Мэгги Стивотер. Король-ворон. Глава 42-45

Глава 42

В субботу Адам проснулся под звуки идеальной тишины. Он уже забыл, каково это. За окнами спальни Деклана медленно плыл туман, заглушая пение птиц. Дом находился слишком далеко от дороги, чтобы услышать звуки машин. Из-за стены не доносилось никакого шума из административного офиса церковной общины, никто не выгуливал собаку на тротуаре у дома, дети не бежали в школу с визгами. Вокруг царила тишина, такая глубокая, что ему казалось, будто у него заложены уши.

Затем внутри него, возвращаясь к жизни, шумно вздохнул Кэйбсуотер, и Адам сел. Если он вернулся, это означало, что раньше его не было.

"Ты здесь?"

Он ощутил свои собственные мысли, и снова мысли, а дальше – очень тихий, едва слышный голос Кэйбсуотера. Что-то было не так.

Отбросив покрывала и поднявшись на ноги, Адам на мгновение замешкался. Надо же, он проснулся в доме Линча, одетый во вчерашнюю одежду, все еще пахнущую дымком гриля. Он проснулся так поздно, что на несколько часов проспал утреннюю силовую тренировку. Его губы все еще хранили память о губах Ронана Линча.

Что он творит? Ронан – не объект для игр. Впрочем, он не считал, что играет.

"Ты должен уехать из этого штата", – сказал он себе.

Но впервые за долгое время он не ощутил знакомого желания немедленно уехать, так, словно ему припекало пятки. В этом заявлении куда-то подевалась вторая, сама собой разумеющаяся часть: "и никогда не возвращаться".

Он отправился на первый этаж, заглядывая в каждую комнату по пути, но, похоже, он был в доме один. На краткий миг, напоминавший психоделический кайф, он представил, что видит сон и бродит по этому опустошенному дому спящим. В животе у него заурчало, и он пошел искать кухню. Там он съел две оставшиеся с вечера булочки для гамбургеров без ничего, так как не мог найти масло, а потом запил их остатками молока прямо из пакета. Позаимствовав куртку с вешалки, он вышел на улицу.

Снаружи поля плавали в тумане и росе. На его сапоги налипли осенние листья, пока он шел по тропинке между пастбищами. Он прислушивался, ища признаки какой-либо деятельности в любом из сараев, но в целом он был вполне доволен безмолвием. Такая тишь, такая абсолютная тишь, только серое небо низко над головой и мысли Адама.

На душе у него было так спокойно.

Тишину нарушило метнувшееся ему под ноги существо. Оно пронеслось по траве, так быстро и странно перебирая копытцами, что Адам узнал в нем Сиротку лишь тогда, когда она вложила руку в его ладонь. В другой руке она держала мокрую черную палочку. Адам, взглянув на нее, заметил кусочки коры, прилипшие к ее зубам.

– Тебе разве можно это есть? – спросил он. – А где Ронан?

Она ласково потерлась щекой о его руку:
– Savende e'lintes i firen…
– По-английски или по-латыни, – попросил он.
– Сюда!

Но вместо того, чтобы вести его в каком-то конкретном направлении, она выпустила его руку и принялась скакать вокруг него, размахивая руками, как крыльями. Он зашагал дальше, а она все прыгала вокруг него. Летевшая куда-то птица вдруг зависла у него над головой. Заметив движущуюся Сиротку, Чейнсо каркнула, покружилась над ними и полетела обратно к верхним полям. Там Адам и нашел Ронана – черное пятно в затянутом белым туманом поле. Он за кем-то наблюдал, но Чейнсо сообщила ему о приближении Адама, и Ронан, обернувшись и сунув руки в карманы темной куртки, стал смотреть, как тот подходит.

– Пэрриш, – произнес Ронан, окинув Адама взглядом. Он явно ничего не принимал как должное.
– Линч, – отозвался Адам.

Сиротка рысью проскочила между ними и ткнула в Ронана палочкой, бывшей у нее в руке.
– Какая же ты мелкая пакость, – сообщил ей Ронан.
– А ей можно это есть?
– Не знаю. Я даже не знаю, есть ли у нее внутренние органы.

Адам рассмеялся, до того нелепо это прозвучало.

– Ты ел? – спросил Ронан.
– Что-то кроме палочек? Ага. Я пропустил силовую тренировку.
– Какая жалость. Хочешь потаскать тюки с сеном? Это наверняка придаст тебе мужественности, глядишь – и волосы на груди вырастут. Эй, только ткни меня еще раз этой штукой, – это уже относилось к Сиротке.

Пока эти двое сцепились в траве, Адам закрыл глаза и запрокинул голову назад. Он мог бы заняться ясновидением прямо здесь и сейчас. Тишина и ветерок, холодивший шею, унесут его прочь, а влага, просочившаяся в его сапоги, и запах живых существ помогут ему удержаться в реальности. Изнутри и снаружи. Он не знал, что именно начинает боготворить – это место или Ронана, и не был уверен, что разница имела значение.

