Мэгги Стивотер. Король-ворон. Глава 17-20

Глава 17

Хоть Генри Ченг и нравился Гэнси, согласие пойти к нему на вечеринку было все равно что частично уступить ему свою власть. Нет, он не чувствовал в Генри никакой угрозы – и Генри, и Гэнси были королями, каждый на своей территории, но встречаться с Генри на его территории напрягало его гораздо сильнее, чем если бы они пересеклись на нейтральных землях академии Эгленби. Четверо ребят из Ванкувера жили за пределами студгородка, в Литчфилд-хаус, и устраивали там неслыханные гулянки. Клуб для избранных. Стопроцентно принадлежащий Генри. Отужинать в сказочной стране означало вынужденно застрять там навсегда или же томиться в ожидании следующего приглашения.

Гэнси не был уверен, что может сейчас позволить себе заводить новых друзей.

Старый особняк Литчфилд-хаус в викторианском стиле располагался в противоположной части города от фабрики Монмут. В сырой, прохладной ночи он поднимался из тумана, ощетинившись башенками и верандами, выставляя на обозрение покрытые лишайником стены и окна, подсвеченные крошечной электрической свечой. Подъездная дорожка была плотно заставлена четырьмя роскошными автомобилями; серебристый «фискер» Генри элегантным призраком парил впереди на обочине, сразу за старым, видавшим виды седаном.

У Блу было ужасное настроение. Что-то явно произошло, пока она была на работе, но все попытки Гэнси выведать у нее правду установили лишь то, что произошедшее не имело отношения ни к нему, ни к вечеринке в тогах. Сейчас она сидела за рулем Чушки, что имело тройное преимущество. Прежде всего, Гэнси не мог представить никого, чье настроение не улучшилось бы за рулем «камаро». Во-вторых, Блу говорила, что ей требовалась практика вождения, а общую машину обитателей дома на Фокс-уэй ей для этого не давали. В-третьих, что немаловажно, Гэнси самым возмутительным образом и навсегда был увлечен этим зрелищем – Блу за рулем его машины. Ронана и Адама с ними не было, так что некому было подловить их на этом кажущемся непристойным занятии.

Он должен был им рассказать.

Гэнси не был уверен, что может себе позволить влюбиться, но все равно влюбился. Ему не совсем был понятен механизм этого явления. Он понимал свои дружеские отношения с Ронаном и Адамом – оба представляли собой качества, которых у него не было и которыми он восхищался; вдобавок, им нравилась та версия него, которую одобрял он сам. О его дружбе с Блу можно сказать то же самое, но здесь было и нечто большее. Чем лучше он узнавал ее, тем больше его охватывали те же ощущения, которые он испытывал, плавая в бассейне. Все эти диссонирующие версии него просто-напросто исчезали. Оставался только Гэнси, здесь и сейчас, здесь и сейчас.

Блу остановила Чушку у знака тихой зоны на углу напротив Литчфилд-хауса, оценивая имеющиеся в наличии места для парковки.

– Пфф, – произнесла она недовольным тоном, рассматривая дорогие автомобили.
– Что?
– Я забыла, что он _настолько_ мальчик из Эгленби.
– Нам необязательно туда идти, – намекнул Гэнси. – Мне просто надо заглянуть в дверь, чтобы сказать ему спасибо за приглашение, и только.

Они оба посмотрели на стоявший через дорогу от них дом. Гэнси подумал, что чувствует себя некомфортно, собираясь нанести бесцельный визит группе школьников, которую знал вдоль и поперек, и этот дискомфорт был нетипичен для него. Он уже собирался было признать это вслух, когда открылась входная дверь. Темноту разрезал светившийся желтым прямоугольник, будто открылся портал в другое измерение, и на крыльцо вышел Юлий Цезарь. Он помахал рукой пассажирам «камаро» и выкрикнул:
– Эй-эй-эй, Дик Гэнси!

Это был не Юлий Цезарь, разумеется; это был Генри в тоге.

Брови Блу взлетели вверх и исчезли под челкой:
– Ты что, собираешься надеть _это_?

Похоже, вечер будет кошмарным.

– Разумеется, нет, – возразил Гэнси. Теперь, когда он увидел тогу собственными глазами, перспектива нацепить ее выглядела более реальной, чем ему хотелось бы. – Мы ненадолго.
– Паркуйтесь за углом, только не побейте машины! – прокричал Генри.

Блу объехала квартал, успешно избежала столкновения с белой кошкой и медленно, но довольно сносно припарковалась параллельно, даже при том, что Гэнси не сводил с нее глаз; и даже при том, что ремень гидроусилителя руля отчаянно скрежетал, протестуя против такого обращения.

