Госбезопасность и шестой фактор

   
    После  первого  курса  физмата  я  завербовался  работать  в  геологической  экспедиции.  Что  ни  говори,  а  значок  «Турист  СССР»  в  то  далёкое  время  имел  вес  и  с  четырнадцати  лет  придавал  мне  самоуверенности.
    И  там,  у  костра,  когда  обычный  разговор  о  таинственных  опасностях  скитаний  по  тайге  и  в  горах  уже  иссякал,  я  впервые  услышал  историю  группы  Дятлова.  Собственно,  ничего  конкретного:  внезапный  жуткий  страх  вынудил  среди  ночи  выскочить  из  палатки  опытных  туристов.  Зимой,  в  лютый  мороз,  они  взрезали  полотно  стенок  изнутри  и  разбежались  в  разные  стороны.  Замёрзли  все.  Легенда-ужастик  типа  «чёрного  альпиниста»  и  «белого  спелеолога»?  Лёгкое  недоверие  помогло  почти забыть  это  дело.
    В  нашей  туристской  среде  ещё  и  не  такое  услышишь;  так  что  мне  больше  по  душе  была  конкретика.  Нравились  очерки  примыкавшего  к  нашей  компании  молодого  журналиста  из  «Тихоокеанского  комсомольца»  Володи  Сунгоркина:  об  исследовании  пещеры  «Приморский  великан»,  о его  походе  с  приятелем  по  маршруту  Арсеньева  Стеклянуха-Лефу.  Именно  Сунгоркин  косвенно  вынудил  меня  написать  вот  эту  миниповесть;  но  о  том – ниже.
    В  походы я  ходил  часто,  иногда  в  зимние;  встречал  в  тайге  и  необъяснимое.  К  примеру,  однажды  летом  пришлось  нашей  пятёрке  срочно  стать  на  ночёвку  в  диком  и  мрачном  ущелье,  заросшем  лесом.  После  ужина  пошли  рассказы-страшилки  о всякой  мистике.  Обе  наши  девчонки  подавленно  молчали;  и  тогда  я  решил  их успокоить.
    - Смотрите:  я  собрал  всю  свою  искренность  и  волю  и  бросаю  вызов.  Если  есть  нечистая  сила,  пусть  сейчас…,  ну,  камень  на  нас  покатится,  что ли.
    И  в тот  же  миг  все  услышали,  как  за  нашими  спинами, высоко  по  склону,  покатился  камень, и  не  малый.  У  всех  челюсти  отвисли,  никто  не  шевелился.  Камень  явно  набирал  скорость,  ломая  кусты.  Без  моего  предисловия  мы  вскочили  бы;  но  тут  какой-то  фактор  (фатализм,  что  ли?)  парализовал  нас.  Метрах  в  двадцати  камень  остановился. 
    Девчонки  молча  встали и  пошли  вниз,  к  речке.  А  мы  не  отважились  пойти  вверх  посмотреть  на  «камень  судьбы».  Ужас  непонятного.  Через  полчаса  подруги  вернулись,  и  мы  еле  уговорили  их  влезть  в  палатку.  Ночь  они  не  спали;  едва  рассвело,  наша  группа  покинула  это  место.
    А  вот  ещё  одно  приключение.  Я  и  Щуковский  возвращались  с  самой  высокой  горы  Приморского  края  Облачной  через  базу  стройбата  Нижний  и  ключ  Длинный.  На  последней  ночёвке  у  Ванчина  мы  вдруг  в  один  момент  проснулись  под  утро  в  полной  уверенности,  что  кто-то  ходит  вокруг  палатки,  задевая  растяжки.  Мы  прислушивались  изо  всех  сил,  но – ни  звука.
    Щуковский  взял  топор,  я – нож;  мы  объяснялись  лишь  знаками.  Страшно  гнетущее  чувство  нарастало  лавиной.  Не  сговариваясь,  мы  решили  держаться  в  палатке  до  последнего:  будь  что будет…  Тонкие  вздрагивающие  стенки  из  полотна – это  наша  надёжная  защита.  А  снаружи  тигр?  Леший?  Покинуть  палатку  при  опасности  не  так-то  легко.
    Через  час  всё  прошло;  а  едва  рассвело – мы  осмотрели  каждую  травинку  в  поисках  следов.  Ничего,  ничего…. 
    Кстати,  то  место  попало  в  центр  территории  Национального  парка  «Зов  тигра»,  в  организации  которого  в  2007  году  есть  и  мой  малый  вклад.