Когда он открыл глаза, то увидел, что Ронан смотрит на него – так, как смотрел уже много месяцев. Адам посмотрел в ответ – так, как смотрел в ответ уже много месяцев.

– Мне надо заняться сновидением, – сказал Ронан.

Адам взял Сиротку за руку и поправил его:
– _Нам_ надо заняться сновидением.



Глава 43

В двадцати пяти минутах езды от них у Гэнси не было сна ни в одном глазу; а еще у него были неприятности.

Он еще не знал, по какой причине они возникли, но, зная семейство Гэнси, мог так и не выяснить это. Впрочем, он чувствовал эти неприятности всеми фибрами души, так же, как ощущал, что прочно попал в сети истории с Глендауэром. Раздражение и злость в семье Гэнси были похожи на легкий привкус экстракта ванили. Его применяли экономно, крайне редко по отдельности, и определить его наличие можно было только задним числом. Если попрактиковаться, то можно было научиться распознавать его, но до какой степени? "Вот в этой булочке присутствует некоторая злость, тебе не кажется? О, да, думаю, всего чуть-чуть…"

Хелен была зла на Гэнси. Вот какой напрашивался вывод.

Семья Гэнси собралась в школьном здании, одном из объектов их инвестиций. Это был обветшалый, но все же удобный старый каменный дом, расположившийся среди отдаленных зеленых холмов между Вашингтоном и Генриеттой, где на его содержание зарабатывали сдачей в краткосрочную аренду. Семья провела здесь ночь – они пытались убедить и Гэнси переночевать с ними, и он бы, возможно, выполнил эту просьбу, если бы не Ронан, и если бы не Генри. Может, именно поэтому Хелен была зла на него.

В любом случае, он наверняка компенсировал эту недостачу, приведя с собой интересных друзей, с которыми его домочадцы могли бы поиграть. Семейство Гэнси обожало приводить в восторг других. Гости в доме – отличная возможность продемонстрировать свои изысканные кулинарные таланты.

И все-таки у него были неприятности. Не с родителями. Они были очень рады видеть его: «Как ты загорел, Дик!». И они тем более были рады видеть Генри и Блу. Генри мгновенно прошел тест, призванный проверить, насколько он был им ровней и мог ли быть другом – тест, который Адам и Ронан всегда проходили с большим трудом, а Блу… ну, что бы так ни привлекало младшего Гэнси в ее проницательном и любопытном выражении лица, это определенно привлекло и старших. Они немедленно принялись расспрашивать Блу о ее семейной профессии, пока нарезали кубиками баклажаны.

Блу описала ежедневную рутину в доме номер 300 по Фокс-уэй почти обыденным тоном, тогда как ее рассказ в машине Гэнси о далеко не обыденном исчезновении ее отца в стволе дерева сопровождался изумлением и замешательством. Она рассказала о горячей телефонной линии ясновидения, очищении домов от негативной энергии, медитационных кругах и гадании на картах. Ее слегка небрежный стиль описания очаровал родителей Гэнси еще больше; если бы она попыталась продать им эти услуги, это никогда бы не сработало. Но она просто рассказывала им о том, как это происходило, и ничего не просила у них. Они были в восторге от этого.

В присутствии Блу Гэнси вдруг мучительно осознал, как они все выглядят в ее глазах – и старый «мерседес» на подъездной дорожке, и безупречно подшитые по росту брюки, гладкая кожа, ровные зубы, солнечные очки от Burberry и шарфы от Hermes. Теперь и он мог взглянуть на этот дом ее глазами. В прошлом ему бы и в голову не пришло, что дом выглядел как-то по особенному богато – декор в нем был очень скромным, и Гэнси бы предположил, что это выглядело скорей аскетично. Но теперь, проведя столько времени с Блу, он видел, что именно этот скромный декор придавал дому богатый вид. Семье Гэнси не требовалось множество вещей в доме, потому что каждый предмет, принесенный сюда, был тщательно подобран, чтобы исполнять определенное предназначение. Здесь не было ни одной дешевой книжной полки, наспех повешенной для хранения лишней посуды. Ни одного стола, на котором валялись бумаги вперемешку со швейными принадлежностями и игрушками. Никаких гор кастрюль и сковородок на шкафах и никаких туалетных ершиков в дешевых пластиковых ведерках. Вместо этого, даже в этом старом, разрушающемся доме все было оформлено эстетически. Ершики – в бронзовых емкостях, лишняя посуда – за стеклянными дверцами, игрушки – в резных старинных сундучках, а сковородки – на специальных подвесных рамах с крючками для посуды.

Из-за всего этого он чувствовал себя довольно неловко.

