феликс одарил меня уничижающим взглядом.
- Не выдумывай! Тебе же сказали, интервью будет для … - он назвал популярную еженедельную передачу о ристболе.
«Ничего мне не говорили!» - хотел я крикнуть, но слова присохли к нёбу, когда в конце коридора показались высокие двери клубного пресс-центра. Оттуда доносились громкие голоса. Я замер  – и метнулся обратно за угол, спасаясь из зоны видимости.
- Мне нужно чуточку времени… - пробормотал я ошеломлённому Феликсу.
Сердце колотилось в горле. Я сглатывал, пытаясь протолкнуть его обратно, и почти не вслушивался в бодряческую тресокотню менеджера, что надо успокоиться и взять себя в руки. Феликс потерял терпение.
- Что за детсад! Мне из-за тебя… - он осёкся и схватил меня за руку. – Идём!
Я вырвался и ничего не ответил.
Лицо Феликса пошло пятнами.
– Ты понимаешь, что ведёшь себя неадекватно? – прошипел он. Я снова промолчал: - А ведь меня предупреждали… - чертыхнулся он и неразборчиво добавил ещё что-то, но я расслышал.
Кровь ударила в голову, вытесняя страх. Ах, вот как! Вот за кого меня тут держат! А, может, и правы? Тогда что мне терять?!  Раз для них я шизик, то и буду вести себя как шизик – всё лучше, чем трястись тут от страха. К чёрту всё!
Я бросился прочь.
Феликс настиг меня перед лифтом.
- Стой! Ты куда? Интервью…
- Не буду я! Понял? Не буду!
- Стой, - повторил Феликс, но теперь – шёпотом, глядя куда-то за моё плечо и спадая с лица.
Я оглянулся и затормозил, едва не врезавшись в стоявшую у лифта группу мужчин и женщин в строгих костюмах. В горячке я собирался кинуться вниз по лестнице пешком, когда высокий мужчина с тёмными волосами обернулся на наше бурное появление.
Внутри что-то оборвалось, когда я узнал его. О, чёрт! Что сегодня за день…
- В чём дело? – осведомился Абакумов.
Все повернулись к нам, и наступила тишина.
- Интервью… с Нойманом… в пресс-центре. - Весь лоск сошёл с Феликса и стало заметно, он очень молод.
- Пресс-центр в другой стороне.
- Нойман… - менеджер замялся.
Тёмные глаза владельца «Алмаза» переместились на меня. Я стоял ни жив ни мёртв.
- Здравствуй, Янош, - поздоровались вдруг со мной.
Я пробормотал что-то в ответ. Он знает, как меня зовут!..
Абакумов перестал наконец сверлить меня взглядом и, подозвав Феликса, вполголоса заговорил с ним. Я застыл истуканом, не понимая, что делать. Донёсся негромкий голос: «Я поговорю с ним сам». Абакумов поманил меня.
- Пойдём-ка, - я не двинулся с места, и он повторил настойчивей и мягче: – Пойдём со мной, пожалуйста.
«Не позволю себя оскорблять! Пусть он хоть кто…» - билось в голове, когда я сидел, окостенев, на стуле, слепо уставившись в дымчатое стекло столика. От напряжения я был точно в бреду, не поняв толком, как меня привели сюда, что это за комната, почему на столе режут глаз белизной фарфоровые чашки…
Щёлкнула, закрывшись, дверь, и стул напротив меня скрипнул.
- Кофе или чай?
- Что…
- Чай? Прости, не расслышал. - Абакумов выдержал паузу и, не получив ответа, тем же невозмутимым тоном произнёс. – Янош, успокойся, пожалуйста. А то от твоего напряжения чашки треснут. Никто тебя не погонит на растерзание, интервью отменили.
- Отменили?!
- Перенесли, - уточнил он. – Организовано оно было из рук вон плохо. Работник, которому это поручили, новичок и не справился.
Слово «новичок» что-то всколыхнуло во мне - я тоже был новичком. Ещё не до конца придя в себя, я вступился за Феликса.
- Он не виноват! Не только он… Я тоже… не справился.
- Пожалуй, - согласился Абакумов. – Будет другая возможность. У вас обоих. Так всё же - кофе или чай?
- Чай.
Облегчение накрыло меня. Ну, пусть «перенесли»! Когда это ещё будет! А сейчас страх вытекал, оставляя такое блаженное чувство, какое бывает, когда уходит телесная боль. Рассеялась пелена, и мир вокруг обрёл резкость – орнаменты солнечного света на стенах, кружево комнатных цветов, стол из стеклянного дыма и человек напротив.
Абакумов подцепил за ручку чайник, и тонкая витая струя с журчанием полилась вниз – точно в середину белоснежного венчика чашки. Остро запахло чабрецом.
- Держи.
Я обхватил тёплые бока всё ещё ледяными пальцами и на миг встретился с ним взглядом. Глаза у него были тёмно-карие, будто крепкий-крепкий чай, что я торопливо отхлебнул, заливая остатки нервного холода внутри.
- Спасибо.
Набрасываться на меня он похоже, правда, не собирается. Что ему надо?..
- Давно хотел с тобой познакомиться, Янош, - произнёс Абакумов, будто отвечая на мой невысказанный вопрос. Рядом с ним на столе источал пар кофе, но он к нему не притрагивался. – Я знаю всех игроков «Алмаза», кроме тебя. Надо сказать, ты неожиданно ворвался в основной состав, но это был, - он бегло улыбнулся, - крайне приятный сюрприз. Твой гол, тот, самый первый… «Полёт ласточки», верно? Наконец-то понял, почему этот бросок так называется. Словно спустили с руки птицу, и та, кувыркаясь и играя в воздухе, всё сделала сама. Это один из самых красивых голов, что я видел в жизни, - сердце моё сладко ёкнуло. – Когда ты начал играть в ристбол?
- С десяти лет.
- Чуть позже обычного, - заметил он. - Для столь филигранной техники нужен огромный труд и не меньший талант.
Абакумов принялся расспрашивать меня об играх, тренировках, увлечениях – обо всём.
После резкого перехода от скандала и страха - к теплу, безопасности и душистому тимьяновому чаю меня повело. Хоть ответы мои нельзя было назвать многословными, но против обычного – язык развязался. Меня будто втянул, успокоив и подчинив, неторопливый ритм беседы.
- Любишь читать? – переспросил  Абакумов.
- Ещё как. Хотя сейчас читаю реже, чем прежде. Сам будто в книгу попал, - неожиданно признался я.
- Какую же?
Я понял его буквально.
- Вначале думал, в книгу про Джуда, а теперь не знаю. Джуд это…
- Деревенский парнишка, у которого была огромная мечта, но ему не повезло. Да, это не твоя история, - Абакумов посмотрел на меня, склонив голову к плечу. – Не твоя, - повторил он и, отведя наконец взгляд, пригубил кофе.
Воспользовавшись случаем, я исподтишка разглядывал его. На вид ему было лет тридцать. Тёмно-серый костюм обтекал статную фигуру как литая кожа, замкнутая аккуратным узлом серебристого, перечёркнутого заколкой галстука. Но за элегантной европейской одеждой угадывалась дальняя капля восточной крови: видно, предки его были с Драконьего побережья, что спустя поколения всё ещё проступало в смуглой коже, высоких скулах и этих его тёмно-тёмно-карих глазах – встретившихся вдруг с моими.
Я потупился.
- Ты теперь знаешь о мечтах больше, чем Джуд, - произнёс Абакумов. – Он-то думал, когда мечта сбывается, попадаешь в страну чудес. Но где чудеса, там и чудовища, которых надо победить. Верно?
Я не совсем уловил, о чём он, но вспомнил вдруг слепо-белую дверь пресс-центра. Абакумов тут же подтвердил, я всё понял правильно.
- Давать интервью – часть работы профессионального игрока, - сказал он. - Всё же я разрешил бы тебе и дальше бегать от журналистов, от «Алмаза» не убудет. Вот только тебе самому такое поведение сильно повредит. О тебе сейчас много говорят, пишут хвалебные статьи, ты – открытие чемпионата, но если твоё молчание затянется, статьи перестанут быть столь лестными, а потом и того хуже… Тебе нужны проблемы?
Я покачал головой. Остывший чай уже не казался таким ароматным.
- Янош! – Абакумов дождался, пока я подниму на него взгляд, и сказал: – Сегодняшнее интервью было плохо организовано. Но если тебя подготовят, покажут заранее вопросы и посоветуют, как на них лучше ответить, в таком случае ты смог бы пообщаться с журналистами?
Когда самый главный начальник задаёт такой вопрос, есть только один ответ – да. Но тёплый голос его придал уверенности.
- Не знаю. Я понимаю, что должен, но это так… - я закусил губу вместе со словом «страшно».
- Понимаю, - сказал он. – Правда, понимаю. Я ведь тоже публичный человек, и помню, как это было поначалу нелегко.
Нелегко? Ему? Я недоверчиво покосился на мощную, полную спокойной уверенности фигуру Абакумова и спросил:
- Как вы с этим справились?
- Гм, - замялся он, но ответил: - Я старался смотреть на себя со стороны. У тебя, может, выработаются свои приёмы, но мне мой помогал – смотреть со стороны, будто это происходит с другим человеком. В жизни, знаешь ли, можно вынести всё, что угодно, если смотреть на себя со стороны, - с непонятной интонацией повторил он, но тут же взглянул мне в глаза. – Так как, Янош? Сможешь?
При мысли о том, к чему он меня подталкивал, желудок свело. Но в то же время мне вдруг ужасно захотелось, чтобы Абакумов меня похвалил. Да хотя бы просто был обо мне хорошего мнения! Переживу, что Феликс считает меня шизанутым, но если так же станет думать вот этот доброжелательный, внимательный человек…
- Смогу, - пробормотал я и, откашлявшись, повторил громче. – Я очень постараюсь, Вадим Александрович.
- Вот и хорошо, - улыбнулся он. – Допивай чай. Вызовем тебе такси.
Когда мы вышли из здания, осеннее солнце блестело на боках дожидающейся меня авиетки – такой лимонно-жёлтой, что рот наполнился кислой слюной. Кортеж Абакумова – грозный, аспидно-серый, с замершими у кабин охранниками – нагнал на меня страху, но я мялся на крыльце и не спешил, чего-то ещё выжидая.
Бросив пару прощальных фраз клубному руководству, что почётной свитой вывалилось следом, Абакумов повернулся ко мне и протянул руку.
- Удачи, Янош! Ещё увидимся.
Он потрепал меня по плечу – лёгким коротким прикосновением, и спустя минуту авиетки стаей хищных птиц сорвались в небо. Ветер ударил в лицо, затем стих, и я побрёл к такси.
Плечо покалывало щекоткой – будто накинули шаль, что на миг согрела меня.

-7-

Чёртово интервью я-таки дал. Полчаса позора под немигающим оком телекамеры, что парила над полом. Казалось, молол несусветную чушь. Но, когда всё закончилось, журналистка обворожительно мне улыбнулась, а Феликс так просто сиял, явно переводя дух, и я решил, раз им довольно, мне – тем более.
После эфира, показ которого я благоразумно пропустил, на телефон мой с незнакомого номера пришло сообщение. Из одного слова: «Умница!» Без подписи.
«Вадим Александрович», - вбил я номер в память с ёкнувшим сердцем.
Скажу прямо, Абакумов меня покорил. Умный и понимающий человек, дружественный ко мне – прежде жизнь не баловала меня такими встречами. Я навострял уши всякий раз, когда имя его мелькало в разговорах. Выходя на поле, невольно искал взглядом застеклённый прямоугольник ложи на западной трибуне – все знали, Абакумов не пропускает ни матча.
Но время шло, пути-дорожки наши с владельцем «Алмаза» больше не пересекались, и постепенно интерес мой, не исчезнув, всё же вытеснился на задворки.
Было не до того. Национальный чемпионат по ристболу катился к экватору. «Алмаз» и ещё пара-тройка клубов шли ноздря в ноздрю, и об исходе первенства можно было разве что метать кости. Болельщики упивались интригой, игроки выкладывались наизнанку. Игра следовала за игрой, как валы в штормовом море, – не продохнуть. В таком режиме или утонешь, или станешь закалённым бойцом.
Я – не утонул.
Я выходил, и забивал, и снова выходил на матч, и сам не заметил, когда перестал мучиться нервной бессонницей. В снах моих свинцовый шар уже не грозился меня раздавить. Как бы ни были сложны задачи, мне они оказались по плечу.
Чаша «звёздной болезни» меня миновала. Приютское недоверие к подаркам судьбы сыграло роль, и я не по возрасту видел вещи, как они есть. Пока я всего лишь перспективный дебютант. Рукоплескания трибун, интерес болельщиков и журналистов – стоит оступиться, всё схлынет пеной: ещё одна «звёздочка» вспыхнула и погасла. Чтобы завоевать место под солнцем, нужны прочные достижения. Чемпионский кубок и первое место в споре бомбардиров.
Добьюсь и вот тогда… О! Тогда тот жаркий золотой свет, что пронизал меня во время игр, перельётся наконец через край арены, заполнит и преобразит мою жизнь.
Я снова мечтал о будущем – потихоньку, будто грыз единственный кусок сахара. Мечтал тем слаще, чем сильней вступала в спор с мечтами реальность. Ристбол ристболом, но за всё время, что я уже прожил в столице, я не нашёл не то что друзей, но хотя бы приятелей.
Прежде для сверстников из юношеской команды я был слишком ничтожным, теперь – чересчур великим. Во взрослом составе все были старше меня, многие – с жёнами и детьми. Мне было трудно вписаться в коллектив. Меня ценили, да. В перерывах тяжёлых матчей в раздевалке бросали в мою сторону полные надежд взгляды: как там самородок? Вывезет?
Взгляды эти грели, но в остальное время - было что-то ещё. Странный привкус в том, как обращались со мной товарищи по команде. Кроме Равича, никто открыто меня не третировал. Но в отношении ко мне чудилась тайная насмешка. Улыбки, которые я ловил краем глаза. Делано-терпеливый тон, каким отвечали, когда я бывало, расхрабрившись, встревал в разговор. Так говорят с детьми – и дурачками.
Я молча бесился. Опять двадцать пять. За что?!
Вышло так, что именно Равич открыл мне глаза. В последнее время он изрядно скис, подрастеряв гонор на скамейке запасных, и нападки его стали реже. В тот день, заслужив одобрение тренера на тренировке, он на время раздухарился. Я, переодевшись, застёгивал молнию на вороте любимого серого свитера, что перебрался в столицу вместе со мной, когда поймал его колючий взгляд.
- Твоя приверженность моде, Янош, потрясает, - громко произнёс он.
- Моде?
- Угу. Провинциальной, двадцатилетней давности.
Капитан команды – добродушный малый, игравший в полузащите – подавил улыбку и сказал ему замолчать. Но через день-другой выловил меня и протянул стопку ярких бумажек. Рекламки торговых центров, взятые в фойе базы.
- Держи! Выбери, что поближе, и наведайся как-нибудь.
- Зачем?
- Там интересно. Кафе, кино, а ещё можно обновить гардероб.
Капитан хлопнул меня по плечу и ушёл. Я остался с глянцевым ворохом в руках и нахлынувшем чувством униженности от позднего понимания.
Да! То, что было очевидно для всех, до меня дошло только теперь. Всё это время я жил одним ристболом, едва замечая мир за пределами поля. Сверкающий столичный мир, в котором другие игроки – любимцы публики-ристболисты – были как рыбы в воде.  Премьеры кино и театра, что гремели из конца в конец мегаполиса. Авиетки, новёхонькие и всё равно меняемые каждый сезон. Марки одежды, названия которых звучали чужестранным языком. Каждый стремился быть на высоте и не отстать от других.
Каждый, кроме меня.
Пропуском в тот мир служили деньги, и у меня их теперь куры не клевали. В том-то и была затыка. Помню момент, когда впервые после подписания контракта я сунул карточку в терминал – и остолбенел, увидев на экране сумму. Всё по договору и всё-таки до конца не верилось – тысячи крон. Эти деньги правда мои? Я купил телефон, пару книжек и кило конфет, и всё равно осталась прорва. Через месяц пришло ещё столько же, затем ещё, и я испытал дурацкое чувство, когда хочется сказать: «Горшочек, не вари».
Глупо, да, но с деньгами у меня отношения не складывались. При всём моём честолюбии я никогда не мечтал разбогатеть. В приюте иногда хотелось иметь ту вещь или иную, но чтобы быть богатым вообще… Я просто не думал об этом и теперь не понимал, что должен делать. Другие игроки покупали дома и машины, тратили деньги на одежду и развлечения. Меня же устраивала моя комнатка, а мотовство претило.
Так ничего и не решив, я просто отодвинул вопрос в сторону, погрузившись в то, что считал единственно важным, - ристбол. Может, я разберусь с этим позже. Я не понимал, что со своим взращенным бедностью аскетизмом и приютскими обносками выгляжу для всех юродивым прямо сейчас.
Наконец понял, и вместе с унижением накатила злость. Будто мало было преград между мной и людьми, так теперь ещё это. Среди приютских я тоже никогда не был своим, но там хоть мой образ жизни никому не казался из ряда вон – все жили так же.
«Какое им вообще дело?!» - бесился я, выбрасывая рекламки в мусор. Жаль, мысли из головы нельзя было выкинуть с такой же лёгкостью. Стало ясно – надо что-то решать. Этот мир – такая же чужая для меня стихия, как аквариум с тропическими рыбами, – шёл в нагрузку к ристболу, от него нельзя было отвертеться. Мне придётся жить в столице годы. Может, всю жизнь. Каково моё место в этом новом мире? Как войти в него? И главное – хочу ли я этого…
Декабрь накрыл город туманом, и на душе было так же смутно, как в дымно-сером небе мегаполиса. Приближались рождественские каникулы, когда на время праздников чемпионат замирал. Я ждал перерыва как манны небесной. Выдохнуть хоть чуть-чуть и, выйдя на время из бешеной гонки, разобраться в себе.
Но прежде, решил я, съезжу в центр. Встряхнусь и поглазею, как украсили город к празднику. Я и не думал, что скоро окажусь не то, что в центре, а в эпицентре великосветских торжеств.
На перерыв «Алмаз» ушёл на третьем месте в турнирной таблице – неплохой плацдарм для рывка. После последней, победной, игры в раздевалке царило приподнятое настроение. Появилось запретное прежде шампанское, звучали шутки и смех.
Я собирался уходить, когда капитан окликнул меня.
- Янош! Это тебе. - Он протянул мне прямоугольник матовой бумаги с завитками официального шрифта.
- Что это?
- Приглашение на рождественский приём у мэра. На твоё имя.
- Что это? – повторил я, и не думая брать бумагу.
- Каждый год в ратуше собирают видных людей столицы. Всех, кто привлёк внимание в бизнесе, искусстве и спорте. Большая честь, что ты попал в их число.
- Какое рождество без сиротки, - проворчал из своего угла Равич.
- Довольно, Вук! – оборвал его капитан и принялся уговаривать меня. – Говорят, каждый приём – просто фантастика. Ты пожалеешь, если не увидишь. Там будет полтыщи людей, никто не станет до тебя докапываться. Хочешь, можешь вообще рот не раскрывать. Разве что с Абакумовым поздороваться.
- Вадим Александрович там будет?
- Ещё бы. Ну, как? Идёшь?
- Да! - Я схватил приглашение и, достав из рюкзака книжку, бережно положил между страниц, чтобы не помять.
Через два дня авиетка, подрагивая на виражах, несла меня над рождественскими огнями столицы. Горло стягивал галстук костюма – подарок от клуба. Было жутковато, но и весело, как в карнавальную ночь. Вот и посмотрю, на что похожа эта светская жизнь, думал я. Может, я зря боялся. Может, мне понравится.
Признаюсь в несусветной наивности: приём, рисовавшийся мне в воображении, сильно смахивал на подлакированную версию школьных праздников, что устраивали в районном доме культуры. Я был не готов к тому, что увижу, когда полозья авиетки коснулись земли.
Дворец ратуши – неоготическая громада – горел янтарём стрельчатых окон. Машины, похожие на рой стрекоз, прибывали и прибывали, выпуская из своего нутра десятки нарядных людей. Шорох шагов их звучал по мокрым после зимнего дождя плитам, ведущим к высокому крыльцу.
А внутри…
Внутри шёл снег. Валил хлопьями с каменных сводов. Я протянул руку. Снежинки, коснувшись ладони, рассыпались белыми цветками остролиста. Душистый ветерок, веявший в вестибюле, схватил их и бросил на высокую причёску дамы, что проходила мимо. Женщина, запрокинув голову, звонко расхохоталась и прошествовала дальше, в анфиладу помещений, куда вливался поток гостей. Один я стоял на обочине.
- Позвольте показать вам дорогу, княж Нойман.
Служитель учтиво поклонился. Я вытаращил глаза. Никто и никогда за всю мою жизнь ещё не называл меня таким почтительным обращением, и я смешался, как ответить.
- Я сам провожу… княжа Ноймана, - раздался  звучный баритон.
Абакумов, приблизившись, окинул меня взглядом и тепло улыбнулся.
- Привет, Янош. Хорошо выглядишь.
Владелец «Алмаза» выглядел куда лучше. В строгом костюме цвета графита и с тёмно-алым галстуком, что притягивал взгляд, он показался мне ещё импозантней и в то же время приветливей, чем я запомнил его по первой встрече.
- Пойдём потихоньку. – Абакумов чуть сжал мне локоть, подталкивая. – Программа вечера состоит из двух частей. Сначала концерт, а затем можно будет пофланировать в зале. Сидим мы порознь, но потом я тебя найду, и мы поговорим. Расскажешь о своём житье-бытье. Идёт?
- Идёт.
- Наслаждайся вечером, Янош. Ты заслужил.
Чтобы перекрыть говор толпы и скрип сидений, Абакумов на миг склонился ко мне, и я уловил в воздухе свежую горьковатую ноту. Чабрец.
Абакумов двинулся между рядами дальше, а я устроился на своём месте, раздумывая, не приложил ли он руку к моему приглашению. Затем свет притух, стены переполненного зала раздвинулись, открывая ночной снежный лес, ярко вспыхнула огнями сцена, и я забыл обо всём, кроме действа, что развёртывалось передо мной.
После поздравительной речи мэра зрелища сменялись калейдоскопом – классические и джазовые оркестры, оперные арии, танцы. В яркой череде всего сильней поразила меня пляска феникса – женщины, объятой огнём, что шипел и метался, подчиняясь взмахам её рук. Пламя было такой же иллюзией, как лес и снегопад в фойе, но от безрассудных прыжков и вращений плясуньи нельзя было оторвать взгляд.
Из концертного зала я вышел будто во сне. На круглых столиках пузырилось шампанское, и всё огромное помещение, тянувшееся куда хватало глаз, полнилось смехом и ровным журчанием речи.
Абакумова нигде не было видно. Я встал у колонны и решил не сходить с места, пока он меня не найдёт. Я не пригубил вина, но в голове шумело как во хмелю. Рядом беседовали и прохаживались люди – женщины в струящихся платьях и мужчины, похожие на рыцарей со средневековых гравюр.
Будто в сказке, думал я. Будто на эльфийском балу. Как же здесь чудесно! Ну и пеньком я был, когда лишал себя этого. Игры – моя жизнь, но что было между ними? Я сидел в своей клетушке, читая книжки и считая парковых кошек за окном. Люди правильно делали, что держали меня за чудика.
- Вы не поможете?..
Узкий позолоченный ноготь указывал на бокал шампанского, что стоял на столике рядом. Глаза женщины-феникса были цвета шафрана, почти вровень с моими. Я подал фужер.
На миг она задержала мою руку в своей.
- Что-то ещё, княжина?
- Нет, - ответила она после паузы. – Ничего.
Выпустила мои пальцы и, бросив на прощание взгляд, растворилась в толпе гостей. Я ещё смотрел ей вслед, когда услышал:
- Да вы кремень! Отклонить благосклонность такой красотки.
Приблизившись, незнакомец раздвинул губы в улыбке. Я сказал – незнакомец, потому что не знал его, но в этот момент готов был поклясться, что видел прежде это породистое лицо с чёрной, будто нарисованной, бородкой-эспаньолкой и прозрачными глазами навыкате.
- Она просто попросила вина.
- Разумеется. Янош Нойман, не так ли?
Не назвав своего имени, он протянул мне руку. Пожатие его было сухим и крепким.
- Признаюсь, с большим интересом слежу за вашей судьбой, молодой человек, и рад видеть вас здесь. Отрадно, когда даровитые выходцы из низов достигают жизненного успеха.
Из «низов»? Я пристально посмотрел на него.
- Вы болеете за «Алмаз»? – спросил, помолчав.
- Не то чтобы. Я всей душой болею за процветание нашего общества, что невозможно без притока свежей крови. Достойной и здоровой крови, конечно.
И тут я его вспомнил. Имя ускользало из памяти, но лицо его часто мелькало по телевизору. Крупный банкир и один из руководителей правящей партии – консервативной Лиги хранителей. Политику я не любил, но посматривал новости, где таких рассуждений было хоть ложкой ешь.
- У меня самая обычная кровь. Если бы не ристбол, я бы сейчас тут не стоял, а работал за гроши в шахте.
- Шанс есть у всех, и раз вы здесь, значит, свой вы не упустили. Поздравляю! – Банкир взял со столика два бокала вина и протянул один мне. – Я рад дважды. Как частное лицо и как государственный деятель, который видит, что верный курс приносит плоды. Плоды в виде энергичных и честолюбивых молодых людей, которые, поднявшись снизу, составят славу нашей страны.
Похоже, в его системе координат есть только два направления – верх и низ, подумал я со злостью.
- А вы вообще кто? – спросил я.
- Хм. Не думал, что есть нужда представляться. Меня зовут Гедимин Тракай. Слышали про «Тракай-банк»?
Меня будто чёрт дёрнул.
- «Сраный банк»? Нет, не слышал.
Банкир, склонив голову к плечу, посмотрел на меня. Выражение благосклонности пропало с его лица.
- Тра-кай, - повторил он по слогам.
- Сожалею, ослышался.
- Мой вам совет, молодой человек, держите уши востро. Если не хотите вернуться на ту помойку, откуда выбрались.
Тракай повернулся, чтобы уйти. Но застыл – когда красное вино из моего бокала заструилось по его лицу и белоснежной манишке. Мгновение мы буравили друг друга взглядами. Бешенство во мне боролось с ужасом перед тем, что я натворил.
Не дрогнув ни мускулом, Тракай достал платок и вытер лицо.
- Щенок помойный, - произнёс бесстрастно.
Я кинулся на него. Но прежде, чем успел ударить, сильная рука схватила меня за плечо, удержав на месте.
- Что тут происходит? – Абакумов, не отпуская меня, перевёл взгляд на заляпанную сорочку банкира. Рука на моём плече сжалась крепче. – В чём дело?
- Вадим Александрович! Мне необходимо с вами переговорить, - процедил Тракай.
- Мне с вами тоже. Через минуту. Иди за мной! – бросил он мне.
Глаза Абакумова метали молнии, но, сдерживая себя, он шёл по залу неторопливо и кивал знакомым. Стоило выбраться наружу, как он прибавил ходу, и я почти бежал позади. Грохот шагов метался по пустым коридорам.
Абакумов втолкнул меня в какое-то помещение.
- Жди здесь.
Стукнула, захлопнувшись, дверь, и в наступившей тишине я остался один. Я находился в небольшой комнате, похожей на кабинет – стол, пара шкафов, стеллажи с рядами папок. Пыл стычки схлынул, и я без сил повалился на стул.
Вот тебе и «бал эльфов»! Купился, как ребёнок на фантик, под которым – гниль. Денежный мешок просто вытер об меня ноги. Не зря я бежал мира богатых как от чумы, мне тут не место. Но в одном он прав, возвращаться на «помойку» я не хочу. Выходит, мне нет места нигде. Нигде в мире, где есть «низшие» и «высшие» - мудаки вроде Тракая.
Абакумов – такой же, ничуть не лучше. Я пытался распалить себя, но сердце переворачивалось при воспоминании о взгляде, каким он меня одарил прежде, чем уйти. Я утратил его расположение. Дружбу единственного человека, которому было не наплевать на меня. Зачем всё так вышло?!
За дверью раздались, приближаясь, шаги, и я поспешно вскочил. Вытер глаза и выпрямился.
Минуту Абакумов молча изучал меня. Лицо его ничего не выражало.
- Сядь, - приказал он.
Я опустился на стул. Абакумов встал напротив, смотря на меня сверху вниз.
- Гедимин Ольгердович был так любезен, что согласился не накалять ситуацию и счесть происшедшее досадным недоразумением. Другие гости ничего не заметили. Но для меня - инцидент не исчерпан. Я хочу знать твою версию. Рассказывай!
Я пересказал, что случилось.
- Поведение Тракая было не вполне тактичным и только, - подвёл итог Абакумов. – О чём ты, чёрт возьми, думал, когда бросался на него с кулаками?! На приёме у мэра, среди гостей. Тронь ты его хоть пальцем, и все двери навсегда закрылись бы перед тобой.
В глубине души я надеялся, что, выслушав меня, Абакумов примет мою сторону. Его жёсткий тон меня обозлил.
- А кто вам сказал, что я хочу входить в эти двери?! Мне от этих людей не нужно ничего!
- Ты ещё более дикий, чем показался мне в первый раз, - после паузы произнёс Абакумов.
Я задохнулся. Вот, значит, как!
- Для вас я тоже зверёк из приюта, да?!
Я нападал на Абакумова и приготовился встретить шквал, но в лице его что-то дрогнуло.
- Нет, - ответил он.
Он отвернулся и, отойдя от меня, пересёк комнату. Заложил за спиной руки и, упёршись взглядом в ряды стеллажей, неожиданно спросил:
- Янош! Ты знаешь, что твои родители в некотором роде работали на мою семью?
Я помолчал, не понимая смены темы. Для меня Абакумов прежде всего был владельцем «Алмаза», но богатство его зиждилось на металлургическом концерне, который перешёл к нему по наследству. В карьерах рядом с моим родным посёлком добывали никель, и местная контора была «дочкой» концерна. Когда погибли родители, во главе его скорей всего стоял не сам Абакумов, а его отец.
- Знаю.
- То, что случилось с ними, подпадает под несчастный случай на производстве. В каком-то смысле компания теперь отвечает за тебя. После твоего выхода из приюта тебя бы не бросили на произвол и оказали поддержку.
- Зачем вы это говорите?
- Просто хочу, чтобы ты знал. Но ты прав – теперь это ни к чему. Ты сам смог пробиться в жизни, да ещё так рано. - Абакумов наконец перестал сверлить взглядом стеллаж, взял стул и, подойдя, сел рядом. – Теперь ты успешен и известен, и я пытаюсь понять, какого чёрта ты ведёшь себя так, будто ты всё ещё нищий и гордый мальчик из приюта?
Я вздрогнул – именно так я себя и чувствовал.
- Давай-ка расскажи, как ты живёшь, - потребовал Абакумов. – Я хочу разобраться. С кем ты больше всего общаешься в клубе?
- С Мареком, он играет за молодёжку.
- А из старших?
Я пожал плечами.
- Ясно. Как насчёт учителей в школе? – заметив, что я поперхнулся, Абакумов сощурился. – Кстати, когда ты там в последний раз был?
Я уставился на носки своих ботинок. Когда я играл за молодёжную команду, тренеры время от времени гнали нас в классы, заставляя делать необходимый минимум, чтобы получить аттестат. Перейдя во взрослый состав, я вышел из-под их надзора, но под ничей другой не попал. Главному тренеру, бьющемуся за чемпионство, моя школа была до лампочки. Я не появлялся там уже месяц.
- Ясно, - в тоне Абакумова скрежетнул металл. – Чем ты вообще занимаешься, кроме игр?
Я попытался отмолчаться, но он не отступал.
- Куда ходишь? Что покупаешь? У тебя большая зарплата. Куда ты тратишь деньги?
Под этим допросом я чувствовал себя как уж на сковороде.
- Я… я покупаю книжки и всякие пустяки. Когда помню.
- Как это, когда помнишь?
- Иногда я забываю, что у меня есть деньги. Вижу журнал с ристбольным постером и думаю по привычке: будь у меня деньги, я бы это купил. Иду дальше и только потом вспоминаю, что деньги-то у меня теперь есть.
После моих слов воцарилось молчание. Затем грянул хохот – звонкий, как у мальчишки. Я вскинул на миг глаза. Абакумов смеялся до слёз.
- Ну, ты даёшь! Всегда думал, стоит дать молодому парню деньги и волю, он будет пить, курить, чёрте чем заниматься. Выходит, бывает и наоборот.
Он вдруг посерьёзнел и, упёршись локтями в колени, наклонился ко мне. Я раздул ноздри, вдохнув горький запах трав.
- Янош! Ты бы хотел вернуться домой?
- Нет, - ответил я. – Нет.
Приют никогда не был мне домом.
- Тогда тебе придётся привыкать к жизни в столице.
Я перевёл взгляд со своих ботинок на сверкающе-чёрные туфли Абакумова.
- Сказать правду, - продолжал он, - я не особо виню тебя за Тракая. Это такой тип, что меня самого иногда подмывает запустить в него чем-нибудь тяжёлым. Но, Янош, не все такие, как он. Ты можешь найти своё место в жизни, не теряя себя и не прогибаясь.
- Я бы так этого хотел, Вадим Александрович! Но я гожусь только на то, чтобы играть в ристбол. У меня не получится.
Широкая ладонь легла мне на лоб и надавила, заставив поднять взгляд. Тёмно-карие глаза Абакумова были прямо напротив. Губы его тронула улыбка.
- Придётся тебе помочь, рыженький, - сказал он и взъерошил мне волосы.

-8-

В представлении Абакумова помочь значило – дать пинка и проконтролировать результат. Все каникулы мне было велено дважды в неделю являться к нему в «Фантасеадор». Модную ресторацию на Предсердии – острове в центре столицы. За окнами проплывали под мостами суда и кричали речные чайки. Внутри фантопликаторы превращали каждый столик в уединённую беседку среди плетей дикого винограда.
Здесь Абакумов обедал, отвлекаясь от работы, и мог выделить на меня час своего времени, что стоило дороже, чем алмаз в его перстне.
Посещение ресторации поначалу напрягало – не стушеваться перед блеском и пышностью, самому сделать заказ. Но я приноровился и, тыкая вилкой в тарелку, докладывал, как разгребаю завалы по учёбе и выполняю поручения, что давал Абакумов.
- Выберешь банк и откроешь там счёт, - сказал он, изложив мне финансы для «чайников».
- Зачем?
- Не хочешь тратить, тогда копи. Логично? А если серьёзно – мне главное, чтобы ты перестал трястись, будто тебя там сожрут.
- Может, - не удержался я, - мне податься в «Тракай-банк»?
- Выгодных процентов не жди, - фыркнул Абакумов.
Я уже выведал, что с Тракаем они на ножах. Крупный бизнес был накрепко спаян с политикой. Тракай играл за консерваторов, Абакумов – подкидывал денег их заклятым противникам, оппозиционерам из «Гражданского прогресса». Моя выходка на приёме у мэра вбила ещё один клин в их вражду, но Абакумова это, похоже, только забавляло.
Счёт я-таки открыл, но и потратиться тоже пришлось, когда Абакумов отправил меня в торговый центр прикупить одежды. Там меня ждали и приволокли кучу всего. Я не стал мерить, забрал и уехал.
- Не хочешь – не носи, но пусть будет, - сказал Абакумов. – У меня одна просьба, Янош, надень обновки хотя бы раз и покажись мне. Я хочу посмотреть.
Я выбрал самое простое и тихих цветов – брюки и серую рубашку из мягкой ткани, с шитьём на вороте и груди.
Оглядев меня, Абакумов поднял большой палец.
- Шейный платок поярче, и будешь щёголь. Но и так хорошо. Образ строгого стильного отрока тебе идёт.
- Ну вы скажете!
Я вспыхнул, а он, довольный, расхохотался – таким звонким и чистым смехом, какой не ждёшь от прожжённого бизнесмена.
Любопытно, если бы я упёрся и отказался делать, что говорят, то что бы было? Как бы поступил Абакумов – махнул рукой или обломал мне рога? Не знаю, потому что я с азартом выполнял все его задания, что должны были чуточку обтесать меня по меркам столицы. Это было будто проходить квест в компьютерной игре, где наградой – вход в новую жизнь, необходимость чего я понимал, и - одобрение Абакумова.
Встречи с ним стали главным событием. Час пролетал как миг. Была в Абакумове некая магия, или мастерство, но в его присутствии у меня отверзались уста, и я потрясённо обнаруживал, что могу поддержать разговор, временами – даже в лад. Правда, слушать мне всё-таки нравилось больше.
В беседу Абакумов нередко вставлял истории из своей юности – того времени, когда десяток лет назад, совсем молодым ему пришлось возглавить концерн. В виде баек рассказывал, как строил отношения с подчинёнными, что были куда старше него, журналистами, конкурентами.
Я понимал, зачем он это делает – хочет подать пример и воодушевить. Приходилось скрывать, что по всем доступным в сети источникам я проштудировал его биографию вдоль и поперёк.
Вадим Абакумов происходил из семьи «князей металла» - половина руд страны принадлежала им. Второй сын, он должен был получить долю состояния, но не контрольный пакет. Абакумов учился за границей, когда его отец и старший брат погибли при крушении авиетки – даже тузы ходят под богом.
В двадцать лет на его плечи легла забота о матери и младших сёстрах – и ответственность за громаду концерна, что трещал по швам без твёрдой руки, под щёлканье зубов конкурентов. Абакумов выстоял и преуспел.
Я знал – злопыхатели шушукались, что для него семейная трагедия обернулась «удачей», дав то положение, которое бы иначе он не получил никогда. Я не понимал, как относиться к этим толкам. Абакумов – глава концерна и владелец клуба – казалось, занимал место, для которого был рождён. Но сквозь шутливый флёр его рассказов проступало воспоминание о тех днях как о времени изматывающей смертельной битвы, что сближало меня с ним.
И было что-то ещё. Абакумов, рассказывая,  шутил, смотрел через стол лучистыми глазами, но запах травяной горечи, что всегда витал рядом с ним, в эти минуты будто становился слышней. Сокрушается об отце и брате?..
- В то время вам хотелось вернуть всё назад? – отважился я как-то спросить.
- Речь не обо мне, Янош, а о тебе.
- Ну да, но всё-таки?..
- Назад дороги нет. Просто нет. Понимаешь?
Я так и не понял, как он относится к повороту в своей судьбе, но кивнул. Он поднёс к губам фарфорово-белую чашку и сделал глоток, и я сглотнул вместе с ним. Все невзгоды, что пришлось вынести, -  не зря, раз я нахожусь здесь и сейчас. Я бы хотел перенести в тысячу раз больше, чтобы только…
- Тебе пора, Янош. Пойдём провожу до машины. - Абакумов встал из-за стола, и я, как привязанный, двинулся следом.
Не буду тянуть кота за хвост. Может, я был наивен, но дураком не был, и скоро понял, что со мной творится. Понял, что значит, когда ты не в силах отвести взгляд от губ и длинных смуглых пальцев. Когда задыхаешься от случайного соприкосновения рук. Когда даже спортивная растирка пахнет чабрецом. Когда срамные сладкие сны, что прежде были редки и безлики, накатывают каждую ночь, обретя наконец черты.
Я понял, что это значит, и что с того, если то были мужские черты. Ещё один пункт – в череде слишком многих, - что разделял большинство и меня. Да и так ли уж страшно это здесь, в столице, где я своими глазами видел держащихся за руки парней, и девушек, что целовались посреди людной площади. Я принял себя естественно и просто, как весной трава принимает дождь.
Мысли мои поглощало, не кто есть я, а – кто такой Абакумов.
Личная жизнь его была под замком. Он не был женат и, ведя бурную светскую жизнь, ни разу не появился на приёмах со спутницей – или спутником. Единственное, что я откопал, давнишнее фото на сайте одной жёлтой газетёнки. Абакумов в строгом костюме с искрой спускался по ступеням какого-то здания. Юноша рядом с ним – в лиловом берете на светлых локонах – будто вышел из-под кисти ренессансного живописца. Они не держались за руки и даже не смотрели друг на друга, но в лёгком касании плеч было нечто такое, от чего спирало дыхание, и я понимал, почему в статье под снимком щелкопёр разразился пикантными намёками.
Я не знал, кто этот парень в берете, и других фотографий с ним не нашёл.
А и будь между ними что – для меня-то ничего не менялось. Абакумов держался со мной дружелюбно и ровно, но панибратство исключалось на корню. Не дотрагивался до меня, кроме как в приветственном рукопожатии. Мы были начальник - и подчинённый, которого он на время взял под крыло, и только.
И всё равно – никогда ещё я не был так счастлив, как посреди этого промозглого января. Потухли на улицах рождественские гирлянды, свет разгорался во мне. Пусть всё будет так, как сейчас, я справлюсь и не выдам себя, лишь бы встречи эти под сенью фантомных лоз продолжались.
Так я хотел, но никто меня не спросил.
Поездки к Абакумову были назначены на время каникул. Каникулы подходили к концу.
На базе возобновились тренировки. Команды достиг слух, что на приёме я окатил одного из гостей, и теперь Абакумов «учит меня манерам», точно какого-нибудь маугли из джунглей. Надо мной трунили. Я был так подавлен, что даже не огрызался. В голове не укладывалось - вот-вот встречи наши прекратятся, и для меня Абакумов снова превратится в слепое стекло ложи на матчах.
Надо было что-то делать. Я сам до конца не понимал, чего хочу добиться. Было такое чувство, будто меня схватила могучая сила и тянет к краю пропасти. Я должен перемахнуть через провал или, оставшись на этом берегу, жить как прежде. О третьем исходе я старался не думать.
В беседах наших нередко возникала тема книг. Абакумов много читал и собирал коллекцию книжных редкостей, среди них - инкунабулы.
- Инкунабулы, Янош, это…
- Я знаю! Первые печатные книги.
- Не перестаю удивляться твоей начитанности, - покачал он головой.
- А какие у вас инкунабулы?
- Моя жемчужина – Васильковая летопись.
Я округлил глаза. Древнейшая хроника, составленная государыней Василисой Премудрой. В школе рассказывали, когда изобрели печатный станок, эту летопись напечатали самой первой.
- Вот это да! Такая древность.
- Что есть, то есть. Надо бы тебе как-нибудь показать.
Разговор отложился в памяти и всплыл теперь. Не из хитрости, но от безысходности я надумал разыграть эту карту.
- Что скажешь, Янош? – спросил Абакумов с порога, и я понял: эта встреча – последняя.
- Эм… Вы мне очень помогли.
- Ты и правда так расцвёл, что не узнать.
Он пододвинул мне тарелку, а я трясся как лист осины. Надо было решать – опустить руки или рискнуть. Я заговорил о книжной новинке, про которую судачили в столице, и каким-то чудом вырулил на древние инкунабулы.
- Гляжу, они поразили твоё воображение.
- Про Васильковую летопись я только в школе слыхал. Интересно, на что она похожа.
Абакумов повертел в руках чашку.
- Что ж. Почему бы тебе и не узнать, - он наконец посмотрел на меня. – Приезжай ко мне завтра вечером. Выпьешь кофе и взглянешь на книги. Пусть это будет наградой за прилежание, что ты проявил. Идёт?
- Идёт.
Я понял, что совершил ошибку в тот самый момент, когда авиетка пошла на посадку. В подсветке огней особняк Абакумова напоминал жар-птицу, что раскинула пламенные крылья на берегу океана. Стеклянный купол здания играл искрами.
Неужто в этом дворце живут?! Ну да, ведь он - «князь металла». В тёплой камерности застольных бесед я позабыл о границе, что пролегала меж нами и вот  – напомнила о себе.
«Глупо было рыпаться, - думал я, тащась за обтянутой чёрным шёлком рубашки спиной Абакумова сквозь великолепие помещений. - Побуду полчаса и уйду».
Гостиную, куда он меня привёл, освещали золотые светильники. На диване лежала полосатая подушка.
- Садись. Кофе?
Я помотал головой и было примостился, когда подушка вскочила на четыре лапы и задрала хвост, подозрительно на меня уставившись. Упитанную гладкую кошку покрывали такие ровные чёрно-белые полоски, будто её раскрасили кисточкой.
- Янош, это Зёбра. Зёбра, это Янош. Будьте знакомы.
Я протянул ладонь. Зёбра деловито её обнюхала и, подумав, потёрлась щекой, ставя метку. После чего позволила себя погладить.
- Смотрю, ты умеешь ладить с кошками.
- В парке рядом с базой подкармливаю парочку.
- Зёбра! Ах ты, изменница, – расхохотался Абакумов, когда та затарахтела, как трактор.
С меня упала тяжесть. Ристбол, книги, кошки – у нас столько общего!
Абакумов искоса посмотрел на меня.
- Что? – спросил я.
- Правду говорят, у неулыбчивых людей – самые красивые улыбки. Ну что, пойдём в библиотеку.
Всякая роскошь вызывала у меня неприязнь и только в том, что касалось книг, восхищала. Библиотека была – будто башня звездочёта.
Сквозь стеклянную кровлю искрилась ночь. Настенные лампы золотили сумрак. Шкафы, стеллажи и этажерки, набитые книгами всех времён и стран, превращали огромное помещение в лабиринт, что манил потеряться навеки.
- Узнаю этот блеск в глазах, - сказал Абакумов. – Сам такой же. Давай посмотрим.
На меня будто пали чары. Я брёл наугад, выхватывая с полки то томик стихов с засушенным цветком, то старинный атлас, где разевали пасти морские страшилища. Абакумов, заглядывая мне через плечо, рассказывал, что это за книга и как попала к нему. Зёбра шныряла под ногами, водя ушами от любопытства.
На полках тут и там попадались диковинки – раковины, друзы кристаллов, статуэтки. Блеснул металлом предмет, похожий на механического кузнечика на колёсах.
Я остановился.
- Что это?
- Просто игрушка, модель робота.
- Никогда таких не видел.
- Это робот для изучения дальних планет и лун. Когда я работал в проектном центре, разработчики держали эти модельки как талисманы, мне тоже такая перепала.
Я посмотрел на него, и он улыбнулся.
- Ты не знал, что я учился на инженера-робототехника? На старших курсах я стажировался в международном центре, где разрабатывали робота для исследований Европы.
Я распахнул глаза. Европа, спутник Юпитера.
- Вокруг Юпитера чудовищная радиация, - продолжал Абакумов, заметив мой интерес. – Пилотируемый полёт туда пока невозможен. Мы пытались создать робота, который бы высадился на спутнике и, пробурив сто километров ледяного панциря, добрался бы до подлёдного океана.
Я обожал читать про космос и сразу вспомнил снимки Европы – снежно-белого шара в алых разводах трещин, так по-особому замерзали, поднявшись снизу, солёные воды неведомого моря. Жизнь первых поселений на Марсе была на слуху, новости из Дальнего Внеземелья – всё ещё труднодостижимого и опасного – приходили нечасто. Я не помнил, чтобы на Европе высаживался какой-нибудь робот.
Тут у меня в голове щёлкнуло.
- Когда вы возглавили компанию, вам пришлось уйти из центра, да?
Абакумов забрал у меня «кузнечика» и поставил на полку.
- Задача была сложной, разработка продвигалась медленно, да ещё финансовый  кризис нагрянул. Проект вскоре прикрыли, так что я ничего не потерял. - Пальцы его пробежались по фигурке, стряхивая пыль. - Жаль, так и не довелось узнать, что там, подо льдом.
До инкунабул мы добрались только через час. Посмотрели прорву чудес, но древняя летопись не померкла на их фоне. Покрытые печатным шрифтом страницы обветшали, но миниатюры, что расписывали от руки мастерицы-монашенки, проступали так же ярко, как и тысячу лет назад.
Инкунабула в переводе «колыбель». Когда, надышавшись ароматом старины, я закрыл книгу и зажмурился, мир под веками закачался, полыхая красками – золото, киноварь, лазурь…
В гостиной Абакумов, вытянув ноги, расположился на диване с бокалом вина. Я – в кресле с чашкой шоколада. Зёбра, свернувшись, дрыхла на коврике. Трещали поленья в камине, не фантомном, а настоящем и жарком.
Я поймал на себе взгляд тёмных глаз и вдруг понял – как тих и пустынен дом.
- Тут ещё кто-нибудь есть?
- Кто тебе нужен, Янош? У входа в парк, в привратницкой – охрана.
- А где ваша семья?
Он ответил не сразу.
- Кора и Инга, - его сёстры, понял я, - учатся за границей. Мать живёт с ними.
- Выходит, вы живёте один?
- Как это один? А Зёбра? - улыбнулся Абакумов. Я открыл было рот для нового вопроса, но он напустил на себя суровый вид: - Если бы я не знал твою манеру спрашивать в лоб всё, что взбредёт в голову, то рассердился.
Я уткнулся в чашку, изображая раскаяние. На самом деле – чтобы скрыть, как полыхают щёки. Абакумов живёт один! Может, тот парень в берете был неспроста. Может, Абакумов такой же, как я. Может, он развлекал меня битый вечер не только из дружбы…
- Подай бутылку, пожалуйста. - Бокал Абакумова был пуст.
Вместо того, чтобы протянуть, я встал и, обогнув столик, опустился на диван рядом с ним. Пока я наполнял его фужер, Абакумов не проронил ни слова.
- Спасибо… Янош.
Он пригубил вино, пламя камина золотилось в его глазах.
- Твоя очередь рассказывать. Я почти не знаю, как ты жил до приезда в столицу. У тебя были друзья?
Я покачал головой.
- Девушка?
- Не… - я хотел сказать «нет», но вспомнил Липу. – Немного.
- Немного была?
- Ну да. Она хотела быть со мной, а я с ней – нет.
- Почему?
Я чувствовал, как колотится в груди сердце. Отблески огня играли на скулах Абакумова. Ну же! Теперь или никогда.
- Потому что мне не нравятся девушки.
Бокал в его руке замер.
- Мне нравитесь вы.
Вот и всё, терять уже нечего. Я сгрёб его за воротник и рванул на себя, прижался губами к его губам. Они были терпкими от вина. На миг мир вокруг исчез. Были только он, я и грохот моего сердца. Затем Абакумов с силой отшвырнул меня от себя.
- Вот так номер, рыженький.
Я закрыл лицо, сгорая от стыда перед тем, что натворил, и кинулся удрать. И не понял, как вышло – я лежу на спине, и тяжёлое тело вжимает меня в диван. Абакумов развёл мне ладони и заткнул губами рот. С треском выдернул рубашку из-под ремня, горячие руки зашарили по груди и бокам. «Он такой же, как я!» - сверкнула мысль, и мир ухнул в тартарары.
Абакумов сминал меня жёстко и грубо, будто наказывал. Под его тяжестью я едва мог дышать. Но когда выпростал руки, вместо того, чтобы скинуть с себя, схватил его за плечи и прижал сильней. Раздвинул ноги, подставляясь.
- Делайте со мной, что хотите.
Он застыл, хрипло дыша. Когда я потянулся к нему, скатился с меня и встал.
- Ты не вещь, чтобы делать с тобой, что угодно.
Грохнула стеклянная дверь, что вела из гостиной в парк, и я остался один. Камин прогорел, тлея щепоткой углей, комната погрузилась в тень. Я заставил себя подняться и выйти наружу. Абакумов стоял, впившись пальцами в парапет. Деревья гнулись под порывами стылого ветра. Я обхватил себя за плечи.
- Вадим Александрович!
Он бросил на меня короткий взгляд.
- Приведи себя в порядок.
Я застегнул рубашку и заправил полы в брюки. Абакумов, повернувшись, наконец посмотрел на меня.
- Прости, Янош. Я не должен был звать тебя в гости. Не должен был… - он осёкся. – Возвращайся на базу.
- Вадим Александрович… - я шагнул к нему.
Черты его исказились.
- Живо! – гаркнул он, и ветер, будто повинуясь взмаху его руки, стегнул меня по лицу.

