Мэгги Стивотер. Король-ворон. Глава 46-51

Глава 46

Блу вполне могла поверить, что демон убил мать Ронана и убивает Кэйбсуотер. Когда они вернулись с обеда с семейством Гэнси – при этом успев принять десятки звонков с телефона Ронана и из дома на Фокс-уэй – казалось, наступил конец света. Над городом клубились рычащие грозовые тучи, сгущаясь в доме, где Серый быстро складывал в сумку то немногое, что успел там оставить.

– Убейте демона, – велел он им всем. – А я постараюсь разобраться с остальным. Я когда-нибудь вернусь сюда?

Мора молча прижала ладонь к его щеке. Он поцеловал ее, обнял Блу и уехал.

Джими и Орла тоже уехали, чем немало шокировали остальных. Они не заслуживали того, чтобы оказаться на линии огня, пояснила Мора, поэтому отправились погостить к старым друзьям в Западной Вирджинии, пока окончательно не прояснится ситуация с Генриеттой и всеми медиумами, оставшимися в городе.

Все назначенные встречи были отменены, так что клиентов не было, а все телефонные звонки сразу переключались на голосовую почту. В доме остались только Мора, Калла и Гвенллиан.

Казалось, это был конец всего.

– Где Ронан? – спросила Блу у Адама.

Адам вывел Блу и Гэнси из дома в зябкий осенний день, стараясь шагать плавно, чтобы не потревожить нахохлившуюся у него на плече Чейнсо; головка птицы поникла. Машина Ронана стояла у обочины чуть дальше по улице.

Ронан без движения сидел за рулем «БМВ», уставившись на какую-то точку на дороге. Над пассажирским сиденьем играл свет… нет, это была не игра света. Там сидел недвижимый Ноа, едва цеплявшийся за свое подобие существования. Он и без того все время горбился, но, увидев швы на лице Блу, согнулся еще сильнее.

Блу и Гэнси подошли к машине со стороны водителя и стали ждать. Ронан не опустил стекло и даже не посмотрел на них, поэтому Гэнси надавил на ручку дверцы, обнаружил, что она незаперта, и открыл ее.

– Ронан, – позвал он. От его мягкого, ласкового тона Блу едва не расплакалась.

Ронан не повернул головы. Он держал ноги на педалях, а руки – на нижней части руля. Его лицо было довольно спокойным.

Как это ужасно – представлять, будто он был последним из оставшихся в городе Линчей.

Адам, стоявший рядом с Блу, задрожал всем телом. Блу обняла его одной рукой. Было жутко даже думать о том, что Ронан и Адам вдвоем побывали в аду, пока она и Гэнси обедали. Отважные чародеи Гэнси, оба сраженные ужасом.

Адам снова задрожал.

– Ронан, – позвал Гэнси второй раз.

Ронан ответил низким, негромким голосом:
– Я жду, чтобы ты сказал мне, что делать, Гэнси. Скажи, куда мне идти.
– Мы не можем повернуть все вспять, – произнес Гэнси. – Я не могу вернуть все это обратно.

Ронан оставался невозмутим. Видеть его глаза пустыми, лишенными огня и кислоты, было страшно.

– Пойдем в дом, – попросила Блу.

Ронан и это проигнорировал.
– Я знаю, что ничего не могу исправить. Я не идиот. Я хочу _убить_ его.

Мимо них с рокотом пронесся автомобиль, по широкой дуге объехав стоявших у открытой дверцы машины Ронана ребят. Весь район, казалось, сжимался вокруг них, донимая их своим присутствием, наблюдая. В машине Ноа наклонился вперед, чтобы заглянуть ребятам в глаза. Его лицо было жалким; он дотронулся до собственной брови, там, где у Блу были царапины.

"Ты не виноват, - послала Блу мысль в его сторону. - Я не сержусь на тебя. Пожалуйста, не прячься от меня".

– Я не позволю ему добраться до Мэтью, – сказал Ронан. Он вдохнул ртом и выдохнул через нос. Медленно, с умыслом. Все вокруг было медленным и преднамеренным, упрощенным до состояния едва уловимого контроля. – Я чувствовал его во сне. Я чувствовал, что он хочет. Он развоплощает все, что я сновидел. Я не дам этому случиться. Я не собираюсь терять кого-то еще. Вы знаете, как убить его.
– Я не знаю, как найти Глендауэра, – признался Гэнси.
– Ты знаешь, Гэнси, – ответил Ронан, и в его голосе впервые послышались эмоции. – Я знаю, что ты знаешь. Я буду сидеть здесь и ждать, когда ты будешь готов идти за ним, а потом пойду туда, куда ты скажешь.

"О, Ронан".

Взгляд Ронана по-прежнему был устремлен на дорогу впереди. По его носу скатилась слеза и повисла на подбородке, но он даже не моргнул. Когда Гэнси не ответил, Ронан не глядя взялся за дверную ручку, словно точно знал, где она. Он потянул дверцу на себя, сбрасывая руку Гэнси. Дверца закрылась тихо, без знакомого Блу оглушительного хлопка, с которым Ронан обычно закрывал ее.

Они стояли на улице у машины их друга, и ни один из них не произносил ни слова и не двигался. Ветер гнал сухую листву по улице в ту сторону, куда смотрел Ронан. Где-то в этом мире было чудовище, пожиравшее его сердце. Блу не могла слишком глубоко задумываться о деревьях в Кэйбсуотере, пострадавших от нападения, а иначе ее охватывала невыносимая тревога.

– Это тот языковой кубик-загадка на заднем сиденье? – спросила она. – Он мне нужен. Я собираюсь поговорить с Артемусом.
– Разве он не внутри дерева? – удивился Адам.
– Да, – ответила Блу. – Но мы довольно давно говорим с деревьями.

–––

Через несколько минут она уже пробиралась через ветвистые корни старого бука прямо к его стволу. Гэнси и Адам хотели пойти следом, но получили строгий приказ оставаться на заднем дворе у самой двери и не подходить ближе. Это касалось только ее, ее отца и ее дерева.

Она надеялась на это.

Она не могла сосчитать, сколько раз она сидела под этим буком. У других людей был любимый свитер, или любимая песня, или любимый стул, или любимая еда, а у Блу был этот старый бук на заднем дворе. Разумеется, это было не просто дерево – она любила все деревья, но это дерево было постоянной и неотъемлемой частью всей ее жизни. Она знала каждое углубление в его коре, знала, насколько он вырос за год, и даже узнавала особенный аромат его листьев, когда они начинали пробиваться из почек весной. Она знала это дерево так же хорошо, как и любого обитателя дома номер 300 по Фокс-уэй.

Сейчас она сидела среди его прорвавшихся наружу корней, скрестив ноги и держа на коленях кубик-загадку и блокнот. Изрытая корнями земля была мокрой и холодной; будь она попрактичнее, то захватила бы с собой какую-нибудь подстилку.

Или же ей полагалось чувствовать ту же землю, которую чувствовало дерево.