Гэнси старательно ловил взгляды Блу и Генри, чтобы убедиться, что у них все хорошо, но главная трудность заключалась в том, чтобы сделать это как можно более деликатно в присутствии других членов семьи Гэнси, ведь деликатность – их общий язык. Предложить им помощь как можно тактичнее было невозможно: все сообщения мгновенно перехватывались. Поэтому легкая беседа продолжалась до тех пор, пока обед не перенесся на террасу, выходившую на задний двор. Генри и Блу сидели слишком далеко от Гэнси, чтобы он мог оказать им какую-нибудь помощь по воздуху.

Хелен нарочно села рядом с ним. И привкус ванили тут же стал оглушительным.

– Директор Чайлд сказал, что ты запаздываешь с подачей заявлений на вступление в университет, – сказал мистер Гэнси, наклоняясь вперед, чтобы разложить по тарелкам кинву.

Гэнси притворился, будто он занят извлечением мошки из своего стакана с ледяным чаем. Миссис Гэнси в знак солидарности помахала рукой в воздухе, словно отмахиваясь от невидимой мошки:
– Казалось бы, на улице слишком прохладно для насекомых. Должно быть, где-то неподалеку есть стоячая вода.

Гэнси аккуратно вытер палец с дохлой мошкой о край стола.

– У меня еще сохранились контакты с Дромандом, – продолжал мистер Гэнси. – У него по-прежнему есть обширные связи с историческим факультетом Гарварда, если ты все еще хочешь именно туда.
– Господи, только не туда, – возразила миссис Гэнси. – Конечно же, Йель.
– Что, как Эрлич? – мистер Гэнси вежливо хохотнул, видимо, вспомнив какую-то шутку для своих. – Пусть это станет уроком всем нам.
– Эрлич – особый случай, – ответила миссис Гэнси. Они чокнулись бокалами, будто произнесли какой-то секретный тост.
– Ты уже куда-то подавался? – спросила Хелен. В ее голосе слышалась угроза. Неслышная для тех, кто не входил в семью Гэнси, но достаточно уловимая для того, чтобы их отец заметил ее и нахмурился, глядя на дочь.

Гэнси моргнул:
– Пока что никуда.
– Я не помню, каковы сроки для этих дел, – отметила миссис Гэнси. – Но, кажется, уже скоро, да?
– Время ускользнуло от меня, – произнес он. Это был наиболее простой способ сказать «теоретически, я обречен умереть до того, как это станет актуально, так что я потратил свои свободные вечера на другие занятия».
– Я читал статью об академических отпусках, – вставил Генри. Он улыбнулся тарелке, которую перед ним поставила миссис Гэнси, и по этой улыбке стало ясно, что язык деликатности он знает в совершенстве. – Для таких ребят, как мы, это хороший вариант.
– А кто такие эти «мы»? – спросила мать Гэнси тоном, предполагавшим, что ей нравится думать, будто у них есть что-то общее.
– О, ну, знаете, чересчур образованные молодые люди, доводящие себя до нервного срыва в достойной погоне за совершенством, – пояснил Генри. Родители Гэнси рассмеялись. Блу ковыряла салфетку. Гэнси был спасен, а Блу – выброшена на мель.

Впрочем, мистер Гэнси заметил это и перехватил мяч, прежде чем тот коснулся земли:
– Я бы очень хотел прочесть что-нибудь в твоем авторстве, Блу, о том, каково расти в доме ясновидящих. Ты могла бы написать диссертацию или мемуары, но в любом случае это будет очень увлекательно. У тебя очень индивидуальный, особый тон и стиль, даже когда ты говоришь вслух.
– О, да, я тоже заметила, дивный акцент Генриетты, – тепло добавила миссис Гэнси. Они были прекрасными командными игроками. Отличный отраженный бросок, одно очко в пользу Гэнси, выигрывает команда «Прекрасное самочувствие».

– Я почти забыла про брускетты, – сказала Хелен. – Они сейчас сгорят. Дик, ты не поможешь мне принести их?

Команду «Прекрасное самочувствие» резко распустили. Гэнси вот-вот узнает, откуда у него неприятности.

– Да, конечно, – согласился он. – Кому-нибудь что-нибудь принести, раз уж я иду на кухню?
– Вообще-то, если захватишь мой график мероприятий с комода, было бы славно, спасибо, – сказала ему мать. – Мне надо перезвонить Мартине и убедиться, что она сможет приехать пораньше.

Брат и сестра Гэнси отправились в дом, где Хелен сначала вытащила хлебцы из духовки и только потом повернулась к нему:
– Ты помнишь, как я попросила тебя сообщить мне, какую грязь потенциально можно накопать на твоих богатеньких друзей, чтобы я могла принять меры, прежде чем мама пойдет на выборы?
– Полагаю, это риторический вопрос, – ответил Гэнси, принимаясь за сервировку брускетты.
– Ты мне не прислал никакой информации на этот счет, – упрекнула его Хелен.
– Я отправлял тебе вырезки о розыгрышах во время Недели приколов.
– И все же ты забыл упомянуть, что дал взятку директору.

Гэнси перестал сервировать брускетту.