Хотя Генри знал, что парковка не займет у них много времени, он все же ушел обратно в дом, чтобы снова открыть дверь, когда они позвонят, и предстать во всем своем великолепии. Он закрыл за ними дверь, запечатывая их в душноватом воздушном кармане, пахнувшем чесноком и розами. Гэнси ожидал увидеть катающихся на люстрах или валявшихся в лужах спиртного учеников, и хоть он и не жаждал лицезреть подобное, разница между ожидаемым и действительным слегка обескуражила его. Внутри было чисто убрано; темный холл, увешанный зеркалами в узорчатых рамах и заставленный хрупкой антикварной мебелью, тянулся куда-то вглубь слабо освещенного дома. Это совершенно не было похоже на место, где проводились вечеринки, скорей, напоминало учреждение, где старые леди могли умереть и где их никто не найдет, пока соседи не учуют странный запах. Дом определенно шел вразрез со всеми представлениями Гэнси о Генри.

Вдобавок, здесь было очень тихо.

Гэнси в голову вдруг пришла ужасная мысль, что, возможно, вечеринка состояла лишь из Генри и их двоих в тогах в вычурно обставленной гостиной.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – сказал им Генри, словно они с Гэнси не виделись буквально несколько минут назад. – Вы случайно не сбили кошку?

Он очень внимательно отнесся к своей внешности сегодня. Его тога была завязана замысловатым узлом – куда более замысловатым, чем галстуки Гэнси, а уж Гэнси знал множество галстучных узлов. На запястье у него были самые шикарные хромированные часы, которые Гэнси когда-либо видел, а уж Гэнси повидал множество хромированных предметов. Его черные волосы торчали вверх безумными шипами, а уж Гэнси повидал множество подобных причесок.

– Мы увернулись в одну сторону, а кошка – в другую, – кратко доложила Блу.
– Крошка Венди пришла! – воскликнул Генри, словно заметил ее только сейчас. – Я на всякий случай погуглил женские тоги, если ты вдруг придешь. Отличная работа с кошкой. Миссис Ву отравила бы нас во сне, если бы вы сбили ее. Как, ты говорила, тебя зовут?
– Блу, – ответил Гэнси. – Блу Сарджент. Блу, ты помнишь Генри?

Они внимательно осмотрели друг друга. На предыдущей кратковременной встрече Генри удалось глубоко оскорбить Блу, ненароком объявив себя ничтожеством. Гэнси в общем понимал, что Генри непрестанно и ужасающе насмехался над собой, поскольку, не делай он этого, он бы врывался в помещения и опрокидывал столы на сидевших за ними людей. Тем не менее, Блу определенно считала его всего лишь неоперившимся князьком Эгленби. А уж при ее нынешнем настроении…

– Я помню, – холодно произнесла она.
– Не самый радостный момент моей жизни, – признал Генри. – Но мы с моей машинкой уже помирились.
– У него электрокар, – тонко подметил Гэнси на случай, если Блу не заметила проявленного таким образом бережного отношения Генри к природе. Блу прищурилась, глядя на Гэнси:
– Вообще-то, отсюда в Эгленби можно ездить на велосипеде.

Генри поднял палец:
– Точно, точно. Но для меня очень важно следовать правилам безопасной езды, а производители еще не придумали шлем, в который поместилась бы моя прическа, – он повернулся к Гэнси. – Ты не видел Ченга-второго?

Гэнси не очень-то знал Ченга-второго – его имя на самом деле было Генри Бродвей, и он получил такое прозвище не потому, что был вторым студентом в Эгленби по фамилии Ченг, а потому что был скорее вторым Генри – помимо единственного, что еще было о нем известно: он мастерски смешивал энергетические напитки, придававшие его чрезмерно рискованным выходкам еще больше безумия.

– Нет, если только он не купил себе «тойоту камри», пока я не видел.

Эти слова вызвали у Генри веселый смех, словно Гэнси упомянул тему, которую они обсуждали в прошлый раз.

– Это машина миссис Ву, нашей крохотной домовладелицы. Она где-то в доме. Проверьте свои карманы, она может быть там. Иногда она проваливается в щели между половицами – эти большие старые дома так небезопасны. А где Линч и Пэрриш?
– Оба заняты, увы.
– Поразительно. Я знал, что президент не всегда согласовывает свои действия с Конгрессом и Верховным судом, но не думал, что доживу до этого дня.
– Кто еще будет? – поинтересовался Гэнси.
– Только наша привычная тусовка, – ответил Генри. – Никто не хочет видеть случайного знакомого, завернутого в простыню.
– Со мной ты незнаком, – напомнила ему Блу. По ее лицу невозможно было угадать, что она думает. Но точно ничего хорошего.

В конце холла открылась дверь, и в проеме показалась крошечная азиатка со стопкой свернутых простыней в руках. Лет ей могло быть сколько угодно.

– Здравствуйте, тетушка, – сладко пропел Генри. Она бросила на него неприязненный взгляд, прежде чем исчезнуть через другую дверь. – Бедняжку миссис Ву изгнали из Кореи за мерзкий характер. Она обладает всей прелестью химического оружия.