– Артемус, – позвала она, – ты слышишь меня? Это Блу. Твоя дочь. – Едва она произнесла это, ей в голову пришло, что, может, это неверная тактика. Может, он не хотел, чтобы ему напоминали об этом, поэтому она поправила себя: – Дочь Моры. Заранее прошу прощения за свое произношение, но учебников по этому языку нет.

У нее возникла эта идея – воспользоваться кубиком-загадкой Ронана – чуть раньше в тот же день, когда она разговаривала с Генри. Он объяснял ей, как Робопчела передавала его мысли и самую его сущность гораздо точнее и четче, чем любое произнесенное им слово. Она стала размышлять над тем, как деревья в Кэйбсуотере изо всех сил искали способ общаться с людьми, сначала по-латыни, потом по-английски; она вспомнила, что у них был и другой язык, на котором они, по-видимому, общались между собой – тот самый язык сновидений, бывший среди прочих языков в этом кубике-переводчике Ронана. Артемус, казалось, даже и близко не умел выражать свои мысли. Может быть, это поможет. По крайней мере, это создаст впечатление, что Блу пытается сделать хоть какой-то шаг навстречу.

Она крутила диск, чтобы перевести то, что хотела сказать, на язык сновидений, и записывала в блокнот появлявшиеся слова. Она медленно, но неуверенно прочла написанное вслух. Она чувствовала присутствие Адама и Гэнси, но это отнюдь не причиняло ей неудобство, а наоборот – успокаивало. Ей приходилось проводить и более глупые ритуалы в их присутствии. Произнесенные вслух предложения немного напоминали латынь. В голове Блу они означали следующее:

«Мама всегда говорила мне, что ты, как и я, интересовался миром, природой и тем, как люди взаимодействуют со всем этим. Я подумала, что, может, мы могли бы поговорить об этом на твоем языке».

Она сразу же хотела перейти к вопросам о демоне, но уже видела однажды, чем это закончилось, когда Гвенллиан пыталась расспросить его. Так что теперь она просто ждала. Задний двор был таким же, как и раньше. У нее вспотели руки. Она не совсем понимала, чего ждет.

Она медленно покрутила диск на кубике-загадке, чтобы перевести еще одну фразу с английского. Коснувшись гладкой, похожей на кожу коры бука, она спросила вслух:
– Пожалуйста, ты можешь хотя бы сказать мне, слышишь ли ты меня?

В ответ не донеслось ни звука, кроме шелеста еще остававшейся на ветвях сухой листвы.

Когда Блу была гораздо младше, она часами продумывала подробные версии всех экстрасенсорных ритуалов, которые ей доводилось видеть в исполнении домочадцев. Она прочла бесконечное множество книг о картах таро, смотрела видео о хиромантии, изучала чайные листья, проводила сеансы спиритизма в ванной посреди ночи. В то время как ее кузины безо всяких усилий говорили с мертвыми, а ее мать видела будущее, Блу отчаянно пыталась увидеть хотя бы крохотный намек на что-то сверхъестественное. Она часами напрягала слух, пытаясь услышать потусторонние голоса. Пыталась предсказать, что нарисовано на карте, которую она сейчас перевернет. Ждала, что какой-нибудь мертвец коснется ее руки.

Сейчас было ровно то же самое.

Единственным, чем сегодняшняя попытка отличалась от предыдущих, было то, что Блу взялась за этот процесс с некоторым оптимизмом. Она давным-давно перестала обманывать себя и не тешила себя надеждой, будто у нее была какая-либо связь с потусторонним миром. Ей удавалось не огорчаться по этому поводу только потому, что, по ее мнению, дело было вовсе не в потустороннем мире.

– Я давно люблю это дерево, – наконец, сказала Блу по-английски. – Ты не имеешь на него никаких прав. Если кто и может жить внутри него, так только я. Я любила его куда дольше, чем ты.

Тяжело вздохнув, она поднялась на ноги, отряхиваясь от грязи. Бросила на Гэнси и Адама печальный взгляд.

– Подожди.

Блу замерла на месте. Гэнси и Адам напряженно прислушивались у нее за спиной.

– Повтори то, что ты только что сказала, – раздался голос Артемуса из дерева. Он не был похож на божественный голос, а скорей доносился откуда-то из-за ствола.
– Что именно? – переспросила Блу.
– Повтори, что ты только что сказала.
– Что я давно люблю это дерево?

Артемус шагнул из ствола наружу. Аврора примерно так же выходила из скалы в Кэйбсуотере. Сначала было дерево, потом мужчина-и-дерево, а потом остался только мужчина. Артемус протянул руки, требуя кубик-загадку, и Блу вложила кубик в его ладони. Он опустился на землю, положил кубик на колени, обернув вокруг него свои длинные конечности, и принялся медленно крутить диски и рассматривать каждую сторону кубика. Глядя на его вытянутое лицо, уставшие черты и опустившиеся плечи, Блу с удивлением отметила, насколько по-разному Артемус и Гвенллиан носили тяжесть прожитых лет. Шестьсот лет спячки сохранили в Гвенллиан юность и гнев. Артемус же выглядел побежденным. Интересно, подумала она, как долго накапливался этот эффект – все шестьсот лет или только последние семнадцать.

Она просто сказала это вслух:
– Ты выглядишь уставшим.

Он поднял на нее свои маленькие, яркие глаза, окруженные сетью глубоких морщин:
– Я действительно устал.

Блу села напротив него. Она не говорила ни слова, пока он продолжал исследовать кубик. Было так странно узнавать свои руки в форме его рук, хотя у него были более длинные и узловатые пальцы.

– Я – один из tir e e’lintes, – наконец, сказал Артемус. – Это мой язык.

Он повернул диск на стороне с неизвестным языком, чтобы ввести слово tir e e'lintes. На стороне английского языка появился перевод, который он показал Блу.
– «Древесные светляки», – прочла она. – Поэтому ты можешь прятаться в деревьях?
– Они – наша…

Он запнулся. Затем снова покрутил диск и повернул кубик к ней. «Обитель-оболочка». (дословно – «дом, ставший кожей» – прим. пер.)

– Ты живешь в деревьях?
– В них? Нет, с ними, – он немного подумал. – Я был деревом, когда Мора и две другие женщины вытащили меня наружу много лет назад.
– Я не понимаю, – вежливо произнесла Блу. Дискомфорт ей доставляла вовсе не правда о нем. Ей не нравилось то, что правда о нем предполагала некую правду о ней самой. – Ты был деревом, или ты был внутри дерева?

Он посмотрел на нее – такой скорбный, усталый, странный, а затем раскрыл ладонь. Пальцами другой руки он водил вдоль линий на ладони.
– Это напоминает мне мои корни, – он взял ее руку и прижал ладонью к коре бука. Ее маленькая ручка полностью скрылась под его длинными узловатыми пальцами. – Мои корни – и твои корни тоже. Ты скучаешь по своему дому?

Она закрыла глаза. Она чувствовала под ладонью знакомую прохладную кору и вновь ощутила умиротворение, которое испытывала, когда сидела под его ветвями, поверх его корней, прижимаясь к его стволу.

– Ты любила это дерево, – сказал Артемус. – Ты уже сказала мне об этом.

Она открыла глаза. Кивнула.

