Мэгги Стивотер. Король-ворон. Глава 12-16

Глава 12

Следующее утро выдалось чрезмерно солнечным и жарким.

Гэнси и Адам стояли у двойных дверей школьного театра имени Глэдис Франсин Моллин Райт, чинно скрестив руки. Им достались обязанности билетеров – ну, вообще-то, только Адаму, но Гэнси добровольно вызвался заменить Бранда на месте второго билетера. Ронана и след простыл. Внутри у Гэнси потихоньку кипело раздражение.

– День ворона, – провозгласил директор Чайлд, – это не просто день гордости за нашу школу. Ведь мы каждый день гордимся ею, не так ли?

Он стоял на сцене. Вокруг все уже начинали потеть, но только не он. Он был похож на тощего, но выносливого ковбоя-погонщика скота; его кожа напоминала изъеденную солнцем поверхность стены каньона. Гэнси давно подозревал, что Чайлд впустую растрачивал здесь свои истинные таланты. Засунуть человека с такими способностями к выживанию в светло-серый костюм и галстук – значит, прощелкать возможность посадить его на лошадь и нацепить на него глубокую широкополую шляпу.

Адам бросил на Гэнси понимающий взгляд и одними губами произнес: "йиии-хо!" Они ухмыльнулись и отвернулись друг от друга, чтобы не рассмеяться. Взгляд Гэнси остановился на Генри Ченге и его компании из Ванкувера – они сидели все вместе в самом дальнем ряду. Словно ощутив на себе его внимание, Генри обернулся через плечо. Поднял брови. Гэнси стало неуютно, когда он вспомнил, что Генри заметил Сиротку в багажнике его машины. Где-то в обозримом будущем он может потребовать объяснений, отговорок или лжи.

– … для этого Дня ворона, – настаивал Чайлд.

Обычно Гэнси нравился День ворона. Этот праздник стопроцентно состоял из всего, что он любил: ученики в форменных белых футболках и штанах цвета хаки, походившие на статистов из документального фильма об охране природы; поднятие флагов; соревновавшиеся между собой команды, беспрестанно подбадривавшие друг друга криками; помпа, обстоятельства, шутки, понятные лишь вхожим в этот круг; нарисованные везде и всюду вОроны. Младшие классы сделали бумажных воронов для всех учеников школы, чтобы разыграть во дворе шуточный поединок, пока школьные фотографы старались запечатлеть сияющие лица для рекламных материалов на следующий год.

Каждая клеточка тела Гэнси настойчиво требовала, чтобы он посвятил свое свободное время исследованиям. Затеянный им поиск был волком, и волк этот был голоден.

– Сегодня мы отмечаем десятую годовщину Дня ворона, – объявил Чайлд. – Десять лет назад предложение об этом празднестве, которое мы так любим сегодня, поступило от ученика, много лет учившегося в Эгленби. К сожалению, Ноа Черни не может быть сегодня с нами, чтобы отпраздновать это событие, но, прежде чем мы начнем отмечать, одна из его младших сестер оказала нам великую честь и сейчас немного поведает нам о Ноа и о происхождении этого праздника.

Гэнси решил, что ослышался, но Адам уставился на него и одними губами произнес: "Ноа?!"

Да, Ноа. Вот одна из сестер Черни поднимается на сцену. Даже если бы Гэнси не видел ее на похоронах, он сразу узнал бы миниатюрный рот Ноа, узкие глаза с образовывавшимися под ними мешками, когда он улыбался, крупные уши, спрятанные под тонкими волосами. Было так странно видеть черты Ноа на молодой женщине. Еще более странным было видеть их на живом человеке. Она выглядела слишком старой, чтобы быть младшей сестрой Ноа, но это лишь потому, что Гэнси уже успел забыть, что Ноа на самом деле застрял в своем тогдашнем возрасте. Сейчас ему было бы двадцать четыре года, если бы тогда спасли его, а не Гэнси.

Один из первокурсников сказал что-то неразборчивое и был тут же выведен из театра за неприличное поведение. Сестра Ноа склонилась к микрофону и произнесла что-то столь же неразборчивое, а затем добавила еще несколько слов, немедленно потонувших в микрофонном визге, когда звукорежиссер попытался отрегулировать громкость. Наконец, она заговорила:
– Привет, меня зовут Адель Черни. Я не планировала большую речь. Я слушала эти речи, когда была в вашем возрасте, и знаю, что они скучны. Я просто хотела бы сказать несколько слов о Ноа и о Дне ворона. Кто-нибудь из вас знал его?

Гэнси и Адам разом начали поднимать руки и тут же опустили их. Да, они знали его. Нет, они не знали его. Живой Ноа существовал задолго до их появления в школе. А мертвый Ноа был скорей явлением, чем знакомством.