    Эти  случаи  я  рассказал  на  преддипломной  практике  в  компании  опытных  туристов.  И  вдруг  один  инженер,  Виктор  Петрович  Карман,  сказал:
  - Это  ещё  что!  А  вот  у  нас  на  Урале  был  случай  с  группой  Дятлова.  Внезапная  неведомая  паника – все  выскочили  из  палатки  в  феврале  и  разбежались.  Ну,  и  погибли.  Я  тогда  учился  в  Свердловске,  в  УПИ,  в  «Уральском  питомнике  идиотов»,  как  звали  наш  политехнический.  Имел  разряд  по  лыжам;  вот  меня  и  мобилизовали  на  поиски.  Представьте:  стоит  на  коленях  девушка  заледеневшая.  И  почему-то  у  неё  штаны  приспущены.  Но  никаких  следов  насилия…  Потом  всех  нашли.  Жуть.
  - Что-то  я  слышал  подобное.  А  где  это  было?  Поточнее.
    Тогда  я  впервые  подумал  побывать  на  перевале  Дятлова  и  попробовать  разгадать  тайну  гибели  туристов.
     И  надо  же  так  случиться – меня  послали  служить  в  Свердловск.  А  оттуда – в  уральскую  тайгу,  в  отдельную  роту  на  точке  между  Соликамском  и  Красновишерском. 
    Картину  своего  появления  на  этой  точке  я  забыть  не  могу.  И  о  ней  надо  рассказать,  чтобы  лучше  понимать  дальнейшее.  Я  прибыл  поздним  утром  и  уже  на  КПП  спросил,  где  командир  части.
  - В  канцелярии  роты,  товарищ  лейтенант, - сказал  дежурный  и  загадочно  ухмыльнулся.  Не  зная,  в  чём  подвох,  я  оправился  (в  военном  смысле) перед  дверью  отдельного  домика  с  табличкой  «Канцелярия»,  постучал,  вошёл  и – руку  к  козырьку!  Да  так  и  остолбенел:  за  столом  сидел  здоровый  мужик,  голый  по  пояс  и  пьяный  вдрызг.  Перед  ним – полбутылки  водки,  квашеная  капуста  и  прочий  натюрморт.
  - Кто  таков  будешь? – выпучило  глаза  это  чудо.
  - Лейтенант  Владимир  Смирнов  для  прохождения  службы  прибыл! – пришёл  я  в  себя.
  - Откуда  родом? – сразу  спросил  «геракл»,  потянувшись  за кителем  с  погонами  капитана.
  - Из  Владивостока,  товарищ  капитан!
  - О-о!  Земеля!! – развёл  руки  капитан;  Косицын,  как  я  догадался. – А  я  из  Хабаровска.  А  не  врёшь?  Щас  проверю:  отвечай,  какая  главная  улица  в  Хабаре?
  - Карла  Маркса,  товарищ  капитан!
  - Точно:  Карлы-марлы! – с  восторгом  подтвердил  Косицын. – А  все  говорят  «Ленина».  Ну  садись,  пей.
      Он  собственноручно  налил  в  свой  стакан  и  протянул  мне.  Не  долго  думая,  вытряхнул  карандаши  из  канцелярского  стаканища  и  вылил  туда  остальное  для  себя.
    Через  десять  минут  я  уже  был  на  плацу  перед  строем  роты.  Рядом,  справа,  стоял  Косицын,  а  слева – замполит  Красунин,  молодой,  недавно из училища. Пьяно  покачиваясь,  командир  роты  вещал:
  - П-представляю…  личному  составу…  нового  командира  взвода  связи…  лейтенанта…  э-э…  Виктора…
    Я,  конечно,  помалкивал:  устав  запрещает  поправлять  командира  перед  строем.  Да  пусть  назовёт  хоть   Чон  Ду  Хваном.  Пусть  Красунин  поправляет:  это  его  дело.
        Не  забыть  мне  и  первое  самостоятельное  дежурство,  а  точнее – его  сдачу.  Я  принимал  его  от  комвзвода  управления  старлея  Герасимова.  Только  расписались  в  книгах  «сдал-принял»,  как  появился  замкомроты  капитан  Сметанин  и  перед  строем  расчёта  зачитал  боевой  приказ:  «…заступить  на  охрану  воздушных  рубежей  Родины…».
    Отработал  я  не  хуже  других:  стажировка  не  прошла  даром.  А  на  сдачу пришли,  как  в  театр,  чуть  ли  не  все  офицеры  роты.  Я  был  польщён;  но,  как  назло,  не  мог  пробиться  в  эфир,  чтобы  доложить  в  полк  о  своих  успехах.  А  ребята  горели  нетерпением  их  обмыть.
  - Да  позвони  по  обычному  межгороду, - дружески  посоветовал  опытный  Герасимов. – Только  вместо  слов  «боевая»,  «наведение»,  «воздушная  цель»,  «полусфера»  многозначительно  молчи.  И  позывные – телефонные.  В  полку  поймут – не  звери,  в  нарушении  секретки  не  обвинят.