Гэнси уже понял, что в Литчфилд-хаус явно жила какая-то важная персона, но решил не вдаваться в дальнейшие размышления. Правила вежливости подсказывали, что ему следовало бы принести цветы или какую-нибудь еду на вечеринку.
– Может, нужно было что-нибудь принести для нее? – запоздало спросил он.
– Для кого?
– Для твоей тети.
– Нет, за нее отвечает Райанг, – отмахнулся Генри. – Пойдемте, пойдемте в дом. Кох наверху, составляет список имеющихся напитков. Вам необязательно напиваться, но я собираюсь это сделать. Вроде бы я не слишком буйствую, когда напьюсь, но иногда ударяюсь в филантропию. Я предупредил, если что.

Теперь на лице у Блу было написано надлежащее осуждение – примерно на две отметки жестче, чем ее обычное выражение, и всего на одну, отличавшую ее от Ронана. Гэнси начинал подозревать, что эти два мира совершенно не поладят между собой.

Раздался оглушительный грохот, когда в еще одну дверь ввалились Ченг-второй и Логан Рузерфорд, увешанные пластиковыми пакетами. Рузерфорду хватило ума, чтобы придержать рот на замке, но Ченг-второй так и не овладел этим навыком. Увидев Блу, он воскликнул:
– Срань господня, у нас что, будут девчонки?

Блу, стоявшая рядом с Гэнси, словно стала в четыре раза выше; пространство моментально обратилось в звуконепроницаемый вакуум в ожидании взрыва.

Вечер и впрямь будет кошмарный.


Глава 18

На часах было 6:21.

Нет, они показывали 8:31. Ронан поначалу не разглядел часы на приборной панели как следует.

И небо, и деревья, и дорога – все было черным. Он остановился у обочины перед домом, где жил Адам. Его квартирка располагалась над офисом католической общины святой Агнес – неожиданная комбинация, объединившая большинство объектов поклонения Ронана в одном здании. Ронан, по обыкновению игнорировавший свой телефон, пропустил звонок от Адама несколькими часами ранее. Голосовое сообщение было кратким: «Если ты не идешь к Ченгу с Гэнси, ты не мог бы помочь мне с Кэйбсуотером?»

Ронан не пошел бы к Генри Ченгу ни при каких обстоятельствах. Все эти улыбки и активизм вызывали у него стойкую аллергию.

Ронан совершенно определенно пойдет к Адаму.

Он выбрался из своей БМВ, цыкнул на Чейнсо, чтобы она перестала клевать шов на обивке пассажирского сиденья, и просканировал взглядом площадку перед церковью, ища трехцветную «хондайоту». Она стояла на месте; двигатель был выключен, но фары еще горели. Адам присел на асфальте перед ней, немигающим взглядом уставившись прямо в источник света. Его растопыренные пальцы и ступни упирались в асфальт так, словно он приготовился бежать дистанцию и ждал сигнального выстрела. Перед ним были разложены три карты таро. Адам заранее вытащил из машины один из ковриков, чтобы можно было присесть на землю, не запачкав форменные брюки. Если объединить эти две вещи – непостижимость и практичность – то тогда наверняка приблизишься к пониманию сущности Адама Пэрриша.

– Пэрриш, – позвал Ронан. Адам не отреагировал. Его зрачки смотрели в другой мир, будто крохотные камеры. – Пэрриш.

Одна рука Адама протянулась по направлению к ноге Ронана. Пальцы дернулись в жесте, говорившем "не мешай мне" при абсолютной скудости движения.

Ронан скрестил руки на груди и стал ждать, рассматривая Адама. Его высокие скулы, его светлые брови, его прекрасные руки, залитые яростным светом фар. Он особенно хорошо запомнил форму рук Адама: его по-мальчишески неловко выпиравший большой палец; проступавшие под кожей дороги вен; крупные костяшки, подчеркивавшие длину пальцев. В своих мечтах Ронан брал эти пальцы в рот.

Его чувства к Адаму были подобны нефтяному разливу; он позволил им разлиться от края и до края, и теперь в этом океане не было ни одного проклятого места, которое не вспыхнуло бы огнем, урони он туда зажженную спичку.

Чейнсо, с любопытством раскрыв клюв, порхнула к разложенным на земле картам таро и нахохлилась, когда Ронан молча погрозил ей пальцем. Линч наклонил голову, чтобы рассмотреть карты. На одной – что-то в пламени, на другой – что-то с мечом. И Дьявол. Одно это слово вызвало в его памяти тысячу образов. Покрасневшая кожа, солнечные очки в белой оправе, перепуганные глаза его брата Мэтью в багажнике автомобиля. Ужас и стыд одновременно, достаточно сильные, чтобы захотелось проблеваться. Ронан с тревогой вспомнил свои недавние кошмары.