- 9 –

«Пожалуйста, не поступайте со мной так! Я не бесстыжий, или что вы там обо мне решили…» - хотел я сказать и  не сказал, прикусив язык. Я всё поставил на кон и проиграл. Тому, кто нужен мне, я оказался не нужен. Эка невидаль для тебя, правда, Янош?
Я скрепил сердце и сделал, как велено, - убрался восвояси. Назавтра, делая вид, жизнь лучше не бывает, вышел на тренировку. Играл жёстче обычного, борясь за мяч, и игроки трунили: зря только босс тебя воспитывал, где манеры?
- Мои дурные манеры всегда со мной, - сказал я. – А у босса наконец сыскались дела поважней, чем промывать мне мозги.
Парни заржали и развлекались, подкалывая меня, ещё пару дней, но потом – нашлись новые поводы для шуток, и тема сошла на нет. Не для меня.
Я не мог прийти в себя. Вертел так и сяк, перебирал наши встречи заново, ел себя поедом из-за последней. Прежде я был точно снулая рыба  и только с Абакумовым стал живым, и теперь доходил до ручки, понимая – всё кончилось, навсегда. Я никогда не получу этого человека.
В один из дней, в двусторонке  после безуспешного прорыва к кольцу я снёс защитника. Толкнув, повалил на траву, и был готов с ним сцепиться, когда нас растащили.
После игры я предстал перед тренером. Казённость его кабинета скрашивал только блеск чемпионской медали  на стене – успех, достигнутый им давненько.
Тренер метал громы и молнии.
- Что, чёрт возьми, с тобой происходит?! На поле ты тень себя, несобранный, дёрганный, теперь ещё драка. Ничего не хочешь сказать?
- Простите, этого больше не повторится.
- Не сомневаюсь, что не повторится, - жёлтые кугуарьи глаза посмотрели в упор. – Я хочу знать причину.
Я открыл было рот, чтобы сказать, мандраж, дескать, перед вторым кругом, но вместо этого к своему удивлению произнёс:
- Один человек, важный для меня, сказал мне убираться. Вот почему.
- Девчонка бортанула, и ты психуешь?
- Вроде того…
- М-да, шестнадцать годков – атомный возраст.
Тренер откинулся на спинку кресла и помолчал.
- Послушай-ка меня, Янош. Видишь это? – он ткнул пальцем в медаль. – Когда я сам играл и бился за чемпионство, от меня ушла жена. Десять лет вместе, я переживал. Потом наша команда взяла титул, первый и единственный для меня. Когда мы, перепившись вусмерть, отмечали победу, я вспомнил свою экс, и знаешь, что почувствовал?..
Я покачал головой.
- Ничего, - сказал тренер. – Всё как отрубило, потому что люди приходят и уходят, а слава навечно. У многих есть мечта – стать лучшим, прославиться, но лишь единицы добиваются этого. Я когда-то добился, и, поверь, жениться во второй раз было куда проще, чем повторить успех в ристболе. Теперь шанс исполнить мечту есть у тебя. Скажу без обиняков, Янош, ты чертовски талантлив. Не майся дурью и пойдёшь далеко. А подружек у тебя ещё будет как грязи. Ну что, убедил?
- Н-не знаю. Я подумаю над тем, что вы сказали.
- Сделай милость. - Мой потерянный ответ пришёлся ему не по душе, и тон тренера стал жёстче: - Подумай ещё о том, сколь многие ждут победы «Алмаза». На днях прошло совещание клубного руководства. Вадим Александрович был там и спрашивал про тебя, я заверил, ты бодр и рвёшься в бой. Ты ведь не разочаруешь патрона? - Тренер умолк и уставился на меня.
Я его едва слышал. Абакумов спрашивал обо мне?! Вправду тревожился или интересовался формой призового скакуна накануне забега?
- Так что, Янош? – Тренер явно приписал моё волнение страху перед начальством.
- Я знаю, Вадим Александрович обожает ристбол, и постараюсь…
- Обожает? – перебил он. – Детишки конфеты обожают, а он важная шишка, купил клуб и ждёт от нас чемпионского титула. В этом году подавно.
Я хотел спросить, что такого в этом году, но тренер, повысив голос, не дал мне вставить слово:
- Хватит с меня шекспировских страстей. Хочешь играть в основе, тогда подбери сопли. Джульетта!
Я пулей вылетел из кабинета. Щёки пылали, руки тряслись от злости. Тренер сволочь, но задеть за живое умел. До чего я, в самом деле, докатился?! Убиваюсь, что какой-то толстосум побрезговал меня трахнуть. У меня была цель – выиграть чемпионат, стать лучшим игроком, а я на всё махнул рукой. Я всё исправлю, поклялся я. Не нужен мне никто, я сам по себе.
Взбучка помогла взять себя в руки. Я с головой ушёл в тренировки и сделал всё, чтобы вернуть доверие тренера и место в составе.
Игры возобновились, когда с океана задули тёплые сырые ветра, будоража столицу. Вот тогда меня правда затрясло – как-то всё пойдёт после перерыва? Что будет, если Абакумов явится на матч?
Я вышел на поле на нетвёрдых ногах, гул трибун не мог заглушить грохот крови в висках. Все нервничали – и наши, и чужие, игра покатилась стремительной, бестолковой лавиной. Капитан сделал мне передачу, разрезав оборону противников, и я в прыжке схватил мяч. Жёлтый ворсистый шар лёг в ладонь как литой, а я уже стрелой рвался вперёд, втаптывая траву в грунт. Соперники, опомнившись, попытались блокировать, но – поздно: огненная зарница сверкнула в овале кольца. Трибуны вздохнули, расправляя стотысячные лёгкие, и разразились восторженным рёвом.
Я нёсся по бровке, раскинув руки-крылья, и смеялся во всё горло. Впервые за долгое время. Наконец-то всё хорошо, всё правильно, это моя стихия, и ничего иного - не надо.
После финального свистка команда едва не взбесилась на радостях. Первая победа, добрый знак, заявка на чемпионство. Понурые побеждённые скрылись, а мы – скакали вдоль трибун, совершая круг почёта под крики болельщиков. У западной трибуны я будто споткнулся. Замедлив шаг, всмотрелся в стёкла вип-ложи, и грудь сдавило. Он там?
Будто в ответ – в проёме поднялась статная мужская фигура. Игроки притихли и застыли на месте, задрав головы. Абакумов окинул нас сверху взглядом, развёл руки и неспешно похлопал, приветствуя победителей.
- Раньше он так не делал, - заметил кто-то, когда  команда спустилась в раздевалку.
- Дык, прежде нужды не было, - сказал капитан. – А теперь весь  стадион его видел и хрен знает сколько по телеку. Пиар в такой-то год.
- А что такого в этом году? – Я перестал застёгивать рубашку и уставился на него.
- Выборы, в парламент.
- И?..
- Абакумов выдвигается от прогрессистов. Если те победят и сформируют правительство, как пить дать, быть ему в министрах.
Я заморгал, и Равич, который подслушивал рядом, ткнул меня в бок:
- Как всегда всё узнаёшь последним, а, Янош?
Пф-ф, было бы что знать. Мне-то политика была до фени. А вот для жителей столицы - второй религией. Первой, само собой, ристбол. Но в премьер-лиге играло две дюжины клубов, у всех находились сторонники, а в политике имелось всего два стана – Лига хранителей и «Гражданский прогресс».
Последние годы власть держали «охранышы». В нашем захолустье правление их поддерживали – мораль, традиции, все дела. В столице же хватало тех, кто скрежетал зубами и ходил с фигой в кармане. Выборы, как я прознал, должны были состояться ещё через несколько месяцев, но страсти уже кипели. Продукты вздорожали, безработица выросла, и на фоне экономических неурядиц у прогрессистов появился шанс.
 Я провёл несколько вечеров, роясь в сети, чтобы выяснить – при чём тут Абакумов. Известный предприниматель, из уважаемой семьи, он вышел из тени, и его готовность выступить за прогрессистов укрепила их позиции. Писали, «Алмаз» он купил не только из-за страсти к игре, но и в расчёте на паблисити.
Почему-то мне это не понравилось. Чем больше я читал, тем сильней бесился. Кому вообще есть дело до этих партий?! Что одни, что другие – хрен редьки не слаще.
Я завязал лазить по сайтам, но  от политоты некуда было деться. Новостные заголовки, болтовня парней в раздевалка, даже дядечка-завхоз имел свой прогноз. Имя Абакумова всплывало там и сям, и, наверно, поэтому я не мог перестать думать о нём. Мысли эти наводили чёрную тоску, от которой хоть вой.
Когда я стану лучшим, то буду счастлив, говорил я себе. Отныне и вовеки, что бы там ни было.  А пока – надо держаться и не давать себе погрязнуть в хандре. Я занимался, обложившись учебниками. Много читал и под влиянием одного из книжных героев начал вести дневник. По старинке – в тетради и ручкой, выложишь, что скопилось на душе, и на время отпустит.
Диво дивное, но хоть в команде дела пошли на лад – отношения выправились. Я ничего не делал для этого, только стал одеваться, как шутил Абакумов, комильфо, да старался не забывать здороваться и прощаться – тоже его наука. Подвижки ли эти причиной, невольная жёсткость, из-за которой стали меня опасаться, а, может, просто притёрлись, но смешки сошли на нет. Даже Равич наконец заткнулся и отвял от меня.
Впрочем друзей у меня не прибавилось. Лишь изредка заглядывающий Марек да кошки. Серая и белая морды ежедневно караулили меня – точней, объедки из столовой, что я им выносил. Чтобы никто не приметил и не посмеялся, я уводил их подальше в парк, в укромное место, и кормил там.
Однажды я сидел на земле, подложив куртку, и смотрел, как зверюги, тряся ушами от жадности, пожирают котлету, когда за спиной раздался шум - с вершины лестницы, что вела в верхнюю часть парка. Будто хлопнула дверца машины.
Что за чёрт? Тут нельзя парковаться! Раздосадованный, что меня могут застукать с кошками, я вскочил. В этот миг  над головой, вынырнув из-за гранитного парапета, вонзилась в сырой воздух аспидно-чёрная авиетка и, заложив вираж, исчезла в сторону центра, оставив позади опадающий шлейф сухих листьев.
Сердце подпрыгнуло. Я постоял, часто дыша и глядя ей вслед, затем ринулся вверх по ступенькам. За кустами шиповника, на пожухлой траве – отпечаток полозьев. Один и чуть дальше другой, будто машина садилась тут не раз. Значит, мне не привиделся этот хищный  силуэт, будто знакомый…
Я запрокинул голову. Небо было пусто и безвидно. Его серая пасмурная гладь отрезвила. Может, это папарацци. Или мажоры на пикнике, которым плевать, где парковаться.
Место я переменил и той авиетки больше не видел. Зато в один из дней, когда пришёл на парковую лужайку, увидел там бело-жёлтое кружево первоцветов. Я встал на колени, наклонился и, зажмурившись, втянул сырой запах  земли и тонкую цветочную сладость. Дышал глубоко, чтобы задержать внутри. Непременно настанет день, когда я тоже  преображусь, как мир весной.
Чемпионат двигался своим чередом, напряжённый, точно провод под током. Домашние игры, разъезды, тренировки. «Алмаз» на равных сражался с грандами и мало-помалу из крепкого орешка выбился в главные претенденты на золото.  Парни превосходно справлялись, моя заслуга тоже была весомой. Я вышел на пик формы – птицей летал по полю, вепрем дрался за мяч и, казалось, мог забить с другого края арены.
И однажды этот момент наступил: после очередного тура во главе списка бомбардиров стояло моё имя – Янош Нойман. Когда прочёл в свежем выпуске спортивной газеты, голова закружилась от восторга и жути. Будто вместо твёрдого пола под ногами оказался канат над пропастью, и мне надо удержаться и дойти до конца.
«Алмаз» выдал десятиматчевую беспроигрышную серию, и к последнему туру на излёте мая мы пришли ноздря в ноздрю с главным соперником.
- Расклад такой, парни, - сказал тренер, собрав нас накануне игры. – Победим – и по очкам мы чемпионы. Поражение или ничья – второе место, о котором помнит только статистика. Всё в наших руках.
Когда игроки выходили, тренер меня задержал.
- На тебя большая надежда, Янош.
Я молча кивнул.
- Тяжела шапка Мономаха, да?
- Не жалуюсь.
- Правильно. Сыграй так, чтобы этот день запомнился навсегда.
Навсегда, не знаю, но до сих пор помню ту игру в мелочах. Потоки слепящего света, что били из прожекторов над полем. Рёв тысяч  лужёных глоток на трибунах, неистовство «алмазных» флагов  – будто синие птицы, слетевшись, машут крыльями разом. Резкий запах травы, когда на счастье я дотронулся пальцами до газона, прежде чем рвануть в центр поля.
Есть игры, достойные того, что стоит на кону. Голы сыпались как из дырявого мешка. Пять – четыре, наша победа и мой хет-трик. Когда раздался финальный свисток, жёлтый мяч – никем не подхваченный – запрыгал по полю и подкатился прямо к моим бутсам. Я застыл и переводил взгляд с него на табло со счётом, не веря, – неужто?..
- Мы чемпионы! – рявкнул кто-то из наших, и замерший на миг мир, сверкая и грохоча, пустился галопом.
Шутихи, сыпля искрами, взметнулись в ночную высь. Конфетти закружилось, покрывая газон цветным снегом. Проигравшие сгинули, будто их и не было никогда. Тренеры и запасные рванули на поле, журналисты с камерами и микрофонами наперевес – следом. Болельщиков пытались удержать на трибунах, но десятки их прорвались за ограждение. В минуту поле превратилось в кучу-малу.
Я брёл наобум, сквозь кутерьму, рот разъехался до ушей. Собрать счастье всех детей мира от подарков на Новый год – и половины моего не будет. Меня дёргали, хлопали по плечу, сжимали в объятиях, орали в ухо.
- Янош, ты был крут!
- Пару слов для нашего еженедельника…
- Всегда болел за тебя, чувак.
- Внимание, снимаю. Оп!
- Эгей, Нойман, автограф-то дай!
И рефреном, ритмом, повтором – мы чемпионы, навсегда.
- Хотите что-нибудь сказать? – В лицо мне ткнулся микрофон.
- Я хочу пить.
Майка была мокрой от пота, хоть выжимай. Капитан сунул мне прохладную бутыль и потащил прочь от репортёра.
- Держи. Пока водичка, а скоро будем распивать напитки погорячей. «Фантасеадор» снят на всю ночь.
Рука дрогнула, и вода потекла по подбородку. «Фантасеадор»?..
Предсердие полыхало тысячью огней. Диадема в жемчужных нитях авиатрасс, застёжках мостов. В свете фонарей колыхалась листва, и с реки тянуло прохладой.
Внутри всё переменилось, вместо увитых лозами беседок – огромный золотистый грот в цветных гирляндах. В шумной толпе игроков я слонялся с бокалом в руке и чего-то ждал.
Разошлись матовые створки дверей, в помещении появилось клубное руководство - и Абакумов. Он был без пиджака, в тёмно-алой рубашке с расстёгнутым воротом. Шум притих, головы повернулись в его сторону. Абакумов обвёл всех взглядом и широко улыбнулся.
- Такой чудесный момент не для официоза, поэтому буду краток. Вы претворили общую мечту в явь. Вы лучшие, горжусь вами.
Раздались одобрительные крики и хлопки. Маховик праздника закрутился с новой силой. Парни были на седьмом небе – золото наше, и долгий тяжёлый сезон позади. А мне казалось, что-то ещё не закончилось, или не началось.
Капитан, устроившись за угловым столиком, ворковал в телефон, прикрыв ладонью трубку. Я сел рядом и пригубил вино. Кислит.
- Жене звонил, - сказал капитан, закончив разговор. – Сын приболел, так она с ним.
- Что же ты их бросил, кэп?
- Скажешь тоже! Посижу полчаса, да рвану домой. Как без семьи отмечать. - Он поднялся и потянулся с блаженным видом. – Хорошо-то как всё, эх! А ты побудь тут, не торопись.
Капитан исчез в толпе, и я проводил его взглядом. Куда же мне спешить?! На базе теперь ни души. Тёмные ряды окон, над входом фонарь, шелестит под ветром трава в палисаднике.
Мне стало не по себе, желудок сдавило. Перед игрой я почти не ел, чтобы не потерять лёгкость, да теперь выпил – вот, видно, и мутит. Алый цвет мелькнул у дверей. Я поспешно встал и двинулся к выходу – в уборную, лицо сполоснуть.
В фойе Абакумов прощался с клубными менеджерами. Перекинув через руку пиджак, он собрался уходить, когда заметил у стенки меня и застыл.
- Привет, Янош.
- Здравствуйте.
Повисла пауза.
- Поздравляю. Всегда знал, ты станешь не просто чемпионом, - звездой.
- Спасибо.
Я ждал, теперь он повернётся и уйдет, но Абакумов переложил пиджак в другую  руку и не двинулся с места.
- Как ты живёшь?
- Ристбол моя жизнь, тут вы сами в курсе.
- Жизнь не только ристбол, даже у тебя. - Я промолчал, и он улыбнулся: – Кошки-то в ристбол не играют. Как твои?
Я поёжился и через силу ответил:
- Белая пропала месяц назад. Я думал, загуляла, а потом… нашёл то, что от неё осталось. Бродячая свора шаталась в парке, вот что. Собаки мрази, ненавижу их.
- Мне очень жаль, - Абакумов помолчал. – Ты окончил школу и теперь взрослый. Можешь завести свой дом, поселить  там серую.
- Угу. Будет меня ждать в пустой квартире, выбегать навстречу. Приятно, наверно. Зёбра вас встречает?
Абакумов посмотрел мне в глаза.
- Не надо мне дерзить, Янош, - сказал мягко.
- Что вы.
Матовые двери разъехались, выпустив кого-то, из зала загрохотала музыка. Мы, не сговариваясь, придвинулись друг к другу.
- Как время летит. Ты бреешься, - голос Абакумова звучал странно.
- Ага. – Я почувствовал знакомый горький аромат, и голова пошла кругом. – Поделитесь опытом, что у вас за лосьон.
- Лосьон?
- Ну да, этот запах.
- Какой ещё запах? - Абакумов будто очнулся. - Я не люблю сильные запахи. 
- Чабрец, - настаивал я.
- Тебе кажется.
- Да нет же!
- Прости, мне пора.
Абакумов зашагал к выходу. У дверей обернулся и чужим голосом бросил:
- Празднуй, Янош.
- Непременно, - сказал я закрывающимся створкам.
Сорвался с места и кубарем выкатился следом. Площадку у ресторана заливал лиловый свет фонарей. Шофёр держал перед Абакумовым дверцу машины.
- Слышите, вы! Ещё как!
Дверца хлопнула, и аспидно-чёрная авиетка оторвалась от поверхности. В миг набрала высоту и слилась с потоком авиатрассы, что млечным путём сверкал над головой.
Посреди дворика я стоял один.
Следующее, что помню, - я несусь по неоновым улицам, куда глаза глядят. Кровь грохочет в висках. Празднуй, значит, и ни в чём себе не отказывай. Сволочь! К чёрту Абакумова! К чёрту всех!
Набережная встретила музыкой из кофеен и ветром. Освещённые пролёты пешеходного моста россыпью огнистых бликов дрожали на тёмной глади реки. Я сбавил ход, глотая свежий воздух. Нащупал в кармане брюк денежную карту. Переберусь на берег и возьму такси. Чего носиться, пора на базу, твою мать.
На мосту было пустынно, шаги отзывались эхом. Я брёл – и как на стену наткнулся: не хочу! Ни в свою конуру, ни изображать веселье в ресторане, никуда. Привалился к металлическому поручню и глянул вниз. Тёмные воды реки, плеща, стремились к океану. Вот я тоже всю жизнь стремился – и что?..
- Янош Нойман? Вот это да!
Я обернулся, парень в синем шарфике таращился на меня.
- Вы обознались.
- Чего? Да я на всех твоих играх бывал.
- Говорю же, я не он!
Не чемпион и не звезда, а набитый дурак. Думал, стану лучшим – всё станет лучше. Наконец-то скину груз с души, заживу. Нет, вру, в глубине надеялся: он – восхитится мной и передумает, позовёт, и тогда мы... Да вот хрен тебе! Боже, какой я идиот.
Тускло-оранжевый свет играл на полотне моста. Через равные промежутки крест-накрест поднимались балки, что держали пролёты.
- Эй! Ты чего делаешь?
Я не ответил и, цепляясь за косую перекладину, продолжил лезть вверх. На высоте десяти метров перекладина упёрлась в балочное  перекрытие. Пришлось повиснуть на руках и, раскачавшись, ухватиться ногами, чтобы втащить себя на верхнюю балку опор моста.
Я сел на брус и перевёл дыхание. Не обращая внимания на крики внизу, свесил ноги и посмотрел окрест.
Левый берег терялся за огнями Предсердия. На правом – вздымались небоскрёбы делового квартала. Далеко впереди дышал океан. Взбаламутив огнисто-чёрную воду, под мостом – и под моими кедами - проплыл акваход. Не больше игрушки. Чёрт, высота-то какая.
- А ну слезай! – Народу внизу прибыло.
- Сейчас, - сказал я.
Встал, ни за что не держась. Майка не спасала от полуночного ветра. Всю-то жизнь мёрзну, никак не согреться. Раскинув руки, двинулся к перекладине, чтобы спуститься вниз. Стальная полоса балки пружинила под ногами. Ветер притаился на миг – и хлестнул в бок. Сердце захолонуло, брус, по которому я только что ступал, мелькнул перед глазами и исчез в тёмном небе.
Я падал камнем. Грохот взорванной моим телом воды заглушил крик. Река хлынула в лёгкие, и свет померк.

- 10 -

- Эх, молодёжь! Разве можно так напиваться, - покачал головой сержант. Руки его летали над компьютером-«салфеткой», вводя показания. – Ты в рубашке родился, что живой.
- Ну да, я с детства везунчик.
Абакумов, застывший у окна палаты, вскинул на меня взгляд, но ничего не сказал. Он пришёл с полицейским, спросил о здоровье и с тех пор не проронил ни слова.
Детину-сержанта я зря поддел. Упасть в воду с сорока метров и выжить – ещё какая удача. Фанаты оборвали телефоны спасательных служб, и прежде чем я пошёл ко дну, наряд речной охраны выудил меня, мокрого насквозь и оглушённого, и доставил в больницу. Пара ушибов и сотрясение мозга, от чего подташнивало, будто правда с перепоя, - легко отделался.
- Проникновение на закрытую территорию и нарушение общественного порядка, так-то. Жди квитанцию о штрафе, герой. – Сержант сложил «салфетку» и поднялся. – Всего хорошего, княж, - попрощался почтительно с Абакумовым.
Когда дверь за полицейским захлопнулась, в палате повисла такая тишина, что пролети муха – услышишь. Я не смотрел на Абакумова, но от грозового озона, что переполнял помещение, невольно комкал в кулаке простынь. Чего ждёшь?! Давай, врежь мне…
- Янош! Ты сказал правду? Это был несчастный случай?
Я повернулся и наткнулся на пристальный тёмный взгляд.
- А что ещё, по-вашему? Перепил, на подвиги потянуло.
- Когда вчера вечером я с тобой разговаривал, ты был трезв.
- На свежем воздухе развезло.
Абакумов продолжал сверлить меня взглядом.
- Вадим Александрович, - сказал я. – Ну перебрал на радостях, ну бывает.
- На радостях?.. Ладно.
Он выпрямился и расправил плечи, будто скидывая груз. Взял стул, но остался стоять, опираясь на спинку. Из-под манжеты выглядывал браслет часов, посеребрённая полоска на смуглоте кожи.
- Твоё поведение из рук вон, победа не индульгенция. Но ты сам себя наказал. Игроки разъезжаются в отпуск, а тебе валяться в больнице до конца недели, а потом – до конца карьеры отбрехиваться от журналистов из-за этой истории.
Я прикусил губу.
- В прессе много шума?
- Порядком. Ехидничают над «Алмазом», игроки которого пьют так, что с мостов валятся.
- Простите, мне очень жаль.
- Мне тоже, Янош.
Абакумов посмотрел на часы, длинные пальцы выбили дробь.
- Тебе что-нибудь нужно?
Дотроньтесь до меня, хоть на секундочку.
- Ничего, - сказал я. – Вот только я свой рюкзак в ресторане забыл, там телефон и документы.
- Рюкзак? Ладно, я разберусь.
Он пожелал мне поправляться и, бросив напоследок короткий взгляд, вышел. Шаги его стихли в больничном коридоре. Я лёг и лежал, таращась в потолок, пока не уснул.
Назавтра Абакумов нагрянул ни свет ни заря. Я только-только приплёлся с электроэнцефалографии, где мне уточняли диагноз, как за дверью палаты раздался знакомый нетерпеливый голос и тихие ответы врача.
Ого! Я рывком сел на постели, пульс зачастил. Вчерашний визит предсказуем, но сегодня-то?..
- Не думал, что вы придёте. У вас, верно, куча дел.
- По горло. Но я с места не сойду, пока не получу правдивый ответ на вопрос, что задал вчера. - Абакумов, в мятой черничной рубашке, швырнул на прикроватный столик пухлую папку вроде тех, какие носят на совещания.
- Вопрос? А, про несчастный случай. Я же всё объяснил, зачем вы опять…
- Затем. Узнаёшь?
Он выдрал из папки тетрадь и кинул её на стол.  Школьную тетрадку на спирали в  твёрдой обложке. Я вздрогнул от неожиданности и напрягся.
- Это моё! Мой дневник. Где вы… - Я всегда клал дневник на дно рюкзака, когда покидал базу. – Вы что… читали его?!
- Всю ночь.
Я вскочил, перед глазами поплыло.
- Как вы посмели рыться в моих вещах?!
- Выходка твоя не шла из головы, вот я и решил проверить твой телефон, - без тени неловкости ответил Абакумов, глаза его полыхали. – Там ни черта нет, ты ни с кем не общаешься. Пришлось взяться за тетрадь.
- Вы… вы просто мерзавец!
- Зато не дурак! – рявкнул вдруг Абакумов и врезал ладонью по столу так, что тот подпрыгнул. – Твою мать, Янош! Там моё имя на каждой странице и безысходность во все поля. А потом ты прыгаешь с моста. Что, чёрт возьми, это было на самом деле? Отвечай!
Меня била дрожь. Абакумов читал мой дневник – в голове не укладывалось. Если бы меня голым вытолкнули на арену цирка с тьмой народа, и тогда бы я не испытывал такого стыда и гнева. Кулаки сжались.
- Да вам-то какое дело?! Будто вам не всё равно, несчастный случай или нет. Газетчики проглотили, ну так и шито-крыто.
- Ты что… ты пытался покончить с собой? – Абакумов схватил меня за плечи и встряхнул, как пустой мешок. Близость его обдала горьким жаром. – А ну, отвечай!
- Что если да?! Что тогда?
Он выпустил меня, отшатнулся и схватился за голову.
- Твою мать! Не зря я подозревал. – Он разразился площадной бранью.
- Это всё? Зачем докапываться, раз сказать нечего.
Абакумов оборвал ругань и метнул в меня бешеный взгляд. Я выпрямился, когда он надвинулся на меня.
- Сейчас я тебе скажу, дурень.
Едва я открыл рот, чтобы огрызнуться, как он сгрёб меня за шиворот. Пижамная фланель затрещала. Какого чёрта?! Не успел я понять, что происходит, как меня развернули и, перехватив поперёк живота, нагнули.  Ниже спины обрушился хлёсткий удар.
- Щенок пустоголовый! Ты выжил чудом, ясно? Вся твоя жизнь, весь твой дар, всё пошло бы насмарку.
Абакумов поносил меня на чём свет стоит и лупил наотмашь, звучные хлопки вспарывали воздух. Я дёргался и кривился от ударов, но не вырывался. Кровь прихлынула к щекам. Рубаха задралась, горячая рука его, сжимая мне поясницу, касалась оголённой кожи.
- Вздумаешь снова такое отмочить – доводи до конца, иначе я сам тебя прибью. – Врезав для острастки ещё пару раз, он выпустил меня и толкнул на кровать.
Я повалился кулем, ноги не держали. Когда Абакумов упал на стул напротив, выглядел он не лучше моего. Мы дышали с хрипом и молча таращились друг на друга.
- У меня, между прочим, сотрясение мозга, а вы… - сказал я наконец.
- Мозг у тебя в пятой точке? Оно и видно.
- Вадим Александрович!..
- О чём ты думал? – снова напустился он на меня. – О себе и своём будущем точно нет, так подумал бы хоть обо мне. Как бы я жил с этим грузом? Неужели я заслужил такое?
Абакумов перевёл дыхание и отчеканил.
- Не ждал от тебя театральных эффектов, Янош. Ты меня разочаровал.
Губы задрожали от обиды. Похоже, он счёл меня истеричкой. Снявши голову, по волосам не плачут, но если я потеряю его уважение – меня это добьёт.
- Всё не так! Я вовсе не пытался убиться! – Абакумов исподлобья посмотрел на меня. – Мне было плохо, я не соображал, что делаю, это верно. Но когда снизу закричали, я собирался слезть. Я сорвался с моста нечаянно.
- Да ну?..
- Поверьте мне!
Он отвёл взгляд.
- Я говорю правду, правду.
Я подавился словами и зажал рот. Сухие рыдание рвались наружу. Боже, какой срам!.. Абакумов поднялся, налил воды и протянул мне стакан.
Я помотал головой.
- Я верю, ты нанёс себе вред не нарочно, - мягко произнёс он. – Ну же, выпей.
Край стакана оказался перед лицом, на затылок надавила ладонь. Я послушно сделал пару глотков. Дрожь внутри притихла.
- Вот и хорошо.
Абакумов убрал руку, мельком пригладив мне волосы. Поставил пустой стакан и остался стоять, тяжело опираясь на край стола.
- Говоришь, тебе было плохо. В день победы. Н-да…
Я отвернулся. Всё шло не так, не о том. Абакумов примчался, чтобы вытрясти правду – попытка самоубийства или нет. Но то, что  могло стать её причиной, куталось в недомолвки.
Я заставил себя поднять взгляд.
- Вадим Александрович! Можно спросить?
- Валяй.
Я глотнул воздуха и ломанулся напрямик.
- В тот вечер, у вас дома – почему вы меня прогнали? Вы такой же, как я, и вы меня… в общем, я вам понравился, - обиняк для бешеной свалки на диване. -  Почему?!
Я думал, он не ответит, когда он наконец произнёс:
- Ты такая вещь-в-себе, что я тогда тебя не раскусил. Думал, мерещится, и когда ты признался, мне снесло крышу. Хорошо ещё вовремя опомнился. Воспользуйся я тогда твоей неопытностью, это был бы чистой воды абьюз.
- Не знаю, чего это такое.
- И слава богу, рыженький.
Сердце ёкнуло, но тотчас меня накрыла злость.
- Неопытность, значит. – Я вскочил, придвигаясь к нему вплотную. - Я такое вынес, чего вам в ваших офисах и виллах вовек не узнать. Я вам не ребёнок, слышите?! Не ребёнок! Да я дрочу каждый день, и между прочим – на вас.
Мгновение Абакумов смотрел на меня во все глаза, затем запрокинул голову и зашёлся хохотом.
- Откуда ты взялся на мою голову?!
Я отскочил и прикусил язык. Стало муторно. Чего я достаю человека? Когда-то Абакумова взяла охота меня поиметь и только, а теперь – и того ведь нету.
- Простите, - сказал я.
Он посерьёзнел, смех в его глазах погас.
- Ты меня прости, Янош. Благие намерения приводят бог весть куда. Не вздумай я пригреть приютского парня, не было бы ничего. Всех твоих несчастий, - он посмотрел на забытый дневник.
Меня перекосило.
- Несчастье?! Я ни о чём не жалею. Ничуть! – я схватил тетрадь и принялся раздирать на клочки, плотная стопка листов поддавалась с трудом.
- Довольно! – Абакумов вырвал у меня дневник и убрал в папку. – Раз тебе не надо, оставлю себе. У тебя дар не только к ристболу, ты в курсе? Если бы я ещё тогда не потерял из-за тебя голову, то лишился бы её, когда ночь напролёт читал.
Дыхание перехватило, сердце пропустило удар, а затем рвануло вскачь. Ещё тогда – значит и теперь тоже. Потерял голову – значит… Волна жара обдала с макушки до пят. Глаза Абакумова расширились.
Мгновение я смотрел на него, потом кинулся – и обхватил руками. Стиснул так крепко, что пуговицы на его рубашке сквозь ткань пижамы вдавились в кожу. Я не вырывался, когда ты меня лупил. Ну-ка, ты теперь вырвись.
- Янош! Прекрати немедленно.
- Нет.
- Ты дикий, будто из леса.
- Да.
Абакумов умолк, дыхание его частило.
- Драть тебя надо как сидорову козу.
- Ну, так займитесь.
Он фыркнул. С заминкой мне растрепали волосы, провели рукой по спине - и наконец обняли в ответ. Воздух выдавило из лёгких. В голове вертелась дурацкая мысль: мы ведь с ним одного роста, тютелька-в-тютельку.
Не знаю, сколько прошло времени, когда я заставил себя взглянуть ему в лицо.
- Что теперь будет?
Абакумов ответил тотчас, будто думал об этом.
- Через пару дней тебя выпишут. Поживи в моём загородном доме, пока не поправишься.
- Жить с вами? Это значит…
- Это значит, - перебил он, - ты будешь купаться в океане, загорать и всячески радоваться жизни, забыв свою хандру. Будешь слушаться меня и не бежать впереди паровоза, торопя события. Ясно?
- Но…
- Не согласен, тогда я ухожу, и сигай в окно, сколько влезет.
- Нет! Не уходите.
- Да или нет?
- Да, - сказал я.
Абакумов кивнул, помедлил и, придержав меня за затылок, на миг коснулся тёплыми губами моего рта.