    В  итоге  телефонистки  Соликамска  и  Перми  прослушали  такой  мой  рапорт:  «Гранат,  я  Дикий.  Докладываю…работу  Палицы:  за  ночь  сделал…  - три  в  переднюю…  и  две… - в  заднюю…».  Оглушительный  хохот  офицеров  показал,  что  крещение  я  прошёл.
3.
    Но  скажу  честно:  о  группе  Дятлова  я  подзабыл,  тайна  её  гибели  меня  особо  не  тревожила.  Пока…
    Пока  не  случилось  зимой  чрезвычайное  происшествие  у  меня  во  взводе.  Хозяйство  моё  включало,  среди  прочего,  почти  тридцать  километров  воздушной  проводной  линии  до  Соликамска.  Воздушка  эта была  старая,  нередко  рвалась  при  обледенении.  Но  линия  нужная;  вот  и  приходилось  отправлять  вдоль  неё  сержанта  и солдата  на  лыжах  для обследования  и  ремонта.  Так  и  в  тот  раз:  пошёл  младший  сержант  Шаранов,  здоровяк  из  Горького,  а  с  ним – шустрый  ефрейтор  Волошин.  Взяли  бойцы  полевой  армейский  телефон,  монтёрские  когти,  проволоку  и  верёвку,  да  булку  хлеба  и  пару  банок  тушёнки,  встали  на  лыжи  и  скрылись  за  ближайшим  бугром.  А  морозы  на  Северном  Урале  и за  минус  сорок  обычны;  но  благо,  что ветры  слабые,  а  то  и  вовсе  штиль.
    Солдаты  обнаружили  порыв  довольно  быстро,  в  двух  километрах  от  позиции  роты.  И  тут  чёрт  их  попутал:  натянули  они  верёвкой  провод,  но  скрутку  не  сделали.  Решили  погулять,  вояки  хреновы,  в  Германии.  Не  пугайтесь – Германией  они  называли  село  в  семи  километрах,  где  жили  немцы,  высланные  из  Поволжья,  задолго  до  того,  как  туда  подходил  Гитлер.  Признаться,  село  это,  Шварцдорф  по-немецки,  выгодно  отличалось  от  окрестных  русских  деревень.  Дома все  кирпичные,  у  каждого  второго – гараж  с  «Москвичом»  или  даже  с  «Жигулями».  Русские  Хорюшино,  Половодово  да  Лобаново – разбросанные  в  беспорядке  тёмные  срубы  за  кривыми  заборами.  Об  «улицах»  и  не  говорю.
    В  чистой  светлой  столовой  бойцов  покормили  бесплатно,  то  есть  за  тушёнку.  Размякли  они  в  тепле,  да  и  купили  из-под  полы  бутылку  «шнапса».  Выпили  её  с  немочками-посудомойками  уже  в  подсобке,  там  же  и  ответку  приняли.  А  темнеет  зимой  в  тех  местах  очень  рано:  север  всё-таки.  Спохватились  вояки,  взяли  ещё  бутылку  водки  для  сослуживцев  и  рванули  к  месту  порыва  линии.
    Пошёл  снег.  При  морозе  он  был  мелкий,  как  манная  крупа,  но  не  сказать,  что  редкий.
    В  глубоких  сумерках  не  сразу  нашли  нужный  столб,  вымотались  по  сугробам.  Наконец  Волошин  влез  к  порыву,  подключил  телефон,  дозвонился  до  меня.  На  радостях  я,  замученный  тревогой,  и  не  заметил,  что  он  доложил  заплетающимся  языком:
  - Та-варищ  ле-тенант,  на-ашли  п-парыв!  Си-час  па-ачи-ним…
  - Где  вы? – заорал  я  в  трубку. – Где  сейчас  находитесь?
    Замешательство  секунд  на  десять;  затем  ефрейтор  промямлил  обтекаемо:
  - Ну,  за…  ни-мецкой  ди-ревней…  Долго  шли…
  - Молодцы!  Почините – выходите  на  дорогу!  Подскочу  к  вам  на  машине! – категорически  приказал  я.
  - Л-ладно…, - не  по  уставу  ответил  Волошин  упавшим  голосом.
    Наш  побитый  ГАЗ-53  уже  час  как  стоял  «под  парами».  Я  выбежал  из  канцелярии  роты,  вскочил  в  кабину  и:
  - Гони,  Некрасов,  со  свистом!  До  немцев. 
    Через  пару-тройку  минут  мы  пролетели  то  место,  против  которого  в  полукилометре  копошились  в  снегу  оба  солдата.  А вскоре  я  опрашивал  завмага  Марту  да  завстоловой  Клару  Шульц,  не  знают  ли  они,  куда  пошли  мои  бойцы.