Пальцы Адама напряглись, а затем он сел на землю. Он моргнул, и еще раз моргнул, слегка касаясь уголка глаза кончиком безымянного пальца. Этого, похоже, было недостаточно, поэтому он потер глаза обеими руками, пока они не начали слезиться. Наконец, он поднял голову, чтобы посмотреть на Ронана.

– Фары? Жестко, Пэрриш.

Ронан протянул руку; Адам принял ее. Ронан рывком поднял его на ноги, думая только о своей ладони, прижатой к его ладони, большой палец к большому пальцу, ощущении его запястья под пальцами – а затем Адам оказался лицом к лицу с ним, и Ронан отпустил его руку.

Океан пылал.

– Что за фигня у тебя с глазами? – спросил он Адама. Зрачки Пэрриша все еще были сужены.

– Я не сразу возвращаюсь, требуется какое-то время.
– Вот стремный ублюдок. А причем тут Дьявол?

Адам уставился на темные витражи церкви. Частично он все еще пребывал в царстве, увиденном им в свете фар.
– Я не могу понять, что он пытается мне сказать. Он словно держит меня на расстоянии вытянутой руки. Мне надо найти способ погрузиться глубже, но кто-то должен наблюдать за мной на случай, если я уйду слишком далеко от своего тела.

Естественно, в данном случае этот кто-то – Ронан.

– Что ты пытаешься выяснить?

Адам описал происшествие с глазом и рукой тем же ровным тоном, которым обычно отвечал в классе. Он позволил Ронану наклониться к нему ближе, чтобы тот сравнил оба его глаза – так близко, что Ронан ощутил его дыхание на своей щеке – а также дал ему рассмотреть свою ладонь. В последнем не было острой необходимости, и оба это знали, но Адам внимательно следил за Ронаном, пока тот легко проводил пальцами вдоль линий на ладони.

Это было похоже на пограничье между сновидением и сном. Идеальное сочетание – когда достаточно крепко заснул, чтобы видеть сны, но при этом достаточно бодрствуешь, чтобы по-прежнему помнить о своих желаниях.

Он понял, что Адам уже разгадал его чувства. Но он не знал, сможет ли сойти с острия ножа, по которому ходил все это время, и при этом не уничтожить все, что он имел.

Адам неотрывно смотрел в глаза Ронану, когда тот выпустил его руку:
– Я пытаюсь найти источник того, что нападает на Кэйбсуотер. Я могу лишь предположить, что это то же самое, что напало на то черное дерево.
– Я тоже об этом думал, – признал Ронан. Проведенный в Барнсе день был отмечен снами, от которых он поспешно заставил себя пробудиться.
– Правда? И поэтому ты выглядишь так, словно побывал в аду?
– Спасибо, Пэрриш. Мне тоже нравится твое лицо, – он кратко описал схожесть между заболевшим деревом и собственными распадавшимися снами, решив не упоминать свои душевные терзания по поводу содержания снов и пытаясь замаскировать имеющийся у него куда более серьезный секрет большим количеством нецензурных слов. – Поэтому я больше не собираюсь ложиться спать.

Прежде чем Адам успел ответить, их внимание привлекло какое-то движение в небе. Меж темных деревьев, росших вдоль соседних улиц, порхало странное светлое нечто. Какое-то чудовище.

Чудовище Ронана.

Его ночной ужас-альбинос редко покидал защищенные поля Барнса, а уж если покидал, то только для того, чтобы следовать за Ронаном. Не как верный пес, но скорей как легкомысленная, беспокойная, мечущаяся кошка. Сейчас он целеустремленно летел по улице прямо к ним, никуда не сворачивая. В лилово-черном пространстве он был столь же заметен, как дым, едва таща по воздуху свои рваные крылья и свисавшие с его тела ошметки кожи. Хлопанье его крыльев можно было сразу выделить среди всех прочих звуков: ту-дум ту-дум ту-дум. Чудище разинуло оба своих клюва, задрожавших в яростном вопле, неслышном для человеческого уха.

Ронан и Адам запрокинули головы, глядя на него. Ронан выкрикнул:
– Эй! Ты куда это собрался?

Но монстр пронесся над ними, даже не остановившись. Он летел в горы. Эта мерзкая гадина когда-нибудь схлопочет пулю от какого-нибудь перепуганного фермера, подумалось Ронану. Он понятия не имел, с чего вдруг переживает об этой твари. Может, потому, что чудище как-то спасло ему жизнь.

– Вот стремный ублюдок, – повторил Ронан. Адам нахмурился, провожая чудовище взглядом, а затем спросил:
– Который час?
– 6:21, – ответил Ронан, и Адам снова нахмурился. – Нет, 8:40. Я неправильно прочел время.
– Значит, время еще есть, если это недалеко.

Адам Пэрриш всегда думал о своих ресурсах: деньги, время, сон. Даже если в спину ему будут дышать сверхъестественные угрозы, Ронан знал, что Адам будет дергаться из-за всего этого, ведь на следующий день снова нужно идти в школу. Именно так он и выживал.