- 11 –

Я поднял створку окна, и тёплый ветер с привкусом йода, ворвавшись внутрь, растрепал мне волосы. Я выглянул наружу. Над зарослями розовых глициний порхали белые бабочки. За цветником запутанным лабиринтом расходились аллеи платанов, в трепете их листвы чудились просверки близкого океана.
- Ну как? – спросил Абакумов.
- У вас тут райский сад, - сказал я.
В прошлый раз – давним зимним вечером – я и половины не рассмотрел. Я повернулся к стоявшему в дверях гостевой комнаты Абакумову и тотчас отвёл взгляд.
На софе примостился мой многострадальный рюкзак. Когда приехал за вещами, база встретила меня пустотой: игроки разъехались в отпуск, персонал как сквозь землю провалился. Даже выдумывать не пришлось, куда еду. Впрочем, кому до меня есть дело.
По-прежнему избегая смотреть на Абакумова, я опустился на край софы.
- Можно я прилягу?
- Тебе нехорошо? – спросил он. – Голова опять кружится?
Приложился я тогда знатно: тошнота прошла, но головокружения всё ещё донимали. Когда меня выписывали из больницы, то снабдили перечнем препаратов, ноотропов и прочей дряни, которую следовало принимать каждый день. Но сейчас дело было не в этом.
- Просто встал рано, в сон клонит.
- Тогда, конечно, поспи. - Абакумов взялся за ручку двери. – Я буду в библиотеке.
Сегодня выходной, и он будет дома весь день. Он и я в огромном старинном здании. По спине пробежали мурашки. Абакумов уже выходил, когда я вспомнил.
- Вадим Александрович! – Он остановился. – Я как-то видел рядом с базой агатовую авиетку. Не ваша была?
- Нет, Янош. Не думаю. - Он вышел из комнаты.
Я молча уставился на закрывшуюся дверь. Почему он сказал неправду? А почему соврал я? Сна ведь ни в одном глазу, наоборот – адская трясучка, которую стоило немалого труда скрывать. Я чувствовал себя, как год назад накануне отъезда в столицу – и хочется, и колется, и страшно до жути, и не поверну назад, хоть режьте.
Я кое-как разобрал вещи и, собравшись с духом, спустился в библиотеку.
Абакумов переоделся в домашнее. В рубашке с подвёрнутыми рукавами и свободных брюках он склонился над столом, поджав по-мальчишески босую ногу. Косые лучи солнца, падавшие через стеклянный купол, освещали разложенные перед ним микросхемы, провода и какие-то непонятные детальки. Мерцал экран компьютера. В забабахе, занимавшей половину стола, я с удивлением узнал трёхмерный принтер.
Зёбра заметила меня и громко мяукнула. Абакумов, перестав увлечённо копаться, поднял глаза.
- Выспался?
- Д-да. - Я сковырнул кошку со стула  и, взяв её на руки, сел. – Что это вы делаете? Робота?
- Всего лишь простенькую электронную игрушку.
- Какую?
- Сделаю – узнаешь, - улыбнулся Абакумов.
Принтер издал трель, сообщая о завершении работы, и Абакумов извлёк из него небольшой пластиковый цилиндр и шар. Вооружившись отвёрткой, принялся нашпиговывать продолговатый корпус пластинкой процессора, батарейками и прочей начинкой. Смуглые длинные пальцы его работали ловко и споро.
- В детстве мне и брату как-то подарили электронных зверей, - голос его нарушил солнечную тишь. – Макс поиграл и бросил, а я влюбился в них без памяти. Сперва игрался, потом начал сам собирать. Делать себе механических друзей. - Он тщательно упаковал блок питания. – Я тогда разобрал и свинтил обратно всех бытовых роботов в доме. Потом взялся за промышленных. Когда добрался до космической робототехники, понял, моё.
Абакумов привинтил крышку, запечатав корпус, и принялся прилаживать его поверх шара. Будто надевал стакан на мячик. Я смотрел во все глаза.
- А ваши родители об этом что думали?
- Были только за. Чем бы младший сын ни тешился, лишь бы первенцу дорогу не переходил. Большой бизнес, Янош, такой большой, что проникает даже в семью.
- Вы так говорите…
- Ты бы на моём месте тоже ревновал. Металлургический концерн  меня не прельщал, но быть вторым номером для самых близких врагу не пожелаю. Я уехал учиться за границу, работал в международном проекте и не думал, что когда-нибудь сюда вернусь.
«Стакан» был теперь надёжно насажен на подвижную сферу. Я всё ещё не понимал, что это такое. Абакумов через разъём на корпусе подсоединил робота к компьютеру. На экране потекли колонки цифр и команд. Программирует, догадался я.
Повисло молчание, только экран потрескивал. Конец истории я и так знал. Наверно, надо было придержать язык, но я не смог.
- Говорите, не рвались в воротилы. Почему тогда вернулись и возглавили концерн? Не послали всех к чёрту?
- Янош, за твои вопросы в лоб тебе когда-нибудь дадут туда же, - сказал Абакумов.
- Простите.
- Ладно, - он помолчал. – Именно так я и думал поступить, послать к чёрту. Пока не увидел мать. Она с отцом была два сапога пара, такая же несгибаемая, но на похоронах при всём народе рыдала над покойниками. Друг семьи предал нас, пытался отгрызть от концерна кусок. В общем, всё летело под откос. Я тогда понял: брошу мать – и мои роботы мне навеки встанут поперёк горла. Иногда со стороны кажется, что выбор есть, но, на самом деле, его нет.
Руки его быстрей замелькали над клавиатурой, робот по-прежнему не подавал признаков «жизни».
- Выходит, ваше нынешнее дело вам не по душе?
- Вовсе нет! Я  доказал, что умею строить не только машины, но и людей. Дал супостатам по зубам, взял вожжи концерна в руки. Попервости надо мной потешались, теперь – ищут моего расположения. Быть лучшим чертовски приятно. Ну да ты знаешь.
Я знал, но в страсти моей к ристболу, помимо гордости и амбиций, было что-то ещё – светлое, родом из детства. А у него? Я ломал голову, как спросить, когда Абакумов объявил:
- Готово!
Робот поёрзал взад-вперёд, балансируя на шаре. Я взглянул на несуразное создание с сомнением.
- Ох ты, забыл! - Абакумов схватил робота и исчеркал пластиковый корпус взмахами маркера. – Дизайн, конечно, деревенский, но чем богаты.
Вместо «стакана» на меня теперь смотрела серьёзная котовья рожица в круглых очках. Сенсоры напоминали ушки, единственный манипулятор вполне годился на роль хвоста. Повинуясь команде, робот сделал круг по столешнице и снова застыл на месте. Учёный кот на моноцикле да и только!
- Это что? – спросил я.
- Шаробот, робот на сферическом колесе. Чертовски подвижный и почти вездеходный. Он до тебя повсюду доберётся.
- До меня?! Зачем?
- Сейчас увидишь. – Абакумов бросил взгляд на часы, вид у него был прохиндейский.
Я подпрыгнул, когда динамик запищал:
- Милостивый княж! Соблаговолите принять, - он выдал тарабарщину из моего рецепта. – Одна пилюля со стаканом тёплой воды. Моё почтение! - робот муркнул и умолк.
Я тоже лишился речи.
- Я вбил в него твои лекарства и график, когда их принимать, - сказал Абакумов. – Теперь не пропустишь. А забудешь, так он через сенсорную систему тебя под землёй найдёт и напомнит.
- Вадим Александрович!..
- Что такое? – невинно поинтересовался тот. – Штука полезная. Потом можно будет под что-нибудь другое перепрограммировать. Держи!
Робот был лёгкий и тёплый, и до уморы походил на важничающего толстого котика. Я крепился изо всех сил, а потом не выдержал и прыснул так, что пригревшаяся на коленях Зёбра едва не свалилась на пол.
- Ну вы даёте! Шаробот! Да это шарокот!
- Вот и окрестили! – Абакумов тоже расхохотался, не сводя с меня глаз. – Говорю же, он полезный. Впервые вижу твой смех.
Остаток дня Абакумов показывал мне дом и парк. По аллее мы дошли до берега океана и с высоты заросшей акациями мраморной лестницы  полюбовались барашками волн, что с шорохом набегали на пустынный пляж. Несмотря на подаренного шарокота, я всё ещё чувствовал себя не в своей тарелке. Кто я тут? Как себя вести?
Ужин накрыли в гостиной. Когда, не спрашивая разрешения, я налил себе вина, Абакумов зыркнул, но промолчал. Ветерок из распахнутого окна, будто играя, подкидывал на его лбу тёмную прядь.
- Вадим Александрович! Я, правда, вам нравлюсь?
Лицо Абакумова окаменело.
- Ты забыл, что мне обещал?
- Нет! Вы не поняли! Я вас не домогаюсь. – Абакумов поперхнулся. – Но вы читали мой дневник и всю мою изнанку теперь знаете, а я ваши мысли – нет. Это несправедливо.
Минуту комнату наполнял звон вилки и стрёкот ночных цикад.
- Ты мне нравишься, - наконец произнёс он. – Правда.
- А что именно вам во мне нравится?
- Больше всего – такт и отсутствие настырности.
- Ну скажите всерьёз. Пожалуйста.
Я затаил дыхание. Абакумов был магнитом, к которому не могло не тянуть, но он-то что во мне нашёл. Я не представлял, чем могу приглянуться, кроме игры в ристбол.
Подумав, я сказал это, и Абакумов потемнел.
- Никогда так не говори, Янош. Знай себе цену. Ты прямой и отважный, что редкость, с божьей искрой, что ещё реже. Как только я тебя узнал,  почувствовал в тебе колдовство.
- Колдовство? По правде, когда я в ударе, сам что-то такое ощущаю. Кажется, могу взглядом забивать.
- Я не про ристбол.
- А про что?
- Ты верен мечте. Другие отрекаются, ты – проходишь сквозь стены.
- Бросьте! Я обычный, даже хуже. Где остальные идут и глазом не моргнут, все углы пересчитаю.
- Есть такое, - расхохотался Абакумов. – Одно другому не мешает, Янош. Одно другому не мешает.
Я не знал – то ли обидеться, то ли рассмеяться с ним вместе. Притих в замешательстве, когда Абакумов оборвал смех и перегнулся ко мне через стол. Тёплая ладонь его легла на мою. Пахло кофе, вином и ночными цветами за окном, и всё равно я почуял в воздухе горьковатую ноту чабреца. Пускай Абакумов отнекивается, - я найду его по запаху в кромешной тьме.
- В этом доме так давно никто не жил, кроме меня и кошки, что даже эхо протухло, - произнёс он. - Побудь со мной, отдохни, наберись сил. Пусть это лето будет для тебя счастливым.
Сердце колотилось часто-часто. Абакумов так и не сказал, – кто я ему и что дальше, но из груди моей вырвался вздох, узел внутри распустился. Шелестела тёмная листва, звенели цикады, и мотыльки купались в золоте ламп. Царило лето, и я хотел счастья.
С того вечера я бросил терзаться о будущем и принял, что есть. Отдых вправду был ещё как нужен: после трудного сезона и душевных смут накрыл отходняк – я спал, как сурок, и ел, будто не в себя.
Абакумов собирался взять отпуск, но пока каждый день уезжал по делам в город. Я вставал чуть свет, чтобы позавтракать с ним, а потом полз досыпать в садовом шезлонге на заднем дворе. Когда полуденная жара допекала, перебирался в прохладу дома. Кормил Зёбру, обедал сам и зарывался в книжные недра библиотеки. «У тебя есть литературная жилка, - как-то проронил Абакумов. – Читай больше». Дни напролёт я глотал романы один за другим, погружаясь в вымышленные миры.
Дом Абакумова вправду был местом уединённым. Охрану я почти не видел, разве что среди деревьев мелькнёт силуэт в форме. Внутри – дорогущие бытовые автоматы и само собой шарокот. Он прикатывал донельзя важный, в лапке-манипуляторе – стаканчик с водой и лекарства. От его писка: «Милостивый княж!» я хохотал до упаду. Зёбра, мирно дрыхнувшая в нагретой луже солнечного света, впадала в ажитацию и приходилось спасать учёного кота от нападок неучёной полосатой кошки.
Под вечер возвращался Абакумов. Переодевался, меняя строгий костюм на ковбойского вида джинсы и рубашку, и мы до темноты гуляли по парку, перекидываясь словами о том, как прошёл день.
После ужина, если его не донимала работа с документами, смотрели кино или сидели в библиотеке. Я рылся в старинных книжках с гравюрами, Абакумов – висел на сайтах, где транслировали видео с межпланетных зондов, или копался в микросхемах. В свете ламп густая копна его волос, падавшая на лицо, отливала иссиня-чёрным. «Что?» - он поднимал глаза и улыбался. Я отвечал: «Ничего», и тогда он улыбался ещё шире.
Абакумов раскрывался с неведомой мне прежде стороны. Любил смеяться и балагурить, носил клетчатые рубашки и шастал по дому босиком. Приходилось напоминать себе – он старший, чтобы не поддаться чувству, рядом пацан-ровесник. Друг, о котором я раньше только мечтал да читал в книжках. Может, так и есть. Может, иного не надо.
Когда я смотрел на него, не мог перестать слышать музыку – так явственно, что, знай ноты, написал бы сонату для лютни и флейт. В какой момент посреди светлой мелодии загрохотали жаркие басы?
Когда я отъелся и отоспался, то взялся оленем носиться по парку, чтобы не растерять форму. Невдалеке от дома нашлась огороженная ристбольная площадка – судя по размерам, детская, а в библиотечных закоулках мне как-то попался литой жёлтый мяч.
- Ого! Да это раритет. – Абакумов подкинул мячик на ладони. – Помнит ещё наши с Максом баталии.
- Вы с тех пор не играли? Небось, разучились, - поддел я.
- А вот посмотрим.
Бросок у него оказался мощный и хлёсткий, меткость – не ахти. Я заколотил мяч с другого края площадки, Абакумову пришлось прорываться поближе. Я поставил корпус, и он наскочил  на меня.
- Чёрт! Какой ты крепкий.
- А то! Как-никак профи. Зря что ли вы мне деньги платите?
- Так ты за мои же деньги мне бока мнёшь?
- Одно ваше слово, босс, и я поддамся.
Абакумов шутливо зарычал и наехал танком. С минуту мы бодались, топчась на месте. На коже выступила горячая испарина. Наконец я всё-таки сыграл в поддавки. Он с победным кличем рванулся вперёд, и мяч, пронзив кольцо, вздыбил защитную сетку.
- Видал, мелкий? Есть ещё порох в пороховницах.
Абакумов подмигнул мне и нагнулся за мячом. Когда ткань свободных брюк на миг натянулась, ответная шпилька вылетела из головы. Он выпрямился, и я отвёл вороватый взгляд. В висках стучали барабаны.
Вскоре мне утёрли нос - в плавании. Ещё в начале Абакумов настоятельно попросил меня не лезть в воду, пока последствия сотрясения не пройдут, и я не стал перечить. Курс лечения завершился, шарокот притих под кроватью, насупленный из-за новой и прозаичной роли будильника, и как-то за завтраком Абакумов сказал:
- Ну и жара. Сходил бы ты искупаться.
- У вас ведь теперь отпуск. Идёмте вместе!
- Пойдём, - после паузы ответил он. – Пригляжу за тобой.
Высоченные платаны скрадывали обзор, а йодистый ветер уже врывался в ноздри. Парковая гущь расступилась, и вслед за Абакумовым я сбежал по нагретым ступеням к пляжу. Там не было ни души, чайки при виде нас взвились в воздух и с резкими криками заметались над прибоем.
- Океан под боком, а толку. - Абакумов скидывал одежду прямо на песок. – В этом году ни разу ещё не плавал.
Он повернулся ко мне. Яркое солнце вызолотило его кожу – смуглую и из-за примеси восточной крови почти гладкую. Видать, всё в гриву пошло, подумал я.
- Янош! Чего держишь штаны как флаг? Никто их не сопрёт.
Абакумов ухмыльнулся и мазнул по мне взглядом. Помчался, переступая длинными ногами, к воде и бросился в волны, подняв тучу брызг. Поплыл стремительно и мощно, как плавают те, кто вырос на побережье.
- Да тут парное молоко, - донёсся сквозь грохот прибоя его голос. – Айда наперегонки!
Наперегонки не вышло. На воде я держался уверенно, вот только плавал – как заправская собака. Бултыханья в северной речушке, чего взять. Кое-как перешёл на косенький кроль и погрёб следом, но понял – не потяну.
- Вадим… - я закашлялся солёной водой. – Подожди… те!
Пенные взмахи впереди замедлились, потом прекратились. Абакумов дождался, когда я подплыву, и подбодрил улыбкой. Заскользил рядом неспешным брассом. Поджарое тело его светилось сквозь зеленоватую толщу.
- Пожалуй, хватит, - он остановился. – А то возвращаться далеко.
- Я могу ещё.
- В другой раз, Янош.
Абакумов, раскинув руки, держался на воде вольготно, как на край ванны откинулся. Барахтаясь, я подобрался ближе.
- Устал? Ляг на спину, посмотри в небо.
- Не-а.
- Что не-а? Не устал?
- Чего я в небе не видел. Я хочу смотреть на вас.
Уголки его губ задрожали от смеха.
- У меня что, на лбу клякса?
- Может, и клякса.
Я дотронулся до мокрой чёрной прядки на его виске. Он перехватил мне руку и с такой силой надавил на плечо, что я, пуская пузыри, ушёл под воду. Вынырнул, глотая воздух.
- Не мельтеши, я тебя держу. – Меня перевернули на спину, поддерживая под шею и поясницу.
- Чего вы…
- Глазей на облака, рыженький.
Облака заслонило его лицо. Солоноватые губы его жёстко прихватили мои. Язык проник в рот, задвигался во мне. Он неожиданности я взбрыкнул, подняв тучу брызг, что обрушились на нас сверху. Абакумов засмеялся, но отпустил меня, только когда круги пошли перед глазами.
Я с шумом втянул воздух, молотя по воде руками, и проморгался. Над нами в вышине, расправив белоснежные крылья, парила чайка. Подглядывала, зараза.
Когда возвращались через парк, Абакумов вышагивал как ни в чём ни бывало, я - едва держался, чтобы не лапать его. Прохладный душ не остудил. Я горел и трясся, как в лихорадке. Тогда, в больнице, Абакумов велел мне не бежать впереди паровоза. Пора бы его паровозу уже приехать.
Спальня Абакумова находилась на том же этаже, что моя гостевая, дальше по коридору. Прежде я к нему не заходил. Была не была!
- Вадим… - я постучал и сунулся внутрь. – Можно?
- Проходи, Янош.
Абакумов лежал на кровати, голый по пояс, в руках – экран «салфетки». На полу валялось полотенце, из ванной тянуло влажным душистым ароматом.
- В ногах правды нет. Садись.
Он не сказал куда, и я присел на край кровати. Когда Абакумов не одёрнул, вытянулся с ним рядом. Сердце ухало в горле. Кровать была широченной, я таких прежде не видел. «Сексодром» пришло на ум бесстыжее слово, и я вспыхнул до кончиков ушей.
- Что скажешь? – Абакумов отложил «салфетку» и взглянул на меня.
Я проблеял что-то о погоде, планах на завтра. Мысли крутились вокруг одного и того же, и наконец я произнёс:
- Всё хотел спросить. Когда ты… когда вы поняли, что, ну, в общем, того…
- Предпочитаю парней? – помог он.
- Ну да.
- Кажется, всегда знал, - спокойно ответил Абакумов. – Помню, в детстве разглядывал репродукцию микеланджеловского  Давида, и сердце так сладко замирало. Когда учился в старших классах, втрескался в кузена, что приехал погостить на каникулы. Слава богу, он не заметил, ухлёстывая за окрестными барышнями, а вот родители – да.
- И что?
- Многое мог бы я им предъявить, но не это. Приняли, какой есть.
- Круто.
Повисла тишина. На потолке горели полосы вечернего солнца. Абакумов опёрся на локоть и повернулся ко мне.
- А у тебя что?
- Я тоже всегда знал, только не понимал. Такое бывает?
- Ещё как.
- Мне лет десять было, когда старшие пацаны просветили. Мол, иногда дядя любит дядю. Я та-а-ак поразился. Подробностей недодали, я ходил и думал: интересно, чем это они занимаются после того, как поцелуются? – Я помолчал. – Никаких идей не было.
Абакумов издал невнятный звук.
- А теперь?
- Ну, после килотонны порева, что я посмотрел, тайн уже нет.
- Подковался?
- Угу, теоретически.
Абакумов отвернулся, спрятав лицо, затем прыснул и заржал так, что стёкла затряслись. Я обиженно глядел, как он в экстазе колотит ладонью по кровати.
- Чёрт! Не сердись, Янош. Ты бываешь таким забавным. – Он вытер глаза. – В жизни столько не смеялся, как за этот месяц.
Я рывком сел, таращась на него. Я-то думал, он всегда живой и падкий на веселье. Выходит, не всегда. Не со всеми. Только со мной. Дыхание перехватило, но сказал я совсем другое.
- Это что, наезд? Вы… ты меня обидеть хочешь, да?
-У-у-у, - Абакумов состроил козу.
- Ах, так!
Я подобрался к нему и прыгнул, пытаясь подмять. Абакумов тотчас скинул меня и с притворной руганью включился в возню. Мы катались по кровати, пыхтя и стараясь оказаться сверху. Абакумов явно занимался не одним лишь плаванием, и вскоре я ушёл в оборону, едва выдираясь из его захватов. Он на глазах заводился, перестал в шутку браниться, тяжёло дышал и действовал всё жёстче, валяя меня по кровати.
Наконец меня уткнули носом в скомканное покрывало и надавили на плечи, не позволяя подняться. Сила словно вытекла из тела, ставшего горячим и податливым, как воск, но я всё же попробовал лягнуться.
- Баста! Моя взяла. - Абакумов нажал крепче, а потом вдруг лёг на меня сверху, придавив всем своим весом матёрого лосяры. Я охнул.
- Прости, - он будто опомнился. – Переборщил.
Приподнялся, давая мне выбраться, но я схватил его за запястье.
- Нет! Полежите на мне.
- Что?
- Лягте на меня. Пожалуйста.
Через пару долгих мгновений он медленно опустился, вжав меня в матрас. Его тело поверх моего, бёдра между моих раздвинутых ног. Абакумов просунул руки мне под грудь и крепко меня стиснул, будто спеленав.
- Как ты, Янош?
- Всё хорошо, - выдавил я.
Чтобы вдохнуть, надо было приподнять тяжесть его веса. Вдох с натугой, выдох. Абакумов едва заметно покачивался на мне. Вверх-вниз, вдох-выдох. Будто у нас тело одно на двоих, и дыхание – тоже на двоих. Я прикрыл в истоме глаза. Вдох-выдох. В ягодицы упёрлось твёрдое.
- Довольно, - хрипло произнёс он. – Я тебя совсем придавил.
Абакумов скатился с меня и, тяжело дыша, растянулся рядом. Зрачки его расширились, когда я, не медля, вскарабкался на него.
- Теперь моя очередь, не всё же вам на мне валяться.
- Каков шельмец! Сам ведь просил.
Он схватил меня за пояс и замер, будто не зная, что делать – скинуть или нет. Горьковатый запах стал острей, в голове у меня мутилось. В это мгновение бёдра мои дёрнулись, впечатываясь в Абакумова, затем ещё раз и ещё. Это произошло так внезапно и непроизвольно, что я обомлел.
- П-прости.
- Всё в порядке, Янош.
Я сполз с него, и вдруг забился о кровать. Возбуждение захлёстывало, подчиняя вечному ритму.
- Ох, чёрт! – Я не мог остановиться. – Вадим! Вадим, ну пожалуйста!..
Абакумов вскочил и склонился надо мной.
– Ш-ш, сейчас помогу. Не бойся.
Мне было море по колено, я глазом не моргнул, когда он одним движением спустил с меня штаны вместе с бельём. Член выскочил колом, красный и налитой.
- Ладный красавчик. А тут что?
Когда он беззастенчиво схватил меня за зад, я застонал, крутясь под его руками.
- Вадим, ну же!
- Сейчас всё будет.
Что?! Что будет? Абакумов поднял меня, усадил и, держа за пояс, прижал спиной к себе. В копчик снова упёрся твёрдый предмет, но в эту минуту собственный член заботил меня куда сильней.
Не в силах больше терпеть я потянулся к нему, чтобы подрочить.
- Не трожь! – Абакумов шлёпнул меня по ладони.
Взял мой член в правую руку, сжал и рывком провёл снизу вверх. От одного вида смуглых длинных пальцев на моей плоти меня едва не разорвало на тысячу клочков. Бёдра сами подались навстречу, ритм внутри нарастал. Я шипел сквозь зубы, вскрикивал и выгибался дугой, наплевав, как выгляжу со стороны.
Одной рукой Абакумов крепко держал меня за талию, прижимая к себе, другой – всё быстрей двигал по члену. Когда я подошёл к грани, вдруг впился мне в рот, лишая дыхания. Я замычал и что было сил толкнулся ему в кулак. Белёсые брызги разлетелись по покрывалу.
- Ну что, полегчало?
- Да-а-а…
Я студнем растёкся в его руках, обмякнув. Абакумов, напротив, был крепкий и твёрдый. Тяжёлое дыхание его над ухом перекрывало моё. Я опомнился и завозился.
- Давай… - Потянулся к резинке его брюк.
- Нет! – Он перехватил мне руку. – Не надо, Янош.
- Почему?!
Он быстро поцеловал меня и, отстранившись, поднялся с кровати. Дверь в ванную закрылась, донёсся грохот пущенной со всей дури воды. Я ошарашено уставился на запертые створки. Чего это он?!
Встал с мятой постели и навернулся, забыв про спущенные штаны.
Восторг затмил непонятки. Условности отброшены, это главное. В последующие дни я пребывал на грани буйного помешательства и лез к Абакумову при каждом удобном случае. Вначале он просто отзывался, но вскоре дал себе волю и сам стал то и дело меня зажимать. Целовал, гладил, ворчал и смеялся, раздевая меня, отвешивал смачные шлепки и отдрачивал так горячо, что у меня искры из глаз сыпались.
Я целовал и лапал его в ответ, но большего он по-прежнему мне не разрешал. Да и сам застрял на дрочке, а мне напрашиваться на кое-что посущественней было чуточку боязно. В конце концов, у Абакумова опыт, ему видней. Может, не надо гнать коней. Может, всему свое время.
Я часто подходил к нему и дотрагивался, просто чтобы убедиться, это не сон, это взаправду, я имею право. Всякий раз когда он улыбался в ответ, я был готов рехнуться от счастья. Абакумов тоже выглядел довольным донельзя, проводил со мной всё время, когда его не отвлекали дела, и открывался, впуская в свой мир.
Как-то вечером, когда после ужина мы по обыкновению валялись на его кровати, он показал мне свой семейный альбом – снимки в «салфетке».
Мать, похожая на поседелую валькирию. Сёстры-близняшки в школьной форме, воспитанию которых, отойдя от бизнеса, та себя посвятила. Покойные отец и брат-наследник - разновременные копии друг друга. Абакумов пошёл в ту же масть – высокий, смуглый и тёмный, но в чертах явного сходства не было, и я почему-то испытал облегчение.
Абакумов долго смотрел на их фото.
- Кто бы мог подумать, - наконец сказал он. – Кто бы мог подумать, что всё переменится в один миг, для всех, навсегда. Впрочем, ты знаешь.
Я вспомнил родителей – далёкие тени в памяти – и прижался к нему. Абакумов погладил меня по плечу. Молчал пустой дом, из которого он когда-то бежал, чтобы потом вернуться в разорённое гнездо и нести перед семьёй свой долг.
- Что-то я тебя занудил. - Абакумов встряхнулся. – А кого ж мы пропустили-то, а? Главного члена семьи!
Зёбра с края кровати мяукнула в подтверждение. В последнее время я попирал её прерогативы - отлавливал и выставлял из комнаты всякий раз, когда мы тешились с Абакумовым. Тот хохотал до упаду над моей стеснительностью перед кошкой.
Абакумов открыл папку «Кошака-полосака», и следующую четверть часа мы бессовестно хихикали над фото Зёбриных поз и ужимок. Незаметно обе руки Абакумова перекочевали на мою талию и зад, и проматывать снимки пришлось мне. Я вертелся и подставлял шею под его губы, когда фото закончились.
- Давай ещё чего-нибудь посмотрим, Вадим.
Взгляд мой упал на папку с названием «Енотик».
- Ого! У тебя был енот?! Ну-ка, ну-ка.
- Янош! Не смей!
Но я, открыв папку, уже щёлкнул по первой фотографии – и обмер. Светлая шевелюра, чёрные брови, серые глаза и острый подбородок. На меня, лукаво прищурясь, смотрел парень в берете, которого я когда-то видел на фото с Абакумовым в бульварной газетёнке.
- Не ройся в моих файлах. – Абакумов, утратив весёлость, отобрал у меня «салфетку» и закрыл махом все «окна».
- Извини… Кто это?
- Друг.
- Что за друг?
- Ты его не знаешь.
- Миленькие у тебя друзья. – Я знал, что надо было заткнуться, но не смог.
Абакумов смерил меня тяжёлым взглядом.
- Иди к себе, Янош. У меня есть дела.
- Вадим!..
- Ты слышал, что я сказал. – Он отвернулся.
Я метался по своей комнате и скрежетал зубами. Енотик!.. Он звал его Енотик! Я узнал место, где сделали снимок, - один из интерьеров дома. Беретный когда-то жил здесь. В прошлом, да. Вот только чего Абакумов так взбесился, если всё у них в прошлом?!
Я постелил постель и битый час крутился под простынёй, когда дверь без стука отворилась, и в комнату вошёл Абакумов. Постояв, присел на край моей кровати, из коридора падала полоса света.
- Ну, не притворяйся. Знаю, что не спишь.
- Вам чего?
- «Вам»? Давно ли. - Не получив ответа, он произнёс: – Я жалею, что тебя обидел. Прости меня, Янош.
Сердце дрогнуло, оттаивая.
- Вадим! Поцелуй меня.
- Я сделаю лучше.
Абакумов откинул простынь, сдёрнул мне плавки и, отведя свои космы, склонился. Когда я отдышался после небывало яркой разрядки, то изо всех сил обнял его и поцеловал, попробовав собственный терпкий вкус. Полез ему в брюки. Ну уж теперь-то…
- Не надо, Янош.
Меня аж затрясло.
- Почему?!
- Когда я ублажаю тебя – ещё туда-сюда, наоборот - будет нехорошо.
- Да чем же?!
Он не ответил, и меня прорвало:
- В трахе, по-вашему, кто кого ублажает? Хочу знать, можно ли надеяться на что-то, кроме детской возни за гаражами.
- Давай пока обождём. Идёт?
- Нет! Достали эти кошки-мышки. Возьми меня! Сейчас! Ну! Я хочу!
От злости я потерял тормоза, но Абакумов меня не осадил.
- Ты не понимаешь, рыженький, - сказал он. – Не понимаешь, по какому тонкому льду мы идём.
Он поцеловал меня и вышел, прикрыв дверь. В комнате повис полумрак. Я лежал и ничего не понимал. Твою мать! Мало мне было беретного. Что ещё у Абакумова в голове?! Я точно знал – никаких законов мы не нарушаем, так в чём дело.
За раскрытым окном трещали цикады, пахло ночной росой. Волна возбуждения снова окатила меня. Да если бы Абакумов чувствовал хоть половинку моего – вломился бы сейчас в комнату, сунул носом в подушку и отодрал в хвост и в гриву. От этой картины меня подбросило. Как в ответ в коридоре раздался шорох.
Я вскочил и рывком распахнул дверь. Зёбра сверкнула глазищами и, задрав хвост, потопала дальше по своим ночным кошачьим делам.