– Ты и впрямь это сделал, – констатировала Хелен, без труда читавшая все эмоции у него на лице. Брат и сестра Гэнси были настроены на одну радиоволну. – И ради кого из них ты пошел на это? Кто из твоих друзей? Этот, из трейлерного городка?
– Только не надо оскорблений, – твердо заявил Гэнси. – Кто тебе рассказал?
– Мне рассказали бумаги. Тебе еще нет восемнадцати, знаешь ли. Как тебе вообще удалось убедить Брулио оформить этот документ? Он же вроде должен быть папиным юристом.
– Папы это вообще не касается. Я не тратил его деньги.
– Тебе семнадцать. Какие еще деньги у тебя есть, кроме семейных?

Гэнси взглянул на нее:
– Подозреваю, ты прочла только первую страницу документа.
– У меня на телефоне открылась только она, – сказала Хелен. – А что? Что там на второй странице? Господи Боже. Ты отдал Чайлду этот свой склад, да?

В ее формулировке это звучало так честно. Он предполагал, что так и было. Один диплом Эгленби в обмен на фабрику Монмут.

Скорей всего, тебя здесь уже не будет, чтобы скучать по Монмуту, сказал он себе.

– Во-первых, что он такого сделал, чтобы заслужить подобное? – наседала Хелен. – Ты с ним спишь?

Негодование охладило его тон:
– То есть, дружба – недостаточно достойная причина?
– Дик, я вижу, что ты изо всех сил стараешься придерживаться высоких моральных принципов, но, поверь мне, у тебя не получается. Чтобы достичь таких высот, тебе потребуется не просто лестница нравственности, но еще и стул, чтобы поставить лестницу на него. Неужели ты не понимаешь, в какое ужасное положение это поставит маму, если твоя глупость выплывет на свет?
– Мама тут ни при чем. Это сделал я.

Хелен склонила голову. Обычно он не замечал разницы в возрасте между ними, но именно сейчас она совершенно явно была умудренной опытом взрослой женщиной, а он был… кем бы он ни был.
– Ты думаешь, пресса станет разбираться? Тебе семнадцать. Бог мой, документ выписан семейным юристом! Пример семейной коррупции, и так далее, и тому подобное. Поверить не могу. Ты мог хотя бы подождать и сделать это после выборов.

Но Гэнси не знал, сколько времени у него осталось. Он не знал, дотянет ли он до дня после выборов. От этой мысли что-то сдавило ему грудь, мгновенно перекрыв дыхание, поэтому он оттолкнул ее подальше так быстро, как только смог.

– Я не подумал о последствиях, – сказал он. – Ну, для кампании.
– Естественно! Я вообще не знаю, о чем ты думал. Я долго думала, пытаясь как-то обосновать твое поведение, но так и не сумела.

Гэнси передвигал по разделочной доске кусочек помидора. Сердце в груди все еще дрожало.
– Я не хотел, чтобы он перечеркивал всю свою жизнь только потому, что его отец умер, – гораздо тише произнес он. – Сейчас он не хочет заканчивать школу, но я хотел, чтобы у него был диплом, когда он решит, что ему это все-таки нужно.

Хелен ничего не ответила, и он чувствовал, как сестра изучает его, пытаясь прочесть его мысли. Он продолжал катать кусок помидора по доске, размышляя, как на самом деле он даже не был уверен, что Ронану нужен этот диплом, и как он жалел о том, что заключил с Чайлдом сделку, хотя знал, что не сможет спокойно спать, пока не сделает этого. Он во многом ошибся, но сейчас времени осталось слишком мало, и исправлять ошибки было поздно. Это был тоскливый и преступный секрет, который он был вынужден хранить.

К его удивлению, Хелен обняла его.
– Братишка, – прошептала она, – что с тобой?

В семье Гэнси не принято было обниматься, и Хелен обычно не стала бы рисковать и обнимать его, чтобы не помять блузку; ее тонкие золотые браслеты оставили вмятины на его руках, и что-то во всем этом так тронуло его, что он едва не заплакал.

– Что если я не найду его? – наконец, сказал он. – Глендауэра.

Хелен вздохнула и выпустила его из объятий:
– Ох уж этот твой король. Когда это закончится?
– Когда я найду его.
– А потом что? Что если ты и впрямь найдешь его?
– Только это, и больше ничего.

Это был неудачный ответ, и ей он совсем не понравился, но она лишь прищурилась и провела руками по блузке, разглаживая морщинки на ткани.
– Мне очень жаль, что я испортил мамину кампанию, – произнес он.
– Ты ее не испортил. Мне просто придется… не знаю. Раскопаю какие-нибудь скелеты в шкафу Чайлда, чтобы заставить его молчать в случае чего, – Хелен, похоже, не испытывала особого отвращения к такому занятию. Ей нравилось организовывать факты. – Господи. А я-то думала, что мне придется иметь дело с дедовщиной и хранением марихуаны. Кстати, что это за девочка с тобой? Ты целовался с ней?
– Нет, – честно ответил Гэнси.
– А следовало бы, – подчеркнула она.
– Она нравится тебе?
– Она чуднАя. Ты чудной.