– Куда мы едем?
– Понятия не имею. Я хочу попытаться выяснить, где находится этот дьявол, но не знаю, смогу ли я заниматься ясновидением на ходу. Жаль, что я не могу одновременно ясновидеть и вести машину, но это невозможно. Я просто хочу отвести свое тело туда, куда ему приказывает идти сознание.

Над головой загудел и потух фонарь. Дождь прекратился несколько часов назад, но воздух все еще был пронизан статикой, словно перед грозой. Ронан все гадал, куда же это полетел его ночной ужас.
– Ладно, чародей, но если я буду вести машину, пока ты будешь в отключке, как я узнаю, куда ехать?
– Я постараюсь оставаться в сознании достаточно, чтобы тебе подсказать.
– А это возможно?

Адам пожал плечами; в эти дни определения возможного и невозможного вполне поддавались более обширной трактовке. Он наклонился и предложил Чейнсо руку. Она вспрыгнула на нее, хлопая крыльями, чтобы удержать равновесие – рукав, за который она зацепилась, сползал под ее весом – и запрокинула голову назад, когда Адам нежно погладил тонкие перышки вокруг ее клюва.
– Никогда не узнаешь, пока не попробуешь, – сказал он. – Ты в деле?

Ронан позвенел ключами от машины. Словно у него когда-нибудь могло возникнуть нежелание куда-то ехать. Он мотнул головой в сторону «хондайоты»:
– Ты что, даже не запираешь свою говнотачку?
– Нет смысла, – ответил Адам. – В нее все равно уже вламывались хулиганы.

Пресловутый хулиган растянул губы в ухмылке.

Они отправились в путь.


Глава 19

Адам вздрогнул от звука захлопывающейся дверцы и проснулся.

Он сидел в своей ужасной крошечной машине… а почему он, собственно, в ней сидит?

Место пассажира рядом занимала Персефона, ее светлые волосы пенным облачком обрамляли лицо, ниспадая на сиденье водителя. Она аккуратно поставила ящик с инструментами, ранее стоявший на сиденье, на пол у своих ног.

Адам прищурился, глядя на бесцветный рассвет за окном – неужели уже день? Глаза все еще щипало от переутомления. Ему казалось, что прошло всего несколько минут, как он вышел с ночной смены на фабрике. Дорога до дома казалась ему слишком тяжким испытанием, если не подремать хотя бы пару минут. Впрочем, сейчас легче не стало.

Он не мог понять, действительно ли Персефона здесь. Вероятно, да: ее волосы щекотали кожу на его руке.

– Достань карты, – велела она ему привычным негромким голосом.
– Что?
– Время для урока, – мягко добавила она.

Его усталый мозг был ему плохой опорой; все это казалось ему не совсем настоящим.

– Персефона… я… я слишком устал, чтобы думать.

Едва видимый утренний свет выхватил из темноты ее скрытую улыбку:
– Именно на это я и рассчитываю.

Когда он потянулся за картами, роясь в дверном пенале, где обычно держал их, до него внезапно дошло.

– Ты мертва.

Она согласно кивнула.

– Это воспоминание, – добавил он.

Она снова кивнула. Теперь все встало на свои места. Он блуждал по воспоминанию об одном из своих первых уроков с Персефоной. Цель этих уроков всегда была одна и та же: выйти за пределы сознательного разума. Открыть в себе бессознательное. Оттуда перейти в коллективное бессознательное. Отыскать нити, связывавшие всех и вся. Промыть и повторить. В самом начале он не мог пройти даже первые два уровня. На каждом занятии он безуспешно пытался уйти от собственного конкретного мышления.

Пальцы Адама царапнули дно пустого дверного пенала. Знание о том, где хранились карты в его воспоминании, противоречило знанию о том, где он хранил их сейчас. Это окно начало протекать после смерти Персефоны, и теперь он держал карты в бардачке, чтобы они не намокали.

– Зачем ты здесь? Это сон? – спросил он, затем быстро поправился. – Нет. У меня сеанс ясновидения. Я что-то ищу.

И внезапно он оказался в машине один.

Он не просто был один, но сидел на пассажирском сиденье, там, где сидела она, и в руке у него была карта таро. Рисунок на карте был едва разборчив и слегка напоминал горку шершней, хотя, вообще-то, это могло быть и лицо. Неважно. Что он искал? Было трудно лавировать в пространстве между сознательным и бессознательным. Если сосредоточишься слишком сильно – выйдешь из медитации. Если слишком слабо – забудешь, зачем занялся этим.

Он позволил своему разуму чуть приблизиться к текущему моменту. В сознание просочился электронный бит, напоминая ему о том, что его тело находилось в машине Ронана. В том, другом месте сразу было видно, что эта музыка была звучанием души Ронана. Изголодавшаяся и умоляющая, она нашептывала о мрачных закоулках, древних местах, огне и сексе.

Адам зацепился за этот пульсирующий бит и память о близости Ронана. Дьявол. Нет, демон. Поначалу в голове у него было пусто, но знание вдруг возникло само по себе.