– Иногда мы, tir e e’lintes, носим это, – продолжал он, выпустив ее руку, чтобы указать на себя. Затем он снова коснулся дерева. – А иногда мы носим это.
– Как бы мне хотелось, – начала было Блу и остановилась. Ей и не требовалось заканчивать фразу. Он коротко кивнул и сказал:
– Вот как это началось.

Он рассказывал историю так же, как растет дерево – начиная с крошечного семечка. Затем он глубоко врылся в землю корнями, чтобы поддержать уже начавший вытягиваться к небу ствол.

– Когда Уэльс был еще юн, – рассказывал он Блу, – там жили деревья. Теперь их там уже нет в таких количествах, по крайней мере, не было, когда я покинул те края. Сначала все было хорошо. Деревьев было больше, чем tir e e’lintes. Некоторые деревья не могут вместить tir e e’lintes. Ты сразу узнаешь их; даже самый недалекий человек узнает их. Они…

Он огляделся вокруг. Его взгляд упал на росшую среди бурьяна белую акацию за забором и декоративное сливовое дерево в соседнем дворе.

– У них нет своей души, и поэтому они не созданы для того, чтобы вместить чью-то чужую душу.

Пальцы Блу скользнули по массивному буковому корню, выраставшему из земли рядом с ее ногой. Да, она знала, что это значит.

Артемус добавил еще корней в свою историю:
– В Уэльсе было достаточно деревьев, чтобы вместить нас. Но с годами Уэльс превратился из страны лесов в страну огня, и плугов, и кораблей, и домов; он стал землей, где деревья могли быть какими угодно, но только не живыми.

Корни были глубоко в земле; теперь он приступил к стволу.

– Amae vias (силовые линии) истощались. Tir e e’lintes могут жить только в деревьях поблизости от них, но и мы тоже питаем amae vias. Мы – oce iteres. Как небо и вода. Мы – зеркала.

Несмотря на жару, Блу обхватила руками плечи. Ей было так холодно, как бывало в присутствии Ноа.

Артемус с тоской посмотрел на бук или на нечто лежавшее гораздо дальше, нечто более древнее:
– Целый лес, состоящий из tir e e’lintes – это что-то. Зеркала, обращенные к зеркалам, обращенным к зеркалам, а внизу, под нами – текут amae vias, а между нами – живут сны.

– Как насчет одного из них? – спросила Блу. – Что такое быть зеркалом?

Он уныло рассматривал свои руки:
– Усталость.

Он перевел взгляд на ее руки.
– Другое.

– А демон?

Похоже, она забегала наперед. Он потряс головой и сдал назад.

– Оуайн не был обычным человеком, – сказал он. – Он мог говорить с птицами. Он мог говорить с нами. Он хотел, чтобы его страна была дикой землей магии, сновидений и песен, живущих в переплетении мощных amae vias. И мы сражались на его стороне. Мы потеряли все. Он потерял все.
– Вся его семья погибла, – сказала Блу. – Я слышала.

Артемус кивнул:
– Опасно проливать кровь на ama via. Даже совсем немного крови может посеять тьму.

Глаза Блу расширились:
– Демон.

Он сдвинул брови, все больше мрачнея. С его лица можно было бы писать портрет под названием «Тревога».

– Уэльс развоплотили. Нас развоплотили. Оставшиеся tir e e’lintes должны были спрятать Оуайна Глиндура до того времени, когда он снова сможет вернуться к жизни. Мы должны были спрятать его надолго. Замедлить его жизнь, как замедляем свою жизнь мы, живя в деревьях. Но на amae vias в Уэльсе осталось совсем мало мест силы после работы демона. И мы сбежали сюда; мы умерли здесь. Это был трудный путь.
– Как ты познакомился с моей матерью?
– Она пришла на дорогу мертвых, чтобы поговорить с деревьями, и она поговорила с ними.

Блу открыла было рот, затем закрыла и снова открыла:
– Я вообще человек?
– Мора – человек.

Он не добавил «и я тоже». Он не был волшебником, не был человеком, который мог жить в деревьях. Он был чем-то другим.

– Скажи мне, – прошептал Артемус, – когда ты спишь, тебе снятся звезды?

Это было уже слишком: демон, горе Ронана, история о деревьях. К ее удивлению, здоровый глаз наполнился слезами. Одна из них скатилась по ее щеке; следом покатилась другая.

Артемус наблюдал, как слезы падают с ее подбородка, а затем сказал:
– Все tir e e’lintes имеют большой потенциал, они всегда перемещаются, всегда неспокойны, всегда ищут новые возможности быть где-то в другом месте, быть чем-то другим. Это дерево, то дерево, этот лес, тот лес. Но больше всего на свете мы любим звезды, – он поднял глаза к небу, словно мог видеть их в дневное время. – Если бы мы могли дотянуться до них, возможно, мы могли бы стать ими. Любая звезда могла бы стать нашей обителью-оболочкой.

Блу вздохнула.

Артемус снова посмотрел на свои руки; их вид, похоже, все время вызывал у него беспокойство.

– Эта форма – не самая легкая для нас. Я жажду… я просто хочу отправиться обратно в лес на дороге мертвых. Но демон развоплощает его.
– Как нам уничтожить его?
– Кто-то должен добровольно умереть на дороге мертвых, – очень неохотно ответил Артемус.

Мысли Блу так стремительно заволокла тьма, что она поневоле схватилась за ствол дерева, чтобы удержать равновесие. В памяти всплыл дух Гэнси, блуждавший по силовой линии. Она тут же вспомнила, что Адам и Гэнси могли слышать их; она совсем забыла, что во дворе были не только она и Артемус.

– Есть другой способ? – спросила она.

Голос Артемуса стал еще тише:
– За недобровольную смерть платят только добровольной смертью. Это единственный способ.

Воцарилась тишина. И еще тишина. Наконец, Гэнси, стоя у самого дома, громко спросил:
– А если разбудить Глендауэра и попросить его о милости?

Артемус не ответил. Блу не заметила, как он ушел: он снова был внутри дерева, а кубик-загадка лежал среди корней. Блу осталась наедине с этой ужасающей правдой. Ей не оставили больше ничего. Ни единого клочка героизма.

– Пожалуйста, вернись! – взмолилась она.

Но над головой шумели только сухие листья.

– Ну, – произнес Адам голосом столь же усталым, как у Артемуса. – Вот и все.




Глава 47

Наступила ночь. По крайней мере, это пока еще оставалось неизменным.

Адам открыл дверцу «БМВ» со стороны водителя. Ронан не пошевелился с тех пор, как они подходили к нему в прошлый раз; он все еще смотрел на дорогу, держа ноги на педалях, а руки – на рулевом колесе. Он был готов ехать. Он ждал приказа Гэнси. Это было не горе; его чувства пребывали где-то за пределами горя, там, где было безопасно и пусто.

– Ты не можешь спать здесь, – сказал Адам Ронану.
– Не могу, – согласился Ронан.