– Вы много пропустили, – продолжала она. – Моя мама всегда говорила, что он был похож на фейерверк, а это значило, что ему постоянно выписывали штрафы за превышение скорости, а еще он запрыгивал на стол во время семейных встреч и вытворял прочее подобное. У него всегда было множество идей. Он был очень жизнерадостным.

Адам и Гэнси переглянулись. Они всегда чувствовали, что тот Ноа, которого они знали, был ненастоящим. Слушать, насколько его сущность пострадала после смерти, обескураживало и приводило в замешательство. Невозможно было не думать о том, сколько всего сделал бы Ноа, если бы остался в живых.

– В общем, я сегодня здесь, потому что я фактически была первой, кому он рассказал об этой идее – основать День ворона. Он позвонил мне как-то вечером. Кажется, ему было четырнадцать в то время, и он рассказал мне, что ему приснился сон о сражении воронов. Он сказал, что все они были разного цвета, размеров и форм, и он был внутри них, а они кружились вокруг него, – она сделала широкий жест рукой, имитируя смерч; у нее были руки и локти, как у Ноа. – Он сказал мне: «Мне кажется, это был бы классный арт-проект». И я ответила: «Думаю, если каждый ученик сделает по одному ворону, получится как раз нужное количество».

Гэнси ощутил, как волосы у него на руках встали дыбом.

– Они бросались в атаку и носились по кругу, и вокруг были только вороны, только сновидения и мечты, – продолжала Адель, но Гэнси не был уверен, действительно ли она так сказала или же ему почудилось, и он просто вспоминал уже сказанные ею слова. – В общем, я знаю, что ему бы понравилось то, как это происходит сегодня. Так что спасибо вам за то, что помните об одном из его безумных снов.

Она уже спускалась со сцены; Адам прикрывал один глаз рукой; в зале вместо бурных аплодисментов раздались покорные двойные хлопки учеников Эгленби, которым было велено таким образом проявить уважение.

– Вперед, вОроны! – подбодрил их Чайлд.

Это было сигналом для Адама и Гэнси открыть двери. Школьники высыпали наружу. В зал хлынули свет и влажный воздух. Директор Чайлд подошел к ним и пожал руку сначала Гэнси, потом Адаму:
– Благодарю за службу, джентльмены. Мистер Гэнси, я сомневался, что вашей матери удастся организовать сбор средств и составить список гостей уже к этим выходным, но, похоже, у нас все получилось. Если она будет баллотироваться в президенты, я проголосую за нее.

Они с Гэнси обменялись приятельскими улыбками, какими обычно обмениваются партнеры при подписании контракта. Это был бы чудесный момент, если бы на том и закончилось, но Чайлд еще некоторое время задержался у двери, затеяв вежливую пустую беседу с Гэнси и Адамом – соответственно, самым лучшим и самым умным своим учеником. Целых семь мучительных минут они обсуждали погоду, планы на День благодарения и, наконец, истощив все темы для разговора, расстались, когда во двор вышли младшие ученики со своими боевыми вОронами.

– Господи Боже, – выдохнул Гэнси, переводя дух от чрезмерно проявленного усердия.
– Я думал, он никогда не уйдет, – отозвался Адам. Он слегка потер край своего левого века, прищурил глаз, прежде чем посмотреть куда-то за спину Гэнси. – Если… ой. Сейчас вернусь. Кажется, мне что-то попало в глаз.

Он покинул Гэнси; Гэнси поспешил окунуться в торжество Дня ворона. Он спустился к подножию лестницы, где ученикам раздавали воронов. Стая была сделана из бумаги, фольги, дерева, папье-маше и жести. Некоторые птицы могли парить в воздухе – в животиках у них были воздушные шары с гелием. Некоторые были сделаны в виде бумажных змеев. Некоторые насажены на палочки, с двумя дополнительными для управления крыльями.

Это сделал Ноа. Это _приснилось_ Ноа.

– Я покажу тебе птичку (здесь двойственное значение, помимо буквального это еще означает «показать средний палец» – прим. пер.), – сказал Гэнси младший школьник, протягивая ему ворона приглушенного черного цвета – деревянный каркас, обтянутый газетной бумагой. Гэнси шагнул в толпу. Толпу Ноа. Где-то в лучшем мире Ноа мог бы сам открывать эту юбилейную церемонию.

Везде, куда ни глянь, ландшафт состоял из палочек, рук и белых футболок, механизмов и шестеренок. Но если посмотреть в слишком яркое небо, палочки и ученики исчезали, и все пространство было заполнено вОронами. Они пикировали и атаковали, ныряли и взмывали вверх, порхали и вертелись на месте.

Было очень жарко.

Гэнси ощутил, как соскальзывает время. Совсем чуть-чуть. Это зрелище до странного напоминало ему картину его другой жизни, настоящей жизни; эти птицы были двоюродными братьями сновиденных существ Ронана. Так несправедливо, что Ноа должен был умереть, а Гэнси остался в живых. Ноа по-настоящему _жил_, когда его убили. А Гэнси лишь убивал время.