  - Да,  были…,  обедали…,  куда-то  пошли  часа  в  четыре…
  - В  четыре?!  А  мне  звонили  в  шесть!  Значит,  рванём  дальше,  Некрасов.
    А  в  это  время  солдаты  замерзали.  И  кто  из  них  предложил  сдуру  согреться  водкой?
  - Ну,  по  паре  глотков – и  на  дорогу!  О, потеплело!  Давай  ещё  по  два…
    И  тут  их «развезло».  Стоять  на  лыжах  они  уже  не  могли,  да  и  сломать  умудрились  одну.  Ползли  к  дороге  по  рыхлому  снегу,  выбиваясь  из  сил.  Когти  монтёрские  бросили:  тяжёлые,  как  якоря.  А  потом  и  сидор  с  инструментом  и  телефоном.
    В  сотне  метров  от  дороги  упёрлись  они  в  стог  сена.  Сержант  хотел  смеяться  от  радости,  но  лицо  уже  прихватил  мороз,  и  он  лишь  прошлёпал  синими  губами:
  - Спасены!...  Сейчас,  сейчас…
    Волошин  тупо  царапал  обледенелый  стог,  пытаясь  разгрести  сено.  Тщетно:  рукавицы  скользили  по  корке  смёрзшейся  травы.  И  тогда  он,  уже  не  соображая,  что  делает, скинул  рукавицы.  Уже  через  три  минуты  пальцы  ефрейтора  заныли  нестерпимо.  Он  скрестил  руки,  сунув  ладони  в  подмышки, ткнулся  лицом  в  зачаток  норы  в  стогу  и  затих,  засыпая.
    А  сержант,  скинув  рукавицы  тоже,  достал  спички  и  пытался  поджечь  стог.
  - Счас…,  счас…,  счас…,  счас…, - еле  шептал  он.  Спички  ломались,  не  зажигаясь;  головки,  вспыхнув,  тут  же  гасли.  Он уже  складывал  их  по  три-четыре  с  тем  же  «успехом».  И  вдруг  осознал,  что  осталось  не  больше  дюжины  крохотных  осиновых палочек,  и  на  их  серных  кончиках – его  жизнь.  Честно  сказать,  о  товарище  Шаранов  уже  не  думал.
    Тогда  он  сообразил:  выскреб  из  карманов  почти  пустую  пачку  сигарет,  а  из  нагрудного – последние  письма  из  родного  Горького  от  матери  и  любимой  Анюты.  «Последние», - с  ужасом  понял  он, - последние  в  жизни  моей».  Сжал  всё  в  рыхлый  комок,  придавил  его  к  замороженному  сену.
  - Мамочка,  Анютка,  спасите!..., - взмолился  он,  поджигая  бумагу.  Письма  вспыхнули;  но  он  даже  не  почувствовал,  как  они  обожгли  ему  ладонь.  Крохотный  участок  сена  стал  обугливаться,  но  и  бумага – тоже.  Раздувать  её  слабым  дыханием  он  уже  не  мог;  пламя  погасло.  И  в  этот  момент  он  увидел  ротный  грузовик.  Казалось,  свет  фар,  как  оглобли,    тащит  машину  за  собой  по  дороге  к  тёплой  казарме.  Быстро,  слишком  быстро.  И  тогда  он  закричал:
  - Мама!  Мамочка!  Ма-ма!  Ма-ма…
    Он  ошибся:  крика  не  было.  Только  слабый  плач,  с  каким  он  появился  в  этом  прекрасном,  но  жестоком  мире,  провожал  его  в  мир  иной.
Периодически  сигналя,  грузовик  промчался  мимо.  Два  тела  в  хаки  за  стогом  сена  во  тьме  и  сквозь  снег  не  могли  заметить  ни  я,  ни  шофёр  Некрасов.
4.
     - Никаких следов! – с  отчаяньем  сказал  я  командиру  роты. – За  немцев  проехали  километров  пять,  развернулись – и  назад.  Не  быстро:  обочины  осматривали  в  свете  фар,  сигналили.  Куда  они  могли  деться?!
  - Куда-куда…,  раскудахтался, -  проворчал  капитан. -  К  бабам  они,  сволочи,  зарулили.  Пьют,  небось,  в  тёплой  хате.  Ну,  губу  я  им  обеспечу!
  - Так  не  искать  их,  что  ли…? – полуобрадовался,  сознаюсь,  я.
  - Э,  нет!  Искать  будешь,  пока  не  найдёшь,  живых  или  мёртвых.  Не  то – под  трибунал  пойдёшь,  если  чего.  Бери  из  взвода  четвёрку  лучших  лыжников  и – вдоль  воздушки.  Дорошина  возьми,  Иволайнена,  Ускова,  ещё  там  кого…  Ты  сам-то  как  с  лыжами?