Адам, дрожа от холода, стоял на темной улице, переминаясь с ноги на ногу, ища хоть какой-нибудь признак того, что Ронан может передумать. Был поздний вечер. Адам позвонил Бойду час назад и сообщил, что не придет сегодня на работу (ранее он обещал, что разберется с утечкой на выхлопе в одной из машин). Даже если бы ему удалось заставить себя взбодриться и не заснуть  – Адаму всегда это удавалось – он все равно не смог бы работать в гараже, зная, что Кэйбсуотер подвергается нападению, Ломоньер плетет заговор, а Ронан – скорбит.

– Может, ты зайдешь в дом и хотя бы съешь что-нибудь?
– Нет, – ответил Ронан.

Он был невыносим и ужасен.

Адам закрыл дверцу и трижды легонько стукнул кулаком о крышу машины. Затем зашел с другой стороны, открыл дверцу, убедился, что Ноа не сидит на пассажирском сиденье, и забрался внутрь. Под пристальным взглядом Ронана он потыкал кнопки управления, пока не нашел нужную, чтобы опустить спинку сиденья до самого низа, а потом вытянул руку и принялся шарить в поисках школьного пиджака Ронана. Пиджак и Сиротка в невозможном беспорядке сбились в клубок на заднем сиденье среди прочего барахла. Сиротка засопела и подтолкнула пиджак к его вытянутой руке. Адам свернул его и сунул себе под шею вместо подушки, закрыв лицо одним из рукавов, чтобы ему не мешал свет фонарей с улицы.
– Разбуди меня, если нужно, – сказал он и закрыл глаза.

––

В доме на Фокс-уэй Блу наблюдала, как Гэнси дал себя уговорить переночевать здесь вместо того, чтобы возвращаться в Монмут. Несмотря на то, что сейчас в доме освободилось множество кроватей, он устроился на диване, приняв лишь одеяло и подушку в светло-розовой наволочке. Когда Блу поднималась наверх, чтобы лечь спать в своей комнате, его глаза все еще были открыты. В доме было слишком тихо и пусто, а снаружи – слишком много шума и надвигавшейся со всех сторон угрозы.

Она не могла заснуть. Она думала о том, как ее отец стал единым целым с деревом, и о том, как Гэнси сидел в своем «камаро», низко опустив голову, и о том, что шептал темный спящий, которого она видела в пещере. У нее было ощущение, что приближается развязка.

"Спать", - сказала она себе.

Гэнси спал в комнате под ней всего в нескольких шагах. Это не должно было играть никакой роли – и не играло. Но она не могла перестать думать о его близости, о невозможности его присутствия здесь. О его грядущей смерти.

Ей снился сон. Было темно. Ее глаза не могли привыкнуть к этой темноте, но сердце привыкло. Света не было, и ей не с чем было сравнить. Стояла такая абсолютная темень, что наличие глаз казалось несущественным. Собственно, задумавшись над этим, она вообще не была уверена, что у нее были глаза. Странная идея. А что у нее было?

Под ногами – прохладная влага. Нет, не под ногами. Под ее корнями. Звезды низко нависали над головой, так низко, что до них можно было дотянуться, если только ей удастся вырасти еще на несколько сантиметров. Теплая, живая поверхность коры.

Это была оболочка ее души. Это было то, чего ей так недоставало. Это были те чувства, которые она испытывала, имея человеческую оболочку – чувства дерева в человеческом теле. Какая неспешная, тягучая радость!

"Джейн?"

Гэнси тоже был здесь. Должно быть, он был здесь все время – если хорошенько подумать, она и не переставала ощущать его присутствие. Она была чем-то бОльшим; а он все еще был человеком. Он был королем, похищенным и спрятанным в этом дереве древесным светляком, tir e'elint, которым была Блу. Она окружала его со всех сторон. Ее радость от предыдущего откровения медленно перетекла в радость от его присутствия. Он был все еще жив, он был с ней, и она не могла бы быть к нему ближе, чем сейчас.

"Где мы?"

"Мы – дерево. Я – дерево. А ты… ха-ха! Я не могу сказать это вслух. Это прозвучит похабно".

"Ты смеешься?"

"Да, потому что я счастлива".

Ее восторг медленно пошел на убыль, когда она ощутила его учащенный пульс. Он боялся.

"Чего ты боишься?"

"Я не хочу умирать".

Она чувствовала, что это правда, но ей тяжело было собрать свои мысли в кучу. Это дерево было настолько же непригодным для того, чтобы вместить ее сущность, как и ее человеческое тело. Она оставалась наполовину человеком, наполовину деревом.

"Ты можешь посмотреть, не вышел ли Ронан из машины?"

"Могу попробовать. У меня нет глаз как таковых".

Она потянулась вдаль всеми доступными ей органами чувств. Они были куда лучше, чем ее человеческие органы, но их интересовали совсем другие вещи. Было чрезвычайно трудно сосредоточиться на делах людей, копошившихся где-то возле ее корней. Теперь она по достоинству оценила все те отчаянные усилия, которые прилагали деревья, чтобы выполнить их пожелания.

"Не знаю". Она крепко обнимала его, любила его и удерживала рядом. "Мы могли бы просто остаться здесь".

"Я люблю тебя, Блу, но я знаю, что я должен сделать. Я не хочу этого. Но я знаю, что я должен сделать".


Глава 48

После наступления темноты все звуки и запахи на Фокс-уэй усиливались, когда все люди затихали. Все ароматы чая, свечей и специй ощущались гораздо отчетливее, заявляя о своем происхождении, тогда как днем они сливались в единый запах, который Гэнси ранее мог идентифицировать только как «запах Фокс-уэй». Теперь же он производил впечатление чего-то могущественного и в то же время домашнего, секретного и в то же время знакомого. Этот дом был волшебным местом, как и Кэйбсуотер, но здесь приходилось напряженно прислушиваться, чтобы понять это. Гэнси лежал на диване, укрывшись одеялом, закрыв глаза, чтобы не видеть темноту вокруг, и слушал шипение вентиляции или чье-то дыхание где-то в доме, и шорох листьев или когтей по стеклу, и потрескивание деревянных панелей или чьи-то шаги в соседней комнате.

Он открыл глаза и увидел Ноа.

При отсутствии дневного света Ноа уже не мог скрыть то, во что он на самом деле превратился. Он был очень близко, потому что забыл, что живые люди не могли четко разглядеть предметы, находившиеся ближе чем в шести сантиметрах. Он был ледяным, потому что ему требовалось невероятное количество энергии, чтобы оставаться видимым. Он был страшно напуган, и поскольку Гэнси тоже был напуган, их мысли соединились и перемешались.

Гэнси сбросил одеяло. Завязал шнурки ботинок и надел куртку. Очень тихо, стараясь не шуметь и не скрипеть старыми половицами, он последовал за Ноа прочь из гостиной. Он не включал свет, потому что его разум все еще был соединен с разумом Ноа, и он пользовался глазами Ноа, которому было все равно, светло вокруг или темно. Однако мертвый мальчишка повел его не на улицу, как ожидал Гэнси, а наверх по лестнице, на второй этаж. На первой половине лестницы Гэнси подумал, что просто следует за Ноа в его обычных шатаниях призрака по дому, а на второй половине – что его ведут к Блу. Но Ноа прошел мимо двери в ее комнату и остановился у подножия лестницы, ведшей на чердак.