Брат и сестра улыбнулись друг другу.

– Давай уже вынесем эти брускетты, – сказала Хелен. – Может, нам еще удастся выжить после этих выходных.


Глава 44

Это было ошибкой.

Адам понял это сразу же, как провалился в темный зев чаши для гадания, но он просто не мог оставить Ронана во сне одного.

Его физическое тело, скрестив ноги по-турецки, сидело на полу в Барнсе, а чашей для гадания ему служила керамическая собачья миска. Тело Ронана, скрючившись, лежало на диване. Сиротка сидела рядом с Адамом, глядя в миску вместе с ним.

_Это_ было настоящим.

Но и это тоже настоящее: эта отравленная симфония, в которую превратился Кэйбсуотер. Вокруг него лес исторгал из себя черноту. Деревья таяли и растворялись в темноте, но в обратном направлении – длинные струи липкой черной жижи капали вверх, в небо. Воздух дрожал и метался туда-сюда. Разум Адама не знал, как вместить все то, что он видел. Это был тот же ужас сочившегося чернотой дерева, которое они уже видели раньше, но теперь это распространилось на весь лес, включая атмосферу. Если бы от истинного Кэйбсуотера ничего не осталось, было бы не так страшно – по крайней мере, можно было бы списать все на ночной кошмар. Но он все еще видел остатки леса, который он успел познать. Леса, изо всех сил пытавшегося остаться в живых.

"Кэйбсуотер?"

Ответа не было.

Адам не знал, что с ним произойдет, если Кэйбсуотер погибнет.

– Ронан! – прокричал Адам. – Ты здесь?

Возможно, Ронан всего лишь спал, а не сновидел. Или, может, он сновидел где-то в другом месте. Может, он прибыл сюда раньше Адама и уже был убит.

– Ронан!
– Кера! – простонала Сиротка.

Впрочем, когда он огляделся в поисках нее, ее нигде не было видно. Могла ли она прийти следом за ним, погрузившись в медитацию над миской для гадания? Мог ли Ронан сотворить еще одну такую девочку в своих снах? Адам знал, что ответ на этот вопрос – да. Он как-то видел, как сновиденный Ронан умирает на глазах у Ронана реального. В этом лесу могло быть бесчисленное количество Сироток. Проклятье. Он не знал, как позвать ее. Но все же попытался:
– Сиротка!

Едва выкрикнув ее имя, он тут же пожалел об этом. Здесь все становилось тем, чем ты называл его. В любом случае, ответа не было.

Он принялся пробираться сквозь лес, старательно цепляясь за свое тело, оставшееся в Барнсе. Его руки на холодной поверхности миски. Ощущение собственных ног на деревянном полу. Запах камина у него за спиной. Помни, где ты находишься, Адам.

Он не хотел снова звать Ронана; он не хотел, чтобы этот кошмар создал двойника. Все, что он здесь видел, было жутью. Вот на глазах растворяется еще живая змея; вот на земле лежит олень, перебирая ногами, как в замедленном кино, а сквозь его еще живую плоть прорастают ветви. Вот существо, не бывшее Адамом, но почему-то одетое как он. Адам отшатнулся, но странный мальчишка не обращал на него никакого внимания. Он был занят тем, что медленно поедал собственные руки.

Адам задрожал.
– Кэйбсуотер, где он?

Его голос надломился, и Кэйбсуотер сдвинулся с места, пытаясь выполнить просьбу своего чародея. Перед ним возник камень. Точнее, он всегда был там, как это может происходить лишь в снах; как появлялся или исчезал Ноа. Адам уже видел этот камень; его бороздчатая поверхность была испещрена фиолетово-черными буквами, написанными рукой Ронана.

Адам прошел мимо него, и тут сзади раздался крик.

Вот и Ронан. Наконец-то. Наконец-то.

Ронан ходил вокруг чего-то, лежавшего в выгоревшей траве среди разлагавшихся деревьев; когда Адам приблизился, то увидел, что это были остатки туши, но не мог понять, что это было за животное изначально. Похоже, у него была белоснежная шкура, но плоть покрывали глубокие порезы, розовеющие края которых заворачивались внутрь. Из-под грязно-серого лоскута надорванной шкуры вывалился клубок внутренностей, подцепленных когтем, окрашенным в ярко-красное. Сквозь эти останки там и сям прорастали грибы, но с ними тоже творилось что-то ужасное; на них было трудно и больно смотреть.

– Нет, – выдохнул Ронан. – О, нет. Ах, ты, ублюдок…
– Что это? – спросил Адам.

Рука Ронана зависла над двумя раскрытыми клювами, лежавшими бок о бок и окаймленными чем-то черным и пурпурно-алым; Адаму не хотелось всматриваться и разбираться, что это такое.