  - Не  очень, - сознался  я. -  Но  вроде  не  падаю:  рельеф  здесь  простой.  А  Усков  и  карел  этот  не  в  моём  взводе – на  «Дубраве»  они.
  - Возьми  их!  Скажешь,  я  приказал, - рявкнул  капитан. - Они  в группе поиска  космонавтов  числятся.  Был  такой приказ,  давно  уже: создать  на  всех  точках такие  группы.  У  нас  тут  и  Беляев  с  Леоновым  приземлялись,  и  Николаев  с  Севастьяновым.  Уж  сколько  лет  никого,  а  группы  поиска  всё  создаём.
    Вскоре  наша  группа  вышла,  вооружившись  разнокалиберными  фонарями  и  прихватив  носилки  из  санчасти.  Фельдшер  Амалия  Шмидт,  вольнонаёмная,  ушла  уже  домой,  в  Шварцдорф,  и  её  предстояло  найти,  если  понадобится.
    Двужильный  Иволайнен  лидировал  без  пощады  к  замыкающему,  то  есть  ко  мне.  Уже  через  полкилометра  я  стал  задыхаться.  Эх,  не  думал,  что  придётся  бегать  за  солдатами…  А  кто  за  меня  думать  должен,  Пушкин?  И  Пушкин  выручил -   я  поймал  ритм  хода:
Буря – мглою – небо – кроет,
Вихри – снежны – екру – тя.
Токак – зверьо – наза – воет,
Тоза – плачет – какди – тя.
    Ну,  и  так  далее.  Идти  стало  много  легче.  «Ай  да  Пушкин,  ай  да  сукин  сын!»
    Однако  я  накликал: снег  усилился,   стал  падать  косо,  и  бежать  стало  тяжелей.  Ведь  лыжи  солдатские  никто  не  мажет,  в лучшем  случае – парафином  натирают.
    Я  уже  хотел  скомандовать  «привал»,  но  лидеры  сами  остановились  под  столбом.  Да,  вокруг  него  час-два  назад  топтались  будто  полдюжины  бойцов;  даже  снег  не  скрыл  следов.  Наши?  Мы  пошли  поперёк  к  дороге  по  глубокой  борозде  в  снегу,  и  через  сотню  метров – монтёрские  когти  и  моток  проволоки.  Ещё  полсотни  шагов,  и  Усков  пнул  припорошенный  снегом  ком -   солдатский  сидор.  В  нём:  инструменты,  телефон,  верёвка  и  початая  бутылка  водки.  Все  молчали  напряжённо,  шагая  вдоль  пропаханной  «ремонтниками»  колеи.  Вроде  она  к  стогу  ведёт?  Да,  точно!
    И  вот  следы  возни  у  стога.
  - Поджечь  пытались, - сказал  Дорошин. – Не  вышло;  значит,  в  зюзю  наклюкались.  Он  пошарил  вокруг  и  нашёл  две  рукавицы,  обе  правые.
    Но  где  трупы?  За  стогом  следа  не  видно,  ни  лыжного,  ни  пешего.  Ну,  снегу  на  три  пальца  припорошило.  Оставалось  выйти  к  дороге,  что  мы  и  сделали.  Укатанная,  она  была  покрыта  белым  саваном.
  - Вы  трое  дуйте  в  роту,  старший – Усков, - скомандовал  я. – Доложите,  если  их  ещё  не  привезли.  И  не  вздумайте  прикасаться  к  бутылке!  Я  к  немцам,  за  Амалией.  Дорошин,  за  мной!
    И  мы  разошлись.  Признаться,  я  надеялся,  что  за  фельдшером  уже  послали  машину.  И  она  нас  встретит.  Или  бессознательно  оттягивал  предстоящее  опознание  трупов?
    А  через  полчаса  нас  догнал  грузовик  роты.  Я  с  надеждой  бросился  к  шофёру:
  -  Некрасов?!  Ну,  привезли  бойцов?  Как  они? Живы?
    Водитель  глянул  удивлённо,  скрывая  раздражение,  и  сказал:
  - Да  пропали  они!  Никто  ничего  не  знает.  Меня  вот  за  фельдшером  послали  на  всякий  случай.  И  за  вами.
  - А  чего  так  поздно? – спросил  я.
  - Газон  мой  опять  сломался.  В Перми,  при  начальстве,  держат  новые  машины  на  приколе,  для  показухи  и  парада.  А  на  точки  сбывают  развалюхи;  это  при  наших-то  дорогах!...
    Я – в  кабину,  Дорошин – в  кузов;  и  вот мы – у  дома  Амалии.  Но  Шмидты  сказали,  что  дочку  срочно  вызвал  по  телефону  старик  Антон  Клингер.  Это  на  краю  села,  даже  на  отшибе.  Что-то  случилось  заполночь  с  этим  одиноким  нелюдимом.