- 12 –

Назавтра Абакумов держал себя как ни в чём ни бывало, и я тоже пытался изо всех сил. Утром пошли купаться. Когда, срезая путь, свернули с аллеи на выложенную плитами тропку, он зашагал впереди. Придержал хлёсткую ветку азалии, чтоб не стегнула меня по лицу, и улыбнулся через плечо.
В груди сладко замерло. Сколько времени прошло, а никак в голове не уложится – я всё-таки ему нравлюсь. Дико вспоминать, какой мороженой рыбой я жил прежде, до встречи с ним. Тем сильней теперь донимал призрак угрозы, что сквозил в летнем роскошном дне. Я не хочу потерять его, не могу, и должен понять, что происходит.
У Абакумова шёл отпуск, впрочем довольно условный. Он часто проверял электронную почту, отвечал на письма и звонки, запирался у себя в кабинете и торчал там подолгу, занимаясь делами. Я относился к этому философски – у всех своя работа, я вот наматываю круги по парку и стучу на площадке мячиком, чтобы не растерять форму.
В один из дней - где-то через неделю после нашей недоссоры – мы собрались на прогулку. Абакумов, взглянув на часы, сказал мне чуть обождать, ушёл в свой кабинет и как сквозь землю провалился. Я мерил шагами холл, а его всё не было.
Когда, не вытерпев, я поднялся к нему и неуверенно постучал, изнутри донёсся голос. Я вошёл и застыл – Абакумов был не один. Мужчина в тёмно-сером костюме вскинул на меня острый взгляд.
- Простите. – Я попятился.
- Всё в порядке, - очень спокойно ответил Абакумов. – Я сейчас спущусь.
- Добрый день, Янош, - сказал вдруг тёмно-серый.
- Здравствуйте…
Чёрт, он меня знает. Откуда этот хмырь взялся?! Я  наконец заметил на столе полусферу проектора голографической связи, и мне стало не по себе – не люблю эти новомодные штучки. Будто с приведением поздоровался.
Я вышел, продолжая спиной чувствовать пристальный бестелесный взгляд, и притворил дверь. Не до конца.
- Что Нойман тут делает? – в тоне тёмно-серого сквозило напряжение, и я притих, навострив уши.
- Гостит, - ответил Абакумов.
- Или живёт?
- Не твоё дело, Артур.
- Так это то, о чём я подумал?! – взвился тот. – Что у тебя в голове, Вадим? Партия в предвыборном периоде, мы рвём жилы за рейтинг, и если пресса пронюхает, что ты…
- Что я – что? – рявкнул Абакумов. – Нойману некуда было податься на лето, я пригласил его к себе. У меня, знаешь ли, есть право звать гостей.
- Гостей?..
- Именно!
- Ладно, извини, - после паузы сказал тёмно-серый. – Парень на тебя так смотрел, что… Гостит, да. Участие в судьбе юной звезды спорта похвально в глазах публики, но прошу, будь осторожен. Про тебя многие в курсе, не дай повода для подозрений.
- Всё под контролем.
Голоса стали глуше, и я с колотящимся сердцем сбежал вниз.
Выборы, значит. Но при чём тут я? Мне вспомнилась другая предвыборная гонка. Тогда из пересудов воспитательниц в приюте я как-то узнал, что на одного кандидата вывалили компромат: тот изменял жене. Супружеская неверность не преступление, вот только популярность его накрылась медным тазом. Похоже, абьюз, про который говорил Абакумов, проступок того же рода. Похоже, близость со мной, выйди наружу, его опорочит.
- Прости, что вломился, - сказал я, когда Абакумов спустился в холл.
- Ничего страшного, - лицо его было непроницаемо. – В другой раз всё же стучи громче.
- Непременно. А кто это был?
- Артур? Он политик, глава штаба прогрессистов – и мой друг. Были вопросы по избирательной кампании. Ну что, идём?..
В этот раз Абакумов гулял, будто работу работал, думал о чём-то своём. Впрочем, я тоже. На обратном пути ему сказал:
- Вадим! Я хочу в город съездить, проветриться.
- Конечно, поезжай. – В спутники он не набивался. – Чего сиднем сидеть. Вот только… - Абакумов замедлил шаги. – Если встретишь знакомых, не афишируй, что живёшь у меня. Идёт?
- Как скажешь.
Просьба его сидела занозой, когда на другой день, вызвав  воздушное такси, я отправился в путь. Под днищем машины стелилось побережье – в зелени парков и с редкой россыпью белокаменных вилл. Потом впереди заблестело устье реки, и жаркое марево на горизонте оформилось в башни и купола столицы.
Я вылез из такси в Предсердии, посреди запаха кофе из бессчётных кофеен и треньканья уличных музыкантов, и остался стоять, не зная, куда податься. Я придумал поездку в город, чтобы побыть одному и всё обмозговать, вот только в голове было – шаром покати.
Группки туристов спешили в сторону центра – к парламентскому дворцу, и я двинулся следом. В небе, белее кучевого облака, парил алебастровый купол парламента. На площади перед ним – прорва туристов, праздношатающаяся молодежь и стаи воркующих голубей. Я побрёл по нагретым на солнце плитам, глазея по сторонам. Интересно, что подумают все эти люди, узнай они про меня и Вадима…
- Янош! Здорово!
От кучки парней с пивными банками в руках отделилась фигура и устремилась ко мне.
- Марек?..
Бритый череп, чёрная майка и, несмотря на жару, увесистые ботинки из кожи – я едва узнал бывшего соседа по комнате.
- Дай пять, чемпион! – громко произнёс тот и, напоказ тряся мне руку, покосился в сторону примолкшей компании.
- Спасибо, Марек. «Алмаз» чемпион, так что и ты тоже.
Марек поскучнел.
- Ты разве не в курсе?
Выяснилось, ещё по весне его отчислили из молодёжки за «бесперспективность». Я тогда был захвачен играми и своей драмой, и отчисление его прошло мимо меня. Марек потыкался в другие столичные клубы, но пока без успеха.
- Что же ты делаешь? – спросил я.
- Перехватываю копейку то тут, то там. Караулю шанс!
- Ясно…
Бритые на бортике фонтана тянули пиво, поглядывая на нас.
- Это чистильщики, да?
- Ага. – Марек оживился. – Мировые парни!
Чистильщики, выходцы с городских окраин, балансировали на грани закона, дерясь с приезжими и колошматя витрины магазинчиков, где задирали цены. Поговаривали, вожаков их подкармливает власть.
- Мы тут с утра на митинге были, - продолжал Марек. – Наорались до одури.
- За кого митинг?
- Ясное дело, за Лигу хранителей. Против прогов и прочих гомиков.
Я как раз достал из рюкзака бутыль с водой и едва не поперхнулся.
- Чем они тебе насолили?!
- Гомики-то? Пусть живут, но гейские браки, что проги продавливают, дерьмо. Не должно такого быть.
Марек помолчал.
- Болтают, Абакумов тоже из этих. Было дело, светился с каким-то патлатым, не то дизайнером, не то фотографом.
Енотик!.. Сердце ёкнуло. Не торопясь, я убрал бутылку и поднял взгляд.
- Вадим Александрович ни при чём, что тебя отчислили.
- Походу он меня вообще не знает, - сквозь зубы ответил тот. – Вот только Абакумов в первых номерах списка прогов. Если он тот, что про него говорят, не хрен ему делать во власти.
Я не нашёлся, что ответить. День склонялся к вечеру, исчерна-синие тени от скульптур на стилобате парламента прочертили площадь.
- Мне пора, Марек. Держи. – Я протянул ему купюру. – На пиво тебе и твоим… соратникам.
- Вот спасибо! – обрадовался тот. – А ты всё на базе? Или хату снял?
- Пока нет. Гощу у друга.
- У кого это?! – округлил он глаза. Не было у меня друзей, и Марек это знал.
- Ну, бывай!  – Я заторопился прочь.
Вслед донеслись пьяноватые выкрики. Когда я обернулся на миг, тощий парень в косухе – по виду главарь – панибратски помахал мне рукой.
Пока возвращался, сидя в кабине авиетки, чего только не передумал. Марек… С ним случилось то, чего я сильней всего страшился, когда год назад ехал в столицу. Окажись я тогда один посреди огромного города – не знаю, что стал бы делать и к кому бы в итоге прибился, чтобы выжить.
Я не мог его осуждать, но разговор с ним довершил картину и наполнил страхом. Пока я летний гость в доме Абакумова, мы ещё под прикрытием, но что потом? Зачащу к нему – заметят и заподозрят. Что будет, если наша тайна выйдет на свет?
Я представил, как шушукаются в команде, и под ложечкой засосало. Наверно, я смогу это пережить, вот только для Абакумова ставки куда выше. Времена официальной гомофобии миновали, но хранители ухватятся за мой возраст и подчинённое положение, чтобы прищучить оппозиционеров, показать всем их «распутство». Многие порядочные люди от них отвернутся, а есть ещё злобная накипь из тех, что науськивает Марека. Абакумову не отмыться.
 Авиетка стремглав летела домой, но  стало ясно: спрятаться в платановом рае навеки не выйдет. Надо что-то решать.
- Я заждался, - сказал Абакумов, обняв меня. - Есть хочешь? Давай ужинать.
Гостиная тонула в вечернем медовом свете, таком густом, что хоть ложкой черпай, но нервный холод в груди – не проходил. Я без аппетита ковырялся в тарелке.
- Что с тобой, Янош? Ты какой-то смурной.
- Устал в городе. Шум, гам, толпень.
- Ну, ничего, - улыбнулся Абакумов. - Зато тут тихо, как на краю света.
Я взглянул на него и, набрав в грудь воздуха, решился.
- Вадим! Ты пригласил меня  погостить летом. Что будет, когда лето закончится?
Улыбка его потухла.
- Я думал обсудить это позже.
- Обсудим сейчас. Что не так? – настаивал я, зная ответ.
- Что ж, давай начистоту. – Абакумов со стуком поставил чашку и, помолчав, произнёс: – Наши отношения касаются не только нас, вот что не так, Янош. Ты несовершеннолетний, мой подопечный и сирота. Не будь я сам замешан, первый бы сказал, история нехорошая. Просочись что в прессу, грянет гром. Это в любое время скверно, а теперь ещё выборы на носу. Охранышы, случись что, раскрутят дело на всю катушку. Нам нельзя подставляться.
- Что это значит?
- Ближе к осени придётся жить порознь, чтобы не искушать судьбу. После выборов, когда всё устаканится, и если ты будешь не против, - Абакумов исподлобья посмотрел на меня, - мы снова будем встречаться. Втайне.
Я предвидел такое, но сердце сжалось. Мы не делаем ничего плохого и должны прятаться, точно какие-то крысы. Я молчал.
- Мне тоже это не по душе, - сказал он. – Никогда не размахивал своей частной жизнью, но и не тихарился нарочно. Вдвойне муторней, что приходится впутывать в это тебя. Но я не вижу других путей.
- Почему нет? Сиротство моё не изменить, но ведь я не навеки несовершеннолетний. Ещё я могу перестать быть твоим подчинённым. – Я собрался с духом и произнёс: - Уйти из «Алмаза».
- Уйти? – напрягся Абакумов. – «Алмаз» чемпион, любой переход будет понижением. Слишком большая жертва с твоей стороны.
Мне не улыбалось переходить в другой клуб, но иначе никак не вывести Абакумова из-под удара.
- Куда меньше твоей, - ответил я.
- Моей жертвы? Ты о чём?
- Вадим! Я ведь понимаю, что навязался, - вырвалось наконец то, что меня грызло. - Когда ты меня тогда выгнал, то всё для себя решил. И не переменил бы решения, не загреми я в больницу. Ты боялся, я что-нибудь с собой сделаю, вот и… Я не нарочно, но это выглядит шантажом. Тогда я не понимал, а теперь не могу перестать об этом думать. – Я перевёл дыхание. – Не лезь я к тебе, не было бы проблем.
На лице Абакумова застыло непонятное выражение. Сноп золотого света из окна освещал его, как прожектор. Позабытая кошка с треском драла диван.
- Ты прав, - сказал он. – Не было бы проблем.
Я съёжился и опустил глаза.
Абакумов поднялся из-за стола и, подойдя, встал надо мной. Приподнял мне подбородок, заставив посмотреть на себя.
- Не было бы, - повторил он. – Я знаю, что должен жалеть о своём поступке и бояться последствий. Но я не жалею, ни минуты, и сделаю всё, чтобы ты тоже не пожалел. Мы справимся. Всё будет хорошо, рыженький.
Я вздохнул прерывисто и уткнулся ему головой в живот. Обнял изо всех сил за пояс. Пряжка ремня впечаталась в щёку, но я бы тыщу лет так просидел, если бы Абакумов рывком не поднял меня.
- Ну ты откормился! – выдохнул он, роняя меня на диван. Зёбра с негодующим мявом порскнула прочь.
- Чья бы корова мычала, - выдавил я, когда Абакумов меня подмял.
Губы его нашли мои, оборвав шутливую перебранку. Под горячей тяжестью его и настойчивым ртом страхи мои выцвели и истаяли. Мы справимся, всё будет хорошо. Я обнял его за шею, прижимая к себе, и ответил на поцелуй.
 Абакумов навалился сильней, вторгнулся языком, всё жёстче шарил по телу, задрав мне майку. В последнее время он заводился с пол-оборота. Как и я сам. Какого чёрта?! Ставить всё на карту, так хоть бы за дело!
- Вадим! – сказал я, когда он дал мне отдышаться. – Никто ведь со свечой не стоит.
- Говори ясней, рыженький.
- Куда ясней? Через пару недель мне стукнет семнадцать. Ещё не совершеннолетие, но почти…
Абакумов приподнялся на руках и улыбнулся с прищуром.
- Помню-помню про твой день рожденья - и готовлюсь.
- Да?! – Я не думал, что он знал, и просиял. – С тебя подарок, угадай какой.
- Сказал же, готовлюсь.
Он снова придавил меня, целуя до одури. Комнату накрыл пепельный сумрак, под столом горели два зелёных уголька. Зёбра с интересом пырилась на нашу возню и шум, но сыскались дела поважней, чем прогонять полосатую мерзавку.
Казалось, лету не будет края. Абакумов ездил в город, занимаясь своими коммерческими и политическими делами, вечера мы проводили вместе. Всё чаще он мелькал по телевиденью – новости, интервью, ток-шоу. Маясь бездельем, я рылся на сайтах и штудировал предвыборные программы хранителей и прогрессистов. Чем дольше думал, тем меньше мне нравились – и одни, и вторые. Но всё затмевало предвкушение. Я считал дни, и сердце замирало. Ох, что-то будет!
В первый день августа – мой день рожденья – Абакумов вернулся раньше обычного и без разговоров прогнал меня к себе, наказав явиться, когда стемнеет. В гостиной, где за запертыми дверями шебуршал робот-«мажордом», что-то происходило, и я изгрыз ногти, дожидаясь, пока за окном в лиловых сумерках затрещат цикады.
Гостиная преобразилась в сказочный чертог. Фонарики на стенах, душистые цветы, круглый столик в блеске бокалов. Абакумов был при полном параде. Я оробел.
- Зачем это?
- Ради романтики, - рассмеялся он. – Не тушуйся, именинник!
Я  поводил носом над подарками: книги, диски, запонки.
- Гвоздь программы впереди. – Дыхание Абакумова задело шею.
- Гвоздь? Не пугай меня, Вадим.
Тот заржал и потащил меня к столу. Смуглые пальцы сжали горло бутылки, наполняя фужеры. Из манжеты выступило крепкое запястье. Скоро я увижу больше, куда больше – и не только увижу. Я ёрзал на пятой точке, страшился и изнывал. Когда пошли тосты за именинника, я сказал:
- Давай выпьем за тебя. Чего ты хочешь?
- Гм. – От взгляда, каким он меня смерил, щёки вспыхнули.
- Я тебе не «чего»! Загадай ещё что-нибудь.
- Ладно, - согласился Абакумов. – Выпьем за победу на выборах и мой портфель министра.
Он чокнулся и залпом осушил бокал. Я, чуть помедлив, последовал его примеру.
- Давно хотел спросить, - сказал я. – К чему тебе политика?
- Наша семья всегда поддерживала прогрессистов, отец проходил в парламент. Теперь моя очередь. С концерном я разобрался, надо брать новые рубежи.
- Но чего ты там хочешь?
- Я тебе как-то говорил, чего хочу, - улыбнулся Абакумов. – Быть лучшим, всегда.
Он потянулся плеснуть мне вина, но я, покачав головой, накрыл бокал рукой.
- Политики не высшие, они слуги народа. Разве нет?
- Ну да, да. Вроде того. Мы всяко лучше охранышей с их закручиванием гаек.
- В моём родном городке гаек не было, - сказал я. – Только бухло, драки и работа за гроши.
Абакумов поскучнел.
- Янош, не начинай.
- Что? – ощетинился я. – Просто пытаюсь понять, что изменится, если ваши придут к власти. Свобода слова и легализация браков – прекрасно, но что ещё?
- Всегда есть те, кто наверху, и те, кто внизу. Это не изменится.
Я аж затрясся от злости.
- Ты говоришь как Тракай!
- Он старый хорёк, но дело знает, - процедил Абакумов. Потом взял себя в руки и сказал мягче: - Опять ты за своё, Янош. Ты давно не голь перекатная. Для твоих земляков ты теперь богатей.
Он сказал правду, и у меня в глазах потемнело от бешенства.
- Нет! Да! Неважно! Я помню, кем был, и не считаю себя выше других. Лучше, лучше… - передразнил я. – Да лучше бы ты клепал роботов, чем людьми помыкать.
Абакумов вскочил, едва не опрокинув стул. Мгновение жёг меня взглядом, потом принялся сдирать с себя галстук. Я похолодел – сейчас стегнёт меня по лицу. Он швырнул галстук на спинку стула и зашагал к выходу. В дверях бросил через плечо:
- У тебя много талантов, Янош. Посраться из-за политики на романтическом ужине – это надо уметь.
Дверь грохнула, и я остался один. На стенах мигали фонарики.
Язык мой – враг мой. Всю жизнь молчал в тряпочку, раздухарился, оттаяв с Абакумовым, и вот результат. Я кусал локти и всё-таки в глубине души считал: пусть не к месту и не ко времени, но я был прав.
Завтрак наутро прошёл в гробовом молчании. Под конец Абакумов, не глядя на меня, произнёс:
- У меня для тебя новость, хорошая. Федерация ристбола, подводя итоги сезона, признала тебя лучшим нападающим. Награждение на днях. Поздравляю.
Он наконец взглянул на меня, будто чего-то ждал. Подбивают итоги прошлого сезона, скоро сборы и новый. Лето идёт к концу. Я пожал плечами  и ничего не ответил.
Молчанка моя вернулась, как напасть. В последующие дни я с трудом цедил слова и фразы. Когда позвонили из федерации, чтобы сообщить, церемония состоится в банкетном зале одного из столичных отелей, похоже, сочли, что на радостях я онемел. Абакумов пропадал допоздна, и я начал подумывать не пора ли собирать вещички и выметаться. Жизнь крошилась, как кусок хлеба.
В тот вечер, когда пришла пора ехать на награждение, я мог думать только о том, поедет ли со мной Абакумов. По протоколу должен. Он ждал меня внизу, вывел на крыльцо и махнул в сторону авиетки.
- Адрес в автопилоте. Отправляйся.
- А вы… ты?
- Я поеду позже.
Почему-то его обещание приехать меня не успокоило. Я спустился по ступенькам, Абакумов остался стоять, и я замер, обернувшись к нему. Вокруг гранёного фонаря, что освещал крыльцо, роились мотыльки. Шумели высокие тени платанов. В чёрном небе моргали алым огоньки какой-то машины. Если я и сейчас промолчу, то не вернусь сюда никогда.
- Вадим!
Я взлетел на крыльцо и обхватил Абакумова руками.
- Вадим! Прости меня.
Он напрягся так, что померещилось, оттолкнёт. Затем выдохнул и обнял в ответ. Тёплая ладонь зарылась мне в волосы.
- Ты меня прости, Янош. Пусть я тщеславная скотина, но я не могу без тебя.
У меня камень с сердца свалился, и я приник губами к его губам.
- Ну ты и смутьян, – сказал Абакумов, когда мы перестали целоваться. – Подрыватель основ.
Я фыркнул, потом заржал в голос. Мы покатывались оба, давая выход пережитому. Когда подошли к поджидающей авиетке, Абакумов сцапал меня, прижал к дверце и всего истискал. Наскоро приведя в порядок, запихнул в машину.
- Я следом! Жди!
На скулах его полыхал такой румянец, будто он только что целовал не меня, а раскалённую печь.
Море огней и лиц, букеты роз, тёплый цитрусовый воздух – всё воспринималось острей во сто крат. Кроме меня, награждали ещё нескольких парней, игравших на других позициях, и девушек из женской лиги. Массированный удар внимания гостей и прессы рассредоточился, позволяя выжить.
После официальной части я бродил на залу со статуэткой золотого стрельца в руках и отвечал на поздравления. Абакумов с кем-то беседовал и кивнул мне издали. Я ушёл в угол и сел за пустой столик. Раньше, чем место рядом занял кто-нибудь из жаждавших пообщаться гостей, на него плюхнулся Абакумов.
- Поздравляю, Янош. Ты находка для «Алмаза». – Улыбка смягчила суховатый тон, рассчитанный на чужие уши.
- Спасибо, Вадим Александрович, - подхватил я. – С вас подарок, вы обещали.
Зрачки его расширились.
- Верно.
Официант поставил перед нами шипучие бокалы и отступил назад. Я пригубил свой – и едва не подавился: Абакумов откинулся на спинку стула и, вытянув под столом свои ласты в модных штиблетах, вклинился мне между ног, заставив их раздвинуть. Я попытался свести колени, тщетно. Сердце грохотало молотом. Скатерть не доставала до пола, чтобы всё скрыть.
Абакумов убрал ноги и как ни в чём ни бывало отхлебнул вино. В глазах его прыгали черти. Его это заводит, осенило меня. Наплевав на опасность, у всех на виду играть с огнём. Вот сумасброд! Меня тоже затрясло от адреналина публичности, но сильней была жажда остаться наедине.
- Фух, что-то я притомился, - сказал я. – Может, по домам?
- Вы можете подняться наверх, - выступил вперёд официант. – Передохнуть в номере или, как некоторые из гостей, переночевать.
Ах да, это же отель! Я оглядел зал. Время шло к полночи, и толпа гостей поредела.
- Я поднимусь, - громко сказал Абакумов, вставая. – Устал от шума. Попозже можешь присоединиться, Янош.
Номер, куда я через четверть часа вошёл, был двухместным, но на конспирацию мне было уже насрать. Это наше дело, мы в своём праве. Раз Абакумов, щекоча нервы,  готов рисковать, я – тем паче.
Как только дверь закрылась за мной, мир за пределами комнаты исчез. Я замер на пороге. Пара настенных светильников разбрасывала тёплый искристый свет, в углах притаился золотой полумрак. Виднелась накрытая шитым покрывалом кровать, односпальная, но широкая. Я сглотнул и перевёл взгляд на Абакумова, что развалился в кресле.
- Как хоромы, Янош?
- Класс!
Я прошагал вперёд и со стуком водрузил статуэтку на стол.
- Ты раздобыл, что нужно, Вадим? Смазка там, все дела.
- Не волнуйся, всё в порядке. И не строй из себя тёртого калача. Я ведь вижу, как тебя трясёт.
- Чушь, – отрезал я. Вот только от возбуждения пополам со страхом колени, правда, подламывались. Может, дать задний ход?.. Нет! Надо нырять махом, будто с трамплина.
- Поклёп! – повторил я с вызовом. Опёрся на столешницу и, запрыгнув, уселся, качая ногами. – Если опять будет пшик, я взорвусь.
- Пшик?! – Быстрей, чем я успел ответить, Абакумов поднялся, сделал шаг и, оказавшись у меня между колен, схватил за талию. – Ты взорвёшься, но не поэтому, рыженький.
По его жёсткой хватке я понял, он взведён в край. Абакумов принялся лапать и целовать меня, обдавая горьким духом. Я задышал пойманной рыбой и зажмурился, подставляясь под его рот. Этой ночью вести не мне.
Он содрал с меня пиджак и рубашку. Не моргнув глазом, опустился на колени, чтобы разуть. Я прыснул, а он поднял шальной взгляд и улыбнулся.
- Мне нравится прибирать тебя к рукам, Янош. Стоять перед тобой на коленях тоже нравится.
У меня пах завязался узлом. Но когда Абакумов схватился за пряжку моего ремня, я упёрся ему босой ногой в грудь и отпихнул.
- Нетушки! Твоя очередь раздеваться.
Он ухмыльнулся. Мигом скинул пиджак и расстегнул сорочку, затем – ширинку. Член у него стоял, как штык.
- Ну что? Похож на твой.
- Толще.
- Не бойся, я буду осторожен.
Абакумов толкнул меня в грудь, повалив на стол. Спустил мне штаны и бельё, пополнив ими ворох брошенной на пол одежды. Я лежал перед ним на столе, полностью нагой, свесив раздвинутые ноги. Сердце громыхало в клетке рёбер.
- Вадим! Я не хочу на столе.
- Тогда не будем. – Он помог мне сесть и подхватил под ягодицы. – Держись.
Подняв, переволок меня на кровать и скинул. Как только я перекувырнулся и встал на четвереньки, мне прилетел такой увесистый шлепок по заду, что по комнате разнёсся звон.
- За что?!
- А вот захотелось.
- Самодур!
Я притворно зарычал, сгрёб его за пояс и повалил. Мы боролись в горячке, перевернув постель вверх дном. Затем Абакумов уткнул меня носом в матрас и велел:
- Ну-ка, приподнимись!
Под бёдра мне просунули подушку. Вот оно, начинается. Я затрясся и скомкал в кулаках покрывало, будто сейчас налетит шквал и меня сметёт. Абакумов стоял на коленях между моих ног и наминал мне задницу. Я извивался, крутился под его руками и был готов просверлить членом подушку, но когда кожи коснулась зябкая смазка, тело вмиг одеревенело. Абакумов что-то почуял, убрал палец и погладил меня по напряжённой спине.
- Янош, - сказал после паузы. – Если ты не готов, можно потом.
- Сколько ещё тянуть?! – Негодование перешибло страх. - Давай уже!
- Давать сейчас будешь ты, - Абакумов внезапно охрип.
Сжал мне бёдра так крепко, что не вывернуться, и приставил член. Стоило ему качнуть тазом, как он проник в меня. Пара толчков, и вжался до упора. От резкой боли, распиравшей внутренности, перехватило дыхание. В меня точно кол вогнали. Нет, не такое я предвкушал.
- Потерпи, скоро отпустит. – Абакумов навалился на меня, накрыв тяжёлым телом. – Так лучше?
- Д-да…
Похоже, выучил мои повадки. Стоит мне оказаться под ним – накатывает чувство защищённости. Боль не прошла, но вправду стало легче. Я сморгнул слёзы и шире раздвинул ноги. Абакумов дышал с натугой, но не двигался. Член внутри накалёно пульсировал.
- Что… ты чувствуешь? – выдавил он, и я сказал правду:
- Что я твой.
Абакумов с шумом выдохнул, бёдра его резко толкнулись, впечатываясь мне в зад. Он сдержался и, обхватив меня руками, задвигался неторопливо и мерно. Я распластался под ним, хватая ртом воздух и дёргаясь взад-вперёд. Минуты через две боль притупилась. Ритм вгонял в транс, я поймал себя на желании получше подставиться. В горле что-то булькнуло, рвясь наружу, и я впился зубами в ладонь, чтобы подавить стон.
- Не смей! – Абакумов, не прерывая движений, перехватил мне запястье. – Кричи. – Он заполнил меня, вышел и снова наполнил. – Кричи, мой молчаливый.
Я замычал, борясь сам с собой. Вечно скрываюсь за стеной и немею. Сколько можно?.. Абакумов двигался во мне, жарко дыша над ухом. Стена внутри  с льдистым треском рухнула.
- Аааргх! – рванулось из груди. – Вадим! Сильней! Аааах!
Абакумов довольно крякнул и наддал жару, вбиваясь. Я полностью отдался его движениям – дышал, стонал и раскачивался в свирепом ритме, что сплавил нас воедино. При каждом толчке из глаз ссыпались искры. Когда надёжная тяжесть на мне пропала, и внутри возникла пустота, я протестующе задрыгал ногами.
- Вадим! Ты чего?!
- Без паники. – Абакумов перевернул меня на спину и, подхватив под колени, снова вошёл. – Хочу видеть твоё лицо, когда кончишь.
Глаза закатились, всё заволокло пеленой. Я собрался с силами и, обхватив его за шею, притянул к себе. Прижал, не отпуская.
- А я хочу чувствовать тебя всем телом.
Бёдра мои вскидывались навстречу его мощным и жёстким толчкам. Налитой член тёрся между нашими животами. Я заорал как резаный, прозрачно-белые брызги оросили потную грудь. Абакумов тотчас покрыл меня поцелуями. Я разжал руки и растёкся под ним в жаркой истоме.
Абакумов привстал, упираясь кулаками в матрас, и ещё с полминуты меня утюжил. Я безвольно дёргался от его толчков. Когда он издал горловой рык, горячая жидкость обожгла мне внутренности. Он рухнул на меня и, не вынимая член, обмяк.
Я лежал под ним, мокрый как мышь, в эйфории. Не было сил даже открыть глаза. Я не видел его, зато слышал. Ероша мне потные волосы, он без остановки шептал:
- Янош, Янош, Янош…
В душевой, под струями горячей воды мы вымыли друг друга, смеясь и целуясь. Пахучий лавандовый пар окутывал нас и не развеялся по возвращении  в комнату.
Я повалился на смятую постель. Абакумов, стоя у кровати, вытирал махровым полотенцем поджарое тело и улыбался мне.
- Вадим, ты лучше всех.
- Есть с кем сравнивать, рыженький?
- Я не про то, - махнул я рукой.
У него снова стояло. Пятая точка настаивала: на сегодня  - шабаш. Абакумов поймал мой озабоченный взгляд.
- Перебьюсь. Не бери в голову, Янош.
- Ты подал мне мысль.
Когда я встал перед ним на колени и обхватил за бёдра, Абакумов вытаращил глаза.
- Детка, ты пересмотрел порнухи.
- Угум. – Рот был уже занят.
Скоро Абакумов задышал чаще, его потряхивало.
- Дай-ка теперь я сам. – Он сжал мне затылок и задвигался.
Позже, когда он кончил мне в рот, то сел на кровать и уложил меня животом к себе на колени. На нёбе таял солёный привкус, в горле першило, как от простуды. Абакумов принялся втирать мне в зад какую-то мазь, что откопал в аптечке.
- Ну вот,  - сказал он. – Всё как рукой снимет.
- Ненадолго ведь, да?
- Пожалуй… да!
- Лады, я не против.
Абакумов выключил свет, комната погрузилась в пепельно-синюю темноту. Он сгрёб меня и, замотав в кокон из простыни, подтащил к себе. Промахнувшись в потёмках, поцеловал в нос.
- Спи, рыженький.
Сам он тотчас сонно задышал. Я свернулся в тепле его рук, в горьковатом запахе его тела. В какой-то старинной книге герой всю жизнь искал мгновение, настолько счастливое, что захотелось бы ему сказать: «Остановись!» Я находился в таком миге, навеки.
 Когда я проснулся, за окном серел рассвет. Я поворочался, не понимая, что меня разбудило. Абакумова рядом не было. Я сел на кровати, кутаясь в одеяло. Внутри отдалась несильная тупая боль. Ну, в уборную он пошёл, чего ты волнуешься.
Я оглянулся и напрягся. В номере было две комнаты, во вторую мы вчера не заходили. Сейчас под дверью её горел свет. Доносился голос Абакумова – вот, что меня подняло, - негромкий и натянутый, как тетива. С кем он говорит в такую рань?
Путаясь в простыне, я побрёл к двери. В глаза ударил резкий свет. Абакумов, увидев меня, опустил руку с зажатым в ней телефоном. Из трубки нёсся истеричный крик.
- Я перезвоню, - сказал Абакумов и швырнул телефон на стол.
- Кто это?
- Из штаб-квартиры партии.
- Партии?
Я посмотрел на часы. Шесть утра.
- Что случилось?
Когда он ответил не сразу, по спине хлынули мурашки.
- В чём дело, Вадим?!
- Вот в чём. – Он протянул мне «салфетку».
На экране – позумент снимков. Я  поднёс дисплей к глазам и узнал его дом в платанах, снятый с высоты, и на крыльце нас двоих. Вчера. Вот мы стоим вместе. Вот я обнимаю его. Вот тянусь к нему в поцелуе.
Совсем не братском.
- Журналюги пронюхали, ты мой гость. Приняли за чистую монету, но хотели нащёлкать неформальных снимков перед твоим награждением…
Алые огоньки в тёмном небе, да. Я смотрел на последнее фото, не отрываясь. Когда мы развлекались, воображая, что играем с огнём, настоящий пожар уже полыхал.
- Это шантаж? – спросил я. - Им нужны деньги?
Абакумов обнял меня и прижал к себе.
- Нет, не шантаж, - ответил он. – Снимки уже в сети, Янош.

- 13 –

Я примостился на крае кровати и, обхватив себя руками, не сводил глаз с Абакумова. Тот мерил шагами гостиничный номер, выплёвывая в телефон фразы.
- Да, да… Свяжись с нем немедля. Время?.. Буди к чёрту! А я переговорю с одним гавриком из департамента по надзору за прессой. Бизнес его дочери зависит от моих заказов.
Абакумов дал отбой и, не переставая расхаживать по комнате, принялся набирать новый номер. Они с Артуром, который мчался сюда на всех парах, ставили на уши свои связи, чтобы с новостных порталов убрали снимки. Там, дескать, подросток.
Я не видел, какой в этом толк. Скандала не миновать.
- Вадим!..
- Не сейчас, Янош. Поговорим позже.
Я не успел возразить, как дверь распахнулась, и в комнату ввалился Артур. Галстук его съехал набок, в руке был зажат телефон.
- Фото из сети убрали, - выдал он вместо приветствия. – По крайней мере, на официальных сайтах их нет.
- Неплохо! - сказал Абакумов.
- Не обольщайся. Уже все в курсе. – Артур ткнул пальцем в «салфетку», что мерцала на столе. Я знал, о чём он: заголовки про «скандал в стане прогрессистов» и «связь с несовершеннолетним» полыхали на новостных порталах с пометкой «срочно».
- Что ж, хоть снимки красной тряпкой не висят, - процедил Абакумов.
Артур прислонился к двери и обвёл взглядом номер, задержавшись на мне. Я стиснул зубы и не опустил глаза, но весь одеревенел. Пока Абакумов висел на телефоне, пытаясь хоть что-то предпринять, я застелил постель и натянул на себя одежду, мятый вчерашний костюм, но сейчас - казался себе нагим. Для Артура не тайна, чем мы тут  занимались.
- Ты обещал, Вадим. Гарантировал, комар носа не подточит, а теперь - наш рейтинг рушится в тартарары. Ради чего?! Ради твоих шашней с малолеткой?!
- Не начинай, Артур. – Абакумов заслонил меня от него. – Я в ответе, но времени для разборок нет. Надо обговорить, что дальше делать.
- Надо, чёрт возьми! Без чужих ушей.
Артур, играя желваками, направился во вторую комнату номера. Прежде чем последовать за ним, Абакумов повернулся ко мне.
- Будь здесь, Янош.
- Куда я денусь?
- Прошу, будь здесь, - повторил он.
Окинул меня напоследок непонятным пристальным взглядом, будто взвешивал что-то в уме, и вышел. Дверь стукнула, закрывшись, и в рассветной пустоте комнаты я остался один.
Посидел, прислушиваясь к невнятным голосам за стеной. Не без труда поднялся – мышцы ныли - и доковылял до окна. Снаружи ветер мчал по небу серую пену туч, сеющих мелким и злым дождём. По бульварам в непромокаемых чёрных накидках брели пешеходы. На трассе среди высоток авиеток было, что сельдей в бочке. Свинцовые бока поблескивали в дождевом сумраке. Тьмы и тьмы машин, везде люди, каждый – знает про меня и Вадима. Что теперь будет?!
Я живо представлял - что. Кривые усмешки первых встречных. Шепоток в команде: вот пролаза, завёл амуры с хозяином клуба. Крысиная злоба чистильщиков. Внутри всё сжалось, город за стеклом надвинулся, грозя раздавить. Я поймал себя на порыве задёрнуть портьеру.
- Нет, так не пойдёт! – донёсся зычный баритон Абакумова. Он препирался о чём-то с Артуром,  произнёс моё имя. Я насторожил уши, но больше не разобрал ничего.
Голоса стали глуше. Я сделал пару глубоких вдохов и вместо того, чтобы затемнить окно, распахнул его настежь. Брызги окропили лицо. Воздух был тёплый и пах электричеством. Дождём дело не обойдётся. Будет гроза. На уровне глаз, алея огнями, с шелестом проносились авиетки. Я сжал кулаки. Всю жизнь меня гнали и шпыняли бог весть за что, но я не спасовал. А теперь-то, когда у меня есть Вадим, и подавно. Лучше жить вот так, с открытым забралом, чем тихариться, будто воры в ночи.
Будь, что будет!
Я опустил раму, сел на стул и, поглядывая на дверь, принялся ждать. Приступ паники миновал, но из-за Абакумова сердце было не на месте. Для него – всё сложней и опасней. Что он решит? Чего они так бранятся?
- Нет, Артур. – Они наконец вышли. - Прости.
- Шанс есть! Твою мать, не будь чистоплюем!
- Прости, - повторил Абакумов.
Он  был бледен, на лбу  пролегли морщины.
- Янош, тебе лучше уехать из города, - сказал он мне. - Идём, отвезу домой.
Когда он двинулся к выходу, Артур бросил в спину.
- Ты нас предал, Вадим!
- Наверно. – Абакумов застыл, но не обернулся. – Только менять одно предательство на другое не стану. – Он вышел.
Я сгрёб со стола  позабытую статуэтку и выскочил следом.
Вчера Абакумов приехал на награждение без водителя и охраны. Не хотел лишних глаз, и теперь сам вырулил с пустынной стоянки на магистраль. Включив автопилот, он откинулся на сиденье и с минуту тёр лицо, будто пытаясь прогнать усталость.
- Не было времени спросить… - Рука его легла мне на пояс. – Как ты?
- В порядке.
- Нет, всё-таки? Не болит?
- Вадим! Это пустяки. - Повинуясь порыву, я схватил его за руку. - Я хочу сказать, я не боюсь. Пусть на нас льют помои. Ты того стоишь. Ты стоишь… всего.
Глаза его вспыхнули, как свечи.
- Рыженький… - Абакумов притянул меня к себе и поцеловал. – Никаких помоев, с тобой всё будет хорошо. Ты ещё мелкий, пресса и охранышы не посмеют марать твоё имя. Насчёт клуба не тревожься, всем борзым я рты позатыкаю.
- Не надо, я сам. – Я помолчал. – Ты сказал, со мной всё будет хорошо. А с тобой? Что ты решил?
- Снимусь с выборов, - ровным голосом ответил Абакумов. – Связь с несовершеннолетним, вот так это называется. Не против закона, но общество осуждает. Выжду день-другой, чтобы шавки прогавкались, и объявлю об уходе. Извиняться не стану, - добавил он.
- Неужели нельзя иначе?
- Нельзя, Янош.
- А партия?
- Партия… - он замолчал.
Снаружи как из ведра лил дождь. Кабина тонула в сумраке. Габаритные огни машин впереди расплывались кроваво-алыми цветами.
 – Скандал этот сам по себе удар по партии, - наконец произнёс Абакумов. – Но хуже то, что до выборов меньше месяца. Нового кандидата не раскрутить. Прогрессисты выборы проиграют.
У меня упало сердце. Политическая карьера Абакумова потерпела крах. Шлейф скандала потянется за ним навсегда. Для тех, кто поддерживает прогрессистов, он станет притчей во языцех. В душе я всегда хотел, чтобы Абакумов не лез в политику, но теперь – просто видел, как от его судьбы заживо отдирают кусок.
- Артур… он…
- Он не в себе, - отрезал Абакумов. – В панике из-за выборов.
- Что он хотел?
- Чтобы я попытался отмыться, откреститься от обвинений. Только план его – тришкин кафтан: в одном отмыться, в другом запачкаться за глаза.
- Но, может…
- Не надо, Янош, - оборвал меня Абакумов. – Ты не понимаешь.
Я был не в силах ему помочь и мог только как можно крепче обнять. Прижался к его плечу, застыв в неудобной позе. По стенам кабины скользили сполохи фар. Мы оба рисковали, оба играли с огнём. Не моя вина, что нас вывели на свет божий, но всё-таки, всё-таки…
Абакумов глубоко вздохнул, будто сбрасывая груз, и, осторожно высвободившись, уложил меня к себе на колени. Подсунул под голову борсетку вместо подушки.
- Попробуй уснуть, Янош. Я тебя в такую рань разбудил.
Не знаю как, но скоро я правда провалился в сон. Плотный и серый, точно хмарь снаружи. Абакумов потряс меня за плечо: «Приехали!» Я повозился у него на коленях, просыпаясь. В глаза ударил солнечный луч. Щурясь, я вылез из авиетки.
Мы обогнали дождь. С запада надвигалась сизая гряда туч, но здесь, над домом, сияло солнце. Свет сверкал в окнах, вспыхивал на гранях стеклянного купола, сквозил в листве платанов, что шелестели под ветром. Я с тревогой взглянул в глубокое синее небо.
- Не бойся, - сказал Абакумов. – Я добился запрета на полёты над этой частью побережья.  Больше никаких соглядатаев.
Я выдохнул. Уже свободней обвёл взглядом ставший привычным вид - дом, парк, кусочек океана вдали.
- Нравится тут? – Абакумов стоял у авиетки. Наверно, из-за света солнца он сам казался светлей и спокойней.
- А?.. Ещё как! Тишь, красота…
«И ты», - последнее я не сказал.
- Тогда, может, из гостя станешь обитателем?
- Что?
- Я говорю, - внятно повторил Абакумов, - может, переберёшься ко мне? Насовсем. Спасибо газетным ушлёпкам, скрываться и врать больше не за чем, и так все знают. Можно, не таясь, жить вместе.
Сердце пропустило удар, затем рванулось вскачь.
- Ну да, верно… - пробормотал я и умолк.
- Ну же, Янош, – Абакумов, разведя руки, шагнул ко мне. – Сам допытывался, что будет, когда кончится лето. Я теперь знаю. А ты?
- Я…
Он замер передо мной, ожидая ответ. Светило солнце, шелестела листва, будущее, только что ещё невнятное и пугающее, внезапно обрело размах и краски – тут, вместе, насовсем. А у меня отнялся язык. Ну, вечно напасть.
- Так что? Идёт?
- Вадим, я… - Я набрал полную грудь воздуха и вдруг затараторил. – Конечно, идёт. Ещё бы, а то как же. Мне тут ужасно нравится, и ты, и всё, и вообще. Вот только надо вещи с базы забрать, у меня там осеннее, зимнее и мои книжки. Ещё кошка! Серая кошка из парка!
Абакумов уставился на меня. Расхохотался во всё горло.
- Ох… - Я закрыл лицо руками. – Вадим, прости.
- Какой ты у меня хозяйственный, рыженький. – Он стиснул меня так, что рёбра затрещали, и крепко расцеловал. – Вещи с базы завтра же заберёшь. Свою парковую кошандру тоже. У Зёбры золотое сердце, они уживутся. Кстати, куда делась Зёбра?..
Абакумов потащил меня в дом. Зёбра ринулась под ноги с жалобным мявом: бросили, бедную, на всю ночь. Заурчала довольно, когда Абакумов подхватил её с пола и почесал за ухом.
Глаза его сияли. Он распинался, как мы будем жить дальше, не умолкая ни на минуту. В нём била энергия – мощная, нервная, несколько нездоровая, но я чувствовал то же. Нас ждали суровые испытания. Нападки, издевки, позор. Но пока - всё это оставалось вдали, скрытое пеленой дождя. А здесь – мы были вдвоём. В снопах солнечного света неслись наперегонки по лестнице.
- Так. – Абакумов с Зёброй на руках обозрел мою гостевую комнату. – Собирай барахло и перебирайся ко мне. К нам.
Я вспыхнул. Кувыркались мы на его лежбище, будь здоров, но ещё ни разу не спали там вместе. С рвением бросился выгребать из шкафа свои пожитки, хотя бросать обжитую спаленку было немного жаль.
- Сделаем тебе тут кабинет, - Абакумов будто понял. – Будешь читать свои книжки. Может, когда-нибудь и писать. – Я вытаращил глаза, и он ухмыльнулся. – Про меня написать не забудь.
- Да уж! Тебя забудешь…
При резких движениях я всё ещё ощущал его там, внутри. Краска бросилась к щекам, и дыхание сбилось.
- Ну, вот. – Все мои вещи стопочкой уместились в руках. – Ах, да! Ещё шарокот!
Абакумов, нагнувшись, выволок его из-под кровати. Зёбра, зажатая под мышкой, вытянула шею и, подозрительно обнюхав механического собрата, чихнула от пыли.
- Будильник, значит, - сказал Абакумов. – Надо его перепрограммировать, он ведь на всякое-разное годится. Сейчас же займусь!
В своей комнате – теперь нашей! – Абакумов откатил дверцу встроенного шкафа, такого вместительного, что там можно было бы жить, и указал мне свободное местечко. Телефон его в которой раз порывался трезвонить, но был отключен. «Сегодня дела подождут», - бросил Абакумов. Сбросил туфли и с ногами забрался на кровать, принявшись колдовать над подсоединённым к «салфетке» шарокотом.
Когда я сунул нос в гардероб, в глазах зарябило. Пиджаки, рубашки и галстуки висели рядами.
- Ну, ты и шмотник, Вадим.
- А то! Тебя тоже приохочу.
Я фыркнул и принялся водворять свою одежонку. Уложив вещи на полку, содрал с себя костюм и натянул домашнее – штаны и майку. Абакумов, до того вполголоса бормотавший над шарокотом, примолк.
- Кидай на пол, - сказал он, когда я переоделся. – «Мажордом» оттащит в прачечную.
- Ладно.
Я присел, чтобы убрать в шкаф ботинки. За спиной раздался шорох, и волоски на шее встали дыбом. Абакумов стоял позади, надо мной.
- Всё разложил? Молодец.
Повинуясь движению его руки, на место вернулась, закрыв гардероб, дверца, и передо мной оказалось вделанное в неё зеркало. Там, лохматый и рыжий, я сидел на пятках у ног Абакумова. Статная фигура его высилась сзади. Небо заволокло изжелта-серыми облаками, всё-таки нагнавшими нас, и солнце скрылось. Искристый палевый свет ещё проникал сквозь прорехи туч, потоком ниспадая в комнату.
- Взгляни на себя, рыженький. – Тяжёлая ладонь легла мне на голову. – Твои волосы светятся, ты сам светишься. Будто одуванчик. – Пальцы его скользнули ото лба к впадинке под затылком, поглаживая меня. Ещё раз, и ещё. Я прикрыл глаза, млея под лаской.
- Какой я тебе одуванчик, - сказал. – Тогда уж кот. Мур-мяу!
- Оба мы кошачьи души. - Абакумов  с хрипотцой рассмеялся и, наклонившись, поцеловал меня в макушку. Повеяло горьким чабрецом. Из груди моей вырвался вздох. Не соображая, что делаю, я обхватил  его ногу и, прижавшись, потёрся щекой о бедро, точно вправду кошка. Задрал голову, ища его взгляд.
- Вадим! Спасибо тебе.
- За что?
- За то, что ты есть.
Лицо его дрогнуло. Слитным движением Абакумов опустился на колени, позади. Обняв меня, прижал спиной к своей груди. Он был горячий, будто печка. Царапая щетиной, принялся целовать мне шею. Я выгнулся и, рискуя сломать хребет, нашёл его губы. Потеряв равновесие, мы покатились по полу, не переставая целоваться.
Свет за окном  гас под натиском туч, комната погрузилась в нежно-серый сумрак. Когда я оказался на лопатках, Абакумов навис мощным силуэтом. Отвесил сочный шлепок.
- Так, говоришь,  не болит? После ночи?
- Нет! Уже нет!
- Вот и славно. 
Кровь грохотала в висках, низ живота горел. В окно задул ветер, прокрутился свежим хороводом по комнате, поднимая в воздух листы бумаги. Абакумов тяжело дышал надо мной и не двигался. Ну же, Вадим, чего ждёшь. Послать весь мир к чёрту и с головой кинуться в омут, где только мы с тобой. Я лежал на спине и, задыхаясь, сучил ногами.
Абакумов поднялся. Застыл, расставив босые стопы так, что я оказался у него между ног, глянул на меня сверху. Тёмную гриву его вздымал ветер. Нагнувшись, он подхватил меня и, вскинув на плечо, с натугой переволок на кровать. Шмякнул на живот и, схватив за лодыжки, стащил вниз, заставив встать коленями на пол.
Я утратил остатки ума от одной лишь позы. Стоило раздвинуть ноги, как он навалился сзади. Задрал майку до плеч и спустил мне штаны. Я шипел сквозь зубы, комкал покрывало и бодал лбом матрас, пока он, подшучивая и посмеиваясь, наглаживал мне бока и зад.
Уха коснулось что-то мокрое. Я вздрогнул и разжмурился. В сумеречном свете глаза Зёбры сверкали зелёным, влажный нос шевелился от любопытства. Когда мы затеяли наши пляски, она спряталась под кроватью, а теперь осмелела и вылезла.
- Вадим, кошка!
- Боже, Янош, и что?!
- Ну, не могу я при ней.
Абакумов заржал и, перестав меня лапать, сцапал Зёбру. Стукнула дверь, затем силуэт его скрылся  в ванной. Распалённый, я пытался трахать  кровать. Небо обложило напрочь. Ветер стих, царила такая тишина, что слышно было, как шебуршится на подоконнике жук, ища защиты от скорого ненастья.
Я вздрогнул, когда прохладная смазка коснулась горящих от шлепков ягодиц. Абакумов вернулся и, снова пристроившись сзади, принялся меня готовить. Он дышал с хрипом, но прикосновения пальцев были бережными, неспешными.
- Вадим, не тяни. Не думай обо мне.
- Рыженький… - Меня погладили по бедру. – Я только о тебе и думаю. Если прекращу, то рехнусь.
В этот раз боль была слабей. Абакумов, впившись пальцами мне в бёдра, неторопливо насаживал меня на свой член, пока не вставил до конца. От распирающего напора внутри глаза вылезли на лоб. Я распластался на кровати, мотая головой.
Выждав, Абакумов толкнулся. Неспешно и мощно. Меня прошило от копчика до макушки. В этот миг графитово-серое небо треснуло зарницей, и оглушительный гром разодрал воздух. Ливень рухнул стеной, погрузив мир в грохочущую тьму. Абакумов лёг на меня, придавив и закрыв от брызг из окна.
Он двигался во мне сперва неглубоко, затем – всё сильней и чаще. Я без труда поймал его ритм. Расслабил мышцы и отдался на его волю так просто, будто мы делали это не во второй, а в тысячный раз. Дождь барабанил по карнизу, плитам двора, листве. Гроза гнала нас вперёд, задавая темп. Молнии били, не переставая. Я стонал в голос. Плевать, всё тонуло в громе и грохоте.
Когда я попытался сунуть под себя руку, Абакумов перехватил мне запястье.
- Нет, Янош, - гаркнул в ухо. – Я сам.
Пальцы его сомкнулись на моём члене, заскользили в заданном им же ритме. Он не прекращал вбиваться в меня. Я ходил под ним ходуном, елозил взад-вперёд. Свободной рукой Абакумов обхватил меня за шею, удерживая на месте, и наддал, с размаху прикладывая бёдрами. Он был на мне, во мне, его рука на моём члене, и всё равно мне было его мало. После всех лет пустоты, где я жил, мне было мало. В беспамятстве я схватил губами его большой палец. Крепкий, солоноватый от пота.
- Не… отгрызи… рыженький, - выдохнул Абакумов между толчками.
Пропихнул палец в рот и подвигал, заставляя меня сосать. Наконец-то он заполнил меня полностью, до краёв. Я мечтал раствориться в этом миге, остаться в нём навсегда, но давление распирало изнутри, как пар стенки котла.
Когда я завопил что есть мочи и забился в судорогах, Абакумов навалился на меня крепче, гася рывки.  Выплеснувшись, я притих под ним, без сил болтаясь под мощными ударами бёдер. Пара толчков, и он нагнал меня, ошпарил горячим семенем. Выгнулся дугой, вбившись напоследок до упора, упал сверху и остался на мне лежать, задевая своим дыханием волосы на затылке. Громыхнул гром, затем ещё раз – тише и дальше. Идущий на убыль дождь плащом волочился за ним, открывая небо.
Мы валялись на кровати, раскинув руки и ноги. Мокрые, словно после бани. На потолке - яркие полосы солнца. Воздух после дождя был таким свежим, что, казалось, по запаху можно пересчитать георгины на клумбе. Из-под двери доносилось царапанье, перемежаемое горестным мяуканьем.
- Зёбра, паршивка… - пробормотал я.
Абакумов перелез через меня и отпер дверь. Меховая торпеда рванулась в комнату. Кошка победно прогарцевала по кровати, вспрыгнула мне на живот и, свернувшись клубком, заурчала.
- Ну, вы и картинка. – Абакумов лежал рядом, подперев рукой щёку. Свет золотился в его влажных от пота вихрах, на смуглой коже. В его улыбке. Я не мог отвести глаз.
- Вадим!..
- Что?
- Ничего, - вздохнул я.
Он наклонился ко мне.
- Я тебя тоже, Янош.
- Что?
- Ничего, - ответил он и поцеловал меня в губы.
Мы целовались взахлёб, тискали со смехом мохнатую благостно-мурчащую Зёбру и снова целовались. Когда в унисон с кошкой заурчали наши желудки, отправились на поиски пропитания себе и ей. Обложившись тарелками и подносами, устроились прямо на кровати и болтали бог весть о чём.
Я был на седьмом небе. Впервые мог не жить одним днём. Мог воображать будущее с Вадимом. Тысяча мыслей лезла в голову разом. Несмотря на розово-золотой флёр, в котором я пребывал, одна из них встревожила.
- О чём пригорюнился, Янош?
- О снимке, - брякнул я.
- Не бери к сердцу. Мы справимся.
- Знаю, но я не про те снимки. Про другой.
- Какой?
- Про  фото в твоём альбоме. Где парень в берете.
Произнести имя Енотика было выше моих сил. Абакумов напрягся.
- Что ты хочешь сказать?
- Снимок был сделан тут. В этом доме.
- Да, - не сразу ответил Абакумов. – Давно.
Он взял со столика  у кровати чашку и поднёс к губам, пытаясь замять тему. Я молча ждал, не отводя взгляд. Не ревность подзуживала меня, но что-то неясное, смутное. Вадим и тот парень со снимка прежде были близки, жили вместе, а потом – разбежались. У нас-то всё будет иначе. Ведь так?
- Он был художником-декоратором, довольно известным, - наконец сказал Абакумов. – Мы познакомились на какой-то премьере. Я полгода как был вынужден уйти из научного центра и учился выживать в корпоративных войнах. Он стал для меня тихой гаванью, поддержкой. Его мир искусства и творчества возмещал мне дело, по которому я тогда ещё очень скучал, - он умолк.
Чай стыл на столике.
- А что потом?
- Невесёлая история, Янош. Я повзрослел, обжился в бизнес-джунглях, стал заметной фигурой. Ему перемены во мне не нравились. Не нравилось, что мы шифруемся, не выходим в свет вместе. Деловые круги старомодны, я опасался пошатнуть своё реноме. В конце концов, мне немалого труда стоило его заработать. Однажды я вернулся с приёма, где должен был быть по статусу, и нашёл пустой дом. Он уехал, ни вещицы своей не оставил. – Абакумов пригубил остывший чай и, поморщившись, отставил чашку. – Вот и всё.
- Ясно, - сказал я, чтобы нарушить молчание. Енотик сбежал от той жизни, какая ждала меня, не «подфарти»  с разоблачительными снимками. Враньё, притворство, отвод глаз. – Ясно… Можно я зефир доем?
Абакумов вскинулся, вглядываясь в меня. Протянул вазочку со сластями и вдруг схватил меня за руку. Тёмно-карие глаза его были напротив моих.
- Понимаю, что ты подумал, Янош, - сказал он. – Я многое переосмыслил с тех пор. В итоге выступил за прогрессистов с их лозунгом «семьи для всех». Но с тобой всё куда сложней, из-за возраста. Нельзя было лезть на рожон. Сам видишь, что вышло. - Он подался ко мне и продолжал: – Мать после похорон уехала за рубеж, дом напоминал ей о трагедии, увезла Ингу с Корой. Когда ушёл и он, я остался совсем один. Вкалывал, как вол. Вроде мне это было по душе, но вечно что-то подъедало. Чем дальше, тем сильней. Я искал эмоций в спорте, в ристболе, а надо было искать… - губы его тронула улыбка, - … тебя.
Сердце дрогнуло в груди. Я отбросил обиду.
- Ох, Вадим! Зато карьеры в политике лишился.
- Я не жалею. Нельзя получить всё, и свой выбор я сделал. Ешь свой зефир, Янош. – Абакумов поднёс мне ко рту пастилу. Зефир был нежным, губы его затем – ещё мягче.
Следующий день заставил положить конец сладкому отшельничеству и взглянуть в глаза реальности. Прежде, чем мы сможем свободно вздохнуть, придётся пройти огонь и воду. Абакумова ждали трудные разговоры с однопартийцами. Организация пресс-конференции, где он объявит о своём уходе. Сожжёт мосты.
С самого утра телефон его разрывался. Одни звонки он сбрасывал, на другие – отвечал, то и дело выскакивая из гостиной, чтобы поговорить. После одного такого разговора вернулся хмурый и бледный.
Тем не менее он был заботлив ко мне. Велел ехать на базу за вещами. Я был рад, что этот последний штрих так ему важен. С рвением собрался: нашёл пару мешков для одежды и книг и Зёбрину сумку-переноску – для серой кошки.
- Собери всё, чтобы второй раз не мотаться, - сказал Абакумов, давая мне ключи от авиетки. – Не торопись. Увидимся вечером, Янош.
Когда машина поднялась в воздух, мир с высоты открылся, как на ладони. На небе было ни облачка. Гроза исчезла без следа. Только зелёная мишура выкинутых штормом водорослей на пляже напоминала о вчерашнем ненастье.
Кроме моей авиетки да редких чаек, воздушный маршрут был пустынен. Налёт газетчиков взбесил не одного Абакумова, но и других обитателей здешних особняков. Небо закрыли для чужих. Вот почему мне бросилась в глаза мчавшаяся навстречу авиетка.
Багряная, как лист осенью. Со стороны города. Она на всех парах пронеслась мимо, блеснув затемнёнными стёклами кабины, и нырнула вниз. Туда, где зеленела роща платанов и сверкал хрусталь купола.
Наш дом.
Я вывернул шею, но больше ничего не увидел. Стало не по себе. Разрешение на полёт есть, значит, гость не незваный. При этом Абакумов не обмолвился, что кого-то ждёт. Мне вспомнилось, как он меня торопил, почти выпроваживал. «Да что такого?!» - одёрнул я себя. Ну, дела у него. Может, это юрист. Может, Артур.
Побережье скрылось из глаз. Впереди вырастали высотки и башни столицы. Багряная авиетка не шла из головы.