Чердак был заряжен энергией до отказа – сначала в нем жила Нив, а потом Гвенллиан, две невозможные женщины, каждая со своими особыми причудами. Гэнси не рассматривал ни одну из них как возможную подсказку для дальнейшего продвижения, но Ноа привел его сюда, и Гэнси колебался, опустив руку на дверную ручку. Он не хотел стучать; это могло разбудить весь дом.

Ноа толкнул дверь.

Она легко распахнулась, ибо не была заперта изнутри, и Ноа двинулся дальше по лестнице. Сверху на них хлынул тусклый серый свет и поток обжигающе-холодного воздуха, пахнувшего дубовыми листьями. Похоже, там было открыто окно.

Гэнси последовал за Ноа.

Окно действительно было открыто.

Гвенллиан превратила комнату в ведьминское логово, забитое чем угодно, кроме нее самой. Ее кровать была пуста. Холодный ночной воздух проникал сквозь круглое слуховое окно.

Когда Гэнси выбрался через него на крышу, Ноа уже исчез.

– Здравствуй, маленький король, – приветствовала его Гвенллиан. Она сидела на одном из дальних углов крыши, упираясь сапогами в кровлю – темный, странный силуэт в мягком, мерцающем свете призрачных фонарей внизу. Тем не менее, было что-то благородное в линии ее подбородка – отважное и высокомерное. Она похлопала по крыше рядом с собой.

– Это безопасно?

Она вскинула голову:
– Разве ты умрешь именно так?

Он присоединился к ней, осторожно пробираясь по крыше; из-под его ботинок осыпалась грязь и старая сухая листва. Он сел рядом с ней. Отсюда он мог видеть сплошные древесные кроны и больше ничего. Дубы, с земли выглядевшие безликими стволами, на уровне крыши превращались в замысловатые миры восходящих ветвей, а тени, отбрасываемые оранжевым светом снизу, делали их еще более причудливыми.

– Хей-хо, хей-хо, – пропела Гвенллиан низким голосом, исполненным пренебрежения. – Неужто ты пришел за мудростью _ко мне_?

Гэнси покачал головой:
– Я пришел за мужеством.

Она окинула его оценивающим взглядом.

– Ты пыталась остановить войну твоего отца, – сказал Гэнси. – Ты ударила ножом его поэта за обеденным столом. Ты почти наверняка знала, что для тебя это ничем хорошим не кончится. Как ты это сделала?

Ее акт бесстрашия случился сотни лет назад. Глендауэр уже сотни лет не сражался на валлийской земле, а человек, которого Гвенллиан пыталась убить, уже много столетий был мертв. Она пыталась спасти семью, которой больше не существовало; она потеряла все, чтобы сейчас сидеть на этой крыше дома номер 300 по Фокс-уэй в совершенно ином мире.

– А ты еще не понял? Король действует, чтобы заставить действовать других. Ничего не происходит из ничего, не произошедшего из ничего. Но _что-нибудь_ всегда приводит к _чему-то еще_, – она нарисовала в воздухе какой-то знак, но, по мнению Гэнси, вряд ли это предназначалось для чьих-то глаз, кроме ее собственных. – Я – Гвенллиан Глиндур, и я дочь короля, и дочь древесного светляка, и я сделала что-то, чтобы и другие могли сделать что-то. Вот это – по-королевски.
– Но как? – спросил Гэнси. – Как тебе это удалось?

Она сделала вид, будто бьет его ножом под ребра. А когда он посмотрел на нее печальными глазами, она зашлась диким, непринужденным хохотом. Отсмеявшись целую минуту, она сказала:
– Я перестала спрашивать, как. Я просто сделала это. Голова слишком умная. А сердце – сплошь огонь.

Она больше ничего не добавила, а он больше не спрашивал. Они сидели рядом на крыше: она – рисовала пальцами в воздухе, а он – смотрел, как огни Генриетты пульсируют в такт скрытой, неровно чихающей силовой линии.

Наконец, он сказал:
– Ты не возьмешь меня за руку?

Ее пальцы прекратили танцевать в воздухе, она одарила его проницательным взглядом, долго глядя ему в глаза, словно провоцируя его отвернуться или передумать. Он не сделал ни того, ни другого.

Гвенллиан склонилась к нему. От нее пахло пряными сигаретами и кофе. А затем, к его величайшему удивлению, она поцеловала его в щеку.

– В добрый путь, Король, – сказала она и взяла его за руку.

В итоге это оказалось так просто, так незначительно. В жизни ему уже доводилось ощущать вспышки абсолютной уверенности. Но до сегодня он постоянно уходил от этого ощущения. Для него было куда страшнее представлять, насколько он действительно контролировал ход своей жизни. Гораздо проще было верить, что он был отважным кораблем, который швыряло по волнам судьбы, а не капитаном, твердо управлявшим им.

Теперь он будет вести его к цели, а если у самого берега ему встретятся рифы – значит, так тому и быть.

– Скажи мне, где Оуайн Глендауэр, – произнес он в темноту. Твердо убежденный в своей правоте, с той же силой и властью в голосе, с которыми он отдавал приказы Ноа и скелетам в пещере. – Покажи мне, где Король-ворон.


Глава 49

Ночь начала издавать протяжный вой.

Звук доносился отовсюду – дикий, пронзительный крик. Первобытный вопль. Боевой клич.

Он становился все громче и громче, и Гэнси неуклюже поднялся на ноги, прикрывая уши руками. Гвенллиан восторженно и пылко прокричала что-то, но этот вой поглотил ее слова. Он поглотил и шелест сухих дубовых листьев на деревьях, и стук ботинок Гэнси о поверхность крыши, когда он мелкими шажками подобрался к самому краю крыши, на более выгодную позицию. Вой поглотил огни, и улица погрузилась в черноту. Вой поглотил все вокруг, и когда он прекратился, и вновь загорелись фонари, прямо посреди дороги возник белый рогатый зверь, упираясь широко расставленными копытами в асфальт.

Где-то там лежал обычный мир, мир светофоров, торговых центров, неоновых огней на заправках и голубых ковролинов в пригородных домах. Но здесь и сейчас… Был только момент до этого воя и момент после.

В ушах у Гэнси звенело.

Тварь подняла голову и посмотрела на него сияющими, яркими глазами. Это был тот тип животного, название которого все помнили, пока не видели его, но стоило его увидеть – и название ускользало, оставляя за собой лишь память об увиденном. Животное было гораздо древнее, чем все прочее в этом мире, и прекраснее, чем этот мир, и ужаснее, чем этот мир.

В груди Гэнси заиграла победная и вместе с тем испуганная песнь; это было то же чувство, охватившее его, когда он впервые увидел Кэйбсуотер. Он осознал, что уже видел подобное животное раньше: то стадо белых зверей, несущихся через Кэйбсуотер. Впрочем, глядя на него, он понимал, что те животные были копиями этого, его потомками, сновиденными воспоминаниями о нем.

Зверь дернул ухом. А затем развернулся и нырнул в ночь.