– Мой ночной ужас. Господи. Вот дерьмо.
– Откуда он здесь взялся?
– Я не знаю. Ему небезразлично все то, что небезразлично мне, – ответил Ронан, поднимая взгляд на Адама. – Это кошмар или реальность?

Адам выдержал его взгляд. Вот до чего они дошли: ночные кошмары стали реальностью. Теперь между снами и реальностью не было никакой разницы, когда они находились в Кэйбсуотере вместе.

– Что могло вызвать все это? – спросил Ронан. – Я не слышу деревьев. Мне никто не отвечает.

Адам выдержал его взгляд. Он не хотел произносить слово «демон» вслух.

– Я хочу проснуться, – сказал Ронан. – Мы можем проснуться? Я не хочу случайно притащить что-то из этого обратно. И я не могу сдержать свои мысли… не могу…
– Да, – перебил его Адам. Он тоже не мог сдержать мысли. – Надо поговорить с остальными. Давай-ка…
– Кера!

Пронзительный крик Сиротки мгновенно привлек внимание Ронана; он вытянул шею, пытаясь разглядеть ее среди темных ветвей.

– Оставь ее, – сказал Адам. – Она с нами в реальной жизни.

Но Ронан колебался.

– Кера! – тоненько провыла она, и в этот раз Адам услышал боль в ее голосе. Это была боль по-детски маленького, несчастного существа, и Адам всем естеством потянулся ей навстречу.

– Кера, succurro! (помогите!)

Они не могли определить, была ли это та же Сиротка, которая сейчас находилась с ними в Барнсе, или ее копия, или какая-то чудовищная дьявольская птица с ее голосом. Ронану было наплевать. Он все равно бросился на помощь. Адам ломанулся следом. Все вокруг выглядело омерзительно: ивовая роща, где деревья осели друг на друга, птица, певшая свою песню задом наперед, рой черных насекомых, ползавших по остаткам кроличьей тушки.

Голос принадлежал не чудовищной птице. Это была Сиротка – или что-то, выглядевшее в точности как она. Она стояла на коленях на клочке высохшей травы. Она не плакала до этого, но, увидев Ронана, залилась слезами. Когда он, запыхавшись, подскочил к ней, она с мольбой протянула к нему руки. Адам был уверен, что это не копия; на руке у нее были его часы со следами зубов на ремешке. Да и Кэйбсуотер настолько ослабел, что ему не хватило бы сил создать такую ничем не оскверненную копию девочки.

– Succurro, succurro, – всхлипывала она. "Помогите, помогите!" Ее руки, протянутые к Ронану, были забрызганы кровью по самые локти.

Ронан бухнулся на колени и обхватил ее обеими руками; Адаму почему-то было больно смотреть, как неистово он обнимал это странное маленькое сновиденное создание, и как она зарылась лицом в его плечо. Он крепко сжимал ее в объятиях, и Адам слышал, как он шепчет ей: «Нет, ты умница, все будет хорошо, мы сейчас проснемся».

И тут Адам увидел _это_. Он увидел это раньше Ронана, поскольку Ронан до сих пор не поднимал головы, обнимая Сиротку. Нет, нет. Сиротка остановилась здесь вовсе не потому, что просто не могла бежать дальше. Она остановилась, потому что у нее больше не было сил тащить тело. Впрочем, тело – слишком мягкое слово для того, что лежало на траве. К самым крупным частям прилипли длинные пряди волос. Останки были похожи на жуткое, нанизанное на нить ожерелье из липких, кровавых жемчужин. Вот откуда на руках Сиротки взялась кровь – от тщетных попыток спасти чужую жизнь.

– Ронан, – предупреждающе произнес Адам, ощущая, как в нем волной поднимается ужас.

Услышав тон Адама, Ронан повернулся.

На краткий миг он задержал взгляд на Адаме, и Адам молил небеса, чтобы тот не отводил глаза и продолжал смотреть на него. "Просто проснись", - подумал он, но уже знал, что Ронан не проснется.

Взгляд Ронана упал на землю.

– Мама?..




Глава 45

Если знать, откуда вести отсчет, то эта история была о Сером.

Серому нравились короли.

Ему нравились официально коронованные короли – те, у которых был и титул, и корона, и все прочее, но ему также нравились неформальные короли, которые правили, вели свои войска в бой и руководили, не имея ни благородного происхождения, ни приличного трона. Ему нравились короли прошлого и короли будущего. Короли, ставшие легендами только после смерти, и короли, ставшие легендой при жизни, и короли, ставшие легендой, даже не родившись. Его любимыми королями были те, кто использовал свою власть для просветительской деятельности и установления мира, а не для достижения определенного статуса и приобретения имущества, или те, кто применял насилие лишь для создания страны, где в насилии не было нужды. Альфред Великий, король, которого больше всего боготворил Серый, стал олицетворением всего этого, завоевав мелких англосаксонских корольков Англии, чтобы объединить страну. О, как же сильно Серый восхищался таким человеком, невзирая на то, что сам он стал наемным убийцей, а не королем.