-14-

Когда на пустынной стоянке я вылез из авиетки, то с разбегу не признал здание базы. Непривычное, какое-то другое. Нет, точно другое. Свежий матовый цвет, в воздухе ещё витал запах краски. Парни в жёлто-синих робах под руководством десятника убирали в машину юрких, похожих на гусениц киберов с насадками кистей.
Рабочие, заметив меня, навострились и покидали инструменты. Я прошёл мимо, не поворачиваясь, с бьющимся сердцем и каменным лицом. Уже скрываясь в дверях, краем уха уловил то, к чему готовился: «А по виду и не скажешь, что голубой…»
Комната моя была покрыта слоем пыли. Я принялся, не глядя, сметать вещи в объёмистый пластиковый пакет. Неаккуратно, ну и пусть. Голубой, ну и чёрт. На душе было зло и весело, точно я плевал на всех с высоты самого что ни на есть голубого бездонного неба. На всех, кроме Вадима.
- Съезжаешь, Янош? – Охранник в холле, перестав слоняться, уставился на меня. Я волок на плечах два мешка. Со шмотьём – легче пёрышка, с книгами – пудовый.
- Съезжаю.
- Своя квартира?
- Дом, - ответил я. – У меня теперь свой дом.
Сказал и вышел во двор, на свет солнца. Грузовичок маляров исчез, как ни бывало. Ветер с шорохом гнал по плитам сухие листья. Конец августа, все дела. На той стороне стоянки маячила фигура в жёлто-синем, кто-то из рабочих не уехал со всеми.
 Мешки влезли на заднее сиденье авиетки в самый раз. Ну, вот, ещё одно дельце – и домой. Я достал кошачью сумку-переноску и застыл в растерянности. Серая вечно болталась возле базы, дожидаясь моей подкормки, но меня не было тут сто лет. Н-да, не подумал, ищи её теперь, свищи.
- Кис-кис, - позвал я, направляясь в парк. Желтеющие акации и тёмный глянец самшита разбегались от базы десятком пустых троп. – Кис-кис-кис… Ну, и где она?..
- Ошивалась тут с утра, – прозвучал за спиной голос. – Как краской завоняло, куда-то слиняла.
Я рывком повернулся. Марек, засунув руки в карманы робы, преграждал мне путь к авиетке. Бледно-голубые глаза обшарили меня с ног до головы. Здороваться он не спешил.
- Привет, Марек, - первым нарушил я паузу. – Убежала, значит. Ладно, в другой раз её подберу. А ты что же…
- Ишачу тут, разнорабочим. Просил у тренера второй шанс. Шанса не дали, так хоть работу. Есть-то надо.
- Понятно, - сказал я безо всякого сочувствия.
Я помнил, что он втирал мне про «гомиков» в нашу последнюю встречу. Судя по его лихорадочно-блестящему взгляду и плотно сжатым губам, сейчас мне предстоит услышать куда больше. Я переложил переноску в левую руку и шире расставил ноги.
- Я видел фотки, - выпалил Марек в упор.
- Делов-то, их видела вся страна.
- Твою мать, Янош! Ты всегда был какой-то не такой, но чтобы это. Поверить не могу. Ты приехал из глухомани и всех сделал. Играл как бог, как никто. Я тобой восхищался, а ты… с этим…
- Я в эльфы не нанимался, Марек. Переживёшь.
- Как представлю тебя с этим уродом, в глазах темнеет!
- В подробностях только не представляй, а то они у тебя лопнут, - не сдержался я.
Марек отскочил с брезгливой гримасой и сжал кулаки. Я отбросил переноску на траву, освобождая руки, и последовал его примеру. С минуту мы сверлили друг друга взглядами. Марек отвёл глаза первым.
- Я не буду с тобой драться. Ты мой кореш, был.
- И ты мой друг, Марек. Был. – Я подобрал переноску.
- Терьер говорит, ты не виноват, - сказал вдруг Марек.
- Обо мне уже и терьеры судачат?
- Это наш старшой!
Я вспомнил тощего бледного парня, что когда-то помахал мне рукой. Вожак чистильщиков.
- Говорит, ты не виноват, - повторил Марек. – Ты круглый сирота, бездомок. Тот тебя приголубил, ты под него и лёг.
Кровь застучала в висках. В один миг дышать стало так трудно, будто воздух вокруг исчез. Вот, что про нас думают.
- Терпеть не могу собак, - процедил я.
- Терьер говорит, ты талант, самородок, - как ни в чём ни бывало продолжал Марек. – Соль земли. Этот богатый урод надругался не только над тобой. Над нацией.
- Брехуны, пустозвоны, гавкучие твари.
- Терьер говорит, - Марек будто святцы читал, - такое спускать нельзя. Абакумову надо вспороть брюхо и выдрать кишки, а что останется подвесить на фонаре. Вот так он говорит.
Меня затрясло от обыденной жути его слов. Грохот крови накрыл с головой. Я вмазал ему по лицу переноской и что было сил пихнул в грудь. Марек повалился навзничь и ахнул, сильно приложившись крестцом. Скорчился в траве.
Я наклонился к нему и проорал:
- Передай своему Терьеру, он шелудивая мразь. Передай, мне насрать на вашу свору. Я в гробу видал ваши угрозы.
Марек с трудом поднялся, держась за спину. Взгляд его был пуст и прозрачен, точно стекло.
- Тебе ничего не грозит, Янош. Тебе – нет.
Весь путь обратно я не находил себе места в ставшей тесной кабине. Стычка с Мареком не отпускала. Значит, я теперь «голубой», Вадим совратитель, почти насильник. Угрозы Терьера пусты: что может это отребье, но во рту не проходил привкус желчи. Придётся предупредить Вадима.
Когда внизу блеснул свод купола, на душе стало поспокойней. Наконец-то дома. Авиетка, заходя на посадку, заложила вираж. Длинные вечерние тени платанов крутнулись часовыми стрелками, отсчитывая время до встречи. Машина с толчком опустилась на газон – бок о бок с чужой авиеткой.
 Багряной, как лист.
Я уставился на покрытую лаком красавицу, чувствуя, как разгоняется сердце. Гость Вадима был ещё в доме.
Передняя встретила тишиной. Ни Вадима, ни Зёбры. Пахло чем-то прохладным и свежим, будто после дождя. Я сделал шаг, другой – и застыл от неожиданности. Пара дорогих чемоданов. Сумки и сумочки. Плетёная корзина, накрытая сверху платком. Гость был совсем не гостем.
Енотик, оледенила догадка. Кто ещё. Вадим не рвал с ним, тот ушёл сам, но вот, прослышав про меня, как собака на сене, вернулся, и его не прогнали с порога восвояси. Меня бросило в холод, затем в жар, взгляд застило. Чужой запах плыл по воздуху, метя каждый предмет. Из глубины дома донеслись приглушённые голоса. Я забыл дышать и бесшумной побежкой рванулся вперёд.
- Мы ходим по кругу, - совсем рядом произнёс Абакумов.
Дверь гостиной была прикрыта неплотно. Я без стыда припал к щели.
- Если бы, - ответил второй. Грудной, низкий голос, какой-то странный. – Ты закусил удила и несёшься по прямой в пропасть. Увлекая следом всех, кто связан с тобой. Ты растерял бойцовский дух, Вадим.
- Всего лишь сделал выбор, который тебе не по нраву, мама.
«Мама»!.. Его мать, вот кто к нему приехал. Облегчение захлестнуло столь сокрушительной волной, что подкосились ноги, и я сполз по стене, выдыхая. Страх потерять Вадима и ревность к Енотику скрывались так глубоко в душе, что я бы сам себе в них не признался, не накрой меня на ровном месте паранойя.
- Прими план Артура, - убеждала женщина, когда я снова смог слышать. – Вбросить идею реформы, и на неё отвлекутся, словно на кость. Это опасно, но того стоит. Если ты очистишься от обвинений, то за тобой пойдут. Этот твой… должен сделать заявление, иначе никак. Поговори с ним, прижми.
- Нет. Я не стану впутывать Яноша.
- Вадим! Я не лезла в твою личную жизнь, но сейчас это касается не только тебя и его. Бог с Артуром, с партией, с карьерой в политике, к которой, между прочим, ты сам стремился. Всё куда хуже: семья под угрозой. Тракай натравил на тебя свою прессу, там форменный ад. Настраивает против нас высшее общество. От нас отворачиваются и прогрессисты, и охранители. Инга и Кора должны были впервые выйти в свет, но сегодня приглашение отозвали. Ты понимаешь, что это значит? Что, если  наша репутация будет разрушена? Что, если мы окажемся в изоляции? Что тогда? Не ты создавал богатство и славу нашей семьи, не тебе их рушить, вот так, в одночасье, ради щенка-любовника!
Что-то с грохотом упало  на пол. Я скорчился под дверью, обхватив голову руками, будто бросок был нацелен в меня.
- Завтра будет пресс-конференция, - без выражения произнёс Абакумов. – Завтра я признаю обвинения и объявлю об уходе. Я своими руками вырву приглашения для Коры с Ингой на все приёмы мира. Всё перемелется, мама.
Ответа не последовало. В гостиной повисла такая глухая тишина, будто все куда-то пропали. Я медленно поднялся с пола. Солнце за окнами ещё не зашло, но скрылось позади высоких платанов. В огромных и гулких  комнатах иссера-синим бархатом подрагивал полумрак.
- Тьма наступает, - сказала наконец женщина. – Зажги свет, Вадим.
Раздались шаги, затем щелчок. Золотая кайма очертила прямоугольник закрытой двери. Я набрал в грудь воздуха и, с силой толкнув дверь, вошёл.
Абакумов, в тёмно-алой рубашке с закатанными рукавами, застыл над осколками битой вазы. Немолодая женщина в чёрном платье откинулась в кресле. Худая рука с тяжёлым браслетом на запястье сжимала подлокотник.
- Янош!  – Абакумов, оказавшись рядом, стиснул мне плечи и заглянул в лицо. – Я не слышал, как ты приехал. Забрал вещи с базы?
Я кивнул без слов.
- Мама, это Янош, - обернулся он к женщине. - Янош, это моя мать, Рогнеда Михайловна. Будьте знакомы.
Рогнеда Абакумова неспешно поднялась, скрестив на груди руки. Пепельная седина её коротких волос составляла контраст с чернотой длинного, до пят узкого платья. Пристальный ярко-голубой взгляд пронзил меня насквозь.
- Твой прежний был куда любезней, Вадим, - сказала она и, обращаясь ко мне, произнесла почти по слогам: - Здравствуй, Янош.
- Здрасьте… княжина, - опомнился я.
- Мама, в нынешних обстоятельствах у тебя ведь сыщутся дела поважней, чем идти войной на семнадцатилетнего парня. Не правда ли? – вкрадчиво осведомился Абакумов.
- Сыщутся. Но о том, что ему семнадцать, следовало помнить не мне, а тебе.
Пальцы на моём плече на миг сжались до боли.
- Иди наверх, Янош, - сказал Абакумов. – Я скоро приду.
Он подтолкнул меня к выходу, но я вывернулся из-под его руки и, не давая себе времени струсить, шагнул к женщине.
- Княжина Рогнеда! Я хочу вам сказать. Мне жаль, так жаль, что ваша семья  в беде. Если бы я мог помочь, то в лепёшку бы раскатался. Я могу что-то сделать?
Глаза её вспыхнули, она подалась ко мне. Свежий, дождевой запах её духов, что витал в гостиной, стал слышней. Абакумов, не давая ей вставить слова, схватил меня за локоть и прошипел в ухо:
- Не лезь, куда не знаешь! Мы ведь всё обговорили.
- Да, но…
- Иди наверх, - произнёс он тихо и очень зло.
Во всём доме кто-то зажёг свет. Вещи на полу в передней пропали. Я взлетел вверх по лестнице, бормоча под нос ругательства, чтобы побороть страх. Что-то шло в разнос, а я ничего толком не понимал. Коридор протянулся двумя рядами витых светильников, бросавших искристые отсветы на деревянные панели дверей.
Я схватился за ручку – и замер. Из глубины коридора на меня смотрели две пары глаз. Из дальней комнаты, что прежде всегда была заперта, на мой топот выглянули две девушки. Высокие, в джинсах и цветных маечках, с забранными в хвост тёмными волосами, фамильную густоту которых я слишком хорошо представлял.
- Привет… - вздрюченный Рогнедой, пробормотал я.
Не дожидаясь ответа, влетел в комнату и захлопнул дверь, едва не застонав от ненависти к себе. «Привет, меня зовут Янош, я любовник вашего брата». Боже, что я за придурок. Рухнул на кровать, закрыв лицо руками.
Впервые пришло в голову, те кто видит в наших с Вадимом отношениях нечто непристойное, в чём-то правы. Ещё недавно я мнил себя полноправным обитателем дома, но вот появились его настоящие жильцы, и я стал тем, кто есть на самом деле. Кукушонком, что влез в родовое гнездо и нашкодил.
Я скорчился на кровати, в темноте. За окном вскрикивала какая-то ночная птица. Вадим не шёл. Этажи, лестницы и галереи огромного здания полнила плотная враждебная тишина. Семейный дом Абакумовых был выстроен больше ста лет назад, когда после гражданской войны  с заклеймённой ныне «алой сотней» самые хваткие из победителей кроили страну под себя и сколачивали огромные состояния, чтобы передать их превратившимся в знать потомкам. Рогнеда Абакумова была права: Вадим лишь звено в этой непонятной мне преемственности, из которой ему не выломаться, а я – вообще никто.
- Чего сидишь в потёмках? – Абакумов с грохотом захлопнул за собой дверь и взмахом руки включил свет.
Бросил на меня короткий взгляд и, пройдя мимо, скрылся в ванной. Зазвенела вода, в проёме, над умывальником была видна его широкая спина, обтянутая тёмно-красной тканью рубашки.
- Янош, завтра утром тебе придётся съездить в город. – Абакумов, выйдя из ванной, вытер лицо полотенцем. – Органы опеки, желая тебя видеть, оборвали телефон в клубе, твой был отключен.
- Что им нужно?
- Убедиться, что я тебя не совращал и не принуждал, пользуясь твоим зависимым положением. Или наоборот, именно это и делал. – Он швырнул полотенце на пол. – В принципе, можешь забить на них, но они не успокоятся, будут истерить на всех перекрёстках.
- Я съезжу.
Выход в люди напряг, но скрываться вечно нельзя. Скажу, что я с Вадимом по своей воле, имею право, и пусть катятся к чёрту. Вадиму будет куда трудней.
- Пресс-конференция…
- Завтра, во второй половине дня, - отрезал Абакумов. Посмотрел мне в глаза и жёстко произнёс: - Янош, что это был за спич в гостиной? Мы решили, что будем вместе, открыто, это главное. В остальное ты лезть не должен, тем более в мои споры с матерью.
- Прости. Я услышал… случайно… что она говорила. Всё правда так плохо?
- Понятно, что не ковёр из лепестков роз, - ответил Абакумов, но затем признал: - Скандал по-любому был бы громким, но этот предвыборный угар точно лупа на солнце. Полыхнуло в разы сильней, чем могло бы. На официальном уровне охранышы особо не гомофобствуют, не комильфо, но вцепились в твой возраст. Я и порочный сластолюбец, и чуть ли не людоед, поедающий маленьких мальчиков. Распинаются, мол, ещё вопрос, в самом ли деле ты гей, или я тебя заставил.
Сердце сжалось, но я попробовал улыбнуться:
- Это ещё кто кого заставил.
Абакумов не ответил. Подойдя к окну, шире распахнул створки, впуская вечернюю прохладу с солёными нотами океана. Глубоко вдохнул, будто никак не мог отойти от чего-то тяжёлого.
- Вадим, - тихо позвал я, - твоя мама, Артур, чего они от тебя хотят, не понимаю. Раз снимки предъявили, против не попрёшь. Или…
Он развернулся ко мне, точно на пружине.
- Довольно, Янош, - на скулах его ходили желваки. – Пройдёт пресс-конференция, волна схлынет. Обсуждать тут нечего. У меня весь день были трудные разговоры, а завтра будут ещё трудней, хоть ты мне теперь мозг не выноси.
- Прости, - после паузы сказал я.
Лёг на кровать и уставился в потолок. О хрусталь лампы бились жемчужно-серые мотыльки. Вроде радоваться надо, что Вадим готов идти до конца, чтобы быть со мной, но я был опустошён. У меня тоже был непростой день, зачем он на меня орёт. Уйти бы, чтоб ему не досаждать, так ведь страшно наткнуться на Рогнеду или девчонок.
- Я видел твоих сестёр, - произнёс я, когда Абакумов, бесцельно побродив по комнате, тоже опустился на кровать.
- Мать сорвалась, чтобы быть на месте событий, и привезла их с собой. Придётся им доучиваться в столице.
- Значит, твоя мать и они будут жить здесь?
- Это и их дом тоже, Янош, - сухо ответил Абакумов.
Мы замолчали надолго. В комнате было невыносимо тихо, только глухие шлепки насекомых о стекло.
- Вадим, я не смогу. Вот так, с ними, в одном доме. Сидеть за одним столом, болтать как ни в чём ни бывало, трахаться, прости господи…
- Не в конуре живём, за стеной ничего не слышно, - ответил Абакумов, но как-то вяло. Похоже, приезд родных его тоже смущал. – У меня есть квартира в городе, необжитая, но всё же. Можем перебраться туда. Идёт?
- Идёт, - сказал я.
Вроде проблема решилась, но грудь сдавило. Ещё вчера, в этой самой комнате мы строили планы из прочного камня – быть вместе, навсегда, в доме среди платанов. Минул всего день, и всё начинает крошиться, точно песок, Вадим психует и злится, и что-то будет дальше…
- Выключил бы ты свет, Вадим. В глаза бьёт.
Абакумов приподнялся на локте, окинув меня пристальным взглядом. Поднялся и потушил свет, погрузив комнату в синеватую полутьму. Прошелестели шаги, кровать просела, когда его размытый силуэт снова опустился рядом. В этот миг, словно погасшие огни были знаком, под окном затрещала цикада, выводя свою песнь. Однозвучную и такую ликующую, что у меня перехватило дыхание.
- Янош… - Глаза Абакумова антрацитово сверкнули во тьме. – Иди сюда. Иди ко мне, рыженький.
Он развёл руки, и я, не сдержав прерывистый вздох, кинулся в его объятия. Сжал  ткань рубашки на его спине, уткнулся носом в горячую, твёрдую грудь и протяжно выдохнул: «Вади-и-им…»
- Ну-ну, рыженький. Прости меня, скотину злобную. Всё устаканится, всё будет хорошо, у нас с тобой всё будет хорошо. – Не переставая шептать что-то успокаивающее, он гладил меня по волосам, по спине. Забрался под майку, лаская тёплой ладонью голую кожу.
Я перестал надрывно дышать и мало-помалу пришёл в себя. Вадим рядом, мы вместе. Меня-то он успокоил, но мышцы его под моими руками были натянуты, точно струны.
- Вадим, может… трахнешь меня? Просто чтоб тебе напряжение сбросить, по-быстрому.
Абакумов опешил на миг. Рассмеялся, перекрыв звон цикад.
- По-быстрому! Даже не надейся, Янош. Буду тебя трахать, пока пощады не запросишь.
Я не запросил. Распластавшись на животе, под ним, грыз угол подушки, чтобы сдержать стоны от настойчивых глубоких толчков, что раз за разом проникали насквозь. После того как Вадим с резким выдохом кончил и помог кончить мне, мы наскоро прибрались и, вымотанные бесконечным днём, без дальних разговоров  завались спать.
Абакумов, обняв меня поперёк груди, тотчас мерно и жарко задышал мне в висок, а ко мне сон не шёл. Даже во сне брови Вадима были сведены, губы плотно сжаты. Завтра у него сложный день. Под прицелом телекамер и чужих взглядов он признает обвинения и разрушит свою репутацию дотла. Огребёт тонну грязи, брызги которой долетят до седой женщины с синими глазами, двух тощих девчонок.
Цикада, оборвав песню, смолкла. Я, помедлив, осторожно выбрался из-под Вадима, нашарил в темноте свои штаны и майку. Обувку не нашёл и выскользнул из комнаты босиком.
Я совсем не удивился, что в глухую полночь в гостиной по-прежнему горел свет. Когда я вошёл и сел, бледные пальцы Рогнеды Абакумовой, стряхивавшие пепел с сигареты, замерли. В комнате плавал запах вишнёвого дыма, мешаясь со свежестью дождя, будто где-то разожгли костёр из мокрых фруктовых веток.
- Я вам не нравлюсь, - сказал я, встретив её взгляд.
- Дело не в тебе, Янош. Знаю, ты вырос без семьи. Когда-то я тоже потеряла тех, кого любила, мужа и старшего сына. Лучше бы меня расстреляли на площади. Ради благополучия той семьи, что у меня осталась, я готова на всё. – Она глубоко затянулась, выпустив клуб белого дыма.
- Есть снимки со мной и Вадимом. Что тут сделать.
- Снимки… - повторила она. – Снимки, да.
Взяла со стола «салфетку» и, раскрыв экран, повернула ко мне. Я вздрогнул, когда увидел нас вдвоём, с высоты, будто воспарившая над телом душа. Вадим окаменел на крыльце. Я обхватил его руками, прижался в поцелуе, моля о прощении. Ещё миг – и наша тогдашняя размолвка останется позади.
- Что ты здесь видишь, Янош?
Тест Роршаха, блин.
- Поцелуй, - сказал я отрывисто.
- Вот именно. Не постельные оргии, не пляски нагишом при луне. Имя моего сына втаптывают в грязь из-за фотографии поцелуя, с несовершеннолетним.
Я наморщил лоб.
- Надо сказать, что, кроме поцелуев, ничего не было?  Это поможет?
- Нет, это детский сад. Сказать, что не было ничего. Вот, что поможет, Янош.
- Как это?! Вот же снимки.
- Люди видят то, к чему готовы. Владелец клуба и его малолетний игрок. Караул, позор, абьюз. Что если всё было не так. Что если ты просто был гостем, просто впервые осознал свои склонности, просто обратил их на того, кто оказался рядом, тем более что слухи про Вадима ходили. Ты признался, но не нашёл взаимности. Совсем никакой взаимности, потому что для Вадима Абакумова ты его подопечный, и точка. Как тебе такая версия?
Она погасила сигарету, с напряжением ожидая мой ответ. От дыма было трудно дышать. Босые ноги, поджатые под стулом, леденил сквозняк. На снимке Абакумов застыл, напрягая плечи. Можно вообразить, вот-вот отодвинет меня. Впрочем, в снимке ли дело. С самого начала я вешался на него, предлагал себя, и в итоге на его беду навязался. В «версии» была какая-то доля правды.
- И что, в это поверят? – спросил я.
- Если ты будешь убедительным, то поверят, одни. Другие предпочтут поверить, третьи сделают вид, что поверили. Кроме оголтелых охранышей, этот скандал многие бы хотели замять. С одной стороны, на Вадима поставлены очень высокие политические ставки. С другой, ты тоже с именем, с поклонниками. Лучше считать звезду ристбола ищущим себя подростком-геем, чем жертвой совращения. Твоё опровержение, новая сенсационная повестка, которую готовы выдвинуть прогрессисты, и скандал будет забыт, отойдёт в прошлое. Будто ничего и не было.
Последнюю фразу она повторила дважды. Щёлкнула зажигалкой, пытаясь закурить новую сигарету, раз, другой. Отшвырнула на стол в раздражении. Я медленно взял зажигалку и высек огонь, протянув ей. Сигарета вспыхнула вишнёвым дымом.
Я видел себя, будто со стороны. Голова работала, как часы, просчитывая последствия быстро и точно. Опровергну обвинения в адрес Вадима – и нам придётся прятаться и скрываться, всегда. Мы не сможем жить открыто, никогда. Не опровергну, позволю втоптать его в грязь – и я себе этого не прощу, тоже никогда.
- Завтра меня ждут в комитете опеки, - услышал я свой голос.
- Да, дело громкое, они выпустят сообщение. Пресс-конференция Вадима позже, у него будет время сориентироваться, изменить своё выступление.
Я будто очнулся.
- Он не станет! Взбесится и всё равно сделает так, как мы решили, а мне потом влетит…
- Для человека, уверенного в своём выборе, он слишком сильно, говоря твоими словами, бесится. Янош, ты ему дорог, не спорю. Вадим однолюб, привязывается сильно. Но кроме тебя, у него есть имя, положение в обществе, семья в конце концов. Пока ещё есть. Он пытается сжечь мосты, потому что в душе хотел бы всё это сохранить.
- Вадим не передумает, - тише повторил я.
- Значит, ты ничего не теряешь. Просто покажешь, что готов на жертвы ради того, кто тебе дорог, - с нажимом произнесла она и отвернулась, замолчав.
Больше не было сказано ни слова. Рогнеда курила, глядя  в стену. Я сидел, уронив руки. Где-то в шелесте тёмных трав рыскала Зёбра, ночная охотница. Наверху беспокойно спал Вадим. Когда последняя сигарета опала прахом, Рогнеда Абакумова встала и, шурша подолом длинного платья, направилась к двери. Задержалась на миг возле меня, сделав непонятный жест рукой, будто хотела провести мне по волосам. Покачала головой и вышла
Когда шаги её затерялись в глубине ночных комнат, и воцарилась обморочная тишина, меня посетило щемящее предчувствие - больше мне не доведётся жить в доме среди платанов, это моя последняя ночь здесь.

- 15 -

- Не тушуйся там, Янош, - наставлял меня утром Абакумов. – По закону ты уже можешь жить, с кем хочешь. Просто донеси до них, тебя не обижают. Или… обижаю?
Я, обтёршись после душа, как раз застёгивал рубашку, и Абакумов с улыбкой провёл подушечкой пальца по небольшому засосу на моей ключице.
- Что ты, Вадим! Никогда, - ответил я очень серьёзно, не в силах подхватить его шутливый тон.
По сравнению со вчерашним Абакумов был куда спокойней. Собранный и в то же время бесшабашный, будто перед испытанием. Я, напротив, был раздавлен. Ночью не спал, а бредил, ведя бесконечный разговор с Рогнедой, которая под конец превратилась в  дюжину размытых фигур, и каждая что-то втолковывала мне, доказывала, молила. Я встал разбитым, с больной головой и полным непониманием – что делать.
- Что с тобой? Ты какой-то серый, - сказал Абакумов, нахмурившись. Мы завтракали за маленьким круглым столиком, на котором стоял поднос с кофейником, тостами и джемом, притащенный Абакумовым. Спускаться в столовую не стали, чтобы не нарваться на его родных.
- Переживаю. Сегодня всё решится, - ответил я.
- Всё уже решено, между нами, а сегодня – лишь претворится в жизнь. Вчера ты держался куда лучше, - Абакумов не отводил от меня пристального взгляда. Пришлось сказать полуправду:
- Мне не по себе из-за твоей мамы. Прости, Вадим.
- Да уж, нрав у мамы крутой, с ней нелегко под одной крышей. Я тебя понимаю.
Он встал и, порывшись в секретере, протянул мне пластиковый прямоугольник.
- Не будем тянуть с переездом. Сразу как закончишь с комиссией, поезжай на квартиру. Вот ключ и адрес. После пресс-конференции я тоже  туда приеду. Обживёмся, перевезём вещи, начнём новую жизнь. Всё будет хорошо, рыженький. – Тёплые губы его накрыли мои.
Я прильнул к нему и раскрыл рот, впуская его в себя, а когда отдышался после поцелуя, едва не выложил про ночной разговор с Рогнедой, но сдержался. Это было не к месту и не ко времени.
Обняв меня напоследок и пообещав позвонить, Абакумов уехал. Я, собравшись, тоже отправился в город. С самого утра установилась палящая жара, какая бывает на исходе августа. В неподвижном  воздухе был разлит душный аромат алых роз. Когда авиетка взмыла в стальное от зноя небо, я бросил прощальный взгляд на дом, где провёл самое счастливое лето в своей жизни. Теперь где-то там седая женщина в траурно-чёрном платье нервно курила сигареты, одну за одной.
Я откинулся на сиденье, растирая виски. Боль давила, точно обруч. Зря Рогнеда верит, будто я что-то могу изменить. Абакумов не отступится, это ясно. Имея возможность выкрутиться, ради меня он выбрал поставить под угрозу семью, подвести товарищей по партии, не оправдать надежд, что возлагали на него миллионы людей. Боже мой, миллионы. Я затряс головой, шипя сквозь зубы. Меня разрывали тайный триумф – и  страх. Я не стою этого, не стою. Когда-нибудь мне предъявят счёт, а карманы мои пусты. Вот если бы откупиться от обвинений. Если бы я был ни при чём.
Я скорчился, обхватив голову руками. Когда на горизонте засверкали белые башни столицы, заставил себя выпрямиться и глубоко вздохнул, решаясь.
- Присаживайся, Янош. - Их было трое: мужчина с наклеенной приветливостью психолога, важный тип чиновничьего вида и женщина в полицейской форме. - Спасибо, что согласился побеседовать. Наверно, ты понимаешь о чём.
- Ещё бы, - набрав в грудь воздуха, я схватил быка за рога. – Как я рад, что вы меня вызвали. Не знаю, достало бы мне духа выйти на свет и признаться, какой я негодяй. Ни за что ни про что подставил  и опорочил Вадима Александровича.
- О чём ты?!
- Чёртовы снимки. Всё было не так.
Я вышел из кабинета спустя час, полностью убедив членов комиссии в том, в чём хотел. Помогло умение держать себя во время интервью и то, что, в общем-то, я почти не врал. Бесприютность моя, тайная страсть, неуклюжие попытки домогаться Абакумова были правдой. Даже поцелуй, что якобы я ему навязал, когда-то случился на самом деле. «Если бы вы знали, как мне стыдно перед Вадимом Александровичем», - сказал я в довершение, и это тоже было правдой.
- Мне эта история с фотографиями с самого начала показалась мутной, - заявил чиновник, возбуждённо крутя в руке телефон.
- Янош, тебе следует пройти курс психотерапии. У нас есть особая программа по социальной адаптации подростков-геев.
- Надо выпустить пресс-релиз, чтобы снять все вопросы, - подвела итог полицейская.
Авиетка серебряным зёрнышком скользила по перекрестьям воздушных трасс, неся меня в новый дом, и душа моя мчалась впереди. Будто камень свалился, головная боль отступила. Абакумов теперь объявит о нашей связи не вынужденно, а свободно, моей вины тут не будет, я буду чист. Наверно, взбесится, но ведь простит. Будущее сверкало вокруг мраморной облицовкой высотных башен.
«Орлиные гнёзда», так звался этот понтовый квартал. Дорогие обиталища размером в этаж, где, независимо от высоты, можно было пришвартоваться в гроте персонального ангара.
Квартира Абакумова оказалась на самой верхотуре. Я был на взводе, и новая обстановка неприятно подействовала на нервы. Бесконечные комнаты, пустое матово-белое пространство, что полнилось редкой мебелью да шорохом моих шагов. Незастеленная кровать стояла прямо посреди огромной спальной, точно белый рояль в концертном зале. Ну, ладно, как-нибудь обживёмся…
Резкая трель звонка заставила вздрогнуть. Вытерев внезапно ставшую потной ладонь, я выхватил телефон из кармана.
- Да, Вадим.
- Янош! Кто тебе угрожал?! – Бешеный тон Абакумова будто схватил за грудки и встряхнул.
- Н-никто.
- Кто это был? Артур? Мать?
- Нет, они ни при чём.
- Не отпирайся. С чего бы ты стал выполнять их гадючий план?! От кого ты  о нём узнал?
Я облизал губы.
- Случайно подслушал телефонный разговор Рогнеды Михайловны, - пришлось соврать, чтобы не вбивать клин между  сыном и матерью. – Мне никто не угрожал, Вадим. Правда. Я сделал это по своей воле. Сам.
- Сам?..
Повисло молчание. Из трубки доносилось рваное дыхание Абакумова. Я понял, что всё ещё стою, и медленно опустился на кровать, упёршись взглядом в пустую белизну стены.
- Значит, сам,  - без выражения повторил Абакумов. – Зачем? Зачем ты на это пошёл, Янош?
- Я хотел развязать тебе руки.
- Как это? Ты не хочешь, чтобы мы были вместе?
- Что ты, Вадим! Конечно, хочу. Я просто подумал, будет лучше, если ты объявишь о своём решении свободно, а не потому, что тебя загнали в угол, - сказал я, и мне почему-то не понравилось, как это прозвучало.
- Надумал испытать меня, что ли? – процедил Абакумов, и от его тона  меня бросило в дрожь.
- Вадим, я верю тебе, как себе.
- Ну, и дурак, - сказал он очень спокойно. – Мне надо было, чтобы у меня были связаны руки. Чтобы не было другого выхода, кроме как послать всех к чёрту и остаться с тобой. Мне надо было, чтобы у меня были связаны руки. Ясно тебе, дурень?! – заорал вдруг он.
- Не говори со мной так, - пробормотал я. Окна снаружи занавешивала маревая пелена жары, но в пресной кондиционированной прохладе комнаты меня зазнобило.
- Вадим, прости, я напортачил. Совершил ошибку, но ведь это не страшно, всё осталось, как было. Ты скажешь на пресс-конференции, что собирался, вот и всё.
- Как было? Похоже, ты не понимаешь. Я не могу плюнуть на благополучие матери и сестёр, если в силах их защитить. Я мог выбрать тебя, Янош, только когда формально у меня не было выбора. Раз он есть, я должен выполнять свой долг перед семьёй, - в голосе его просквозила усталость.
- Вадим…
- У меня нет времени. Вот-вот начнётся пресс-конференция.
Поняв, что Абакумов сейчас прервёт связь, я поспешно спросил:
- Что ты там скажешь?
- Не делай вид, будто не понял, Янош.
Я затрясся.
- Когда… когда ты приедешь?
- Может, через неделю.
- Что?! Ты говорил, сегодня! Так долго!
- Надо соблюдать осторожность. Привыкай, - сказал Абакумов и бросил трубку.
С минуту я зачем-то слушал гудки. Потом убрал телефон и растянулся поверх кровати. Часть потолка в форме круга оказалась прозрачной. За ней серело сожжённое зноем небо. Свинцовое, точно запертый люк.
Не знаю, сколько я так пролежал. Когда пробудился от тяжёлого, без сновидений сна, надо мной алели закатные облака. Царила такая всеобъемлющая тишина, что пугал шелест собственного дыхания. Должно быть, пресс-конференция уже завершилась. Можно достать из рюкзака «салфетку», выйти в сеть и посмотреть запись. Послушать, как Абакумов, напористый и импозантный, не моргнув глазом врёт, что Янош Нойман всего лишь игрок его клуба, что парень просто запутался, что фотографии – недоразумение, которым попытались беспринципно воспользоваться его политические противники.
Я был не в силах пошевелиться. Когда разыгрывал фарс перед комиссией, твёрдо верил, это всё понарошку. Будто ребяческий обряд, чтобы отвратить беду и снять с себя груз вины. Вот только тем самым я переложил его на Абакумова, а тот взял и отказался тащить двойное бремя.
Закат отгорел. Я заставил себя встать и зажечь свет. Огни, озарившие комнаты, подчеркнули ночную тьму. Похоже, Абакумов иногда здесь бывал, так как на кухне нашлись кофе и сухое печенье. Я глотал обжигающую горечь и пытался убедить себя, что всё в порядке. Я ведь с самого начала понимал, что придётся встречаться тайком и скрывать нашу связь ото всех. Да, был шанс жить вместе, не прячась, но не вышло, что ж теперь. Не дождавшись звонка Абакумова, я уснул в глухую полночь, укрывшись притащенным из ванной полотенцем.
В последующие дни я высунул нос наружу только однажды, чтобы закупиться едой и кое-чем из вещей. Абакумов, уведомив меня по электронной почте, переслал мои пожитки. Два так и не разобранных мешка, что я вывез с базы, и сумку  с одеждой и всякой мелочью. Я представил, как он складывал  мои шмотки, освобождая от них пространство своей комнаты, и рот мой наполнился желчью. Ну, брось ты, это ведь типа забота…
Я перебрал книги и взялся перечитывать «Джуда Незаметного», прерываясь лишь на еду и выходы в сеть, что стала моим единственным источником информации о внешнем мире. В то время когда я чах на верхнем этаже своей башни из слоновой кости, вовне бушевали события. Прежде Рогнеда обмолвилась о сенсационной реформе, которую готовы предложить прогрессисты, чтобы замять скандал и добиться победы на выборах. Сейчас, когда рейтинг прогов пополз вниз, они пошли ва-банк, пообещав в случае своей победы ввести особый налог на богатых, а за счёт этих средств расселить трущобы вроде тех бараков, где я когда-то жил, и с ног до головы реформировать систему образования, чтобы дать шанс детям из бедных слоёв.
Если бы меня не одолевала странная отрешённость, я был бы рад, потому что эта «реформа справедливости», как её пафосно окрестили, представлялась мне делом правильным. Однако среди многих она произвела эффект разорвавшейся бомбы. Гедимин Тракай обвинил прогов в демагогии и популизме, заявив, что обещания их враньё.  Чтобы укрепить свои позиции, Лига хранителей с новой силой бичевала «браки для всех», что обрушат устои общества.
Страсти кипели, и не только в сети. Днём город вымирал от зноя, но при свете вечерних фонарей центральные улицы запруживали демонстранты тех и этих. Что стало искрой, так никто и не узнал, но в один из вечеров приверженцы прогов сцепились со сторонниками охранышей, а все вместе они – с полицией. В ту ночь в деловом квартале разгромили несколько банков и спалили десяток офисов, и это было только начало. В столице, изнемогавшей от небывалой сентябрьской жары, витал запах раскалённого асфальта, сухих листьев и гражданской войны.
Каждую ночь в центре полыхали пожары, ревели сирены и метались тени полицейских воздушных машин. Я обходил все комнаты, спуская жалюзи, пока не оставался только искристо-чёрный от звёзд прозрачный круг над головой. Ложился на кровать и читал про Джуда, чья судьба катилась к неумолимой развязке. Абакумов мне не звонил, я ему – тоже.
Я впал в какой-то ступор и едва не прозевал начало предсезонного сбора. Казалось странным, что в съехавшем с катушек мире чемпионат по ристболу ещё что-то значит. Отправляясь на базу, я отрешённо гадал, как-то меня встретят. Расчёт прогов себя оправдал, в разразившейся битве из-за реформы скандал с моим участием потонул так прочно, что пузырей было не видать. Но у товарищей по команде память будет подлинней.
Стоило мне войти в раздевалку, разговоры смолкли, возобновившись спустя миг. Перетирали всё о том же – реформа, выборы, ночные пожары в центре, куда и днём-то теперь было небезопасно соваться. Я поймал на себе пару холодных рыбьих взглядов и ответил такими же. Не наезжают вслух, ну и ладно.
Когда выматывающая тренажёрка осталась позади, и я занимался тем, что во дворе базы вылавливал Серую, ко мне подошёл капитан.
- Здорово, что ты с нами, Янош. Я уж, признаться, не надеялся, - сказал он, озадаченно понаблюдав за моими попытками выманить кошку. Та, тощая, драная и какая-то несчастная, забилась под лавку и шипела, но не убегала.
- Э?..
- Болтали, тебя продадут.
Я отвлёкся от кошки, напрягаясь.
- Что?!
- Ну, слухи такие ходили. После того, что случилось… - капитан умолк, но я его понял. Если принять официальную версию, то мой переход в другой клуб был бы вполне разумным.
- Я никуда уходить не собираюсь, - сказал отрывисто.
- Нет так нет, я только рад, - ответил капитан примирительно и, помолчав, добавил: - Не держи на ребят обиды. Это не из-за твоих… предпочтений, дело житейское. Но многие злы, что ты Абакумова под монастырь едва не подвёл. Он нам как-никак деньги платит, да и просто многим нравится. Я вот буду за него голосовать, - он улыбнулся.
- За «реформу справедливости»? – я смерил взглядом его щегольские шмотки.
- Эх, Янош. Сейчас-то у меня денег куры не клюют, да не всегда ведь так было. Хотел бы я забыть время, когда мы у мамы были семеро по лавкам, без гроша за душой, - он посмотрел мне в глаза. – Ты правильно сделал, что рассказал правду.
- Да. – Я отвернулся. – Правильно.
Кто-то боднул меня под колено. Я опустил взгляд – выползшая из-под скамьи Серая жалась у ног. Я сцапал её и запихал в рюкзак, чтоб не удрала. Ну, хоть кошка со мной.
От Абакумова по-прежнему было ни слуха ни духа, и моя ледяная подавленность медленно, но верно перетапливалась в гнев. Пусть я наломал дров, но как ни крути, последнее слово тогда было за ним. Пусть мы не можем жить открыто, но встречаться-то можем, чёрт возьми. Когда Абакумов наконец облагодетельствовал меня звонком, сообщив, что завтра заедет, я не сдержался:
- Не спеши, Вадим. Всего-то дней десять не виделись.
- Очень смешно, - ответил он сухо.
По тону было ясно, у него тоже что-то накипело. Встреча обещала быть бурной.
Абакумов объявился под вечер, когда я уже успел смотаться на тренировку и вернуться в квартиру. Чего в этой пустой берлоге с непрозрачными извне стёклами и отдельным въездом для авиетки было в избытке, так это конфиденциальности: ты ничего не знаешь о соседях, они – о тебе. Я думал об этом, когда, открыв дверь своим ключом, вошёл Абакумов.
- Как ты тут, Янош?
Ещё бы через месяц спросил, едва не сорвалось с языка. Я взял у него пакеты с продуктами и потащил их на кухню, ничего не ответив.
- Вот не надо этого, -  со злостью сказал он. – У меня дел было до зарезу. Ты не маленький, можешь сам о себе позаботиться.
- Я и позаботился.
Взяв себя в руки, предложил ему кофе. Абакумов взглянул исподлобья. Кивнул, усаживаясь, и, ослабив узел тёмно-алого галстука, поднёс чашку к губам. Несмотря на моё раздражение, сердце ёкнуло. Я медленно опустился напротив. Золотистый кофейный аромат, что витал по кухне, будто прорезала нота чабреца.
- Мы могли бы сейчас тут обустраиваться, - сказал Абакумов, обведя взглядом полупустое помещение. – Вместе, чёрт возьми. Если бы ты всего-навсего поступил так, как мы с тобой решили.
- Не вали с больной головы, Вадим, - ощетинился я. – Последний ход был твой.
- О чём ты думал, когда отколол такой номер. Если ты чего-то боялся, то должен был мне рассказать, а не творить чёрт знает что за моей спиной.
- Ты, что ли, был со мной откровенен. Я имел право знать, что происходит.
- Ты должен был мне доверять, Янош, - процедил Абакумов.
Поднялся и выплеснул недопитый кофе в раковину. С грохотом пустил воду, моя чашку. Сжав зубы от злости, я не мог отвести глаз от разворота его плеч.
- Покажи, где устроился, - велел Абакумов.
Солнце уже ушло из комнаты под прозрачной кровлей, оставив ровный вечереющий свет. Когда Абакумов хмуро озирал мои вещи, разбросанные на кровати и полу, из дальних комнат донёсся шум. Серая, отмытая и привитая, обжилась быстро и взяла моду в порядке послеобеденного моциона носиться по квартире, топоча, будто стадо буйволов.
- Кто там у тебя? Барабашка?
- Хуже. Кошка.
- А! Отловил-таки своё блохастое сокровище.
- Вовсе она не блохастая, - уязвлёно ответил я. – Мне с ней лучше, всё не так одиноко.
В лице Абакумова что-то дрогнуло, на миг стирая гримасу гнева, но он тут же отвернулся и, схватив попавшийся под руку стул, со всей дури запустил его в стену. Подхватил столик и тоже  грохнул о матовую поверхность. Я сел на кровать и молча смотрел, как он громит комнату. Мебель быстро иссякла, и Абакумов взялся распинывать сложенные на полу книги.
- Вадим! Нет! – крикнул я, когда он занёс ботинок над шарокотом, что притулился у стены.
Абакумов застыл. Подняв шарокота, стряхнул с него пыль. Маркер, которым он когда-то нарисовал котовью мордочку, поистёрся, и рот котика был скорбно поджат.
Я забрал у него шарокота, засунув того для безопасности в рюкзак, и поставил мебель на место. Абакумов стоял посреди комнаты, уперев руки в боки и тяжело дыша, и не делал попытки мне помочь. Похоже, взрыв этот не успокоил его, а ещё больше распалил. С меня же – будто пелена спала.
- Вадим, это какое-то безумие, - сказал я. – У нас всего пара часов, и на что мы их тратим?
- Кто виноват, что  больше у нас не будет ничего, кроме этих урывков тайком?!
- Ладно, это моя вина. Ты это хотел услышать? Теперь доволен?
- Похоже, что я доволен?
Абакумов кусал губы, глаза его ярко блестели.
- Вадим, - сдался я. – Прости меня.
Он мотнул головой, отворачиваясь. Но когда я дотронулся до его руки, схватил вдруг меня и прижал к себе с такой силой, что затрещали рёбра. Поцеловал торопливо и жадно, с незнакомой грубостью. Я тотчас ответил, готовый на всё, лишь бы спастись от беспросветной тоски и страха последних дней.
- Я так по тебе соскучился, Янош, и в то же время так зол, что не сказать. – Руки его мяли моё тело.
- Ну, тогда покажи.
Вывернувшись из его объятий, я одним махом сбросил на пол майку, затем штаны, оставшись перед ним нагим. Абакумов шарил по мне взглядом, пока зрачки его не зачернили радужку. Затем подтащил стул и бухнул его рядом со мной. Всклокоченный и вспотевший, я понятливо опустился на колени, распластавшись животом на неудобном сиденье.
- Ты подвёл меня, Янош. Подвёл нас обоих, - хриплый голос его было не узнать.
Когда я виновато понурился, обмякнув на стуле, на ягодицы обрушился хлёсткий удар. Я вскинулся от неожиданности, но на затылок легла тяжёлая ладонь и надавила, будто с головой макая меня в горячий и тёмный поток. 
 Одной рукой Абакумов упёрся мне в поясницу, не позволяя уклониться, другой – отвесил ещё один болезненный шлепок. Затем удары посыпались на мой зад градом, не оставляя живого места. Я тяжело дышал, ёрзал и, впившись пальцами в кромку сиденья, в каком-то горячечном беспамятстве принимал трёпку.
Когда мерные звуки хлопков перестали гулять среди стен, в наступившей тишине звякнула пряжка расстёгиваемого ремня. Не выдержав, я бросил взгляд через плечо. Абакумов стаскивал с себя рубашку и брюки, швыряя их в ворох одежды на полу, но на какой-то миг я был уверен, он собрался меня отхлестать, отчего пробрал холод.
Меня поставили на четвереньки, сдёрнув со стула на пол. Я бы предпочёл кровать, но смолчал, шире разведя ноги. Кожа ягодиц горела. Абакумов был красным и дышал, как паровоз. Под его нетерпеливыми движениями защекотали, стекая по внутренней поверхности бёдер, потёки смазки. С непонятным злорадством я отметил, что, несмотря на свои претензии, Абакумов явился ко мне не с пустыми руками.
Крепкие пальцы сжали мне ягодицы, раздвинув их. Неторопливо, но уверенно Абакумов вставил член, войдя до упора. Я шумно задышал через рот, будто таким образом можно было ослабить мучительное давление внутри. Навалившись, Абакумов задвигал бёдрами. Не устояв под его мощными толчками, я свалился на локти и уткнулся в скрещенные запястья лбом, чтобы не биться о пол.
Абакумов разогнался с пол-оборота. Его дыхание рвало воздух, пальцы сжимали мне бёдра, член раз за разом вторгался в меня, не позволяя перевести дух. Я превратился в колени и локти, но видел происходящее, будто со стороны. Посреди огромного помещения, где витал запах пустоты, мы дёргались на полу в нелепых телодвижениях.
- Ты чего?! – прохрипел Абакумов, когда, вырвавшись, я откатился из-под него.
- Передёрни в ванной, Вадим. Я - пас.
- Тебе больно?
- Нет. Мне никак.
- Твою мать, Янош! В чём дело?!
- С меня хватит! – крикнул я. - Я не виноват в том, что случилось. Не только я виноват, ты – тоже.
Абакумов вскочил на ноги.
- Ты тоже, - повторил я. – Я струсил перед своим страхом, ты – перед своим чёртовым чувством долга. Ты зол на себя, а вымещаешь на мне. Но я не кукла из резины, ясно?
Пнув стул, он невнятно выбранился и отвернулся.
Меня накрыла такая усталость, что не было сил встать и уйти. Подтянув колени к груди, я свернулся на твёрдом покрытии пола и закрыл глаза. Сквозь веки пробивался падающий сверху розоватый свет. Наступило молчание, бесконечная, невыносимая тишина.
- Не лежи на полу, - раздался негромкий голос. Абакумов поднял меня, подхватив под мышки.
- Не трогай меня.
- Не трону, Янош.
Он подвёл меня к кровати. Я упал на спину, и он, опираясь на руки, навис надо мной. Надо было его отшвырнуть, но я медлил, вдыхая горький жар, что исходил от него.
- Можно, Янош? Ты ведь так любишь, да?
- Да, - выдавил я, когда он лёг сверху. Вжался в меня всем телом. Большим и горячим. Я задышал чаще под его тяжестью и против воли прикрыл в истоме глаза, впервые за долгое время испытывая покой.
- Ты прав, - тихо сказал Абакумов. – Ты был будто дверь в другой мир, а я струсил и запер тебя в своём, опасном и тухлом. В этой пустой квартире. Я не в силах ничего изменить, прости. Прости меня, рыженький, - шёпот его угас.
Я выпростал руки и обнял его, крепко  прижав к себе.
- Поцелуй меня, Вадим.
Абакумов застыл на мне. Затем сухие губы его неуверенно коснулись моих. Язык проскользнул мне в рот, лаская. Над нами плыли перистые облака, освещённые золотисто-розовым солнцем. Мы целовались взахлёб, позабыв обо всём. Удары сердца звучали всё громче, переполняя своим биением мир, комнату, наши тела. Бёдра мои дрогнули и вскинулись, отзываясь на ритм.
Абакумов посмотрел мне в глаза, спрашивая разрешения. Подхватил меня под ягодицы, помедлил и, прерывисто вздохнув, вошёл одним движением, упругим и раздвигающим. Накрыв меня собой, задвигался неспешно, будто сквозь толщу прозрачно-медовой воды. Я подавался навстречу, попадая в заданный темп.  Тонкой кожицей члена, трущегося между нашими потными телами, ощущал рельеф его мышц. Обхватив друг друга руками, мы закачались резче. Дыхание вырывалось из груди взмахами крыльев огромной птицы, что возносила нас всё быстрей, стремительней, выше. Пока мы с разбега не рухнули в закатное небо, бездонное и вышибающее дух.
- Вадим, полежи на мне ещё, - попросил я, когда кровать и небо вернулись на свои места. Абакумов хмыкнул и с удовольствием снова на меня взгромоздился, шутливо укусив за шею.
- Почему тебе это нравится, рыженький?
Я задумался.
- Когда ты лежишь на мне, я чувствую, что мы с тобой вместе. Что я под защитой. Что стены изо льда больше нет.
- Стены? Не понимаю.
- И не надо.
- Я всё ж таки тяжёлый. – Абакумов перенёс часть веса на локти.
- Вадим, я тебе умоляю! Я штангу в сто кило жму.
- Ух, ты! Похоже, я трахнул опасного парня. – Глаза его заискрились смехом от моего бахвальства.
- А то! Между прочим, в четвёртый раз, - на меня вдруг снизошло вдохновение. – Вадим, прикинь, где-то в будущем есть время, когда мы с тобой трахаемся в сотый раз, в тысячный и давным-давно сбились со счёта.
- Думаешь, есть? – со странным выражением переспросил он.
- Ещё бы! Или тебе слабо?!
Абакумов наконец расхохотался своим звенящим, мальчишеским смехом. Член  его, который он из меня так и не вынул, снова налился крепостью, распирая изнутри и бросая меня в жар. «Ну-ка, увеличим счёт, рыженький», - выдохнул Абакумов, с новой силой вминая меня в матрас.
Потом, сидя на кухне, мы пили чай с овсяным печеньем. В одних шортах на голое тело я елозил по сиденью саднящим задом, пихал под столом Абакумова и ржал, как псих, над каждой его шуткой. Серая, набив пузо кошачьей едой, расположилась на табурете, чинно обернув хвостом лапки, глазея на нас и одобрительно подмяукивая.
Прошлое перестало существовать, будущее – тоже. Только бесконечное мгновение, в котором Абакумов с улыбкой подливал мне в кружку пахучего мятного чая.
Но когда взгляд мой случайно упал за окно, стало ясно, что на улице стемнело, и зажглись огни. Не только фонарные. Оборвав смех, я встал и открыл оконную створку. Внутрь ворвался запах гари и отдалённый вой сирен. В паре кварталов отсюда полыхало какое-то здание, объятое багровым пламенем.
- Страна давно трещала и шаталась, и вот перед выборами раскололась. – Абакумов, подойдя сзади, обнял меня за пояс. – А ты за кого, Янош?
- Мне по душе «реформа справедливости», но ваши ведь её затеяли только, чтобы скандал замять.
- Скандал был лишь толчком, что заставил нас пойти на риск и попытаться сыграть на поле социальных реформ, где только и можно победить охранышей. Если б ты знал, из какого сора растут даже самые лучшие дела. – Он развернул меня к себе. – Янош, в своё дело я верю. Всякий раз, когда речь заходит о реформе, невольно думаю о тебе. Ведь не будь твоего ристбольного дара, ты бы потерялся в бараках и шахтах с концами, и я бы не встретил тебя никогда.
В тёмных глазах его сверкнули отблески пламени, и, обхватив моё лицо ладонями, он поцеловал меня.
- После выборов нам с тобой станет попроще, - сказал Абакумов, одеваясь перед зеркалом в спальной. Костюм послушно, без единой складочки облегал его статное тело. – Но соблюдать осторожность придётся всё равно. Если нас разоблачат, мне конец, - он быстро взглянул на меня и отвёл взгляд.
- Я всё понимаю, Вадим. – Я подхватил с пола плотную алую ленту и тщательно отряхнул. – Давай завяжу тебе галстук.
Возился я долго, и с радостью провозился бы ещё, чтобы только протянуть время свидания.
- Ну, вот. – Неловко застегнув ему пиджак, я поднял глаза. Лицо Абакумова было непроницаемым.
- Ты должен кое-что знать, и я хочу, чтобы ты услышал это от меня, - произнёс он. -  Пиарщики нашей партии считают, чтобы окончательно похоронить скандал, мне следует появиться на людях с Натаном.
- С кем?..
Абакумов промолчал. В голове внезапно щёлкнуло. Натан. Енотик. Сердце оборвалось.
- Пожалуйста, не накручивай себя, - сказал Абакумов, не глядя на меня. – Это просто игра на публику. Надо показать всем, что у меня есть взрослый партнёр.
- Партнёр… - повторил я.
После того, как за Абакумовым захлопнулась дверь, у меня будто рассудок помутился. Перепугав Серую, я бегал по квартире, распахивая повсюду окна. Было трудно дышать. Физическое ощущение удушья, точно весь воздух куда-то исчез. Горячий ветер с привкусом дыма, что врывался с улиц, не приносил облегчения.
Обессилев, я повалился на кровать. Сердце билось под самой кожей. В темноте спальной надо мной висел яркий и острый серп убывающей луны. Значит, Абакумов общался с Енотиком. Впервые за время после их разрыва, и тот не послал его к чёрту. Они встретятся, если ещё нет, будут болтать о чём-то. Наверно, возьмутся за руки. На публику, да.
Меня подбросило, будто в корчах. Я шарахнул кулаком по кровати, закрыл лицо руками, тяжело дыша. То была не просто ревность, но предчувствие чего-то непоправимо ужасного, что подкрадывалось ко мне издали.
Я попытался взять себя в руки. Сволочь ты, Вадим. После такого мог бы пренебречь конспирацией, будь она неладна, и хотя бы остаться на ночь. В этот момент глухую тишину, что окутывала квартиру, разорвал звонок в дверь. Я замер на миг и в бешеной надежде кинулся открывать, начисто позабыв, что у Абакумова есть свой ключ.
- Можно войти, Янош? Мне нужно с вами поговорить.
Высокая женщина в джинсах и вишнёвой блузке была мне незнакома. Меня пронзил страх – журналюги пронюхали про нас с Вадимом, я подвёл его.
- Кто вы такая?! Убирайтесь! – Я собрался захлопнуть дверь, но женщина с неожиданной прытью просунула ногу.
- В нашу первую встречу вы вели себя куда куртуазней. – Глаза её были небывалого цвета. Жёлто-оранжевые, точно шафран. В голове вдруг взвились отзвуки прошлого рождества, росчерки огненной пляски. От неожиданности я выпустил дверь, и она тотчас вошла.
- У меня к вам дело жизни и смерти, - сказала женщина-феникс.