    Домчались;  калитка  настежь,  пёс  завыл,  запертый  в  будке.  Дверь  в  дом  приоткрыта.  Я  без  стука  рванул  её.  В  прихожей  Амалия  склонилась  со  шприцем  над  длинным  мешком;  второй  лежал  у стены под  тряпкой.  Старый  полуседой  Клингер  обернулся  резко  и,  указав  на  мешки,  тихо  спросил:
  - Ваши?
    Я  так и  сполз  по  стенке  и  сел  рядом  с  немкой.
  - Живы??
    Она  отмахнулась:
  - Роговица  пока - терпимо.
    Дорошин  стащил  тряпку  со  второго  «мешка».  Это  оказался  Шаранов;  но  было  страшно  смотреть  ему  в  лицо,  надутое  и  бело-мраморное,  с  прищуренным  стеклянным  взглядом.
  - Чё  вы  их  тут  бросили? – вмешался  Дорошин. – Давай  перетащу  в  комнату.
  - Укрой! – резко  велела  Амалия.  Потом  смягчилась  и  добавила:
  - Нельзя  их  сразу  в  тепло.  Иди  воду  таскать  в  ванну,  чтоб  десять  градусов  было.
    Она  матюкнулась  по-русски:  игла,  мол,  не  лезет  в  мышцу.
  - В  роту  сообщили,  начальству? – спросил  я.
  - Перебьются  пока!  - отрезала  Шмидт. -  В  город  я  звонила,  в  скорую.  А  в  роту  сам  звони.  Отсюда  нельзя;  дуй  на  почту:  там  дежурная  дрыхнет.
    «Старший  сержант  гоняет  лейтенанта, - думал  я  с  досадой,  качаясь в  кабине  летящего  сквозь  снег  грузовика. – Да  ещё  при  рядовых.  Не  очень-то,  не  по  уставу…  Ну,  сейчас  она  царь,  бог  и  воинский  начальник.  Лишь  бы  бойцов  оживила.  А  ведь  она  и  меня  виноватит…»
    Дежурную  мы  разбудили  диким  стуком;  дозвонился  я  до  роты  через  город  и  доложил.
  - Ну,  лейтенант,  моли  бога,  чтобы  под  военный  суд  не  пошёл! – обрадовал  меня  капитан.  И  прокричал  в  телефон:
  - Кто  их  нашёл?  Кому  ящик  водки  будешь  ставить?
  - Вроде  бы  немец,  старик  Клингер.  Не  знаю  пока…  Расспрошу.
  - Вот-вот!  Подробно  всё  расспроси:  объяснительную  сочинять  будешь, - сказал  он  и  бросил  трубку.
    Когда  я  вернулся  к  дому  немца,  во  дворе  уже  стояла  «Реанимационная»,  рядом - Дорошин.  Главный  бригады  медиков  непреклонно  заявил:
  - Посторонним  тут  делать  нечего!  Не  мешайте,  уезжайте  в  часть.  Состояние  солдат  очень  тяжёлое;  но  сделаем  всё  возможное.  Сейчас  готовим  к  эвакуации  в  город.  Звоните;  но  не  раньше  десяти  утра.
   - А…,- начал  я;  но  он  оборвал:
  - Некогда  мне  болтать,  уезжайте!
    Развернулся,  юркнул  в  дом  и  хлопнул  дверью  перед  моим  носом.
    Что  было  делать?  Дорошин – опять  в  кузов;  благо,  Клингер  успел  вынести  ему  тулуп  и  помог  надеть  поверх  бушлата-телогрейки.  Я – в  кабину  и  почти  сразу  в  сон.  И  всю  дорогу  мне  снилось (?),  как  водитель  Некрасов  проклинал  начальника  полкового  автопарка.


5.
    Получил предписание? – спросил  начальник  областной  «пятки»  лейтенанта  Корнеева.  И  после  «так  точно»  продолжил:
  - Ну,  бумаг  у  нас  много,  всё  по  форме;  а  я  по  сущности  поясню.  Район  тебе  под  кураторство  дали  сложнее,  чем  думаешь.  Во-первых,  осевшие  здесь  по  пятьдесят  восьмой  старого  УК.  Во-вторых,  спецпереселенцы  бывшие,  вольгодойчен.  Третье:  зэка  и…  их  охрана.  Формально:  не  твоя  забота;  но  если  границы  своей  службы  будешь  искать,  то  завалишь  дела  непременно.  То  же  и  с  военными.  Так  что  и  с  зонниками  дружи,  и  с  контрразведкой.  Вот  тебе  там  предписали  «содействие  Мальцеву».  А  за  этим  что  стоит?  Ехал  старлей-ракетчик  переводом  на  точку,  гульнул  в  ресторане  соликамском  напоследок;  очнулся – нет  личного  оружия.  А в  тайге  комдивизиона  ему  и  говорит,  мол,  подожди  в  Пермь  докладывать,  я  тебе  найду  твой  ПМ  в  три  дня.  И  по-свойски  с  коньячком  к  начальнику  гарнизона;  на  той  должности  там,  по  старшинству, - подполковник  ВВ.  На  пятый  день  зовут  старлея:  «Выбирай  свой!»  И  выкладывают  перед  ним  три  ПМ  и  даже  два  ТТ  для  понтов.  Да  с  его  номером – ни  одного.  Вот  и  считай,  сколько  здесь  преступлений.  Да,  Мальцу  не  позавидуешь.  Поможешь  ему,  поучишься.