"На север", - велел он.

Все вокруг было окружено сияющим белым ореолом. Он был до того ярким, что становилось больно глазам; Адаму пришлось отвести взгляд и смотреть только вперед. Некая отдаленная его часть, та, что содрогалась от электронного бита, внезапно вспомнила, что это был свет от автомобильной зарядки для телефона. Эта часть его мозга еще достаточно пребывала в сознании, чтобы он мог шепотом давать указания Ронану, куда ехать.

"Поверни направо".

В его оглохшем ухе шелестел Кэйбсуотер. Он шептал ему о расчленении, об отречении, о насилии, о небытии. Шаг назад и неверие в собственные силы, лживое обещание чего-то, что наверняка позднее причинит тебе боль, твердая уверенность, что ты пострадаешь и наверняка заслужил это. Демон, демон, демон.

"Вперед-вперед-вперед".

Где-то по ночной трассе мчалась темная машина. Руль сжимала чья-то рука, на запястье болтались кожаные браслеты. Грейуорен. Ронан. В этом сновиденном пространстве все времена слились воедино, и Адам внезапно заново пережил момент, когда Ронан протянул ему руку, чтобы помочь подняться с земли. Физические ощущения, лишенные контекста, были подобны сверхновой: острый обжигающий импульс от контакта кожи с кожей; мягкий шелест браслетов по запястью Адама; внезапный привкус возможности…

Его сознание заливал этот пронзительный белый свет.

Чем глубже Адам проникал сквозь музыку и темноту, окруженную белым ореолом, тем ближе подбирался к скрытой истине о Ронане. Она пряталась в обыденных вещах, о которых Адаму уже было известно – все то, что ему удалось подсмотреть сквозь сотканный из мыслей лес. На мгновение Адаму показалось, что он почти понял кое-что о Ронане, и о Кэйбсуотере… о Ронане-и-Кэйбсуотере… но знание тут же ускользнуло. Он бросился вдогонку, все глубже погружаясь в материю мыслей Кэйбсуотера. Теперь Кэйбсуотер бомбардировал его образами: лоза, душившая дерево, злокачественное образование, расползающаяся гниль.

Внезапно Адам осознал, что демон был _внутри_.

Он чувствовал, как демон наблюдает за ним.

"Пэрриш".

Его _видели_.

"ПЭРРИШ".

Что-то коснулось его руки.

Он моргнул. Перед глазами стоял только белый ореол, а затем он моргнул снова, и ореол превратился в колечко подсветки на зарядке для телефона, воткнутой в прикуриватель.

Машина не двигалась – похоже, остановилась совсем недавно. В свете фар все еще курилась пыль. Ронан хранил абсолютное молчание и не шевелился, держа сжатую в кулак руку на рычаге переключения передач. Музыку он выключил.

Когда Адам бросил на него взгляд, Ронан, сжав зубы, все так же смотрел сквозь лобовое стекло.

Пыль улеглась, и Адам, наконец, увидел, куда привез их обоих.

Он вздохнул.

Эта сумасшедшая езда в холодной ночи и подсознание Адама привели их не к какому-нибудь месту катастрофы в Кэйбсуотере, и не к какому-нибудь развалу камней на силовой линии, и даже не к источнику угрозы, виденной Адамом в ослепительном свете фар. Вместо этого Адам, освободившись от оков разума и вольно перемещаясь в его пределах с четкой целью обнаружить демона, привел их обратно в трейлерный парк, где еще жили его родители.

Ни один из них не проронил ни слова. В трейлере горел свет, но в окнах не было видно силуэтов. Ронан не выключил фары, так что они светили прямо на фасад трейлера.

– Для чего мы здесь? – спросил он.
– Не тот дьявол, – тихо ответил Адам.

Прошло совсем немного времени с момента рассмотрения судебного иска, поданного им против отца. Он знал, что Ронан пылает праведным гневом и не согласен с вердиктом: Роберт Пэрриш, в глазах судьи нарушивший закон впервые, отделался лишь штрафом и испытательным сроком. Чего Ронан не мог понять, так это того, что победа Адама заключалась не в наказании. Адаму не было нужды отправлять отца в тюрьму. Он просто хотел, чтобы кто-нибудь со стороны посмотрел на эту ситуацию и подтвердил, что, да, было совершено преступление. Адам не придумывал его, не провоцировал и не заслуживал этого. В бумагах, полученных им в суде, так и было сказано. Роберт Пэрриш – виновен. Адам Пэрриш – свободен.

Ну, почти. Он все еще был здесь и смотрел на трейлер; сердцебиение глухими ударами отдавалось где-то в животе.

– Для чего мы здесь? – повторил Ронан.