– Ну, ты разве не пойдешь следом? – спросила Гвенллиан у Гэнси.

Да.

Она указала на дубовые ветви, и он не стал спорить. Быстро подойдя к самому краю, там, где над крышей протянулась толстая ветвь, он взобрался на нее, там и сям цепляясь за более тонкие побеги. Он соскальзывал с одной ветки на другую, а затем спрыгнул на землю с высоты остававшихся двух метров, ощутив удар от приземления всем телом – от пяток до зубов.

Тварь исчезла.

Впрочем, у Гэнси не было времени расстраиваться по этому поводу, потому что появились птицы.

Они были везде. Воздух мерцал и ослеплял невероятным количеством мелькавших в нем перьев. Птицы носились кругами, ныряли и взмывали вверх по всей улице, а свет фонарей выхватывал из темноты то крылья, то клювы, то когти. Большинство были воронами, но среди них были и другие. Мелкие синички, плачущие горлицы, ладные пересмешницы. Эти более мелкие птицы вели себя более хаотично, чем вороны, словно случайно попали в этот дух ночи, не понимая своего предназначения. Некоторые попискивали и покрикивали, но по большей части слышалось лишь хлопанье крыльев. Гудящий, порывистый свист неистового, безумного полета.

Гэнси вышел на середину двора, и вся эта стая ринулась на него. Они вертелись вокруг него, касаясь его крыльями, цепляя перьями его лицо. Вокруг он видел только птиц всех форм и раскрасок. Его сердце и само отрастило крылья. Он никак не мог отдышаться.

Ему было так страшно.

"Если не можешь совладать со страхом, - сказал ему Генри, - значит, надо дать ему волю и быть счастливым".

Стая рванулась прочь от него. Они были здесь для того, чтобы он следовал за ними, и следовал прямо сейчас. Они зависли над «камаро» гигантской колонной.

"Дорогу!" – кричали они. – "Дорогу Королю-ворону!" Этот вопль был настолько громким, что в домах по улице стали зажигаться огни.

Гэнси забрался в машину и повернул ключ в замке зажигания. "Ну же, Чушка, давай, заводись!" Двигатель с ревом ожил. Гэнси одновременно и ликовал, и впадал в ужас, и преодолевал его, и испытывал удовлетворение.

С визгом шин он бросился в погоню за своим королем.



Глава 50

Ронан функционировал на аварийном источнике питания. На автопилоте. Он был дождевой каплей на лобовом стекле, которая могла сползти вниз от малейшего толчка.

Поскольку это хрупкое состояние удерживало его на самой грани между бодрствованием и сном, он понял, что что-то произошло, только когда кто-то рванул дверцу его машины. В салон ворвался ужасающий шум, усиленный влетевшей в открытую дверцу Чейнсо. На заднем сиденье взвизгнула Сиротка, и Адам резко дернулся, просыпаясь.
– Я не знаю! – сказала Блу.

Ронан не был уверен, что это означает, пока не понял, что она говорила это не ему, а людям, стоявшим позади нее. Мора, Калла и Гвенллиан в разной степени взъерошенности после того, как их вытащили из кроватей посреди ночи, стояли на дороге за ее спиной.

– А я говорила, говорила! – каркала Гвенллиан. В ее спутанных волосах торчали перья и дубовые листья.

– Ты спал? – спросила Блу у Ронана. Он не спал. Но и не бодрствовал – не совсем. Он уставился на нее. Он забыл о ране на ее лице, пока снова не увидел ее. Своеобразная подпись насилия, грубо вырезанная на ее коже. Это так противоречило всему тому, что обычно делал Ноа. Все процессы повернуты вспять. Демон, демон.
– Ронан. Ты видел, куда поехал Гэнси?

Вот теперь он проснулся.

– Он отправился на охоту! – радостно взвизгнула Гвенллиан.
– Заткнись! – неожиданно грубо бросила ей Блу. – Гэнси отправился за Глендауэром. Чушки нет. Гвенллиан говорит, что его повели птицы. Ты видел, куда он поехал? Он не отвечает на звонки!

Она раздосадованно махнула рукой в сторону улицы, якобы в подтверждение своих слов. Пустой тротуар перед домом номер 300 по Фокс-уэй был засыпан перьями всех цветов. Жители соседних домов с любопытством открывали и закрывали двери.

– Он не может ехать один, – заявил Адам. – Он сделает какую-нибудь глупость.
– Я прекрасно это знаю, – огрызнулась Блу. – Я звонила ему. Я звонила Генри – может быть, он сможет использовать Робопчелу. Но никто не берет трубку. Я даже не знаю, проходят ли звонки.
– Вы можете определить его местонахождение? – спросил Адам Мору и Каллу.
– Он связан с силовой линией, – ответила Мора. – Каким-то образом. В каком-то месте. Я не вижу его. Это все, что мне известно.

Разум Ронана зашатался, когда до него начало доходить, что произошло. Ужас от того, что все ночные кошмары становились реальностью, отозвался мелкой дрожью в его пальцах, лежавших на рулевом колесе.

– Может, я мог бы поискать с помощью ясновидения, – сказал Адам. – Но я не уверен, что смогу определить нужное место. Если это где-то, где я не был, я не узнаю окрестности, и тогда нам придется искать по каким-нибудь приметам.

Рассерженная Блу рывком развернулась на пятках:
– Да это займет целую вечность!

Перья, разбросанные по улице, поразили Ронана. Каждый контур казался отчетливым, настоящим и очень значительным по сравнению с неопределенными, размытыми событиями предыдущих дней. Гэнси отправился за Глендауэром. Гэнси уехал без них. Гэнси уехал _без него_.

– Я добуду что-нибудь из сна, – сказал он. Его никто не услышал, поэтому он повторил еще раз.
– Что?! – взвилась Блу.
– Что именно? – одновременно с ней спросила Мора.
– Но там же _демон_, – добавил Адам.

Сильнейший шок, который он испытал, увидев мертвое тело матери, был все еще слишком свеж в памяти Ронана. Это воспоминание запросто скрещивалось с более давним – о том, как он обнаружил тело отца, и из этого «союза» кошмаров сейчас вырастал ядовитый цветок, грозивший поглотить его целиком. Он не хотел снова возвращаться к себе в голову. Но он это сделает.

– Что-нибудь, чтобы найти Гэнси. Что-нибудь вроде Робопчелы Генри. У него должно быть только одно предназначение. Что-то маленькое. Я могу сделать это быстро.
– Точнее, ты можешь быстро _погибнуть_, – вмешался Адам.

Ронан не ответил. Он уже размышлял над формой, годившейся для поставленной цели – что-то, что можно было сотворить быстро. Что может сработать надежней всего, даже если его будет отвлекать разрушительная сила демона? Он должен быть уверен, что демон не успеет осквернить и испортить этот предмет, когда он начнет проявлять его.

– Кэйбсуотер не сможет тебе помочь, – настаивал Адам. – Он может лишь замедлить твою работу. Тебе придется создавать что-то нестрашное среди всего этого, и это само по себе кажется невозможным, а потом тебе придется извлечь это – и только это! – из своего сна, что звучит еще более невероятным.