Любопытно, что он не помнил, как принял решение стать киллером.

Он помнил академическую часть своего прошлого, когда преподавал историю в Бостоне: лекции, доклады, вечеринки, архивы. Короли и воины, честь и вира. Разумеется, он помнил Гринмантлов. Но он никак не мог собрать воедино все остальное. Никак не мог отличить настоящее воспоминание от мечтаний и снов. В то время он проживал один неприметный серый день за другим, и ему казалось, что он потерял в этом тумане целые недели, или месяцы, или даже годы. Где-то внутри кто-то шепнул ему слово «наемник», и где-то внутри кто-то отказался от своей личности и стал Серым.

– Что, по твоему мнению, мы должны здесь найти? – спросила его Мора.

Они вдвоем ехали в Сингерз-Фоллс. Присутствие в магазине только двух братьев Ломоньер в тот вечер терзало Серого с того самого момента, как он покинул их, и он потратил большую часть ночи, чтобы отыскать третьего, самого неприятного брата. Теперь же, потеряв его взятую напрокат машину из виду, они продолжали двигаться в сторону Барнса.

– Я надеюсь, что не найдем ничего, – сказал Серый. – Но вполне вероятно, что мы обнаружим Ломоньера, шарящего по кладовкам Ниалла Линча.

Та часть Серого, когда-то бывшая киллером, была не в восторге от идеи, что Мора решила сопровождать его и настояла на этом; но та часть, которая была в нее чрезвычайно влюблена, чувствовала себя вполне удовлетворенной.

Мора заглянула в телефон Серого:
– От Ронана до сих пор нет ответа.

Тем утром Блу сказала им, что Ронан Линч и Адам Пэрриш работают в Барнсе.

– Может, он не берет трубку, если видит незнакомый номер, – предположил Серый. Также вполне возможно, что он уже мертв. Ломоньер мог быть очень несговорчивым, если загнать его в угол.

– Может, – нахмурившись, эхом повторила Мора.

Барнс выглядел как обычно – полной идиллией. На площадке перед домом стояли только две машины: «БМВ» Линча и трехцветный драндулет Пэрриша. Машины Ломоньера нигде не было и в помине, но он запросто мог припарковаться где-то еще и прийти сюда пешком.

– Только не говори мне оставаться в машине, – предупредила его Мора.
– Я и не собирался, – ответил он, медленно открывая дверцу, чтобы не ударить ее о растущее рядом и все еще плодоносившее сливовое дерево. – Припаркованная машина – ненадежное укрытие.

Он вытащил пистолет, Мора сунула его телефон в задний карман своих штанов, и вдвоем они поднялись к парадной двери. Та оказалась незаперта. Им не потребовалось много времени, чтобы обнаружить Адама и Ронана в гостиной.

Они не были мертвы.

Но и живыми тоже особо не были. Ронан Линч без сознания лежал на потертом кожаном диване, а Адам Пэрриш распростерся на полу у камина. Перед собачьей миской, выпрямив спину, сидела девочка, немигающим взглядом уставившись перед собой. У нее были копытца вместо ног. Ни один из обитателей комнаты не отреагировал на голос Моры.

Серый вдруг понял, что ему крайне неприятно видеть их в таком состоянии. Несколько противоречивое чувство, если учесть, что именно он убил отца Ронана. Впрочем, именно потому, что он убил Ниалла, в потайных уголках его сердца сейчас отчаянно выло чувство вины и ответственности за происходящее. Теперь он работал только на себя, но тогда, будучи чьим-то инструментом, он по незнанию оставил Ронана в Барнсе безо всякой защиты.

– Это магия или яд? – спросил Серый у Моры. – Ломоньер обожает яды.

Мора нагнулась над чашей для гадания и тут же отшатнулась:
– Думаю, магия. Впрочем, я не разбираюсь в той магии, с которой они здесь балуются.
– Может, надо их встряхнуть? – предложил он.
– Адам. Адам, вернись, – Мора тронула его лицо. – Я не хочу будить Ронана, на случай, если он удерживает душу Адама поблизости. Думаю… Я пойду следом и вытащу Адама. Держи меня за руку. Не отпускай меня больше чем… даже не знаю… девяносто секунд.
– Это опасно?
– Так умерла Персефона. Тело не может жить, если душа ушла слишком далеко. Я не собираюсь там бродить. Если его нет поблизости, я вернусь.

Серый верил, что Мора знает пределы своих возможностей, и предполагал, что она доверяет ему. Он положил пистолет на пол у своей ноги, подальше от девочки (если она действительно была девочкой), и взял Мору за руку.

Она наклонилась над чашей для гаданий. Как только ее взгляд стал пустым, он начал считать. Один, два, три…

Адам судорожно вздохнул и дернулся. Одна рука выстрелила в сторону, пытаясь ухватить что-то невидимое, ногти царапали штукатурку, будто он напал на кого-то. Его взгляд с большим трудом сфокусировался на Сером.