    Теперь  по  немцам.  Система  в  своё  время  много  намудрила  с  ними.  Дров  наломали,  всё  ещё  расхлёбываем.  То  на  север  их,  то  на  юг, к  казахам  и  киргизам.  Разбросать  да  ассимилировать  хотели,  так  не  вышло.  Предписали  тебе  сбор  информации…,  не  спеши,  строго  через  наших  негласных.  Кстати,  там  тебя  встретит  шофёр  Савчук,  он  видел,  как  немчуру  выселяли. Изучи  все  ДФ,  не  смотри,  что  много.  И  не  только  на  немцев,  знай  и  на  всех  русских  умников. 
    Помни,  что в  Соликамске  пять  слоёв:  во-первых,   бывшие  зэки;  во-вторых,  им  сочувствующие;  в-третьих,  охранники,  далее - родичи  охраны;  наконец,  прочие.  Последних – мало,  но  они  и  второй  слой – главные  твои  клиенты.
    И,  наконец,  не  забывай,  что  ты  по  званию  на  две  ступени  выше  армейских.  Никто  этого  правила  не  отменял.  Так  что  веди  себя  как  капитан.  А  с  учётом  шестого  фактора – как  без  пяти  минут  майор.  Ну,  всё,  свободен!
    Корнеев  уже  знал,  что  полковник  любит  брать  в  расчёт  «шестой  фактор».  Унаследовал  он  это  от  своего  учителя  и,  в  свою  очередь,  прививает  молодёжи.  Но  почему  именно  «шестой»?  И  что  вообще  значат  эти  факторы?  Но  не  у  начальства  же  спрашивать….

6.
    - Слышь,  Савчук,  а  правда,  что  ты  по  переселению  немцев  работал,  когда  Гитлер  к  Волге  подходил? – спросил  Корнеев  шофёра  машины,  неторопливо  везущей  его  с  соликамского  вокзала к  общежитию  МВД.
  - Да  я-то  што?  Я  и  тогда  баранку  крутил.  Сам  я  из  тех  мест,  из  Узморья.  Вот  и  пришлось.
  - Странное  название:  что-то  морское…  Узкое  море?
Та  ни, - перешёл  вдруг  на  украинский  язык  водитель,  как  бы  обозначив,  что  разговор  несерьёзный,  не  официальный. – Це  ж  Взморье  по-руськи.  Було  таке  село  у  Запорижському  Приазовьи.  Ось  видкиля  наш  рид;  та  майже  усе  село  на  Волгу  пэрэихало  ще  до  царыци  Катерини.  А  нимцив  Катерина  вже  потим  почала  посэляты,  багато-багато  нимцив.  На   тому  берези,  шо  праворуч – добрих  господарив,  алэ  на  наш,  низькый – дуже  поганых.
  - Чего  так? – удивился  лейтенант  Корнеев.
  - Та  на  наши  земли  скликала  вже  нэ  сама  царица,  а  якись  мазурики  та  шахраи.  Алэ  мы,  украинци,  нэ  злы  люды;  мов,  нехай  вжэ  ци  нимцы  живуть,  тилькы  б  шкоды  нэ  робылы…  Та  без  нас  воны  б  повмыралы,  або  повтикалы  в  Нимеччыну.  Мы  ж  их  навчылы  и  хлиборобству,  и  садочки  розводыты,  и  крыныци  копаты.  Одностайно  проживалы.
  - Ну,  Савчук,  тебя  если  послушать,  так  сплошная  идиллия  получается, - усмехнулся  лейтенант  Корнеев. – Давай  ближе  к  делу,  к  выселению  братских  немцев.  И  чего  ты  сам  «бачил»?
    Водитель  крякнул  с  досады,  но  продолжил:   
  - Алэ  дэсь  в  августи  сорок  пэршого  пишлы  чуткы,  що  нимци  бунтуваты  зибралысь.  Повирыты  в  цэ  було  нибы  нэможлыво,  алэ  колы  дэсант  Гитлэра  спиймалы,  то  яки  вжэ  тут  сумнивы? 