Ронан уставился на руль:
– Я знаю, как работает сновидение, Пэрриш.

Он не стал добавлять: «Я не могу думать о том, что мне придется обнаружить еще и тело Гэнси». Он не стал добавлять: «Если я не могу спасти мою старую семью, я хотя бы могу попытаться спасти новую». Он не стал добавлять: «Я не дам демону забрать у меня все».

Он не стал говорить, что его единственный настоящий кошмар заключался в неспособности что-то сделать, а это, как минимум, было уже кое-что.

Он просто сказал:
– Я попытаюсь.

И надеялся, что Адам уже знает все то, что он не произнес вслух.

Адам знал. И остальные тоже.

– Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы поддержать тебя на энергетическом уровне, и постараемся отогнать самое страшное, – сказала Мора.

Адам поднял спинку своего кресла в вертикальное положение.

– Я займусь ясновидением, – сказал он.

– Блу, – позвал Ронан, – думаю, тебе лучше взять его за руку.



Глава 51


«Камаро» сломался.

Он всегда ломался и снова оживал, но сегодня… Сегодня машина была отчаянно нужна Гэнси.

Но она все равно сломалась. Он едва выехал на окраину города, как мотор зачихал, а индикаторы в салоне потускнели. Не успел Гэнси как-то среагировать, как автомобиль сдох. Тормоза и рулевое управление отказали, и он кое-как дотянул до обочины. Он повертел ключом в замке зажигания, глянул в зеркало, пытаясь определить, не ждут ли его птицы. Они не ждали.

"Дорогу Королю-ворону!" – кричали они, уносясь вдаль. – "Дорогу!"

Проклятая тачка!

Совсем недавно машина точно так же сдохла в такой же непроглядной ночи, оставив его в безвыходном положении на краю дороги; он едва не погиб тогда. Адреналин вскипел в венах, как и в ту ночь, и мгновенно охватил его целиком, словно время вообще не двигалось.

Он надавил педаль газа, подержал, надавил снова, подержал.

Птицы улетали. А он не мог следовать за ними.

– Давай же! – умолял он. – Ну давай!

«Камаро» не реагировал. Вороны яростно каркали; они, казалось, не хотели оставлять его, но их тянула и тащила прочь невидимая сила. Негромко выругавшись, Гэнси выбрался из машины и захлопнул дверцу. Он не знал, что делать. Он мог бы продолжить погоню на своих двоих, пока окончательно не отстанет. Он мог бы…

– Гэнси.

Генри Ченг. Он стоял перед Гэнси, оставив свой «фискер» с настежь распахнутой дверцей чуть ли не поперек дороги позади «камаро».

– Что случилось?

Невероятное присутствие Генри здесь, на этой дороге, поразило Гэнси больше, чем все прочие события этой ночи, хотя фактически это было наименее невозможным из всего, что могло произойти. Они были недалеко от района, где находился Литчфилд-хаус, и Генри определенно приехал сюда на автомобиле, а не возник по волшебству. Тем не менее, момент был выбран самый что ни на есть подходящий, и время определенно было на стороне Гэнси. Генри, в отличие от воронов, не мог появиться здесь просто по приказу Гэнси.

– Откуда ты здесь взялся? – спросил Гэнси.

Генри указал на небо. Не на птиц, а на крошечное мерцающее тельце Робопчелы.
– Робопчеле было приказано уведомить меня, если я буду тебе нужен. Так что я снова молвлю тебе: что случилось?

Вороны громкими криками требовали, чтобы Гэнси следовал за ними. Они улетали все дальше; вскоре он потеряет их из виду. Сердце гулко билось у него в груди. Сделав над собой усилие, он заставил себя сосредоточиться на вопросе Генри.

– «Камаро» не заводится. Эти птицы. Они ведут меня к Глендауэру. Я должен ехать. Я должен следовать за ними, а иначе они…
– Стой. Ни слова. Садись ко мне в машину. Знаешь что? Садись за руль. Все это пугает меня до чертиков.

Генри перебросил ему ключи.
Гэнси сел в машину.

Его охватило ощущение некой извращенной правильности происходящего, словно каким-то образом он всегда знал, что погоня будет происходить именно так. Когда они отъехали от «камаро», время начало соскальзывать, и он оказался внутри этого потока. Над головами вороны с криками рвались сквозь темноту. Иногда их силуэты четко выделялись на фоне зданий, а иногда – терялись на фоне деревьев. Свет последнего городского фонаря вспыхивал и играл на их оперении, и они вихрились и крутились как лопасти вентилятора. Гэнси и Генри проехали последние признаки цивилизации и оказались в сельской местности. Гэнси всегда казалось, что Генриетта – очень большой город, поэтому он был удивлен, увидев, как быстро огни городка пропали в зеркале заднего вида.

Оказавшись за пределами Генриетты, вороны устремились на север. Они летели быстрее, чем, по мнению Гэнси, должны были летать птицы; они ныряли в просветы между деревьями и долины. Следовать за ними было совсем непросто; вороны летели по прямой линии, никуда не сворачивая, а «фискеру» приходилось держаться проложенной трассы. Сердце Гэнси отчаянно вопило: «Не потеряй их из виду. Не потеряй. Только не сейчас».

Он не мог избавиться от мысли, что это был его единственный шанс.

Он отключил мозг. Он думал сердцем.

– Давай-давай-давай, – подбодрил его Генри. – Я буду следить, не появятся ли копы. Вперед, вперед, вперед.

Он набрал в телефоне какое-то сообщение, а затем пригнул голову, выглядывая из машины, чтобы проследить, как Робопчела летит выполнять его приказ.

Гэнси ехал вперед-вперед-вперед.

На северо-восток, по запутанным трассам, на которых Гэнси наверняка бывал раньше, но не помнил об этом. Разве он не облазил весь штат? Вороны вели их через горы по серпантинам, превращавшимся в проселочные дороги и снова в асфальтированные трассы. В одном месте «фискер» едва помещался на дороге – с одной стороны были скалы, с другой – крутой обрыв безо всяких ограждений. Затем дорога вновь стала асфальтированной, а деревья скрыли небо.

Воронов мгновенно заслонили чернеющие в ночи ветви деревьев; птицы летели куда-то в сторону, удаляясь от них.

Гэнси ударил по тормозам и опустил стекло. Генри безо всяких вопросов сделал то же самое. Оба парня задрали головы и прислушались. Зимние деревья скрипели на ветру; где-то далеко внизу по шоссе катились фуры; вороны перекликались друг с другом.

– Туда, – быстро сказал Генри. – Направо.

«Фискер» сорвался с места. Они же движутся вдоль силовой линии, подумал Гэнси. Как далеко залетят вороны? В Вашингтон? Бостон? Или дальше, через Атлантику? Ему хотелось верить, что они не полетят туда, куда он не сможет за ними последовать. Все должно закончиться сегодня, потому что Гэнси сказал, что все закончится сегодня. И он действительно верил в это.

Птицы безошибочно продолжали лететь в выбранном направлении. Из темноты вынырнул знак федеральной автострады.