-16-

- Агния, - перебила она моё растерянноё: «Княжина…» - Просто Агния. Вы позволите? – Танцовщица проскользнула мимо меня в квартиру.
Опомнившись,  я схватил её за локоть.
- Не так быстро! Откуда у вас мой адрес?! Его даже в клубе не знают.
- При некоторой ловкости можно узнать адрес любого, кто делал заказы в службе рободоставки. Вы делали.
- Допустим, но как вы вообще сюда попали? Воздушный въезд закрыт, внизу охрана.
- Весьма учтивые кавалеры. Правда, почему-то обыскали без сканера. Но, узнав, что у меня встреча с кое-кем из обитателей высотки, выразили готовность помочь.
Поведя шеей, Агния отбросила назад каштановый водопад волос. Даже без сценического макияжа, отсутствие которого поначалу и сбило меня с толку, она была из той породы женщин, что сводят обычных мужчин с ума. Чёткие пацаны из охраны, наверно, изошли слюной. Я же впал в бешенство:
- Напрасное пронырство! Сейчас я возьму вас за шкирку и выброшу вон!
- Разумеется, вы в силах это сделать, Янош. – Шафрановые глаза её полыхнули. – Но, быть может, прежде пожелаете узнать цель моего визита?
Я поостыл. Не нападать ведь на женщину в самом-то деле. Меня мучил страх какой-то подставы, опасности для меня и Вадима. Придётся узнать, чего ей надо.
- Ладно. Я вас выслушаю.
Я не хотел пускать её в комнаты и, не обременяя себя хорошими манерами, провёл на кухню. Это было ошибкой. На столе всё ещё оставались следы чаепития. Выжранная вазочка с печеньем, фантики от конфет и чашки. Две.
Агния взяла одну и, повертев в руках, подняла на меня свои невозможные глаза.
- Я знаю вашу тайну, Янош. - От её слов в желудке образовалась пустота. – Вашу и Вадима Абакумова. Вспомните об этом, если вдруг решите растрезвонить мою.
- Нет у меня тайн! А ваших я и подавно не знаю!
- Я вам их поведаю, - ответила она. Увидев, что я вот-вот взорвусь, вскинула тонкие руки в жесте примирения. – Янош, я неопасна. Вы интересуете меня сугубо в качестве посредника. Мне необходимо передать важные сведения в штаб прогрессистов, сама я этого сделать не могу по причинам, которые станут вам ясны. Сведения эти княжа Абакумова не обрадуют, но уверена, он предпочтёт их знать, чем наоборот.
Я перевёл дух. Всего лишь политика. Я не доверял Агнии, но единственным разумным вариантом было вытянуть из неё всё, а потом передать Абакумову, чтобы тот сам решал, где тут правда. Взяв себя в руки, я предложил ей сесть.
- Чай или кофе?
- Виски, - сказала она. 
Виски в абакумовском баре не нашлось. Я приволок бутылку коньяка, с грехом пополам открыл и, налив, подал ей. Уселся с другой стороны стола.
- Так в чём дело?
- Лига готовит кровавую провокацию, что может весьма печально отразиться на итогах выборов.
- Откуда вы знаете?
- Из первых уст. От Гедимина Тракая, - сказала она и умолкла, вертя бокал. Недостойная мыслишка о том, что может связывать пожилого банкира с модной танцовщицей, ещё не успела оформиться до конца, когда Агния, подняв твёрдый взгляд, произнесла: - Точней от его супруги. Впрочем по возрасту она годится ему во внучки. Мы с ней встречаемся. Да, вы поняли правильно. Теперь вы знаете мою тайну, Янош. - Она залпом осушила коньяк.
- Я вынуждена вам открыться, чтобы убедить в достоверности сведений. Но ни при каких обстоятельствах моё имя и имя Бланки Тракай не должно быть связано с утечкой информации. Поэтому посредником будете вы.
Я её понял. Получив сведения от меня, Абакумову придётся молчать об их источнике, как могила, иначе он разоблачит нашу связь. Что ж, умно. Не теряя времени, Агния выложила, что знала. Высокопоставленный хранитель не имел обыкновения откровенничать с женой, но на днях та услышала разговор между боссами пока ещё правящей партии, собравшимися в доме Тракая на неофициальную встречу. Впервые за долгое время исход выборов неясен. Было решено во время митинга прогрессистов устроить заваруху со многими жертвами, чтобы подорвать репутацию прогрессистов и создать повод для закручивания гаек.
- Их власть под угрозой, и они пойдут до конца, - сказала Агния. – Это война, а что за война без крови. Бланка была очень напугана и рассказала всё мне.
- Она в курсе, что вы решили передать информацию прогрессистам?
- Бланка сама попросила меня это сделать, не засветив её имя. Она далека от политики, но считает, что если ничего не предпримет, эта кровь будет и на её совести тоже.
- Допустим, я вам верю. Но вам-то это зачем, Агния?
Она подалась ко мне, положив руки на стол. Широкие манжеты блузки расплескались вишнёво-красным.
- Бланка – моя любовь, а танцы – моя жизнь. Если Бланка уйдёт ко мне, Тракай меня уничтожит. Я лишусь любых приглашений, мне останется разве что отплясывать в придорожных кабаках, да и то сомневаюсь. Мне надо, чтобы охранышы с треском проиграли, чтобы Тракай потерял своё влияние, чтобы мы с Бланкой больше не прятались по углам, а наконец были вместе. Вот зачем, Янош, - Агния перевела дыхание.
А она не из робкого десятка, с невольным уважением подумал я. Агния разработала план, как передать сведения прогрессистам, не подставив при этом свою любимую, и провернула его. Похоже, игра с огнём была её коронным номером не только на сцене, но и в жизни.
- Вы дали маху. – Мои слова заставили её вздрогнуть. – Насчёт меня и Вадима Александровича. Я в самом деле раскатал на него губу, но взаимности не нашёл. Между нами ничего нет. Однако если то, что вы рассказали, правда, то это крайне важно. Я передам ваши слова по назначению.
- Ничего иного мне и не надо, - ответила Агния, вставая.
Я тоже поднялся, чтобы её проводить. В дверях она вдруг застыла, вглядываясь в меня с какой-то хмурой растерянностью.
- Вы повзрослели, Янош. Не только внешне, но всё равно ужасно юны. Мне стыдно втягивать вас в эти опасные игры, но что поделать. Примите совет от сестры по несчастью. Не стоит твердить, что между вами и Вадимом Абакумовым ничего нет. Чем чаще отрицать, тем меньше веры. Кроме того – можно ведь и накаркать.
Сказав это, Агния растворилась в ночи, а я вдруг остро ощутил глухую тишину, что переполняла пустые тёмные комнаты. Откуда-то выползла Серая и принялась с мяуканьем тереться у ног, недовольная, что её забыли. Я взял кошку на руки и, прижав к себе, вернулся на освещённую кухню, пытаясь совладать с тревогой. Похоже, Агния не врёт. Чудо, что до сих пор не было жертв. Больницы трещали по швам от раненых и покалеченных во время беспорядков, но пока обходилось без смертей. Парень из прогов навернулся, скача на парапете, и раскроил себе башку, но то был несчастный случай. Что-то будет, когда протестующих повезут не в полицейские участки и больницы, а в морги. Та давняя гражданская война, в которой когда-то напрочь вырезали «алую сотню», тоже началась с расстрела демонстрации.
Меня охватило болезненное головокружение. До сих пор смерч политики бесновался где-то рядом, не задевая меня. Теперь же я волей-неволей был вовлечён, и мне стало жутко, но какая-то глупая и безрассудная часть меня хотела, чтобы слова Агнии оказались правдой. Чтобы я мог принести Абакумову важные вести. Чтобы тот понял, я лучше Енотика.
- Дамы жгут, - задумчиво произнёс Абакумов, выслушав меня. Я позвонил ему рано утром, чтобы застать дома. Я боялся, он выбранит меня или, наоборот, обсмеёт, но Абакумов отнёсся очень серьёзно. – Знаю Агнию. Одарённая танцовщица. На людях строит из себя вечную женственность, но характерец такой, что об него ножи точить можно. Признаться, на Бланку внимания не обращал. Думал, блондинка во всех смыслах. Н-да, чужая душа - потёмки. Тракай, значит, теперь с рогами, - хохотнул он, но тотчас умолк.
- Что ты об этом думаешь, Вадим?
- Смахивает на правду. Мы ждали от охранышей чего-то такого. Я смогу сообщить это в штабе, не раскрывая источник. Из-за нарастающих беспорядков мы и так собирались сократить публичные мероприятия, теперь отменим совсем, кроме последнего митинга перед самыми выборами, и усилим меры безопасности. Эти сведения на вес золота.
Я ждал похвалы, но вместо этого Абакумов сказал:
- Мне чертовски не нравится, что Агния вычислила тебя так скоро. Конечно, она умная баба, но раз смогла она, значит, смогут и другие. Это всё становится слишком опасно.
Мы поговорили ещё немного, но Абакумов будто ушёл в себя, мысли его витали далеко. Я понимал, ему есть, о чём тревожиться. Когда мы стали прощаться, у меня вырвалось:
- Я скучаю по тебе, Вадим.
- Скучаешь? – он непонятно напрягся. – Мы виделись вчера.
- Ну и что. Я хочу видеть тебя каждый день.
- Ясно, - сказал Абакумов после паузы. – Я тоже по тебе скучаю. Пока.
Несколько дней прошли, как обычно. Если хоть что-то обычное ещё оставалось в этой жизни, что пуще прежнего кипела от гражданских страстей и небывалого зноя. Тренироваться приходилось с охлаждающими пушками вокруг поля, и всё равно было худо. Парни стали молчаливы и раздражительны. Равич цапался со всеми подряд.
 Ристбольные фанаты всегда были политизированы, тот же «Алмаз» считался оплотом прогов. Поползли слухи, что чемпионат в этом году отменят, чтобы не лить масло в огонь бунтов и беспорядков. Но в свой срок, где-то за неделю до выборов, основной состав «Алмаза» повезли на встречу с журналистами, что по традиции проходила перед началом сезона.
- Как живётся, иудушка?! – гаркнул кто-то из оравы болельщиков в ярко-синих шарфах «Алмаза». Каждого игрока, выбиравшегося из авиабуса и нырявшего в двери пресс-центра, встречал восторженный рёв фанатов. Меня – свистки и оскорбления, которые лишь с опозданием и не до конца заглушили вялые хлопки.
Я не повёл и бровью, но внутри всё забурлило. Значит, Абакумов с его «реформой справедливости» теперь герой, а я – предатель, что едва его не подставил. Как бы они озверели, если б узнали, что их провели и на самом деле мы вместе. «Становится слишком опасно», - всплыло вдруг в памяти.
В пресс-центре, где собрались акулы пера из спортивных изданий, меня ждало ещё одно, более изощрённое испытание. Скорей всего - потому что встреча с прессой накрылась  тазом, едва начавшись, и совсем не по моей вине. Мы с парнями ещё рассаживались на небольшом возвышении, когда головы стали поворачиваться в сторону высоких выходящих на улицу окон, за которыми что-то происходило. Одни болельщики «Алмаза» почему-то бросились наутёк, другие – торопливо выламывали прутья из металлического ограждения.
«Что там такое?» - пробормотал кто-то. В этот момент снаружи донёсся нарастающий рёв, будто накатывала волна, и из переулков хлынула толпа молодёжи в чёрных майках, мгновенно сметая фанатов «Алмаза». Несколько болельщиков упали, закрывая разбитые в кровь лица. В оконное стекло второго этажа, где мы находились, полетели булыжники. Ударопрочное стекло выстояло, но пошло трещинами. Выйдя из оцепенения, все вскочили на ноги и я тоже, охваченный первобытным чувством угрозы.
- Уводите игроков! – крикнула тренеру полицейская с нашивками офицера, пробившись сквозь толпу. – Через чёрный ход. Ваш авиабус там. Без подкрепления нам их не отбросить.
Когда мы выбегали в общей толпе, в помещение уже врывались первые из черномаечных. Я оглянулся на миг и поймал белый от бешенства и в то же время совершенно ледяной взгляд худого парня с бледной кожей. Мне показалось, это был Терьер.
- Ё-моё, да что же это такое?! - ругань капитана пробилась через нервный гомон в салоне авиабуса, под завязку забитого игроками и прихваченными с собой журналистами. Мы на всех парах неслись прочь от здания, к которому в вое сирен пикировали глянцево-чёрные машины с полицейским спецназом. – Чистильщики оборзели в край. Их-то кто б зачистил, а не то добром это не кончится.
Я кусал губы от тревоги. Неужто это и есть та самая провокация? Чистильщики вечно досаждали властям, но ходили упорные слухи, что Лига их покрывает. Как всё по-дурацки. «Реформа справедливости» в интересах этих парней и девиц-оторв из бедных предместий, но они люто ненавидят прогов, считая тех извращенцами. Я не знал,  был ли среди этой дикой стаи Марек, но вдруг вспомнил его угрозу «выпустить кишки» Абакумову и по-настоящему испугался.
- Всё в порядке, - сказал Абакумов по телефону, когда перестал на чём свет стоит крыть полицию, допустившую побоище у пресс-центра. – Теперь да. Думаю, это то, о чём предупреждала Агния. Похоже, из-за отмены наших мероприятий охранышам пришлось устроить нападение на связанный с партией «Алмаз». Без двурушничества тут не обошлось, но в полиции есть и наши люди, спецназ прибыл вовремя.
Я уже знал, что куча чистильщиков оказались за решёткой, в том числе Терьер. Один полицейский погиб, получив удар ножом. Этого было недостаточно, чтобы вводить в столице чрезвычайное положение и отменять выборы. Казалось бы, всё разрешилось, но сердце было не на месте.
- У меня охрана, как у министра, - фыркнул Абакумов. – Когда мы придём к власти, первым делом закопаю этих чесоточных утырков, из-за которых ты подвергся опасности.
Абакумов велел мне не высовываться, кроме как на тренировки, и неожиданно пообещал, что приедет. Завтра вечером, в четверг. Выборы были назначены на воскресенье, и я даже не надеялся увидеть его прежде их окончания. После того разговора о визите Агнии он честно звонил мне каждый день, но, занятый своими делами, был каким-то отчуждённым. Тем сильней я теперь обрадовался. Впрочем, рановато.
- Пора решать вопрос с квартирой. – Абакумов нагрянул весь из себя деловой. – Ты здесь живёшь, а записана она на меня. Это опасно, надо спрятать концы в воду. Подпиши вот это, Янош.
Я пробежал глазами бумаги. Договор, по которому я покупал квартиру у какого-то левого чувака.
- Это многоходовка, чтобы скрыть моё имя, - объяснил Абакумов. – Платить тебе не придётся. Считай это моим подарком. Сколько тебе можно без своей крыши над головой мыкаться.
Подарок был царский, но как-то меня покоробил. Квартира была мне совсем не по душе. Я обжил только кухню и спальню, а в остальных комнатах всё ещё ухитрялся плутать. Единственное, что мне тут нравилось, это то, что квартира была абакумовской. Теперь эта ниточка порвётся. Но понимая необходимость, я поставил подпись.
- Я верну тебе деньги, Вадим, - сказал твёрдо. За победу в чемпионате причиталась нехилая премия.
- Расплатишься натурой, - криво улыбнулся Абакумов.
Затем он, будто укушенный, принялся носиться по комнатам, наставляя меня, как пользоваться бытовыми роботами. Въехав, я так с этим и не разобрался. Абакумов выволок на свет божий уборщиков и осьминога-«мажордома», показывал режимы. «Янош, не смотри таким пустым взглядом, а запоминай, - психовал он на ровном месте. – Я не могу опекать тебя вечно».
Серая, напуганная суматохой, куда-то спряталась, и я испытывал желание сделать то же. Когда Абакумов велел проверить голосовой интерфейс, у меня невольно вырвалось:  «Погасить свет!»
Золотисто-жёлтое сияние, освещавшее спальню, тотчас послушно истаяло в ровной бархатной мгле. Не стало видно ни зги. Затем я различил над головой россыпь серебряных искр – звёзды в потолочном окне.
- Гляди, Вадим! Какое-то созвездие. – Я нащупал край кровати и лёг, вытянувшись во весь рост, чтобы было удобней смотреть.
- Это не созвездие, - после паузы ответил из темноты Абакумов. – Это осенний треугольник. Вега, Денеб, Альтаир.
Кровать прогнулась, когда он опустился рядом. Мы лежали молча, глядя ввысь. Затем сильные руки обняли меня и притянули ближе, окутав тонким запахом чабреца. Абакумов будто наконец-то расслабился, сбросив непонятное напряжение. Сказал с какой-то усталостью:
- Нескладно выходит, Янош. Вот, допустим, выиграем мы выборы, проведём реформу, разрешим браки для всех. Казалось бы, лепота. Мы с тобой могли бы тогда жить открыто, появляться на людях, вступить в брак. Ну, чего хихикаешь, это важно. Могли бы. Будь ты хотя бы на год старше, чем есть.
Я сглотнул. Нашу связь «взрослого с несовершеннолетним» рано разоблачили, закрыв будущее. Вот Енотик, когда-то взбунтовавшийся против жизни в чулане, теперь мог бы получить своё.
- Не хочу на год, - сказал резко. – Хочу на десять лет. Чтобы встретить тебя тогда, когда ты был просто стажёром в научном центре. Когда всем на свете была до лампочки твоя личная жизнь. Мы бы познакомились, ты бы изобретал того робота для Европы, а я играл в ристбол. Вот было бы чудесно.
- Европа… Столько воды утекло.
- Воды там будь здоров. – Я приподнялся на локте, всматриваясь в желтоватое пятнышко Юпитера, которое мне когда-то показал Абакумов. – Я читал, на Европе ледяная кора в сто километров. А под ней – ещё сто километров океана. Марианская впадина всего-то одиннадцать. Это же целый огромный мир, про который никто ничегошеньки не знает.
- Свет! – вдруг скомандовал Абакумов, вставая. Сияние брызнуло в глаза, и я зажмурился от неожиданности. Потолочное окно стало непроглядно чёрным, звёзды исчезли без следа.
- Ничего там нет, под тем льдом, - сказал он, глядя на меня сверху вниз. – Тёмная пустая вода, как везде.
Я сел, скрестив ноги.
- Что с тобой, Вадим?
- Со мной ничего. Беспокоюсь перед выборами.
- Только это?
Абакумов дёрнул плечом, отворачиваясь.
- Ну, не сердись, Вадим. Я понимаю. Не покидайте меня, княж будущий министр! - попытался я пошутить, схватив его за руку. В лице его что-то дрогнуло, он не рассмеялся, но вдруг наклонился и пылко меня поцеловал.
Затем мягко толкнул, заставив лечь на спину. С немым вопросом положил руку мне на резинку штанов. Ну, наконец-то! Я приподнял бёдра, помогая ему меня раздеть. Почему-то Абакумов не стал бросать мою одежду на пол, а тщательно укладывал на стуле. Том самом, на котором в прошлый раз меня отшлёпал. Я задышал чаще, покрываясь гусиной кожей.
Сняв с меня всё, Абакумов окинул меня долгим взглядом. Лёг сверху, в чём был. В костюме, галстуке и с металлической полоской часов на запястье. Ткань его пиджака защекотала голую кожу. Секс вышел какой-то странный. Абакумов делал всё, как я люблю. Навалился всей тяжестью, держал крепко, двигался глубоко и мощно. Но когда мы уже со всего разбегу неслись к краю, вдруг сбавил темп, а потом и вовсе застыл на мне, тяжело дыша. Разогнался и снова остановился, доводя до умопомрачения. Я боролся и бился в беспамятстве, когда он наконец дал нам обоим разрядку.
- Ну, и что это было, Вадим? – спросил я, отдышавшись. Оргазм был очень сильный, но какой-то мучительный, с горчинкой.
- Я хотел подольше.
- Стайер, блин.
Пока я валялся без сил, Абакумов, встав, привёл себя в порядок. Запнувшись, поднял с пола мой рюкзак, из которого торчала грустная рожица шарокота. Я спрятал его там от погрома, что устроил Абакумов, да так и забыл. Шарокот мигнул индикатором, муркнул и утих, разрядившись.
- Надо его подзарядить, а заодно и перепрограммировать. – Оживившись, Абакумов уселся на край кровати, разложил на коленях свою «салфетку» и, подсоединив к компьютеру шарокота, взялся увлечённо стучать по клавишам.
Я завернулся в простыню и подполз к нему. Будто бы чтобы смотреть, а, на самом деле, чтобы быть ближе. Бросив на меня короткий взгляд, Абакумов сдвинул «салфетку», чтобы я мог положить голову ему на колени. Закрыв глаза, я прижался щекой к ткани его брюк, чувствуя, как широкая ладонь ерошит мне волосы. Печатать одной рукой Абакумову было неудобно, но он не переставал гладить меня, когда набивал команды, бормоча себе под нос:
- Тэкс, часы, будильник, навигатор. Сделаем-ка ещё голосовой интерфейс. Скажи что-нибудь, Янош. – Тёплые пальцы почесали мне макушку.
- Я тебя люблю, - само сорвалось с губ.
Пальцы его застыли.
- Готово. Шаробот запомнил твой голос, - сказал Абакумов чужим тоном и убрал руку.
Я не находил себе места от смущения. Увидев, как Абакумов, поднявшись, раскладывает по карманам мелочь, спросил: «Уже уходишь?»
- Надо подготовиться к завтрашнему выступлению, - ответил он, не поднимая глаз.
На завтра у прогрессистов был назначен митинг. О грандиозном мероприятии на площади у Дворца парламента, последнем перед воскресными выборами, сообщали все электронные афиши столицы. Несмотря на то, что провокация охранышей лопнула, меры безопасности были на высоте. «Алмаз», как связанный с партией прогов, позвали на митинг, и всем игрокам, кто счёл возможным пойти, выдали особые пропуска.
- Тебе туда нельзя, Янош, - сказал Абакумов. – Люди увидят тебя, вспомнят про скандал. Останься дома.
- Как скажешь, Вадим. Позвони мне потом, ладно?
- Непременно. – Он обхватил моё лицо ладонями и крепко поцеловал. Тёмно-карие блестящие глаза его оказались напротив моих. – Прощай, рыженький.
Когда я проснулся наутро, всё стало каким-то другим. Жара по-прежнему давила, но задул ветер, такой сильный, что вздымал сухие листья выше моей высотки.
Тренировку ради митинга отменили, и можно было без помех копаться в себе. Какого чёрта я вчера  рассиропился. Пусть я сказал от души, но есть вещи, которые, будучи произнесены вслух, звучат пафосно и глупо. Наверно, поэтому Абакумов  и промолчал. И всё же мог бы хоть что-то сказать в ответ, а не отмораживаться, будто чурбан. Нет, зря я на него гоню. Абакумов уже сто раз высказал своё ко мне отношение, поступками и действиями. Квартиру вот подарил. Я обвёл взглядом пустые комнаты, по которым слонялся. Ага, чтобы его не уличили в связи со мной.
Мысли крутились по кругу. Я то валялся на кровати, то бродил по квартире не в силах себя занять. Серая с вопросительным мяуканьем таскалась за мной по пятам. День шёл к вечеру, когда по нервам ударил звонок.
- Абакумов будет на митинге? – не утруждая себя приветствием, выпалила Агния. Мы тогда обменялись с ней телефонами, но она позвонила мне в первый раз.
- Ещё бы. Он главный номер программы. – Я посмотрел на часы. Митинг должен был вот-вот начаться.
- Прогам стоило бы досидеть до самых выборов тихо.
- Зачем? План охранышей провалился. Они сдались.
- Полагаете? – Агния дышала в трубку. – Я говорила с Бланкой. В последнее время она боится Тракая до ужаса. Трещит перед ним, лишь бы тот ничего не заподозрил. Он уходил куда-то, а она возьми да брякни: сегодня-то, мол, пятница, тринадцатое. Тракай сказал: сегодня сентябрьские иды. Она не знала, что это. Спросила: тоже что-то плохое? Тот рассмеялся: это уж кому как, деточка, кому как.
- Иды, Янош, это…
- Я знаю, что это. В мартовские иды убили… - я осёкся. – На что вы намекаете?
- Вопрос в том, на что намекал Тракай.
- Чушь! Вы делаете из мухи слона! Охранышам нет смысла преступать закон, потому что выборы им уже не отменить.
- Они могут их отменить. Будут иметь законное право, если с главным кандидатом от прогрессистов что-то случится. Если Абакумова убьют, - чётко произнесла Агния.
Трясущимися руками я набрал номер. Гудок за гудком, и никакого ответа. Я тяжело навалился на косяк двери, широко открытыми глазами глядя в пустоту. Затем вне себя бросился к авиетке.