    Спочатку  возыв  я  по  ночах  хлопцив  з  органив;  окружалы  воны  колонии  та  гналы  нимцив  до  Волги.  Потим  усю  скотыну  ихню  забыралы,  мабуть,  для  фронту.  Коровы,  вивцы,  козы  своим  ходом  йшлы;  а  ось  курэй,  гусэй  та  качок  я  вывозыв,  бытых  та  жывых.  Собак  пострилялы.
    В  останню  чэргу  тэхнику  всиляку  зморывся  вывозыты – ох  и  багато  ж  ии  у  тих  нимцив  було.  А  там  вжэ  и  люды  з  навколышних  сил  потяглы  майно;  спочатку  тыхэнько,  по  ночах,  а  потим  и  сэрэд  билого  дня.  Хлопчакы  наши  вси  вэлосипэдамы  обзавэлыся,  жинкы – швэйнымы  машынкамы  «Зингэр»,  у  мужыкив  инструмэнт  добрый  появывся.  Ось  писля  всього  цього  мы  цих  нимцив  и  правда  вознэнавыдилы.
7.
    Каждый  солдат  во  взводе  был  на  счету,  и  потеря  сержанта  и  ефрейтора  заставила  перекраивать  графики  работ  и  расписания  дежурств,  оперативно  латать  дыры  в  организации  службы.  Да  ещё  объяснительная  эта…  Я  сидел  над  писаниной  в  канцелярии  роты  за  приставным  столиком.
  - Счастье  твоё, что  бутылку  водки  нашли  чуток  недопитую, - заметил  капитан.
  - Чуть  початую, - уточнил  я.
    Капитан  молча  вынул  из  тумбочки  поллитровку  и  поставил  на  стол.  В  ней  было  едва  ли  сто  граммов;  да  и  то,  возможно,  сильно  разбавленных.  Вот  и  гадай,  кто  выпил  вещественное  доказательство:  рядовые,  сержанты  или  сам  Косицын.
  - Напирай  на  пьянку,  обман  комвзвода,  саботаж, - посоветовал  комроты.
  - Какой  саботаж? – не  понял  я.
  - А  как  же?!  Они  могли  бы  к  десяти  утра  уже  связь  починить – ведь  в  паре  километров  порыв  был.  Нет  же – гуляли  до  вечера,  а  воинская  часть  без  городского  телефона  сидела.
  _ О,  десять  утра – можно  звонить  насчёт  обмороженных, - подскочил  я  и  потянулся  к  телефону.
  - Не  спеши, - поморщился  Косицын.  Но  я  всё  же  дозвонился  в  горбольницу.
  - Пока  живы, - тускло-устало  сказал  врач. – Но  последствия  ещё  не  ясны.  Менингит,  не  дай  бог…  Да  и  гангрена  возможна…
  - А  можно  с  ними  поговорить?! – возликовал  я  не  от  перспектив  гангрены,  а  от  того,  что  солдатики  всё  же  живы.
  - Нет, - с  явной  неприязнью  отказал  доктор. – Они  сейчас  воют  и  слезами  заливаются.  Кожа  со  щёк  лохмотьями  сходит.  С  Вас  сдирали  кожу  заживо?  До  свидания!
    Я  вспомнил  вздутые  белые  лица-маски  бойцов  в  прихожей  у  Клингера  и  сказал  Косицыну:
  - Да,  жуткое  зрелище – замёрзшие  люди.  Морозы  тут  у  вас – ого-го!...
  - Морозы?  Да  эти  суки  и  среди  лета  гибнут, - ругнулся  капитан. – В  прошлом  июне  у  соседей-ракетчиков  из  дивизиона  убежали  шестеро  в  самоволку  на  ночь.  И  лишь  к  обеду  их  нашли  на  поляне  в  километре  отсюда;  все  жмурики,  и  сивухой  от  них  разит.
  - Да  и  на  гражданке…, - начал  я. – Кстати,  где-то  в  этих  краях  замёрзла  группа  Дятлова,  девять  человек.  Не  слыхали?


(Прошу  прощения  у  читателей,  но  могу  держать  в  открытом  доступе  лишь  эти  20%  текста  согласно  договору  с  издательством)
      http://andronum.com/avtory/borodin-vladimir/


Рецензии
Загадочная и трагическая история группы Дятлова меня всегда интересовала. Читал различные версии, смотрел по ТВ. К сожалению Ваш рассказ обрывается и лишь вносит интригу - что же хотел донести автор до читателя?
С уважением, Валерий.

Валерий Потупчик   09.12.2017 10:36     Заявить о нарушении
Владимир, Ваше письмо получил, но ответить не смог. Все время одно и то же: "введите защитный код" и так до бесконечности.

Валерий Потупчик   12.12.2017 18:09   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.