– Разбудите его, – еле ворочая языком, пробормотал он. – Не оставляйте его там одного!

Девочка с копытцами живо вскочила на ноги, безо всяких шатаний и неуклюжести. (Возможно, подумалось Серому, она не пребывала в состоянии ясновидения или медитации, а просто сидела, не шевелясь, чтобы ввести их в заблуждение, когда Мора и Серый вошли в дом. Опасная, но вполне правдоподобная идея.) Она обхватила руками лежавшего на диване Ронана, а затем принялась трясти его, прижимала ладошки к его щекам, колотила кулачками в грудь, непрестанно треща на каком-то языке, похожем на латынь, но не бывшем латынью.

А затем случилось странное. В принципе, Серый знал, что происходит, но одно дело знать, а другое – видеть, как это происходит прямо у тебя на глазах.

Ронан Линч принес с собой что-то из своих снов.

В данном случае – кровь.

В одно мгновение он еще спал, а в следующее – уже нет. Его руки были измазаны в запекшейся крови. Разум Серого с трудом переключался между этими мгновениями; ему казалось, что мозг аккуратно стер самую неприятную картинку – ту, которая находилась посередине.

Адам, шатаясь, поднялся на ноги:
– Вытащите Мору оттуда! Вы даже не представляете…

Точно, девяносто секунд, уже прошло девяносто секунд. Серый дернул Мору за руку, оттаскивая ее от чаши для гадания. Она сразу вернулась к нему, так как погрузилась совсем неглубоко.

– О, нет, – произнесла она. – Это ужасно. Так ужасно. Демон… о, нет…

Она сразу же перевела взгляд на Ронана, лежавшего на диване. Он даже не пошевелился, хотя брови над его закрытыми глазами чуть сдвинулись к переносице в выражении решимости. Крови на нем было не так уж много по сравнению с количеством, находившимся у человека внутри, но все же он выглядел так, будто ему нанесли смертельное ранение – видимо, из-за сочетания крови и грязи, осколков костей и внутренностей, налипших на его ладони.

– ****ь, – яростно выругался Адам. Его начало трясти, но выражение лица не изменилось.
– Ронан ранен? – спросила Мора.
– Он не может пошевелиться сразу, – ответил Адам. – Если что-то приносит оттуда. Дайте ему пару минут. ****ь! Его мать мертва.
– Осторожнее! – вскрикнула девочка. И только это сохранило Серому жизнь, когда из-за угла вынырнул Ломоньер с пистолетом в руке.

Ломоньер не колебался ни секунды, увидев Серого. Увидев его здесь, он должен был убить его.

Звук выстрела был слишком оглушителен для этой комнаты.

Девочка взвизгнула. Ее крик не имел ничего общего с криком человеческого ребенка; так могли бы кричать разве что вороны.

Серый мгновенно упал на пол, увлекая Мору за собой. В эту секунду, лежа на потертом деревянном полу, он понял, что перед ним стоит выбор.

Он мог попытаться разоружить этого Ломоньера, удостовериться, что вокруг больше никого нет, а затем напомнить ему, что теперь, со смертью Гринмантла, у Ломоньера больше не было причин ссориться с Серым. Это было гораздо проще, чем казалось: у Серого под рукой тоже был пистолет, а Адам Пэрриш уже доказал, что умеет сохранять хладнокровие и изобретательность в трудных ситуациях. Разумеется, в результате таких переговоров Барнс по-прежнему останется интересен Ломоньеру, а уж если он увидит девочку с копытцами, то этот интерес уже ничем не заглушить. Эта часть мира, вместе с домом номер 300 по Фокс-уэй, с Морой и Блу, навсегда окажется под угрозой, если только они не сбегут отсюда, как уже сделали Деклан и Мэтью Линчи. Если он выберет этот путь, ему придется постоянно сохранять бдительность, чтобы защитить их. Постоянно стоять на страже.

Или же Серый мог бы пристрелить Ломоньера.

Это будет открытым объявлением войны. Другие двое Ломоньеров не оставят такое действие безнаказанным. Но, возможно, этому извращенному бизнесу не помешала бы война. Он скатывался в опасную анархию темных закоулков, подвалов, похищений и киллеров задолго до его появления, а теперь становился все более неуправляемым. Возможно, кто-то должен был установить некоторые правила где-то там, наверху, и призвать всех этих безбашенных царьков к порядку. Но это будет непросто, на это могут уйти годы, и в таком случае Серому никак не удастся остаться с Морой и ее семьей. Ему придется отвлечь эту опасность на себя и увести ее подальше от них. И снова погрузиться в этот мир с головой.

Он так страстно желал остаться здесь, в этом месте, где он уже начал отказываться от насилия. В месте, где он снова научился чувствовать. В месте, где он снова полюбил.

Прошла всего секунда.

Рядом вздохнула Мора.

Серый пристрелил Ломоньера.

Он все же был королем.


Рецензии