– Там написано «66»? – спросил Гэнси. – Это съезд на 66-ю автостраду?
– Не знаю, чувак. Цифры – моя слабая сторона.

Это и впрямь была 66-я автострада. Птицы метнулись вперед; Гэнси выехал на автостраду. Здесь можно ехать куда быстрее, но это было и куда рискованнее. Если вороны вдруг свернут, он не сможет повернуть следом за ними.

Однако птицы никуда не сворачивали. Гэнси прибавил газу, а затем еще и еще.

Птицы следовали вдоль силовой линии, ведя Гэнси в Вашингтон, округ Колумбия, к дому его детства. У него внезапно возникла жуткая мысль, что они ведут его именно туда. Обратно в фамильный дом Гэнси в Джорджтауне, где он узнал, что его конец стал началом, и где он наконец-то принял тот факт, что должен вырасти всего лишь очередным Гэнси со всеми вытекающими последствиями.

– Как ты сказал, что это за автострада? 66-я? – Генри набирал сообщение в телефоне, когда мимо них пронесся еще один знак, подтверждавший, что это 66-я автострада.
– Как ты вообще ездишь по дорогам?
– Я не езжу. Ездишь ты. Номер столбика километража?
– Одиннадцать.

Генри изучал сообщения на телефоне. Его лицо было подсвечено синим светом с экрана.
– Эй-эй. Помедленнее. В километре отсюда коп.

Повинуясь Гэнси, машина заскользила по шоссе где-то в пределах дозволенного ограничения скорости. Действительно, меньше чем через километр на разделительной полосе промелькнула темная полицейская машина без опознавательных знаков. Генри отсалютовал полицейским, когда они проезжали мимо.

– Спасибо за помощь, Робопчела.

Гэнси беззвучно рассмеялся:
– Ладно, а теперь… погоди. Робопчела может найти нам съезд с шоссе?

С каждым километром вороны все дальше отрывались от линии автострады, и теперь становилось ясно, что их отклонение от прямого курса стабилизировалось.

Генри поклацал по экрану:
– Через три километра. Съезд 23.

Эти три километра слишком увеличивали разрыв между воронами и машиной.

– Может ли Робопчела лететь за птицами?
– Сейчас узнаю.

Они неслись дальше, а стая тем временем растворялась в темноте, пока не исчезла совсем. Сердце Гэнси колотилось с невообразимой скоростью. Ему приходилось доверять Генри; а Генри приходилось доверять Робопчеле. Добравшись до нужной отметки, Гэнси резко свернул с автострады и понесся дальше. Воронов и след простыл: вокруг царила лишь обычная ночь. Он почувствовал себя странно, когда понял, что знает, где они находятся – неподалеку от Делаплейн и довольно далеко от Генриетты. Это был мир старинных богатых семей, лошадиных ферм, политиков и миллиардеров, владевших компаниями по производству шин. Совершенно неподходящее место для древней, неконтролируемой магии. Днем оно выглядело олицетворением благородной прелести – место, которое так долго и любовно взращивали и облагораживали, что было невозможно представить себе никакое безобразие на этой территории.

– А теперь куда? – спросил Гэнси. Они мчались в никуда, в заурядность, в жизнь, которую Гэнси уже прожил.

Генри ответил не сразу, склонившись над телефоном. Гэнси хотелось вдавить педаль газа до самого пола, но если они едут не в том направлении, то смысла в этом не было.

– Генри.
– Прости, прости. Есть! Жми на газ и поворачивай направо, как только сможешь.

Гэнси выполнил указание с такой прытью, что Генри пришлось схватиться за ручку на потолке кабины, чтобы удержаться.
– Круто! – сказал он. – А еще – ого!

Внезапно они снова увидели воронов; идеально-черная стая на фоне темно-лилового неба кувыркалась в воздухе, разлетаясь и снова сбиваясь в кучу над деревьями. Генри стукнул кулаком по потолку салона в молчаливом ликовании. «Фискер» выехал на широкое четырехполосное шоссе, на котором в обоих направлениях не было ни души. Гэнси только начал ускоряться, как вороны взметнулись вверх мощным птичьим торнадо, захваченные невидимым восходящим потоком воздуха, и резко переменили курс. Фары «фискера» высветили знак частной собственности в начале подъездной дорожки, уходившей в сторону от шоссе.

– Туда! Туда! – выкрикнул Генри. – Остановись!

Он был прав. Птицы резко остановились возле подъездной дорожки. Гэнси уже промчался мимо. Он окинул взглядом дорогу впереди; места для разворота нигде не было. Он не мог упустить птиц. Он не мог и не собирался их упускать. Опустив стекло, он высунул голову из окна, чтобы убедиться, что ночная дорога позади него все еще была пуста, а затем сдал назад. Коробка передач издала протестующий, взволнованный визг.

– Порядок, – сказал Генри.

«Фискер» взбирался по крутой подъездной дорожке. Гэнси даже не остановился при мысли, что в доме кто-то может быть. Было поздно, он – странный мальчишка в запоминающейся крутой тачке, а это – чей-то личный уголок старомодного мира. Но это не имело значения. Он придумает, что сказать владельцам поместья, если надо. Он не может упустить воронов. Только не в этот раз.

Фары высветили неухоженное былое величие: обрамлявшие дорожку булыжники, похожие на торчащие из земли обломки зубов, и прораставшая между ними трава; старый низенький заборчик, в котором не хватало досок; потрескавшийся асфальт и пробивавшиеся сквозь щели сорняки.

Теперь ощущение соскальзывания времени стало еще сильнее. Он здесь уже бывал. Он уже делал это; он уже проживал эту жизнь.

– Ну и место, чувак, – сказал Генри, вытягивая шею, чтобы рассмотреть все как следует. – Прямо как музей.

Дорожка поднималась вверх по склону, пока не достигла гребня холма. Она оканчивалась большой круговой развязкой, а сразу за ней темной громадиной высился дом. Впрочем, нет, это был не дом. Гэнси, выросший в особняке, сразу понял, что перед ним именно особняк. Он был больше, чем нынешний дом его родителей, и украшен колоннами, и смотровыми площадками на крыше, и портиками, и оранжереями – раскинувшееся на холме великолепие, кирпич и эмульсия. Впрочем, в отличие от поместья его родителей, самшитовые деревья здесь гибли под натиском сорняков, а плющ зеленой массой сползал по кирпичным стенам прямо на лестницу, ведшую к парадной двери. Из земли у крыльца торчали неровные, уродливые розовые кусты.

– Не слишком привлекательно выглядит для продажи, – отметил Генри. – Явно нуждается в ремонте. Но на крыше можно устраивать шикарные вечеринки в стиле зомби.

Пока «фискер» медленно ехал по круговой подъездной дорожке, вороны наблюдали, рассевшись на крыше и перилах смотровой площадки. Гэнси охватило чувство дежа вю – как в моменты, когда он смотрел на Ноа и одновременно видел и его мертвую, и живую версию.

Гэнси задумчиво потер нижнюю губу:
– Я уже бывал здесь.

Генри всматривался в воронов, которые всматривались в него в ответ и не шевелились. Ждали.

– Когда?

– Здесь я когда-то умер.


Рецензии