Адам тряхнул головой, все еще не спуская глаз с трейлера. Ронан не выключил фары, и Адам знал, что отчасти тот надеется, что Роберт Пэрриш подойдет к двери посмотреть, кто приехал. Где-то в глубине души Адам и сам на это надеялся, но это было похоже скорей на нервное ожидание в кабинете стоматолога, когда тебе вот-вот вырвут зуб, и ты наконец-то оставишь эту проблему позади.

Он чувствовал, что Ронан смотрит на него.

– Для чего, – спросил Ронан в третий раз, – мы приперлись в это гребаное место?

Но Адам не ответил, потому что дверь открылась. На пороге стоял Роберт Пэрриш, свет фар заливал его лицо, лишая его практически всех эмоций. Но Адаму и не нужно было видеть его лицо, поскольку почти все чувства и эмоции отца отражались в позе. Его расправленные плечи, наклон головы, изгибы рук, переходящие в тупые капканы кулаков. Адам понял, что отец узнал машину, и совершенно точно знал, что тот чувствует. В душе Адама волной поднялся страх, не имевший ничего общего с его сознательными мыслями. Кончики пальцев онемели от взрыва болезненного адреналина, хотя мозг Адама не приказывал телу производить его. Его сердце пронзили будто шипами.

Отец Адама просто стоял и смотрел. А они сидели в машине и глядели в ответ. Ронан напрягся, словно скрученная пружина, и уже начинал закипать, опуская руку на дверцу.

– Не надо, – попросил Адам.

Но Ронан лишь нажал кнопку, и затемненное стекло с шипением поползло вниз. Ронан оперся локтем о край дверцы и продолжал смотреть наружу. Адам знал, что Ронан полностью осознаёт, насколько угрожающе он может выглядеть, и сейчас, уставившись на Роберта Пэрриша через грязноватую площадку, там и сям покрытую темной травой, он абсолютно не собирался смягчаться. Взгляд Ронана Линча – змея на тротуаре, прямо у тебя под ногами. Спичка, оставленная на твоей подушке. Как будто сжимаешь губы и пробуешь собственную кровь на вкус.

Адам тоже посмотрел на отца, но взгляд его был пустым. Адам был здесь, и он был в Кэйбсуотере, и одновременно – в трейлере. С легким любопытством он отметил, что не может сейчас мыслить внятно, но, даже зафиксировав этот факт, он продолжал существовать в трех параллельных реальностях.

Роберт Пэрриш не двигался.

Ронан сплюнул в траву – праздно и без всяких угроз. Затем он отвернулся, расплескивая сочившееся из машины презрение, и молча поднял стекло.

В салоне было тихо. Так тихо, что при первом же дуновении ветра они услышали шуршание сухих листьев, зацепившихся за колеса.

Адам коснулся запястья – там, где обычно были его часы, и сказал:
– Я хочу поговорить с Сироткой.

Ронан наконец-то посмотрел на него. Адам ожидал увидеть в его глазах горючее и гравий, но вместо этого на лице у него застыло выражение, которое Адам не мог припомнить, задумчивое и оценивающее; этакая более целеустремленная и утонченная версия Ронана. Ронан повзрослевший. Это вызвало у Адама такое странное ощущение… он не мог понять. У него было недостаточно информации, чтобы понять, что он чувствует.

Машина сдала назад. Из-под колес взметнулись грязь и угроза.

– Хорошо, – ответил Ронан.



Глава 20

Вечеринка в тогах оказалась отнюдь не кошмарной.

Наоборот, все обернулось просто чудесно.

И было так: парни из Ванкувера, одетые в простыни и вальяжно развалившиеся на покрытой такими же простынями мебели в гостиной, и вокруг все черно-белое – черные волосы, белые зубы, черные тени, белая кожа, черный пол, белый хлопок. Гэнси знал всех присутствующих: Генри, Ченг-второй, Райанг, Ли-в-квадрате, Кох, Рузерфорд, Больной Стив. Но здесь они были совсем другими. В школе – управляемые, тихие, невидимые, идеальные ученики академии Эгленби из числа  Здесь они сутулились. В школе они всегда держали осанку. Здесь – они злились. Они не могли позволить себе злиться в школе. Здесь – они громко разговаривали. В школе они не разрешали себе повышать голос.

И было так: Генри водил Гэнси и Блу на экскурсию по дому, а остальные шли следом за компанию. Одной из особенностей академии Эгленби, всегда привлекавшей Гэнси, было ощущение одинаковости, непрерывности, традиционности и постоянства. Там время прекращало свой бег… а если и нет, то это не имело значения. Там всегда были ученики, и всегда будут; они составляли часть чего-то более грандиозного. Но в Литчфилд-хаусе все было наоборот. Было невозможно не заметить, что каждый из этих ребят происходил из других мест, так непохожих на Эгленби, и вскоре отправится в новую жизнь, тоже совершенно непохожую на Эгленби. По дому были разбросаны книги и журналы, не предназначавшиеся для школы; на экранах открытых ноутбуков – игры и новостные сайты. На дверях висели вешалки с костюмами, которые надевались достаточно часто, чтобы постоянно быть под рукой. Мотоциклетные шлемы валялись среди старых посадочных талонов и стопок сельскохозяйственных журналов. У мальчишек из Литчфилд-хауса уже была своя жизнь. У них было прошлое, постоянно напоминавшее о себе. Гэнси почувствовал себя довольно странно, будто заглянул в кривое зеркало в комнате смеха. Все черты искажены, но цвета те же.