-17-

Казалось, что город – в огне. Стеклянные грани высоток, натянутые струны авиатрасс, лента реки – всё сверкало нестерпимо-жарким блеском. Что за митинг в такое пекло, подумалось мне. Но зряшная надежда: прежде чем авиетка, заложив вираж, пошла на посадку – небо над центром было перекрыто – я увидел, что Предсердие сплошь синеет прогрессистскими флагами.
Выбравшись на подземной стоянке, ещё раз набрал номер. После злосчастной пресс-конференции жизнь Абакумова окончательно раскололась на две части: в одной, тайной, прятался я, в другую, публичную, – мне хода не было. По негласному уговору я даже не звонил ему днём, чтобы мой звонок не застал его на людях. Так что теперь его телефон молчал. Ну же, Вадим! Неужто думаешь, я трезвоню от нечего делать?! Едва не выронив телефонный обмылок, я снова запихнул его в карман и, не обращая внимания на бьющий по лопаткам рюкзак, пулей рванул наверх.
Набережная встретила людским столпотворением и чем-то, едва ли не позабытым. Свежим ветром, что дул со стороны океана. Впервые за много-много дней несусветной жары. Вокруг царило неистовство. Хлопали знамена, раскатывались там и сям речёвки, а где-то поодаль громадным сердцем стучал барабан. Шальная атмосфера не то карнавала, не то военного марша ударила по натянутым нервам, но, взяв себя в руки, я принялся проталкиваться, спеша обогнать толпу и добраться до Абакумова прежде, чем митинг начнётся.
- Так Абакумов будет выступать? – Донёсся чей-то вопрос, и против воли я навострил уши.
- Уж думаю да! – ответила какая-то девушка. – Сегодня у прогов последний шанс добиться победы. До чего я хочу, чтобы наши выиграли! Чтобы охранышы наконец вымелись из власти! – Она пронзительно дунула в свистелку.
- А мне подавай свадьбу с милёнком! - откликнулся дюжий парень, под общий хохот обняв смущённого кабанчика себе под стать. Затем уже серьёзно добавил: - Если прогрессисты возьмут власть, Абакумову как богатенькому самому придётся раскошелиться ради «реформы справедливости», зато и он, и мы получим право на семью. У нас не должно быть изгоев, ни социальных, никаких!
Подхватывая его слова, грянула барабанная дробь, а я прибавил ходу, изо всех сил продираясь сквозь скопище народа. Сколько же тут людей, сколько надежд. Абакумов не вызвал эти надежды к жизни, но стал их фокусом. Исчезни он, и этот могучий поток растечётся мелководьем, на годы. На то у Тракая и расчёт.
Я порывался бежать, но люди шагали стеной. Колонна уже двигалась по мосту, приближаясь к Предсердию. Ветер крепчал. Пахло йодом, водорослями и влагой. На горизонте, над устьем, пенились кучевые облака. «Коли ветер не уляжется, жди шторм», - сказал кто-то. «Если проги не победят с перевесом, жди войны», - внятно ответил женский голос. Я обернулся. На ней была майка с именем Абакумова. Стоило женщине узнать меня, как взгляд её вспыхнул неприязнью. Сильной, словно толчок в грудь. Я отвернулся, пряча лицо. Нельзя было побороть чувства, что все эти люди имели право на Абакумова и только я – нет.
- В чём дело, Янош? – Абакумов перезвонил, когда я, преодолев полицейский кордон и рамки металлоискателей, мчался вдоль одной из улиц Предсердия, что лучами сходились к центральной площади. Впереди уже белел купол парламента, и глухо волновалось всё прибывающее людское море. Задохнувшись от облегчения, я пробкой выскочил из толпы и, приткнувшись в простенке какого-то здания, прижал трубку к уху.
- Вадим! Ты в порядке? Почему ты не отвечал?
- В полном, - ответил он. - Вот только митинг на носу. Так что стряслось?
Не тратя времени, я как можно чётче передал слова Агнии о «сентябрьских идах».
- Вот, значит, что, - проронил Абакумов. – Теперь понятно, почему ты оборвал мне телефон.
- Митинг отменят, да? – с надеждой спросил я, глядя на бесконечные вереницы людей, тянущихся к площади. Похоже, тут собралось полстолицы.
- Конечно, нет. Я тебе не говорил, но мы не исключали, что Агния провокатор. Сейчас я в этом почти уверен. Срыв митинга выгоден хранителям, которым только и надо, чтобы мы потеряли лицо.
- Вадим, но если это правда? Если готовится покушение?
- Янош, не начинай. Партийная охрана не зря ест свой хлеб. Да и полицейские тоже, а их тут тьма-тьмущая.
- Я вижу, но…
- В смысле, видишь? – вдруг напрягся Абакумов. – Телетрансляция ещё не началась.
- Ты не отвечал, вот я и… - Я замялся, вспомнив своё обещание.
- Так ты на митинге?!.. – Повисла пауза. – Тебе здесь не место. Езжай домой.
- Вадим, я весь на иголках, я там не выдержу. К тому же, меня уже заметили. Нет смысла прятаться.
- Немедленно возвращайся, я сказал! – вдруг рявкнул он.
Я опешил.
- Не могу, - процедил. – Предсердие перекрыто. До конца митинга отсюда не выбраться.
- Чёрт, верно… Иди к сцене, к «Алмазу», а я придумаю, как тебе вывести. – С этими словами он отключился.
Перед парламентом шумела толпа в несколько десятков тысяч человек. Мне бы ни за что не протолкаться к сцене, если бы один из полицейских, взглянув на мой пропуск, не провёл меня вдоль оцепления. Бриз ещё не добрался до площади, и воздух здесь был густым и жарким, с запахами нагретого камня и кисло-сладкого лимонада, что раздавали волонтёры.
Я злился на Абакумова. Понятно, сейчас решающий момент. Понятно, он на взводе. Но зачем на меня гавкать? А главное – зачем меня отсылать, раз уж я здесь? Но куда сильней гнева был страх. Головой я признавал правоту Абакумова: отменить всё из-за невнятного намёка – дурость. Но душа была не на месте. Чем-то закончится этот митинг, будь он не ладен.
- Какого чёрта ты сюда припёрся? – поинтересовался Равич, завидев меня. «Алмаз» кучковался у самой сцены, что размещалась напротив белокаменного фрегата парламента, отделённая от него людским морем. С ещё пустого помоста нервным ритмом стучала музыка, а по бокам сцены колыхались два полотнища цвета неба.
- Не твоё дело, - огрызнулся я, проходя в почётную зону.
- В самом деле, Янош, зачем ты здесь? – Вместо того чтобы осадить Равича, поддакнул ему капитан.
- За тем же, зачем и все. Поддержать прогов и Абакумова.
- Ты уже раз его «поддержал»…
Я промолчал и отошёл в сторону. Игроки переговаривались, поглядывая на меня. До начала митинга оставалось каких-то пять минут. Может, Абакумов не станет меня прогонять. Может, просто перемолвится со мной словом.
- Эй, тебя там спрашивают, - сказал Равич.
- Кто?
- Кто-то в техническом фургоне, вон там.
Я смерил Равича взглядом. Тот мог и не знать, чьё сообщение передаёт. А Абакумов точно ничего не знал про наши тёрки. Решившись, я показал пропуск и прошёл за ограждение, отделявшее зрителей от технической зоны подле сцены. Отвёл край ярко-синего полотнища, будто лаз в небе проделал, и шагнул за кулисы.
Музыка здесь звучала глуше. Сбоку от вознесённой на опорах сцены возился с ящиками волонтёр. Чуть дальше и вправду виднелся фургончик. Только я туда направился, как дверца распахнулась, показав склонённый силуэт звукорежиссёра, и на лесенку выскочил светловолосый парень с телефоном.
- Я тоже думаю, это «утка», - сказал он, хмурясь. – Но ты уверен, он здесь только из-за этого? Вдруг он… - Парень поднял взгляд и замолк, уставившись на меня. Прозрачно-серыми глазами из-под чёрных бровей вразлёт. Мгновение мы молча смотрели друг на друга, затем я развернулся и с колотящимся сердцем побрёл прочь. «Ну ты и мразь, Равич, - вертелось в голове. – Изобью в кровь».
- Постой! Туда нельзя. – Он преградил мне путь.
В раздрае я пошёл не назад, а вперёд. Туда, где позади сцены раздавались приглушённые голоса. Этот решил, я иду к Абакумову.
- Тебе туда нельзя… Янош, - повторил Енотик.
Я сжал зубы. Косые взгляды демонстрантов и одноклубников – ещё куда ни шло. Но липовый любовник Вадима со своим ценным мнением – перебор.
- Уверен?! – Я помахал пропуском у него перед носом.
Глаза Енотика потемнели.
- Зачем ты здесь? – спросил он напряжённо.
- Я-то в своём праве. Позвали «Алмаз», значит, и меня. А ты чего тут забыл?
- Своё дело, - неожиданно заявил он. - Видел декорации? Моя работа.
Художник-оформитель, вспомнил я.
- Эти тряпки? Такое любой сделает.
- Вообще-то, нет. Не любой, - сказал Енотик и, явно пытаясь разрядить обстановку, добавил: - Мне предложили в штабе работу, и я согласился. Они хотели кого-нибудь своего, вот и всё.
Своего… Злоба моя вдруг отступила. Я молча смотрел на Енотика. Первая любовь Вадима был ниже меня почти на голову. Стройный до худобы. Лицо с острым подбородком того типа, что до поздней зрелости кажется мальчишеским. Но взгляд проницательный и твёрдый. На шее – богемный платок. Некстати вспомнилось, как попервости Абакумов всё пытался нацепить на меня нечто похожее.
- Мне… - Я не знал, что сказать.
Но тут дыхание у меня перехватило. Ровный гул толпы, всё это время доносившийся с площади, взметнулся в небо и обрушился девятым валом, выкликая ораторов.
- Триста тысяч, - благоговейно произнёс Енотик, когда мы наконец смогли слышать друг друга. – Такого давным-давно не бывало. А сколько ещё других. Демократизация, реформа справедливости, браки для всех – этого хотят миллионы. Миллионы, Янош.
- Агитируешь, что ли? – Я взглянул на него с угрюмым удивлением.
- Просто напоминаю, что стоит на кону. В случае победы прогрессистов Вадима… Александровича пророчат в премьер-министры, - он сделал паузу, давая мне время осмыслить услышанное. – Именно он будет воплощать предвыборную программу в жизнь. Его незапятнанная репутация куда важней, чем чьи бы то ни было личные интересы.
- Мне ли не знать, - процедил я.
- Верно. Я в курсе, что ты сделал. Но тут повсюду кишит пресса, достаточно одного слова, чтобы всё погубить. Ты ведь на это не пойдёшь? Ведь не пойдёшь, Янош? – Енотик пытливо смотрел на меня.
- Да с чего бы мне устраивать скандал? – медленно спросил я, вспоминая обрывок подслушанного разговора. Енотик моргнул, и у меня вдруг заныло сердце.
Но ответить он не успел, - из-за угла появился Артур вместе с каким-то полицейским. Завидев нас, Артур притормозил, обменялся взглядами с Енотиком, а затем воззрился на меня.
- На ловца и зверь бежит. Далеко собрался, Янош?
- Где Вадим Александрович? – спросил я. – Да не собираюсь я к нему прорываться, - прибавил, когда Артур промолчал. – Просто скажите, где он.
- Готовится выступить. Митинг уже начался.
Действительно, со сцены, от которой нас отделял фургончик, нёсся металлический голос мегафона. Не Вадим, какой-то ведущий митинга.
- Вы знаете про… - я запнулся.
- Про угрозы? Да, у нас их целый ворох. Одни слова, а вот твоё присутствие вполне реальный риск. – Артур заговорил официальным голосом: - Янош, в свете недавних событий я настоятельно прошу тебя покинуть территорию митинга. Выходы перекрыты, но тебя проведут через кордон, - он обернулся к полицейскому, и тот молча кивнул.
Мешкотного вида мужик с лысиной. Взирал он на меня безо всякого сочувствия. К бабке не ходи, в каком свете представил меня Артур: неуравновешенный подросток, не оставляющий попыток сталкерить известного политика.
- Давайте я просто вернусь к «Алмазу» и всё, - попытался я. – Артур, вы же знаете, ничего я не натворю, честно.
- Тебе придётся уйти. Это просьба Вадима Александровича, - уронил Артур таким тоном, что стало ясно, никакая это не просьба, а приказ.
Я закусил губу. Енотик стоял в стороне, не глядя на нас, но, разумеется, всё слышал. Я почувствовал, как от унижения на скулах проступают алые пятна. Обжёгшись на молоке, Абакумов дул на воду, не беспокоясь о том, что меня-то ошпаривает по-настоящему.
- Ладно, - ответил сдавленно.
Артур расправил плечи. «За сценой одна из лучевых улиц, - сказал он. – Сейчас совсем пустая, там ждёт машина. Мы тебя проводим». Они с полицейским взяли меня в клещи, ни дать ни взять конвоиры. Уходя, я оглянулся. Енотик смотрел мне вслед непонятным взглядом.
Пока мы препирались, солнце спустилось ниже, а ветер посвежел, добравшись наконец и до кратера площади. Полотнище, что скрывало нас от толпы, хлопало и выгибалось, точно парус. Я бросил взгляд в сторону сцены: высокого помоста на опорах. Абакумова ещё не было, а вот давешний волонтёр – всё ещё тут. Парень в синей рубашке сидел на корточках среди ящиков из-под лимонада, почти под самой сценой. Затем вскочил и пошёл прочь, мазнув по нам невидящим взглядом расширенных глаз.
Я остолбенел.
Это был Марек.
- Эй, а ну стой! – Но он уже нырнул за полотнище, скрывшись в толпе. – Вы видели его? Откуда он здесь?! – Повернулся я к Артуру.
- Кто? Волонтёр? Мы набрали их из молодёжки «Алмаза».
- Да это же чистильщик! По крайней мере, был…
- Идём. – Явно считая, что я тяну время, Артур взял меня за плечо, но я стряхнул его руку и шагнул на то место, где только что стоял Марек. Пустое лицо его не шло из головы. Я огляделся. Вокруг – только раскиданные коробки. Пригнувшись, заглянул в пахнущую металлом и пластиком духоту под сценой.
- Что там такое красное? – Проблески за опорой, будто маячок. Я протянул руку, и с упругим магнитным толчком мне на ладонь упал какой-то предмет. Тонкий и продолговатый, точно электронный градусник. Со сменяющимися цифрами на экране. Сто пятнадцать, сто четырнадцать. – Надеюсь, я тут ничего не сломал. Что это?
- Довольно, Ян… - Артур осёкся.
Я вскинул глаза. Артур был белым как полотно. Полицейский, с которого начисто слетело сонное выражение, тянулся к рации. Я снова посмотрел на вещицу в своей ладони. Сто одиннадцать, сто десять.
И тогда я наконец понял.
Говорят, в такой момент время замедляется. Я ощутил это как расширение. Секунды, прежде бывшие не больше песчинки, вдруг разверзлись бесконечными пространствами. Сто восемь. Сердце колотилось с долгими-долгими паузами, внутри всё свело холодной судорогой, но это были всего лишь телесные ощущения, а сам я – не испытывал страха. Сто семь. Я парил над самим собой, воспринимая одновременно десятки вещей. Как полицейский зажёванной магнитофонной лентой невозможно медленно кричит в рацию: «В-з-р-ы-в-н-о-е-у-с-т-р-о-й-с-т-в-о…» Как, тяжело дыша, озирается по сторонам Артур. Как металлический голос на сцене ударяет по клавишам, по буквам выстукивая: «В-а-д-и-м-А-б-а-к-у-м-о-в!..»
Сто пять.
И тут я рывком упал в себя, а время, наоборот, полетело стрелой. Я стоял в кобальтово-синей тени полотнища, сжимая в руке взрывчатку с запущенным таймером, а позади, на ярком солнце сцены уже раздавались шаги Вадима. Я знал, что так будет, пронзила мысль. Весь этот нереальный сентябрь, палящий воздух которого был наполнен предчувствием катастрофы, я знал, что так будет.
Чего я не знал, так это что теперь делать.
- Беги! – заорал вдруг Артур, вырывая у меня футляр. – Дай сюда и беги, сопляк!
«Спасибо за совет», - подумал я. Оттолкнул его и сделал, как велено. Откинув полотнище, ринулся прочь. С бомбой в кулаке.
Сто.
Вокруг половодье людей. Но рядом – пустое русло проспекта, перегороженное барьером. Прежде чем полицейские успевают меня остановить, я перемахиваю через препятствие и бросаюсь вперёд. Позади, над площадью набатом разносится речь Вадима, постепенно отдаляясь. Враг теперь не только время, но и расстояние, и оно же – надежда.
Восемьдесят один.
По сторонам – фасады правительственных зданий. Впереди сверкает река. Домчаться до неё и зашвырнуть эту дрянь далеко-далеко, как я видел однажды в каком-то фильме. Я лечу как на крыльях. Кеды стучат об асфальт наперегонки с сердцем, будто в затяжной ристбольной атаке. Только вместо мяча в ладони – ребристый корпус бомбы.
Тридцать пять.
В венах бушует адреналин, но голова ясная. Река ещё далеко, понимаю я. Надо избавляться от адской машины, сейчас. Но впереди, у экрана толпится народ. Я оглядываюсь, и сердце обрывается: там тоже люди – несколько полицейских, что-то кричат. Внезапно ослабнув, останавливаюсь, точно наткнувшись на стену. Это конец!.. Налетает порыв ужаса – и безмерного удивления. До чего же странно: я мечтал встретить кого-то, кто полюбит меня и спасёт, а вышло – спасаю сам, ценою жизни.
Прощай, Вадим!..
Десять.
Что-то рушится на меня сверху. Металлические когти разрывают правое запястье. Сжимая футляр, вращающийся волчок возносится ввысь. Выше, выше и выше.
Опомнившись, я падаю ничком. И не вижу, как на вечернем небе вспыхивает второе солнце. Огромная ладонь вминает меня в асфальт. Грохот и звон стекла, что водопадом хлещет из окон. Что-то с силой ударяет меня промеж лопаток. А затем – тишина.
Я встал, пошатываясь. Упал, ощутив ладонями шероховатость нагретого асфальта. Снова вскочил на ноги, зайдясь хохотом. Живой! Боже мой, я живой! В воздухе синеватым туманом курилась пыль, но, даже кашляя, я не мог перестать смеяться. Чувствуя некое неудобство, скинул рюкзак и подавился смехом, разглядев, что железный обломок какой-то вывески пропорол его насквозь, почти.
- Эй, парень, в чём дело? – Выскочив из дымки, ко мне подбежала полицейская. Остановившись, она озадаченно смотрела, как, ползая по мостовой, я пытаюсь сгрести в кучу высыпавшиеся из порванного рюкзака детальки и проводки. – Что это за мусор?
- Это не мусор! Это шарокот! Если бы не он, меня бы проткнуло навылет. Его надо починить, обязательно, непременно… - Я перемешивал на асфальте обломки металла с собственной кровью.
- У тебя шок, - мягко сказала она. – И рана на руке. Пойдём.
Поддерживая за плечи, отвела меня к зданию напротив, в фойе которого уже разворачивала работу дежурившая на митинге бригада медиков. Колени ещё дрожали, но голова прояснилась.
- Откуда взялся квадрокоптер? – спросил я, опустившись на пластиковый стул.
- Когда поступил сигнал о взрывном устройстве, его направили на площадь, чтобы вывезти бомбу по воздуху.
Я перестал баюкать руку и напрягся.
- Значит… я только помешал?..
- Нет, - после паузы ответила полицейская. – Квадрокоптер патрулировал периметр и не успел бы добраться до центра. Ты герой, парень.
- Ну уж…
- Угу. Но после сегодняшнего полетит столько голов, что вряд ли ты дождёшься поздравлений. – С этими словами она передала меня медику. В фойе скопилась пара десятков людей с порезами и ушибами, но ничего серьёзней. Пока врач заливал мне предплечье анестетиком, я прислушивался к разговорам полицейских.
Террориста ещё не поймали, но ищут. Митинг остановили, но только после выступления Абакумова, который успокоил людей. «Кто бы это ни устроил, в итоге он лишь поднял прогам рейтинг, - проронил кто-то. – Победа будет за ними».
- Готово, - произнёс врач, наложив повязку. – Ещё жалобы есть?
- Нет, но я тут немного посижу.
Сквозь разбитые окна было видно, что свежий ветер постепенно рассеивает пыль. Полицейские оцепили часть мостовой, но дальше – толпился, прибывая, народ. Голова шла кругом. Ещё бы: всё сегодня перевернулось вверх тормашками. «Провокаторша» Агния оказалась права. Марек, мой бывший товарищ, едва не стал убийцей. Артур, которого я всегда считал скользким типом, был готов погибнуть, спасая «сопляка». Теперь понятно, почему он друг Вадима.
Я поёрзал. Получив помощь, люди расходились, и постепенно фойе опустело. Один я сидел в углу, вертя в здоровой руке телефон, и ждал. «Он там? - раздался под окном знакомый голос. – Никого не впускайте». Сердце, подпрыгнув, забилось часто и сильно. Я вскочил на ноги.
Вошёл Абакумов и, увидев меня, застыл. Как всегда безупречный костюм. Но волосы растрепались от ветра, падая на бледный лоб.
- Как ты, Янош? – громко спросил он. Хрустя стеклом, подошёл и остановился в двух шагах. – Вижу, жив-здоров… - Взгляд его задержался на моей перевязанной руке.
Я тоже смотрел на его руки –  смуглые, с длинными пальцами, что сейчас чуть подрагивали, – желая оказаться в его объятиях, чтобы наконец отрешиться от пережитого ужаса.
Но стоило мне податься к нему, как Абакумов отступил, бросив взгляд в сторону окна. У меня оборвалось сердце. Будто кусок льда упал на каменный пол, разлетевшись тысячей осколков, что вдруг сложились в знак. В понимание, от которого я отворачивался весь этот день, весь этот месяц.
- Когда ты собирался мне сказать? – словно со стороны услышал я свой голос.
- О чём ты?
- Ты знаешь о чём.
Абакумов окаменел.
- Янош, сейчас не время…
- Ты уже с ним спал? – перебил я. – Отвечай!
- Нет, - после паузы ответил он, твёрдо взглянув мне в глаза. Но только я перевёл дух, как он прибавил: - Ещё нет. Я хотел сначала завершить одно, прежде чем начать… возобновить другое.
- Завершить… - Я медленно опёрся о стену, но тотчас выпрямился. – Почему? Почему, Вадим?
- Сам знаешь, у нас было не ладно, - с напором произнёс Абакумов, будто накручивая себя. – В последнее время ты только и делал, что жаловался, что скучаешь, что мы редко видимся и прочее. А ведь если  прогрессисты победят, то видеться мы будем ещё реже.
- О… Так это я собирался тебе бросить? И ты решил меня опередить?
- Просто ускорить неизбежное. Я знаю эти признаки, Янош. - Абакумов провёл ладонью по лицу. – Я уже через это проходил и второй раз проходить не хочу. К тому же нам опасно быть вместе. Ты едва не погиб. К чему этот риск, для нас обоих, если ещё месяц-другой и всё.
- Какая забота. Значит, твой экс, внезапно появившийся на горизонте, тут совсем не причём? – Я никак не мог отделать от чувства, что говорю не я, а кто-то другой, что всё это дурной сон.
- Не он всему виной. Но да, мы с ним пуд соли съели, Натан понимает, чем я живу. – Абакумов мотнул головой в сторону окна. В вестибюле сгущался сумрак, но на проспект сквозь прорехи в смыкающей пелене туч падали косые лучи солнца, освещая суетившихся полицейских, репортёров и хлопающие на ветру флаги демонстрантов, что не думали расходиться.
Стержень, что держал меня, вдруг исчез. Навалилась такая усталость, что хотелось упасть прямо на усыпанный осколками стекла пол. «Вадим однолюб, привязывается сильно», - крутились в голове слова Рогнеды.
- Значит, мною ты затыкал дыру от него…
- Мы с тобой оба восполняли друг другом что-то. Но дело было не в Натане. Ты мне дорог, Янош, по-настоящему. Просто… не судьба.
Тяжесть, сдавившая грудь, на миг разжалась, и я втянул воздух, уловив вдруг среди пыли и гари аромат чабреца.
- Вадим! – Я схватил его за руку. – Но  ведь может быть другая судьба! Уйди из политики, как собирался. Ваши всё равно победят, пусть реформируют без тебя.
- Ты не понимаешь, - проронил Абакумов.
- Политику? Бизнес? Нет. Зато понимаю полёты в космос. И роботов, они спасли меня сегодня, и один из них – твой шарокот. Ты можешь быть полезным людям по-другому. А мы… мы можем быть вместе.
Пока я говорил, я верил, это возможно. Но стоило взглянуть на Абакумова, как стало понятно, всё зря.
- Ты не понимаешь, - покачал он головой. – Моя карьера, моя репутация, моя семья. Я не могу. Я знаю, что ты для меня сегодня сделал, и всегда буду об этом помнить. Ты совсем ещё юный, у тебя будет куча романов. Прости, Янош. – Абакумов осторожно высвободил руку.
- Не прощу! – крикнул я, сжав кулаки.
- Янош…
- Трус, врун! Убирайся!
Абакумов одеревенел. Развернулся на каблуках и, давя подошвами стекло, вышел. Стукнула дверь, и в полумраке фойе я остался один. До сих пор мне всё казалось, это не взаправду, но теперь – навалилась реальность происходящего. Не помня себя, я кинулся следом.
В лицо ударил ветер. Пожимая бессчётные руки, Абакумов медленно удалялся сквозь людской коридор. А меня окружили журналисты, не давая пройти.
- Эй, Янош, как ты нашёл бомбу?
- Чего у тебя с рукой?
- Что сказал Абакумов?
Я собирался было их растолкать, как вдруг в голове сверкнула молния. В окружении свиты Абакумов подходил к припаркованной авиетке. А ведь ещё ничего не потеряно. Я могу сделать то, на что ему самому не хватило духа. Одним словом развалить этот карточный домик, и Енотику больше нечего будет «понимать». Вадим вернётся ко мне, навсегда.
- Да, Янош, о чём вы говорили с Абакумовым?
- Мы… - Я набрал в грудь воздуха, чувствуя, как колотится сердце. Люди вдруг расступились, показав невысокую фигуру. Помахав толпе рукой, Абакумов обнял его за плечи, и они сели в машину, вместе, не таясь. – Да ни о чём таком… - произнёс я. – Он справился у меня о здоровье, вот и всё. - Взмыв в воздух, авиетка растворилась в наплывающих с океана дымно-серых облаках.
Стоило мне переступить порог пустой квартиры, как в окна ударили ледяные копья дождя. Первый осенний шторм настиг столицу, мгновенно погрузив город во мглу. Серая с перепугу куда-то забилась, и я никак не мог её найти. Под рёв ветра я то бродил по комнатам, тщетно зовя кошку, то хватался за телефон, то сидел на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Лишь глухой ночью в полном изнеможении я забылся сном.
Мне приснилось, что ребёнком лет пяти я играю в траве. Поднимаю глаза – и вижу над кромкой дальнего леса столб дыма. Густого, ровного и такого траурно-чёрного, будто из расколотого неба хлещет первозданная тьма. Я проснулся, задыхаясь. Это был сон, но когда-то я и правда видел этот дым. Курящийся над телами моих родителей.
Я закрыл лицо руками и разрыдался, даже не пытаясь себя сдержать. Перед кем притворяться, я был совершенно один.
Назавтра буря улеглась, оставив после себя заваленные мокрыми листьями тротуары и голые остовы деревьев. Жара ушла, и воцарилась тёплая сырая погода, как и положено в это время. В остальном всё тоже было предсказуемо. Марека арестовали, и теперь полиция изо всех сил копала под заказчиков несостоявшегося теракта. Прогрессисты в одни ворота выиграли выборы и создали новое правительство, в котором Абакумов стал премьером.
Когда с подзажившей рукой я приехал на тренировку, об этом только и было толков. Я изобразил безразличие, но, вернувшись, написал Абакумову короткое и деловое письмо с просьбой продать меня зарубеж. Ответа не было, но через несколько дней меня вызвало клубное руководство, сообщив, что мной интересуется сильный клуб с Драконьего побережья. Я согласился не раздумывая. И через короткое время с рюкзаком за спиной и кошачьей переноской под мышкой взошёл на борт стратосферного прыгуна, не оглянувшись на башни столицы, где прожил полтора года.
 Я знал, даже если случится чудо и Абакумов вознамерится ко мне вернуться, я не смогу простить предательства. Я также знал, что чуда не будет. Ещё я знал, что уезжаю из страны навсегда.

- 18 -

- Ну и навёл ты шороха своим молниеносным отъездом, Янош, - промолвила Агния. Её голографический силуэт бледным пятном светился в дождевом сумраке комнаты. Я пожал плечами: пошумят – и забудут.
- Уехать в Республику Драконьего побережья было неплохой идеей, - продолжала она. – Перспективная страна. Один их орбитальный лифт чего стоит.
Я снова промолчал. Меня донимали более земные заботы: чужой язык, непонятные обычаи и незнакомый чемпионат, куда я попал с корабля на бал.
- Мы с Бланкой смотрели трансляцию твоего дебютного матча за «драконов», - не сдавалась Агния. – Ты сыграл потрясающе, с такой самоотдачей.
- Это моя работа, - ответил я наконец.
Бросив горсть отсветов на голые стены моего жилища, Агния подалась вперёд.
- Я беспокоюсь за тебя, Янош. Как ты?
- Нормально, почти.
- Значит, Абакумов… - начала она и умолкла, не отводя мягкого взгляда шафрановых глаз. Агния была одной из немногих, кто был в курсе нашей тайной истории и её бесславного конца, и, не считая журналистов, единственной, кто позвонил мне после отъезда. Выдержка моя дрогнула.
- Это будто два разных человека, - вырвалось глухо. – Того, который меня предал, я всей душой презираю. Но есть другой, по-прежнему самый лучший. Я знаю, что первый настоящий, а второй – выдуманный и существует только у меня в голове. И всё равно думаю о нём, что-то внутри меня всё время думает о том, кого нет, и это сводит с ума.
Опустошённый разговором, я ещё долго сидел неподвижно, а когда выключил наконец проектор, сумрак в комнате стал гуще, а перестук осеннего дождя слышней. Скромный дом из двух комнат, который выделил мне клуб, располагался в предместье, недалеко от стадиона. За окном – вереницы бамбуковых крыш и голые ветви сливовых деревьев, а дальше на фоне серого неба смутно алели общественные пагоды центра.
Новая страна – новая жизнь, да как бы ни так. Только приехав сюда и взглянув вчуже на пройденный путь, я осознал, какой крах потерпел. Долгие годы я пытался выбраться из той ледяной скорлупы, куда неведомо кто меня заточил. Поставил всё на ристбол – и едва не сиганул с моста от безысходности. Втрескался в человека, которого вообразил родной душой, – и вот от меня избавились как от чего-то опасного и ненужного. Других выходов нет, а значит, мне предстоит прожить за этой стеной изо льда всю жизнь. Вот только – ради чего?..
Дни тянулись вереницей, всё дальше в осень, в зиму. Нервная встряска после разразившихся событий – теракт, разрыв, переезд – притупилась, и мало-помалу я увяз в какой-то колее. По утрам – тренировка с «драконами». Кроме меня, в команде хватало других иностранцев, на поле мы общались набором универсальных фраз. Учить язык я не спешил: его незнание давало хороший повод держаться особняком. Дважды в неделю, по вечерам – игра: у себя или на выезде, в одном из мегаполисов, протянувшихся вдоль океанского побережья. В свободное время я всякий раз обещал себе обследовать город, который почти не знал, и всякий раз сидел сиднем, проторив путь только в кафе поблизости. Там подавали горячий суп с рисовыми клёцками, а с крытой террасы было видно, как беснуется океанский прибой, покрывая пустынный пляж клочьями грязной пены. Я ужинал, возвращался к себе, где возился с Серой, и ложился спать, чтобы завтра начать круг сначала.
Это в хорошие дни.
В плохие, не в силах совладать с собой, часами напролёт торчал в сети, просеивая содержимое новостных сайтов и форумов бывшей родины. Перечни реформ, политические баталии, победные реляции. А ещё – сотни фотографий Абакумова, стоящего на трибунах и подиумах, произносящего речи, улыбающегося. Он стал настоящей звездой, не чета мне, кидателю мячика.
Мечась по комнате, я в голос поливал бранью того, кому больше не было до меня дела. А когда, измучившись, забивался в угол, тёплым дуновением обволакивало ощущение присутствия другого, кому я жаловался, рассказывал о своей нескладной жизни, вспоминал. Я вполне отдавал себе отчёт в шизофреничности подобных «бесед», но поделать ничего не мог и не хотел. Пропади этот призрак – и что у меня останется: только Серая – и пустота.
Год подходил к концу, и выдержка моя тоже. В декабре чемпионат прервался на каникулы, и это в конец меня подкосило. В приподнятом настроении игроки разъехались к друзьям и семьям, а я остался один на один с собой и свои житьём, напоминающим порченый орех: снаружи – ладная скорлупа, внутри – гниль. Жить так было больше невмоготу, и надо было что-то менять, но поделать нельзя было ничего. Всё это наводило мысли на то, о чём лучше не думать. Я вроде бы и не думал, но как-то раз обнаружил себя штудирующим сайты приютов для животных, потерявших хозяев. Очнувшись, я даже не испугался, а просто покормил Серую и как обычно поплёлся в кафе.
У местных был какой-то праздник. Кажется, зимний солнцеворот. Ветер звенел медными колокольцами и разносил запах корицы и горячего воска. Запрудив улицы, люди обменивались друг с другом свечами в стеклянных стаканчиках, что, видимо, символизировало нечто ужасно возвышенное.
Кое-как протолкавшись через толпу, я добрался до кафе, где обнаружил, что угловой столик, который я всегда занимал, оккупирован шумной компанией. Я так был всем выбит из колеи, что собирался развернуться и уйти, но, узнав меня, они неожиданно с улыбками перебрались за другой стол.
Я сделал заказ, но кусок не лез в горло. Отстранившись от весёлого гама, я перечитывал последние страницы «Джуда», которые уже знал наизусть, когда на столешницу вдруг легла тень.
- Вы не подпишите? – Парень из давешней компании протягивал мне стопку листов и ручку. – Автографы, - пояснил он. С акцентом, но бойко.
Отложив книгу, я наставил закорючек и молча ему вернул.
- Спасибо! – Он прижал стопку к груди. – Мы их сохраним на счастье.
- На счастье? Да что вы говорите!
- Я учу ваш язык в университете, - не поняв иронии, простодушно ответил он. – А про что вы читаете? – Он плюхнулся напротив.
- Про одного конченого неудачника, - не сдержал я злой тоски. – У него был большой талант, но счастья ему это не принесло. Потом он втюрился в кое-кого, но тот струсил перед обществом и вернулся к кому попроще. А в конце этот неудачник помер, вот и всё.
- Какая яркая личность!
- Не смешно, - процедил я.
- Я не шутил... Если о человеке, чьи дела постигли одни неудачи, написали книгу, значит, в нём самом было нечто необыкновенное.
Я уставился на него.
- Он был самым обычным, - сказал наконец. – Одиноким, он умер, и люди так о нём и не узнали.
- Вы про персонажа или какого-то человека? Впрочем, неважно. Раз есть книга, то узнали. Вы, например.
У меня что-то перевернулось внутри. А парень, смутившись, поднялся.
- Не хочу вам мешать, простите. – Он повернулся, чтобы уйти к поджидавшей его компании, но вдруг добавил: - Мы собираемся тут каждый вечер. Меня зовут Бодхи.
Не буду врать, я отметил раскосые глаза Бодхи, его растрёпанные тёмные волосы и канареечно-жёлтую кофту. Девушку с миллионом косичек, что потянулась к нему за поцелуем, я, впрочем, тоже заметил. Но все эти игрища больше не имели значения. А вот то, что Бодхи сказал… Почему такая простая мысль мне самому не приходила в голову?
Я вернулся к себе странно взбудораженным и, против обыкновения, собрался позаниматься языком. Но стоило раскрыть тетрадь, как вместо иероглифов потоком хлынули слова. Вот эта самая повесть, моя повесть! Надежда, охватившая меня тогда, по силе своей была сродни откровению. Пусть мне не выбраться из-за стены, и ко мне тоже никто не пробьётся, но я могу о себе рассказать и быть услышанным. А значит – уже не одиноким.
 Какой ты отдохнувший, на все лады твердили мне после каникул. На самом деле, чувство утраты давило по-прежнему, но по сравнению с тем, что было, контраст, видно, и правда был разителен. Бодхи оказался студиозусом-лингвистом, алчущим «носителя языка». Мне же были нужны уроки местного. Так что теперь дважды в неделю мы встречались в том же самом кафе, помогая друг другу по мере сил. Компания Бодхи, куда входила и его девушка Лулу, обреталась поблизости и после вечно звала меня гулять. Бывало, я отказывался, а бывало, соглашался, отправляясь бродить с ними по вечерним улицам под белыми и жёлтыми фонарями. Я шёл, и жизнь моя тоже куда-то тихонько двигалась, впервые за долгое время.
Живым нервом была она, моя повесть, которую я писал в любую свободную минуту. Напишу – и преображусь, избавлюсь от теней. Я думал, что управлюсь за недели или месяцы, а в итоге - ушло полтора года. Какая-то часть меня противилась, предпочитая не отстраняться от пережитого на бумаге, а с головой окунаться в выдуманное присутствие, ведя «разговоры» с тем, кого нет и не было никогда. Но чем больше нового приходило в мою жизнь, тем реже навещал меня мой призрак.
Кое-что из этого нового было некогда потерянным старым. Например, любовь к ристболу. Профессионализм – прекрасно, но ничто не сравнится с горячей страстью к игре, что в какой-то момент ко мне вернулась. Мой первый сезон на новом месте выдался не ахти: «драконы» заняли только пятое место. Хотя лично мне претензий не предъявляли, самолюбие оказалось уязвлено дальше некуда, что в общем-то тоже было симптомом выздоровления. На следующий год (моя повесть тогда уже перевалила за середину) мы-таки взяли золото, и на несколько дней весь город окрасился в алые и золотые цвета команды.
В том же году я, как бы это сказать, сошёлся с одним парнем. Приехавшим на стажировку в  здешний аэрокосмический центр земляком, с которым я пересёкся на каком-то мероприятии. Он был худым и длинноногим, как журавль, и разговорчивым, как сорока. Может, родная речь что-то задела во мне или ещё что. Через месяц он вернулся на родину, и больше я о нём ничего не знаю.
Вторым был местный, кузен Лулу, на время прибившийся к нашей компании. Мне нравились его густые, чёрные как смоль волосы, а ему – льстила моя известность. При этом он совершенно бескорыстно научил меня гонять на флайборде, лихо плавать в океанских течениях и кое-каким другим вещам, от упоминания которых я целомудренно воздержусь. Мы встречались несколько месяцев, а потом тихо-мирно разошлись, я уже не помню почему.
Может, кто-то осудит мои «беспорядочные связи». Я прежний если бы и не осудил, то уж точно бы себе подивился. Но мне нынешнему было ужасно нужно знать, что плоть и кровь мои не смёрзлись в кусок льда, что я могу испытывать желание и, что уж там, его вызывать. Мне было ужасно нужно заслониться чем-то от вынимающих душу мыслей об Абакумове и Енотике и перестать хранить верность тому, кого нет и не было никогда.
В общем, связи эти пришли и ушли, но всегда рядом были приятели из нашей компании, Лулу и, конечно, Бодхи. Странно сказать, но чем-то он мне напоминал меня самого, точней того, каким бы я мог или хотел стать, не попади так рано в свой ледяной застенок. Втайне я сильно ему симпатизировал, но считал, что для него я не более чем интересный знакомец.
Всё переменилось весной – в мою первую весну на Драконьем побережье. У Бодхи умер отец, и хотя это не стало неожиданностью: тот долго болел, с погребального обряда Бодхи вернулся тихим и почерневшим. Много времени проводил с Лулу, а затем вдруг позвал меня погулять по окрестностям, где как раз зацвели сливы. Мы бродили среди белых, сладко пахнущих облаков, и Бодхи рассказывал о своём детстве, своём отце, словно хотел, чтобы и я разделил память о нём. Никогда ещё я так не сокрушался о неуместном приступе немоты, единственное, что смог, - косноязычно поведать о давнем чёрном дыме в небе. Может, это было некстати, но на прощание Бодхи вдруг крепко обнял меня, сказав: «Ты замечательный друг, Янош!»
В ту ночь я долго не спал, вдыхая тонкий аромат, струившийся из окна. У меня был друг. Впервые. Может, хотя бы ради этого стоило вытерпеть невзгоды и предательство, стоило приехать на Драконье побережье.
С Бодхи хорошо было и молчать, и разговаривать. Но всё же… всё же было то, о чём я не мог говорить даже с ним. Хотя бы потому, что тайна эта принадлежала не только мне. А ещё потому, что Абакумову, памятуя о его местных корнях, здесь курили фимиам до небес. Я никак не мог перестать «общаться» со своим личным призраком, но следить по сети за реальным Абакумовым перестал. Только толку-то.
Как-то я пришёл на наше вечное место сборищ – террасу кафе у берега океана – и застал всю компанию, куда входили по большей части студенты, за горячим обсуждением реформы образования на моей многострадальной родине. Меры эти, как изящно говорилось, были призваны уравнять шансы выходцев из всех слоёв общества. Я слушал молча и не встревал, но когда Лулу воскликнула: «Сразу видно, Абакумов наш человек!», не выдержал.
- Ваш?! С чего бы? Прадед Абакумова эмигрировал с Драконьего побережья, мечтая поживиться на разгроме «алой сотни». Ну, так он и хапнул вместе с горсткой других. А теперь Абакумов просто пытается привести к равновесию маятник, который такие, как он, и раскачали.
- Вот именно, Янош, прадед, а не он сам, - мягко произнёс Бодхи. – Семью для рождения человек не выбирает, но свои поступки – да.
- Не смеши меня! В юности Абакумов попытался было рыпнуться, но быстро вернулся на путь истинный. Всё, что он с тех пор делал, - это плыл по течению, а что течение в итоге оказалось общественно полезным, ну так что ж, - я умолк, задыхаясь.
«У тебя что-то личное», - пробормотал кто-то в повисшей тишине.
- В самом деле, Янош, мы знаем твою историю, - заметила Лулу. Ни черта они, конечно, не знали. – Абакумов не ответил на твои чувства, но он ведь и не обязан. Неужели твоя обида важней пользы для миллионов людей?
- Нет, - после паузы ответил я. – Разумеется, не важней. Но, может, вы всё-таки будете петь дифирамбы Абакумову не при мне?..
Лулу закатила глаза, Бодхи вздохнул, но просьбу мою уважили. С тех пор я почти ничего не знал о том, что творится на родине, и меня это полностью устраивало.
В том августе, когда мне исполнилось девятнадцать, я почти добрался до конца повести. Вот уже и драма, разыгравшаяся два года назад на людной площади под синими флагами, была перенесена из тайников памяти на бумагу. Осталось только подбить итог – и всё, можно без оглядки шагать в будущее. Призрак мой и правда наведывался всё реже, временами я почти о нём забывал. Но теперь, перед самым завершением большого труда во мне звенело неясное чувство – то ли восторг, то ли горечь.
Тем летом я, как обычно, гостил у Бодхи. В крохотном прибрежном посёлке к востоку от города. Фамильный дом, где твёрдой рукой заправляла мать Бодхи, трещал по швам от родни и друзей, но для меня всё же сыскалась отдельная каморка, в которой я и пытался докончить свою повесть. Но всё что-то не срасталось.
Как-то утром я по привычке отправился к океану купаться. Плыл долго, с азартом преследуя сверкающий горизонт, затем повернул назад и где-то на полпути остановился передохнуть, раскинувшись медузой. Вдруг с берега донеслись голоса, а меня обдало брызгами.
- Далеко же ты заплываешь. – Бодхи, отдуваясь, подгрёб ближе. – В отлив океан бывает опасным.
- Не для меня, - ответил я с улыбкой. Плавать я научился на зависть дельфинам.
Бодхи тоже перевернулся на спину, и какое-то время мы молча покачивались на тёплых волнах. День был чудо как хорош. Безупречную синеву неба нарушали только разноцветные шарики аэростатов, отпугивающих чаек от захолустной авиатрассы. Да на востоке поблескивала струна орбитального лифта. Из города его было не видать, а отсюда убегавшая в поднебесье махина казалась не толще пальца, навевая мысли о бобовом стебле из сказки.
- До чего же здорово, - вырвалось у меня. – А там, где я родился, в августе уже веет осенью.
- У вас, наверно, и снег зимой выпадает, - посочувствовал Бодхи.
Я расхохотался:
- Ну да, снег, лёд…
- Жуть!
- Почему же, снег красивый. – Мне отчего-то стало обидно за северный городок, про который я так долго не вспоминал. – Бывает, люди с юга нарочно едут, чтобы им полюбоваться.
- Одним глазком глянуть можно, - лениво согласился Бодхи. – Но жить в холодрыге – уволь. Ни за что бы туда не полез.
Пустячный разговор, но у меня вдруг кольнуло сердце. За минувшее время стена изо льда стала прозрачней слезы и даже как будто истончилась, но всё же – никуда не делась. Случалось, я ощущал, как от неё тянет стужей. Это чувство было со мной давно, и, как я теперь понимал, останется навсегда. Но ещё я понял, что у всех найдётся невидимая рана, не та, так другая, и свет на мне клином не сошёлся. Поэтому я заговорил с Бодхи о его матери и сестре, на которых он после смерти отца не мог надышаться. Мы поболтали ещё немного, а затем поплыли к берегу.
На пляже в окружении корзинок со снедью, брошенных флайбордов и «салфеток», развёрнутых на новостных сайтах, расположилась наша компания. Вытираясь, я вдруг уловил имя, которое давным-давно не слыхал. Но когда приблизился, Лулу и другие обсуждали планы на день.
Видать, померещилось.
Но мне не померещилось, и вечером рвануло. После ужина я заперся у себя в каморке, но концовка не шла, хоть убейся. Расстроенный, я вышел на террасу к остальным.
- ...подружка видела его в городе, прямо в центре, - продолжая разговор, тараторила Фань, сестрёнка Бодхи. – Абакумова!
Я встал как вкопанный.
- Абакумов приезжал на Драконье побережье?!
Бодхи встревожено приподнялся.
- Ох, чёрт, я забыл её предупредить...
- А! С официальным визитом? – догадался я. Что ж, он премьер-министр, ему положено.
- Янош, ты совсем за новостями не следишь? – покачала головой Лулу. – Абакумов оставил пост. У вас были новые выборы, прогрессисты опять победили, но премьером стал… - она назвала фамилию Артура.
- Вот как? А что же Абакумов? Впрочем, будет снова рулить концерном...
- Не! Не будет! – встряла Фань. В свои двенадцать она грезила подвигами и свершениями и не знала удержу. – Его сёстры будут! А Абакумов забрал долю и всё. Понял, кто должен быть главным? – она попыталась лягнуть Бодхи.
- Да зачем же он приезжал? - не выдержал я. Сердце в груди колотилось молотом.
- Так вот об этом все и толкуют, Янош, - сказал Бодхи, отбиваясь от Фань. – На свою долю Абакумов основал новую компанию. Скупил какие-то прежние разработки. Сюда приезжал, чтобы договориться об аренде орбитального лифта. И всё это, - он изловчился и накинулся на Фань с щекоткой, – для отправки исследовательского робота на Европу. Можешь себе представить?.. 