И было так: Блу, балансируя на грани обиды, говорила: «Я никак не пойму, почему ты постоянно говоришь такие ужасные вещи о корейцах. О себе». И Генри отвечал: «Потому и говорю, чтобы никто другой не успел это сказать. Это единственное, что я могу сделать, чтобы хоть иногда переставать злиться». И внезапно Блу подружилась с ванкуверской тусовкой. Казалось невероятным, что они приняли ее вот так просто, и что она так быстро сбросила свою покрытую шипами защитную оболочку, но это произошло. Гэнси был свидетелем момента, когда это случилось. В теории она кардинально отличалась от них. На практике – она была точно такой же, как они. Парни из Ванкувера были непохожи на весь прочий мир, и именно этого они добивались. Голодные взгляды, голодные улыбки, изголодавшееся будущее.

И было так: Кох продемонстрировал, как превратить простыню в тогу, и отправил Блу и Гэнси в захламленную спальню переодеваться. Гэнси вежливо отвернулся, пока девушка раздевалась, а затем настал черед Блу отворачиваться – если она, конечно, это сделала. Плечо Блу, и ее ключица, и ноги, и шея, и ее смех-ее смех-ее смех. Он не мог отвести от нее взгляд, и здесь это тоже не имело значения, поскольку всем было наплевать, что они вместе. Здесь он мог потихоньку играть ее пальцами, когда они стояли рядом, она могла прижаться щекой к его обнаженному плечу, он мог игриво обвить ногой ее ногу, а она внезапно обнимала его за пояс. Здесь он никак не мог насытиться ее смехом.

И было так: К-поп и опера, и хип-хоп, и популярные баллады восьмидесятых, гремевшие из колонок компьютера Генри. Ченг-второй словил безумный кайф и рассказывал всем о своих планах, как улучшить экономику в южных штатах. Генри напился, но не буянил и дал Райангу уломать его на партию в бильярд, которую они играли прямо на полу, пользуясь палками для лакросса и мячами для гольфа. Больной Стив крутил кино на домашнем проекторе с выключенным звуком, чтобы все могли предложить собственную, гораздо более продвинутую озвучку.

И было так: в воздухе определенно запахло будущим, и Генри затеял тихую, пьяную беседу о том, не хочет ли Блу поехать с ним в Венесуэлу. Блу так же тихо отвечала, что она, разумеется, хочет, очень хочет, и Гэнси слышал томление в ее голосе – словно это его самого показывали в разрезе, словно она отражала его собственные чувства, и это было невыносимо. «А мне нельзя с вами?» – спрашивал Гэнси. – «Да, можешь встретить нас там на крутом самолете», – ответил Генри. – «Пусть тебя не вводит в заблуждение его аккуратная причесочка, – встревала Блу. – Гэнси пойдет в пеший поход, запросто». И пустота в сердце Гэнси наполнялась теплом. Здесь его знали.

И было так: Гэнси спускался по лестнице на кухню, Блу поднималась, и они встретились посредине. Гэнси сделал шаг в сторону, пропуская ее, но потом передумал. Он поймал ее за руку и притянул к себе. Под тонкой хлопковой тканью трепетало ее теплое живое тело. Он, теплый и живой, так же затрепетал под собственной тогой. Рука Блу скользнула по его обнаженному плечу, ее ладонь легла ему на грудь, растопыренные пальцы впились в кожу.

– Я думала, у тебя на груди больше волос, – шепнула она.
– Извини, что разочаровал. Но на ногах их у меня выросло предостаточно.
– У меня тоже.

И было так: они бессмысленно смеялись, уткнувшись друг в друга, баловались, пока баловство не перестало быть невинным, и Гэнси остановился, когда его губы оказались в опасной близости от ее губ; и Блу остановилась, когда ее живот оказался тесно прижат к животу Гэнси.

И было так: Гэнси сказал:
– Ты мне очень сильно нравишься, Блу Сарджент.

И было так: улыбка Блу – чуть кривая, искажавшая черты, нелепая и растерянная. В уголках ее губ пряталось счастье, и хотя ее лицо было в нескольких сантиметрах от лица Гэнси, она все равно не сдержала это счастье и плеснула им в него. Кончиком пальца она тронула его щеку – там, где на ней образовывалась ямочка, когда он улыбался, а затем они взялись за руки и поднялись по лестнице вместе.

И было так: этот единственный и неповторимый момент, когда Гэнси впервые осознал, каково это – быть полноценным участником своей собственной жизни.


Рецензии