-19-

Бешенство, что охватило меня, не передать словами. Под каким-то предлогом я ушёл с террасы и до поздней ночи шатался по окрестностям, пытаясь стравить гнев. Я прекрасно понимал, в чём дело: Абакумов собрался получить всё. Фамильный концерн, власть, а теперь вот незакрытое желаньице из юности. Поступи он так два года назад – это был бы почти подвиг, теперь же – прихоть богача, который привык получать всё, что захочет. И это в то время, когда я собирал обломки, чтобы с огромным трудом построить из них новую жизнь.
Сам его приезд выбил меня из колеи. До сих пор я бессознательно считал, что, уехав на Драконье побережье, будто переместился в другое измерение. Но теперь стало ясно, он и я живём в общем и довольно-таки тесном мире. Возможно, осознания этого как раз и не хватало для завершения моей повести – и этапа жизни.
В общем, я решил дать себе время. Тем более что пришла пора возвращаться в город и готовиться к новому сезону. В один из сентябрьских дней я тренировался с «драконами» на стадионе – огромной раковине из металла, выстланной зелёным газоном. Мы договорились с Бодхи встретиться после тренировки. «Янош, тебя тут искали», - крикнул мне кто-то из работников стадиона в фойе. «Вижу», - отмахнулся я. И безо всякого предчувствия вместе с поджидавшим меня Бодхи вышел в солнечный день.
- Какие планы? – спросил Бодхи. Мы неторопливо брели среди народа, что вечно кучковался у стадиона.
- Давай сначала перекусим... - сказал я, бросив взгляд вперёд. Невероятно, но в первый момент я его не узнал, отметив лишь мужчину не из местных, что смотрел прямо на меня. Затем сердце застыло и тут же едва не выпрыгнуло из груди: - ...а потом можно сходить на ту выставку в Пагоде вечной весны, - закончил, не меняя тона.
Перед нами стоял Абакумов.
- Здравствуй, Янош! И... Бодхи, да?.. – Он шагнул навстречу, и уголки его губ дёрнулись.
Мгновение я смотрел сквозь него, а затем пошёл было дальше. Но Бодхи, остановившись, восторженно завопил:
- Княж Абакумов! Вы снова у нас?!
- Просто Вадим. Я приезжал в августе, как раз в день рождения Яноша, - он отвечал Бодхи, но смотрел на меня, - но его тогда не было в городе.
- Вы к нам надолго?
- Думаю, да. Моя компания разрабатывает робота, и завершающий этап пройдёт на базе местного центра. Запускать тоже будем отсюда.
- О!.. – Наконец сообразив, что ситуация щекотливая, Бодхи умолк и покосился на меня.
Повисла пауза. Пользуясь случаем, я разглядывал Абакумова. Тон его был приветливым и спокойным донельзя, будто все мы – добрые знакомые, но движения – несколько рваными. Выглядел тоже не ахти. Густые волосы подстрижены слишком коротко и немного топорщатся. Вместо строгого костюма – рубашка с короткими рукавами. На ногах – открытые сандалии, как у школьника.
- Вадим, - проронил я. - Что тебе надо?
Он переступил с ноги на ногу.
- Раз уж... нас свело в одном городе, к чему друг друга избегать. Я хотел поздравить тебя с днём рождения.
Абакумов достал прямоугольный свёрток и протянул мне.
- Пойдём, Бодхи, - сказал я.
На Бодхи было жалко смотреть. Местные не выносят грубости, а не принять дар – вообще из ряда вон. Тем более что Абакумовым он восхищался.
- Как замечательно! – бросив на меня укоризненный взгляд, Бодхи схватил подарок. – У Яноша руки заняты.
Да чтоб тебя!.. А Бодхи уже развернул упаковку, и вдруг глаза его вспыхнули:
- Васильковая летопись! Какая древность! Неужели подлинник?
- Самый что ни на есть, - произнёс Абакумов, не сводя с меня взгляда. – Когда-то ты был ею очарован, Янош. Надеюсь, подарок придётся по вкусу.
- Прошлое меня больше не интересует. Только настоящее и будущее, - процедил я, чувствуя, как от гнева темнеет в глазах. Пытаться всучить вещь, под предлогом которой я когда-то впервые переступил порог его дома, - это надо не иметь или мозгов, или совести.
Я отвернулся и зашагал прочь, но затем, будто вспомнив, бросил через плечо:
- Кстати, как дела у Натана?
- Мы остались друзьями, - ответил Абакумов. – Но вместе больше не живём.
Несмотря на бешеное сердцебиение, во время этой нежданной встречи я чувствовал себя поразительно хладнокровным. Зато теперь – дрожали руки, а перед глазами всё плыло. «Два года, - вертелось в голове. – Спустя два года он здесь…» Бодхи догнал меня за углом и некоторое время молча шёл рядом, прижимая к груди украшенный инкрустацией фолиант.
- Янош, что делать с книгой? – наконец сказал он. – Она стоит целое состояние.
- Оставь себе или выбрось. Я её не приму.
Я ждал, что Бодхи начнёт спорить, но вместо этого он задумчиво произнёс:
- Из-за своего робота Абакумов перебрался поближе к орбитальному лифту, это понятно. Но зачем он искал встречи с тобой?
- Чтобы почувствовать себя добреньким. Какие бы подлости люди ни творили, они хотят быть хорошими. Хотят верить, что те, кого они предали, на них не в обиде, и вообще всё было к лучшему.
Бодхи искоса посмотрел на меня.
- Мне казалось, я знаю твою историю с Абакумовым. Но, похоже, что нет.
- Я расскажу, - пообещал я. – В другой раз.
И, пробормотав извинения, ушёл. Кое-какая мысль не давала покоя. Добравшись до дома, я позвонил Агнии, с которой все эти годы поддерживал связь.
- Это правда, что Абакумов и Натан разбежались? – спросил в упор.
- Давно уже. Где-то через полгода после того, как… - она замялась.
- Понятно.
- У меня был порыв тебе рассказать, но ты ведь сам говорил, что не хочешь ничего знать.
- Да, говорил.
Отключившись, я провёл рукой по лицу. Значит, правда. Когда-то я так себя изводил, представляя их близость, но теперь новость об их разрыве почему-то не удивила. Абакумов сам тогда признал, что дело не в Енотике. Он просто искал себе поддержку, когда наша связь стала угрожать его положению. А Енотик мечтал о реформах и был готов по старой памяти эту поддержку оказать.
Я мог бы узнать у Агнии, есть ли у Абакумова кто-то, но меня это не интересовало. И всё же встреча эта сотрясла меня до основания. Разрыв наш было не то чтобы неожиданным, но молниеносным. Один краткий разговор в ещё не рассеявшемся чаду взрыва, под хруст битого стекла. А потом я два года копил в себе гнев и обвинения, которым не было выхода. За каким чёртом я сейчас разыграл это хладнокровие?! Да надо было вмазать ему в рожу, швырнуть книгу в грязь, самое меньшее – высказать, за кого я его считаю.
Ещё меня взбесило, что Абакумов многое знал о моей жизни. Например, про Бодхи. Я тоже решил восполнить пробелы, но ничего путного не выяснил. Отставка с поста премьера, выход из семейного бизнеса, собственный проект «Европа». Судя по всему, готовить его Абакумов начал ещё в годы премьерства, используя научные силы концерна. Результаты давешних исследований и современные достижения позволили решить почти все вопросы. Запуск летательного аппарата, который доставит на Европу криобота для исследований подо льдом, был делом нескольких месяцев.
В последующие дни я более-менее взял себя в руки, но внутри звенела взведённая тетива. Вот бы увидеть его снова и поквитаться.
Где-то через неделю я, как заведено, отправился ужинать в кафе. Пошёл раньше обычного, чтобы не пересечься с нашей компанией и побыть в одиночестве. Низкое солнце грело ещё по-летнему жарко, и с пляжа долетали весёлые голоса купальщиков. Терраса была почти пустой. Но стул у моего столика оказался кое-кем занят. Свернувшейся улиткой кошкой. Чёрно-белой. В ровную-преровную полосочку.
Я остолбенел.
- Зёбра?! Откуда ты тут?..
- Пока не привыкнет к новому месту, приходится таскать её с собой повсюду, - раздался голос. – Иначе будет часами завывать, как койот.
Я рывком обернулся. Позади стоял Абакумов с двумя чашками кофе.
- Разумеется, ты нашёл это кафе случайно.
- Нет, Янош. – Он поставил чашки на стол, немного пролив, и вскинул на меня взгляд. – Не случайно. Мне очень надо с тобой поговорить, пожалуйста.
Кровь застучала в висках. Вот он, шанс свести счёты.
- Ладно, - согласился я легко и тут же опустился на свободный стул.
Помешкав от неожиданности, Абакумов сел напротив. Некоторое время мы оба молчали. Он был в той же рубашке, что в прошлый раз, и было видно, как в расстёгнутом вороте бьётся жилка.
- Ты возмужал, Янош.
- Так что ты хотел сказать? – перебил я.
- Может... закажешь что-нибудь?
- Говори, что надо, или я ухожу.
Тёмная пружина внутри свернулась почти до упора, но я ещё держался, желая, чтобы прежде он показал себя во всей красе. Абакумов молчал, и я привстал напоказ.
- Янош! – Положив руки на стол, он подался ко мне и набрал в грудь воздуха. – Я хочу попросить у тебя прощения, вот зачем я тебя искал. – Я медленно сел. – Я понимаю, что поступил с тобой дурно. И тогда тоже понимал. Всё это время, которым я обязан тебе, меня это тяготит.
Он умолк на миг и, посмотрев мне в глаза, выговорил:
- Если можешь, прости меня.
Я откинулся на спинку, чувствуя, как теснится в груди.
- Значит... сейчас ты бы так не поступил?
Абакумов замялся.
- Поступил, - ответил наконец. И, увидев, как изменилось моё лицо, заторопился: - У меня был долг перед семьёй, партией, перед страной, прости господи. У меня был долг, и я должен был его исполнить.
- У тебя был долг, - повторил я. Пружина сжалась ещё – и развернулась рывком.
- А передо мной, значит, у тебя долга не было?! – выплюнул я, треснув кулаком по столу. Зёбра подпрыгнула, а с соседних столиков заоглядывались, но это уже не имело значения.
- Мне было семнадцать! Ты был старше, опытней. Ты должен был заботиться обо мне, защищать. А ты выбросил меня, как вещь, чуть только запахло жареным! Я попал в чужую страну. Не зная языка, без друзей, без всего! Боже, да я мог погибнуть, а ты бы узнал об этом разве что из новостей!..
Я задыхался. Абакумов кусал губы, но тут подался вперёд.
- Мне нечего возразить, Янош. Но последнее – это не так. У меня есть связи на Драконьем побережье, поэтому-то я и устроил твой переход сюда. Как мог, я за тобой приглядывал. Знал, что в первые месяцы ты был сам не свой. У меня камень с души упал, когда ты ожил после знакомства с этим мальчиком, Бодхи...
То, что он за мной следил, только подлило масла в огонь.
- Да! Теперь у меня есть друг! И ты «этому мальчику» в подмётки не годишься. А ещё у меня была куча любовников. И всем им ты тоже в подмётки не годишься.
Абакумов отстранился.
- Ну-ну, Янош, не нагнетай. Нам было хорошо вместе.
- Может, тебе и было. А мне – просто было не с кем сравнивать. Много я понимал: ходил за тобой хвостом и смотрел снизу вверх.
- Да никогда ты не смотрел на меня снизу вверх! – сверкнул Абакумов глазами. Так я и знал, что надолго его покаянного настроя не хватит.
- Открою секрет – смотрел. Ещё бы: взрослый умный богатый мужик и пацан из приюта.
- Боже, Янош! Вот уж в чём-чём, а в этом ты не переменился. Всё так же воображаешь себя обездоленным мальчиком из детдома. Да когда ты там был-то в последний раз?!
- Какая разница, когда? – ощетинился я. – Ты там вообще никогда не был.
Абакумов откинулся, скрестив на груди руки.
- А вот и был. Свой посёлок ты бы сейчас не узнал: бараки снесли, построили новые муниципальные дома. Приют в райцентре отремонтировали, детей там стало вполовину меньше.
Надо признать, он меня огорошил.
- Ну, надо же, - пробормотал я. – Новые дома. Вот уж теперь все точняк счастливы.
- Понятия не имею, счастливы или нет. Но страдать тоже лучше в чистоте и тепле, - отрезал Абакумов. – Янош, я пошёл в политику не для того, чтобы причинить тебе боль. Вместе с другими я кое-что сделал, кое-что хорошее. Многие люди мне благодарны.
Гнев мой полыхнул с новой силой.
- Может, ты и впрямь помог миллионам, но сделал это за счёт моей судьбы. Ты меня предал, и ничто этого не изменит, - бросил я ему в лицо, и он вздрогнул. – За каким чёртом ты ко мне заявился?! Неужто вправду ждал, я стану тебя восхвалять?
- Я заявился не поэтому, Янош, - с внезапной усталостью ответил Абакумов. Отодвинув стул, встал и облокотился на перила террасы.
На меня тоже навалилось опустошение. Солнце только что закатилось, и люди разбредались с пляжа. Царил светло-синий сумрак. Ещё без звёзд – но на западе ярко сверкала Венера. А в стороне – желтел Юпитер.
- Аппарат полетит через месяц, - вдруг проронил Абакумов. – Для этого тысячи людей по всему миру работают день и ночь. И научные корифеи, и совсем молодые девчата и парни. Иногда мне кажется, будто я их ровесник. На самом деле, я уже не гожусь для разработок, слишком многое пропустил. Но я смог собрать всех их вместе, увлечь общей целью. И это ничуть не хуже. До чего же хочется узнать, что там, подо льдом!..
- Может, ничего, - безучастно ответил я.
Будто не слыша, Абакумов повернулся ко мне. Прохладный бриз с океана разметал его волосы.
- Янош! Я сказал правду: я расстался с Натаном, и с тех пор у меня никого не было. У тебя тоже никого нет, я знаю. Когда-то мы были с тобой близки как никто. Почему бы... - он запнулся.
Потрясённый, я поднял на него взгляд.
- Почему бы нам не попробовать снова? – закончил Абакумов.
- Ты... хочешь меня вернуть?
Он только кивнул. Мгновение мы смотрели друг на друга. Затем на террасе вспыхнули светильники, и Абакумов моргнул. А я – расхохотался. Смеялся долго и с надрывом.
- Вадим, это слишком даже для тебя. Но не могу не оценить системный подход к выбору любовников: один – для политики, другой – для науки.
Он попытался возразить, но осёкся, когда я сказал: «Я никогда тебя не любил».
Я поднялся на ноги и, опёршись о стол, повторил, чётко выговаривая слова:
- Я никогда тебя не любил. Ведь мой Вадим не предал бы меня ни за что. Человек, которого я любил, существовал только здесь. – Я постучал себя по лбу. – А ты для меня никто. У меня нет к тебе не то что искры симпатии, а даже уважения. И единственное, что мне от тебя надо, это чтобы ты оставил меня в покое, раз и навсегда. Как ещё мне тебя оскорбить, чтобы до тебя наконец дошло?..
В падавшей от кустов мускатника тени Абакумов стоял неподвижно. Зёбра, всё это время сидевшая тихо, вдруг пронзительно замяукала. Мне захотелось её погладить, но я этого не сделал.
Абакумов наклонился, чтобы взять её на руки. Рубашка на его спине натянулась, и на миг повеяло горьковатым запахом. Прижав кошку к груди, он помешкал, будто хотел ещё что-то сказать, но, так и не сказав, вышел с террасы и канул в ночь.
Абакумов умолял о прощении! Пытался меня вернуть! А я – дал ему от ворот поворот и высказал всё. Да вынашивай я месть нарочно, и то бы не так складно не вышло. Меня переполняло бодрящее чувство триумфа, первые несколько дней. Но затем – как-то выдохлось.
В общем-то, заявив, что не уважаю его ни на волос, я погрешил против истины. Надо признать, проект его стал для меня неожиданностью. Да, Абакумов всегда смотрел в ту степь – робототехника, космос, Европа, но я не думал, что он сможет туда когда-нибудь вырулить, а он смог. Пусть осторожненько, подчистив хвосты, но тем не менее. И он верил, что я это оценю.
Пожалуй, я и оценил. Но ничто, ничто не могло отменить того, что случилось два года назад. И сами эти два года – тоже. Я это понимал, и всё-таки повесть моя по-прежнему пылилась в недрах компьютера. Пытаясь встряхнуться, я рассказал всю историю Бодхи. Тот слушал внимательно, но удивлённым не выглядел.
- О чём-то таком и болтают, - сказал он, когда я закончил. – Будто официальная версия того вашего скандала не совсем, гм, правдива.
- Где болтают? В кафе?
Пусть мы говорили не по-местному, но перепалка да и сама наша встреча не могли остаться незамеченными.
- Уже в городе. Похоже, Абакумов не особенно-то беспокоится о своей репутации.
- Ну, больше он не политик.
- Кстати, и это тоже, - несколько невпопад ответил Бодхи. – Он ведёт себя странно.
Я знал, о чём он. Проект «Европа» вызывал большой интерес, но и – какое-то недоумение. Уход Абакумова из политики и его новую деятельность многие считали ошибкой, блажью, которая ещё бог весть чем обернётся. Даже перелёты на Марс всё ещё не вполне стабильны, а тут – Дальнее Внеземелье, Юпитер со своим чудовищным радиационным поясом. Словом, хватало тех, кто не верил в успех.
Я же не знал, что думать. Но как бы там ни было, после той то ли беседы, то ли ссоры, злоба моя улеглась, я выговорился. Абакумов больше не казал носа, и это было, конечно, хорошо. Но что-то меня томило. Может быть, осень. По утрам город окутывали туманы, листья слив резали глаза ярко-алым, а прозрачный воздух переполняли запахи – пряные, горьковатые...
В общем-то, я жил как прежде. Тренировался, играл, встречался с Бодхи, купался в океане. Летом я пристрастился к купаниям, и теперь мне было сложно расстаться с этой привычкой. Я решил, что пока вода ещё мало-мальски тёплая, буду плавать, и регулярно наведывался на пляж, обычно под вечер.
Не помню, что меня задержало в тот день. Да ещё темнело всё раньше. Словом, когда добрался, солнце уже село, и пляж пустел на глазах. «Скоро отлив!» - крикнула мне какая-то женщина, уходя последней.
Окунусь по-быстрому, решил я. Бросил на песок флайборд и рюкзак, скинул одежду и ступил в воду, ещё хранившую дневное тепло. С замиранием сердца поплыл в прозрачной полумгле. Отделяя море от неба, по волнам раскатились сверкающие дорожки. Я бросил взгляд назад. Над городом раскинулось бледно-золотое зарево, отражаясь в воде. Отсюда город казался прекрасным – и до невозможности чужым. Из освещённых кофеен доносились музыка и смех – отчётливо и в то же время будто из далёкого далёка. Тоска, что подкарауливала меня все эти дни, стеснила грудь. Почему всё так? Неужели не могло быть иначе...
Отвернувшись, я поплыл прочь, к тёмному окоёму.
Когда наконец повернул назад, городские огни оказались куда дальше, чем думал, превратившись в тонкую линию. А течение, мягко и, как мнилось, несильно увлекавшее вперёд, вдруг с напором ударило в грудь, преграждая путь обратно: начался отлив. Досадуя на свою беспечность, я погрёб мощными взмахами, но скоро с уколом страха понял – огни не только не приближаются, а даже отдаляются. Вся серьёзность моего положения дошла до меня: я был один, посреди тёмной воды, и набирающий силу отлив вот-вот унесёт меня в открытый океан.
- Помогите! – крикнул я. – Кто-нибудь! Помогите!
Голос мой затерялся среди плеска волн.  Я отчаянно боролся с течением, но с каждым взмахом силы убывали. Неужто это конец?.. Боже, какая глупая, нелепая смерть.
- Помогите! – безо всякой надежды крикнул я снова. И вдруг в ответ донеслось: «Янош!» Сердце моё подпрыгнуло. Волны впереди вздымались, сверкая, и опадали, растекаясь лощинами тьмы, где ничего нельзя было разглядеть. Но вроде... вроде бы там мелькнул силуэт человека, прямо над водой.
Я заорал в ответ. Доска затормозила совсем рядом, и неумелый ездок свалился. Вынырнув, вцепился в парящий над водой флайборд.
- Янош! Хватайся за доску.
- Вадим, как... – я перебил себя. – Двоих она не вынесет! Мы утонем оба!
- Мы поплывём, держась за неё.
- Да над водой аккумулятор вот-вот сядет!
- Тогда не будем терять времени.
Абакумов сражался с доской, пытаясь заставить её двигаться наискось к берегу. Нащупав пластину, я поставил полную мощность – пан или пропал. Флайборд рванулся вперёд, как норовистый конь. Я схватился за один край, Абакумов – за другой, и мы замолотили ногами, преодолевая течение.
Вокруг всё забурлило, и больше нельзя было перемолвиться ни словом. Но страх оставил меня. Больше того, охватило какое-то странное ликование. Плечом к плечу боролись мы со стихией. Доска сдохла через четверть часа, но берег был уже недалеко, и отлив не набирал тут такой убийственной силы. Отбросив ставший бесполезным кусок пластика, мы поплыли сажёнками, обдавая друг друга тучами брызг.
Наконец ноги нащупали дно. Я выбрался на пустынный берег и без сил повалился на остывший песок. Абакумов, тяжело дыша, рухнул рядом. Спасены!..
- Какого чёрта ты полез в воду, Янош? В потёмках, в отлив! – Стоя по колено в воде, мы смывали с себя налипшую грязь. Абакумов был бос и обнажён по пояс. Из-под спутанных мокрых волос сверкали глаза.
- Лучше скажи, как ты тут оказался.
- Случайно проходил мимо, услышал твои крики и чуть не поседел.
- Случайно?! Ты меня выслеживал! Небось, не в первый раз.
Отвернувшись, Абакумов принялся старательно счищать песок с промокших штанин.
- У меня появилась привычка по вечерам гулять рядом с пляжем, - сказал он наконец. – Что поделать, если ты тут тоже бываешь.
- Причём в одних плавках, - буркнул я.
- Ну, да. - По голосу было ясно, он улыбается.
Я фыркнул. Но на самом деле, не сердился.
- Вадим... спасибо. Похоже, ты мне жизнь спас. Мы в расчёте.
- Не совсем, - тихо ответил он.
Сориентировавшись, мы зашагали вдоль берега к своим вещам. Вздыхал океан, а с набережной доносился городской шум, будто из другого мира. Увязая в мокром песке, мы брели по тёмной полоске пляжа – измученные и восхитительно живые.
- Сегодня утром состоялся запуск, - вдруг сказал Абакумов. Он шагал слева от меня, в темноте я не видел его лица, но слышал дыхание.
- Знаю, - ответил я. Может, поэтому меня и понесло в пучину. – Мои поздравления.
- Всё прошло успешно, - ободренный, сказал Абакумов. – Космический лифт вывел аппарат на орбиту, а дальше тот двинулся своим ходом. Через четыре месяца он доставит криобота к Европе, и тогда мы наконец узнаем, что же там такое.
Я ускорил шаги, отрываясь от него.
- Ты мог узнать это куда раньше! – бросил через плечо. – Я говорил тебе, что можно жить другой жизнью. Умолял. Почему ты тогда отказался? Почему?
- Янош! – догнав, он тронул меня за плечо. – Я не мог, просто не мог. Дело даже не в долге, не только в нём. Просто... то течение оказалось для меня слишком сильным. Пришлось уступить, чтобы затем выплыть туда, где я на самом деле хочу быть.
Я скинул его руку.
- Надеюсь, бросив меня, ты не воображал, что я стану дожидаться тебя на бережочке?
- Я тебя не бросал, - вдруг сказал Абакумов. И прежде, чем я взорвался, прибавил: - Ты всегда был со мной. Поначалу я верил, что смогу перетопить этот камень, начать всё заново с Натаном, но вышло иначе. Когда мы расставались, он проронил, дескать, между ним и мной витал третий. Так и было. Я... я рассказывал тебе, как прошёл день, о своих планах, о Зёбре. А ты – мне отвечал, звал на Европу, подталкивал вперёд.
Я едва не споткнулся.
- Ты всегда был со мной, Янош! - повторил Абакумов. – Может, это помешательство, но совсем не метафора.
Боже, у него тоже был личный призрак. Все эти годы мы жили в голове друг у друга. Сердце моё бешено стучало, и я едва не проскочил нужное место.
- Наши вещи, - пробормотал я. Вытащил из своего рюкзака полотенце и, помедлив, протянул Абакумову. – Обсушись. Не то простынешь.
Не сводя с меня взгляда, он послушно принялся вытираться – руки, плечи, ключицы. Мы стояли так близко, что я чувствовал жар его тела.
- Янош, - произнёс он тихо. – Лишь с тобой я могу быть настоящим. Таким, какой есть. А ты?..
У меня пресеклось дыхание. Ноздри щипал запах соли, пота – и чабреца. Прошлое вдруг утратило всякий смысл, осталось только здесь и сейчас.
- Вадим!..
По глазам ударил электрический свет. Что-то косматое кинулось под ноги, и я отпрянул.
- Ой, извините! Фу! Ко мне! Ко мне, кому говорю! – девчонка с парнем отозвали собаку и, окинув нас любопытными взглядами, в свете фонарика зашагали по берегу дальше.
- Янош. – Абакумов протянул мне полотенце.
Опомнившись, я запихал его в рюкзак и молча натянул одежду.
- Янош... – беспомощно повторил Абакумов.
- Нет, - выговорил я. – Я не могу быть с тобой самим собой. Когда-то я был уверен, что знаю тебя как себя, а ты – сделал то, что сделал. Сейчас ты кажешься искренним, но я больше не могу тебе доверять. И никогда не смогу. Я не знаю, что у тебя на душе.
Повернувшись, я зашагал прочь.
Несмотря на твёрдый тон, я был в полном смятении. Неужели призрак мой был больше, чем призрак? Неужели я вправду что-то значу для Абакумова? Неужели он всё ещё что-то значит для меня? Ответ на последний вопрос был мне известен, и я не мог не подумать, что если... Ад, вот что: изнурительное недоверие, которое рано или поздно оправдается.
Мысль эта отрезвила. Но стало ясно: мне не знать покоя, пока Абакумов поблизости. Оставалось только выжидать, когда его проект завершится, и он уедет с Драконьего побережья. На пляж я больше не казал глаз, Абакумов тоже не появлялся. Краем уха я слышал, будто его видели на матчах «драконов», но тут уж ничего было не поделать. Тем более что чемпионат набрал ход, и стало не до того. Редкий досуг я проводил с Бодхи или сидел дома, с увлечением кропая рассказики из ристбольной жизни (повесть моя так и зависла без конца). В общем, чувствовал себя вполне сносно. Разве что бессонница донимала. Сквозь жалюзи сочилась предрассветная синь, сопела под боком Серая, а я, бывало, часами ворочался без сна со смутой в сердце.
Казалось, что-то должно случиться.
Так и вышло.
Был уже февраль, который здесь месяц почти весенний. Деревья ещё стояли голые, но на задворках дома среди палой прошлогодней листвы забелели первоцветы. В один из свободных дней мы с Бодхи и всей компанией гурьбой высыпали с киносеанса. Лулу со смехом что-то говорила о фильме, разворачивая на ладони «салфетку», и вдруг взглянула на страницу новостей.
- С аппаратом потеряна связь! – воскликнула она. – Повреждена система управления.
Все замолчали. О каком аппарате речь, пояснять было не надо: до высадки исследовательского робота на Европу оставались считанные дни, и весь город болел за успех дела.
- У меня с самого начала было дурное предчувствие, - расстроено сказал Бодхи, покосился на меня и умолк.
- Неужели всё так плохо? – произнёс я. – Ведь связь, наверно, можно восстановить?
- Янош, я филолог, а не физик, - вздохнула Лулу. – Руководство проекта выпустило сообщение, где признаёт, что положение очень серьёзное.
Прежде я почему-то не думал о неудачном исходе. Абакумову всё и всегда удавалось, и вот. Сильнейшая солнечная буря, разразившаяся вопреки прогнозам. Потеряв часть электроники, автоматическая станция продолжала двигаться к Европе, но без полноценной связи посадка была невозможна: вместе с роботом, в создание которого вложено столько знаний, труда и надежд, она просто упадёт на льды Европы.
В новостях без конца показывали здание центра управления полётами в одном из технопарков за городом. Потом вышло короткое интервью с Абакумовым. «Работа идёт день и ночь. Ещё не всё потеряно», - сказал он бодрым голосом.
Я скомкал «салфетку». Если проект потерпит фиаско, Абакумов уедет совсем скоро, чего я и хотел. Но не ценой же его публичного провала и разбитой мечты! Зачем только я наговорил ему резкостей? Можно было поставить точку по-человечески...
Грусть не отпускала, и, одевшись, я вышел из дому. Под порывами ветра на плитах мостовой танцевали солнечный свет и вечерние тени. Абакумов поселился в этом же предместье, но на другом конце. Я выяснил это, чтобы ненароком с ним не пересечься. Сейчас он, верно, торчит в ЦУПе. Думая о том, важен ли я всё ещё Абакумову или, что вероятней, его попустило, я побрёл в сторону его дома, будто мог там наткнуться на ответ.
А наткнулся – на него самого.
С Зёброй под мышкой Абакумов выходил из калитки. Сердце неровно стукнуло, и я попятился. У него был такой отрешённый вид, что, наверно, я бы без труда скрылся, но кошка, завидев меня, громко мяукнула.
Абакумов вскинул голову.
- Янош?! – Он застыл.
- Я иду по своим делам, - быстро сказал я.
- Да-да, понимаю. – Не сводя с меня взгляда, он опустил Зёбру на тротуар и выпрямился со шлейкой в руке. – Может... пройдёмся вместе? Тебе туда?
Он махнул в сторону, откуда я только что пришёл.
- Туда, - ответил я.
Мы шли молча, приноравливаясь к шажкам Зёбры, которая, задрав хвост, трусила между нами. На косых лучах солнца можно было сушить бельё. Наконец Абакумов пробормотал:
- Как Серая?
- Лопает, дрыхнет и воюет с лягушками в саду.
Губы его дёрнулись.
- Здорово! А я вот выбрался на полчаса – покормить Зёбру да хоть голову немного проветрить после того, как... – он умолк и отвернулся.
- Я знаю про аппарат, - сказал я. – Мне очень жаль, Вадим.
- Да... очень жаль.
- Но связь ведь ещё можно починить, верно?
- Делаем всё возможное, - ответил он, глядя в сторону.
Меня охватила обида. Распинался, что только со мной может быть самим собой, а теперь говорит так, будто я какой-то посторонний. Но тут Абакумов провёл рукой по лицу, и стало заметно, что оно почти сливается по цвету с серым свитером.
- Размечтался я, Янош, - негромко сказал он. – А вот что вышло...
У меня сжалось сердце.
- Неужели ничего нельзя сделать?
- Всё, что можно, уже сделано. Остальное зависит от ремонтных наноботов станции. Но их возможности не беспредельны. Если через девять часов аппарат не выйдет на связь... – Он пожал плечами, так и не взглянув на меня.
Да он же стыдится, дошло до меня.
- Вадим, - поколебавшись, выговорил я. – Не знаю, нужно ли тебе это... сейчас или вообще. Но я хочу сказать. На самом деле, я тебе уважаю. На свете куча людей, которые знают, что живут не свою жизнь, а всё равно сидят ровно. А ты взял – и переменил. Это дорогого стоит.
Абакумов резко обернулся.
- Правда? Ты правда так думаешь?
- Ещё бы.
- Спасибо, Янош. Я... Спасибо тебе.
Мы дошли до перекрёстка и было остановились. Но Зёбра, натягивая поводок, потопала обратно. Не сговариваясь, мы тоже повернули назад, будто надо было ещё о чём-то договорить.
Но больше никто не проронил ни слова. Было очень тихо, только шелест ветра в голых ветвях да звук наших шагов. Абакумов, на скулах которого проступили мазки румянца, бросал на меня быстрые взгляды. А меня вдруг ни с того ни с сего охватило дикое чувство, что я вот-вот разрыдаюсь.
- Зайдёшь? – Мы снова стояли перед калиткой. Поводок подрагивал в смуглых пальцах. Я отвёл взгляд. Дом Абакумова мало чем отличался от моего, только вместо слив во дворе – колючие стволы абрикосов.
- Нет, - сказал я.
- Я хочу тебе кое-что отдать, - настаивал он.
- Ничего мне не надо. – Я отступил на шаг.
- Эта вещь твоя, я просто хочу вернуть. Погоди!
Абакумов вдруг всучил мне Зёбру, видно, надеясь, что с ней я не удеру, и исчез в доме. Но тут же вернулся с чем-то в руках.
- Янош, - проговорил он. – Чем бы проект ни завершился, после его окончания я уеду с Драконьего побережья. Оставлю тебя в покое, как ты и просил. Но прежде я хочу отдать тебе вот это. – Он протянул мне потрёпанную тетрадь на пружинах.
- Мой дневник... - Значит, он решил отступиться. Как в книгах, когда возвращают переписку.
- Не только твой, - тихо сказал Абакумов, перелистнув страницы. Каракули мои вдруг сменились чётким почерком с необычным наклоном влево. - Я вёл его два года. Ты сказал, будто не знаешь, что у меня на душе. С тех самых пор я всё думал отдать тебе его да никак не мог решиться: ведь это последняя возможность. Прошу, прочти его, Янош. Пожалуйста, прочти и скажи своё решение.
- Решение?
- Дашь ли ты мне второй шанс...
Голос его дрогнул.
- Ладно, - медленно сказал я, беря дневник. – Ладно, прочту...
Меня охватила какая-то горячка. Я кинулся читать ещё на ходу. Продолжил дома – при свете заката, потом лампы. Строчки звучали в голове глубоким взволнованным баритоном Абакумова, и я то и дело оттягивал ворот рубашки. «Между нами два года, тридевять земель и, что греха таить, былое моё малодушие, - писал он перед самым отъездом на Драконье побережье. – Но меня не покидает чувство, будто Янош где-то совсем рядом. Сколько раз я невольно хотел его позвать и лишь потом вспоминал – мы не вместе. Теперь я хочу позвать его взаправду – и наконец услышать отклик».
Дневник подошёл к концу вместе с ночью, но сна не было ни в одном глазу. В страшном волнении я расхаживал взад-вперёд. Значит, все эти годы... Значит, он всё-таки меня... Не в силах оставаться на месте, я вышел наружу. Солнце только-только взошло, покрыв небо розовым золотом. Ветерок игрался с медными колокольцами на террасе. Пахло сырой землёй, набухающими почками – и океаном, что свободно и радостно дышал позади крон и кровель. Может... позвонить прямо сейчас? Да нет, рань ещё такая.
Нехотя я вернулся в дом, чтобы вздремнуть хотя бы пару часов. Прежде чем лечь, взглянул одним глазком в сеть – и, наверно, первым в этом часовом поясе узнал, что аппарат вышел на связь. «Как встану, тотчас позвоню, - подумал я, соскальзывая в беспокойный и радостный сон. – Заодно и поздравлю».
Как это бывает по весне, наутро погода полностью переменилась. Небо было пасмурным, земля – туманной, зато голова – ясной и спокойной, как никогда. Минувшая ночь казалась каким-то гриппозным бредом. Неужто я и впрямь собирался поставить на кон свою новую жизнь, которая столь дорого мне обошлась? Так и не позвонив, я отправился на тренировку.
Даже там только и было разговоров, что о восстановлении связи с летательным аппаратом.
- Ну, слава богу! - сказал малый, с которым мы вместе играли в нападении. – Хоть бы теперь посадка прошла нормально.
- Да уж, будущее штука неверная, - несколько невпопад ответил я, думая о своём.
Нет, не стану звонить. Абакумов хотел ответ – это и есть ответ. Но после тренировки, проверяя телефон, я обнаружил сообщение от него: «Будем сажать аппарат на Европу. Хочешь взглянуть?» Сердце ёкнуло. Я опустился на скамью, растирая виски. Ещё бы, взглянуть я хотел. Объясняться с ним с глазу на глаз – нет, но, похоже, всё-таки придётся. Я не стал отвечать, но, наскоро собравшись, сел в авиабус, идущий к технопарку.
Зал центра управления полётами выглядел почти буднично – ряды кабинок с дисплеями, словно в офисе. Никто меня не остановил, и я просто вошёл и сел у дальней стены, прямо напротив центрального экрана, куда транслировалось видео с аппарата.
На фоне чёрного космоса шар Европы был инейно-белым, в паутине алых царапин. Будто сквозь толщу льда сочилась живая кровь.
- Доложите статус, - услышал я голос Абакумова. Он был в первом ряду: широкие плечи, обтянутые серой рубашкой, и копна тёмных волос.
- Траектория расчётная... скорость... все системы в норме, - зашелестело со всех концов зала.
- Активировать протокол посадки.
Долгое время ничего не происходило, только ледяной шар рос в размерах, заполняя экран. Впрочем, кроме меня, никто на него не смотрел: видеотрансляция отставала от реальных событий. Всё внимание было приковано к потокам цифровых данных и циклограммам движения. Для меня это был тёмный лес, поэтому момент посадки я проворонил.
- Посадка в штатном режиме, - с напускной невозмутимостью доложил кто-то, и только тогда я понял, что – всё.
В зале воцарилась хрусткая тишина. Затем, как по команде, рванули аплодисменты. Впервые космический аппарат с исследовательским роботом на борту опустился на льды Европы. Поднявшись, Абакумов с широкой улыбкой пожимал руки. Я тоже встал, в растерянности – то ли кинуться поздравлять, то ли сбежать, пока никто не видит.
Но тут дыхание у меня перехватило, и все мысли вылетели из головы, когда сигнал наконец преодолел расстояние, и окно экрана распахнулось в далёкий мир...
- Вот ты где! Держи. – Абакумов протянул мне пластиковый стаканчик с дымящимся кофе. Я взял машинально, всё ещё чувствуя себя, будто в сказочном сне. Крыльцо заднего двора, где мы стояли, озаряли лучи вечернего солнца. А на Европе солнечный диск – не больше пуговицы. Зато махина Юпитера – в полнеба, чёрного-пречёрного. Ледяное кружево торосов, густо-лиловые тени и непривычно близкий горизонт – до сих пор стояли у меня перед глазами.
- Всё... – я закашлялся и глотнул кофе, чтобы прочистить горло, - всё в порядке?..
- В полном. После всех мытарств, наконец-то: посадка как по учебнику, функционирование робота на отлично. Двигатели частично растопили лёд, так что сразу началось бурение. Даже не верится...
Абакумов держался спокойно, но весь будто светился изнутри. Ветер доносил людской гомон – перед зданием собралось изрядно репортёров – и бросал ему на лицо тёмные волосы, что сильно отросли с осени.
- Вы все такие молодцы, - вырвалось у меня. – Ты такой молодец, Вадим!
Глаза его вспыхнули, но ответил Абакумов сдержанно:
- Погоди поздравлять. Данных, конечно, уйма, геологи и гляциологи как не в себе. Но главное ждёт там, подо льдом, а бурение завершится не раньше, чем через сутки.
Расстегнув ворот рубашки, Абакумов пригубил кофе, а меня рывком вернуло с небес на землю. Всё верно, главная цель миссии пока не достигнута, и бог весть, что там ждёт. Дело, ради которого я тут, тоже ещё не закончено.
- Вернёшься в зал, Вадим?
- Я провёл там безвылазно девять часов. На время бурения в зале только дежурные. Сутки я, конечно, не выдержу, но на час-другой смотаться домой можно – помыться да поесть.
- Понятно. Не буду тебе мешать. – Я выбросил пустой стаканчик в урну, чувствуя одновременно разочарование и облегчение. Но тут Абакумов спросил:
- Янош, ты... прочёл мой дневник?
- Прочёл, - помолчав, ответил я.
- И пришёл!..
- Чтобы своими глазами увидеть Европу.
- Разумеется! Я не делаю поспешных выводов, - заверил меня Абакумов, хотя выражение его лица говорило об обратном. – Давай поедем ко мне. Я угощу тебя нормальным кофе, а не этой бурдой. Мы поговорим, и ты скажешь всё, что считаешь нужным. Ну как, идёт?
Он ждал моего ответа с таким напряжением, что, казалось, даже ветер стих. Я колебался. Может, не надо. Может, не сейчас. Но нет, сколько можно отрезать по частям – надо с этим кончать, чтобы наконец вздохнуть свободно.
- Идёт, - сказал я.
- Не хоромы, конечно, - несколько нервно сообщил Абакумов, когда мы вошли в его дом. Джутовые коврики, лёгкая бамбуковая мебель и куча раскиданных повсюду гаджетов. – Но вполне подходяще для одного, для двух...
- Вадим, - я набрал в грудь воздуха, но в горле вдруг встал комок.
- Присаживайся. – Абакумов мягко подтолкнул меня к стулу, и я ощутил на бедре его тяжёлую ладонь. Но он тотчас убрал руку и, сев на застеленную кровать, схватился за пульт. – Смотри, что у меня тут.
Большой экран в нише, который я принял за обычный телевизор, засветился. Ледяные просторы, блеск металлической облицовки станции и непрерывное разматывание троса, уходящего в нечто, напоминающее полынью – встали перед нами, снова обдав дыханием чуда.
- Живая трансляция, как в ЦУПе, - тихо пояснил Абакумов.
- Это... происходит прямо сейчас? – Я медленно опустился на стул.
- Ну, не совсем, полчаса назад. Примерно столько нужно, чтобы сигнал с Европы дошёл до Земли. Далековато, да? – Он повернулся ко мне и улыбнулся такой светлой улыбкой, какой я у него никогда прежде не видел.
Последние лучи закатного солнца золотили его смуглую кожу, сияли в тёмных обращённых ко мне глазах. Мне вдруг отчаянно захотелось удержать этот миг, сберечь его навеки, точно мушку в янтаре.
- Янош, какие бы открытия ни ждали на Европе, для меня в них не будет смысла, если я не смогу разделить их с тобой. Скажи, что простил меня. Скажи, что мы будем вместе. Прошу! – произнёс Абакумов, полностью разрушив момент.
Я поднялся и, отойдя к окну, скрестил на груди руки. Прошлое, которое я давно отпустил, тут не при чём. Всё дело в будущем, которому у меня больше не было веры.
- Пожалуйста, Янош, - повторил Абакумов, но я его перебил:
- А что, если под этим льдом ничего нет? Только стылая вода? Ты об этом думал, Вадим?
- Что ж, для учёных отрицательный результат – тоже результат, - помолчав, ответил Абакумов.
- Ты не учёный. Все распинаются, что в любом случае это прорыв. И при этом в глубине души надеются найти там другую жизнь. Скажешь, нет?
- Не скажу...
- Так вот, что если там ничего нет? Что тогда?
- Янош... – Абакумов закусил губу, но я не отступал:
- Неужели ты никогда не задумывался о такой возможности? Как ты мог годами мечтать об этом полёте, корпеть над проектом, рисковать своим именем и состоянием, если не знал, что тебя там ждёт? А вдруг – ничего? Ведь в таком случае робота можно было бы с равным успехом высадить на любой другой кусок льда! Или вообще не посылать! – Я уже почти кричал.
- Что с тобой, Янош?.. – Абакумов изменился в лице.
Придя в себя, я провёл рукой по лицу.
- Ничего, забудь. Так вот, я простил тебя, Вадим. Я верю, ты искренен, сейчас, но...
- Постой! – Абакумов вдруг вскочил на ноги. – Я ведь обещал тебе кофе! Сию минуту сделаю.
- Какой, к чёрту, кофе?! Я не договорил! – рявкнул я ему вслед, но он, бросив непонятный взгляд, уже исчез.
Хлопнула дверь кухни, и в доме повисла такая мёртвая тишина, точно я остался совсем один. Гнев мой прошёл так же быстро, как вспыхнул. Без сил я опустился на кровать.
Солнце закатилось, и в комнате сгущался сумрак. За окном раздался перестук шагов и звонкий смех – люди спешили навстречу весеннему вечеру, близости, счастью, будто не ведая, чем это может обернуться. На позабытом экране безмолвно мерцали бескрайние льды чужого мира. Я схватил пульт и, нажав кнопку, отшвырнул.
- Прости, забыл выключить, - тихо сказал Абакумов, отворяя дверь. По комнате разлился тёплый аромат кофе. Он протянул мне кружку, и я зачем-то её взял. Абакумов опустился на другой край кровати, которая чуть просела под его крупным телом. Пока я собирался с силами, он заговорил первым.
- Ты спросил, думал ли я, что могу обмануться в своих ожиданиях, - произнёс Абакумов. – Конечно, думал, Янош. Я не знаю, что принесёт завтрашний день – открытие или разочарование. Но я знаю, что всё было не зря. Европа не пустой кусок льда хотя бы потому, что мечта о ней преобразила мою жизнь.
Я поднял на него взгляд. Волосы его были влажными, будто после душа. Но рубашка – той же самой, с расстёгнутым воротом и закатанными рукавами, обнажавшими крепкие предплечья.
- Может, это самонадеянно, но мне кажется, я стал другим, стал лучше. – Глаза его блестели в полумраке. – Неужели поздно?
Сейчас, сказал я себе. Положи конец прямо сейчас.
- Вадим. – Я хотел поставить кружку на сиденье стула, но промахнулся. С тихим звоном разлетелись осколки. – Ох, чёрт...
- Это моя вина, - быстро сказал Абакумов. – Надо было прикатить столик. Ты не поранился?
- Нет, - отрезал я.
- Сейчас приберусь, - после паузы выговорил Абакумов безо всякого выражения и поднялся. У его ног в потёмках белели осколки, и валялось что-то тёмное. Пульт, вспомнил я, но опоздал.
Раздался хруст раздавливаемого предмета, и Абакумов покачнулся. Ладони его упёрлись в край кровати, и он замер надо мной, переводя дыхание.
- Прости.
Он был так близко, что я ощутил его запах: запах мыла, кофе, металла – и чабреца. Чувствуя, как бешено колотится сердце, я отстранился.
- Неужели слишком поздно? – вдруг повторил Абакумов, по-прежнему не двигаясь. – Рыженький...
Внутри у меня что-то оборвалось. Каким бы неверным ни было будущее, одно всё-таки ясно: больше мне не ощутить этот горьковатый будоражащий запах, больше меня не назовут «рыженьким». Никогда. Горло сдавило, и в голове помутилось.
- Вадим! – сорвалось с губ. – Иди сюда.
- Янош... – выдохнул он.
- Замолчи, просто ляг на меня... как раньше.
Я упал спиной на кровать, как в пропасть. Я не знал, чего добиваюсь. Я просто хотел испытать это, ещё раз. Медленно-медленно Абакумов опустился. Опёршись на локти, он замер скорей надо мной, чем на мне. Мы оба не двигались, но дышали так, словно мчались куда-то изо всех сил. В какой-то момент я почти опамятовал и дёрнулся, чтобы выкатиться из-под него.
Но тут Абакумов наконец накрыл моё тело своим, разом вдавив в матрас. В висках грохотала кровь. Абакумов прерывисто вздохнул.
- Если бы ты знал, как мне тебя не хватает, рыженький... – Мягким движением он откинул волосы мне со лба, и время застыло.
Я ощущал на себе тяжесть разгорячённого крупного тела – и не ощущал. Будто просто вернулась часть меня. Будто стена исчезла, и со всем вокруг я был одним целым. Всё стало ясно, как на ладони.
Рывком выбросив руки, я скинул его с себя.
- Я бы всё отдал, чтобы только быть с тобой, Янош! – Абакумов приподнялся, и в глазах его мелькнул страх.
Я снова толкнул его на кровать, упёршись ладонями ему в грудь, прямо напротив сердца, и почувствовал, как неистово оно бьётся. На душе было легко и свободно. Я могу жить один, вполне. Могу – но не обязан.
- Всё не надо, но задолжал ты мне порядком, Вадим.
- Задолжал? Что?
- Не что, а как. Много и долго, - сказал я и сделал наконец то, чего хотел все эти месяцы, всё это время: запустил пятерни в его густую, пахнущую свежестью гриву и притянул к себе.
Исступлённо целуясь, мы покатились по кровати. Ладони его гладили и сжимали мне бёдра. Полумрак комнаты рассеивал только бледный свет уличных фонарей, но у меня было такой чувство, будто нас подхватила могучая ярко-золотая волна и вздымает всё выше и выше. Прежде чем она захлестнула нас с головой, я вспомнил свою незаконченную повесть.
Может, я всё-таки её допишу. Может, конец станет новым началом.


Рецензии