– У этой битвы есть какие-то правила? – бросил он через плечо.
– В войне нет правил, кроме одного – остаться в живых.

Гэнси обернулся. В лицо ему хлопнули крылья. Его окружали чужие плечи и спины. Он не мог узнать голос говорившего; не видя лиц, он даже не мог понять, действительно ли кто-то ответил ему.

Время тянуло и терзало его душу.

Заиграл школьный оркестр. Первый такт прозвучал довольно гармонично, но один из духовых инструментов сфальшивил на первой ноте следующей музыкальной фразы. В ту же секунду мимо лица пролетело насекомое – достаточно близко, чтобы он ощутил движение кожей. Внезапно все вокруг начало крениться набок. Солнце над головой раскалилось добела. Вокруг Гэнси порхали вОроны, а он все вертел головой, ища Адама, или Чайлда, или хоть что-нибудь, кроме белых маек, рук и порхающих птиц. Он скользнул взглядом по своему запястью. На часах было 6:21.

Когда он умирал, тоже было жарко.

Он стоял посреди леса деревянных палочек и птиц. До него доносилось бормотание духовых; визжали флейты. Вокруг него жужжали, гудели и трепетали крылья. Он чувствовал, как в уши ему заползают шершни.

"Их там нет".

Но гигантское насекомое снова с жужжанием пронеслось мимо и принялось летать кругами.

Прошло много лет с того дня, когда Мэлори был вынужден остановиться прямо посреди очередной пешей экспедиции и ждать, а Гэнси тем временем упал на колени, дрожа всем телом, закрывая уши руками – умирая.

Он ведь так старался справиться с этим.

"Их здесь нет. Ты на праздновании Дня ворона. После этого ты будешь есть сэндвичи. Ты запустишь двигатель «камаро» на парковке после уроков. Ты поедешь на Фокс-уэй. Ты расскажешь Блу о том, как прошел твой день, ты…"

Насекомые заползали к нему в ноздри, шевелили волосы, роились вокруг. По спине Гэнси текли ручейки пота. Музыка приглушенно мерцала в отдалении. Ученики превратились в бесплотные тени, ходившие мимо и вокруг него, слегка задевая его. Сейчас у него подогнутся колени. Он не станет противиться и даст себе упасть.

Он не мог заново переживать свою смерть здесь. Только не сейчас, не тогда, когда память об этом будет слишком свежа во время мероприятия по сбору средств. Вы слышали? Гэнси-третий слетел с катушек на праздновании Дня ворона. Миссис Гэнси, вы могли бы прокомментировать состояние вашего сына? Он не мог отвлекать внимание на себя.

Но время соскальзывало; он соскальзывал. В его сердце пульсировала черная-черная кровь.

– Гэнси, парень.

Поначалу Гэнси не разобрал слов. Перед ним стоял Генри Ченг – сплошь модная прическа, улыбка и внимательный взгляд. Он забрал у Гэнси из рук его вОрона и сунул ему в ладонь что-то холодное. Холодное и становившееся все холоднее с каждым мгновением.

– Когда-то ты угостил меня кофе, – сказал Генри. – Когда я сходил с ума. Считай, что мы квиты.

В руке у Гэнси был пластиковый стаканчик воды со льдом. Вряд ли он мог спасти положение, но что-то все-таки его спасло: шокирующая разница температур, обыденный стук болтавшихся в стакане кубиков льда, взгляд глаза в глаза. Вокруг них все еще беспорядочно бродили ученики, но теперь они были просто учениками. Музыка снова стала обычным школьным оркестром, исполнявший новую композицию в необыкновенно жаркий день.

– Вот и хорошо, – произнес Генри. – Сегодня вечером у нас вечеринка в тогах, Ричард, в Личфилд-хаус. Можешь прихватить с собой своих парней и эту твою детку-подружку.

А затем он ушел; на том месте, где он только что стоял, снова порхали вОроны.





Глава 13

Поначалу Адам решил, что ему что-то попало в глаз. Это началось, когда он еще стоял в чрезмерно жарком зале театра. Не столько какое-то раздражение, сколько утомленность, когда слишком долго таращишься на экран компьютера. Он вполне мог бы прожить с этим ощущением до конца дня, если бы оно не усугублялось, а в довершение ко всему картинка перед глазами стала слегка размытой. Не слишком тревожное состояние само по себе, но в сочетании с тем, что он слишком явно чувствовал собственный глаз, оно уже требовало внимания.

Вместо того чтобы вернуться в один из учебных корпусов, он сбежал вниз по лестнице к боковой двери театра. Под сценой были туалеты, и именно туда он и направился, пробираясь мимо многоножек из сложенных друг на друга старых стульев, странных силуэтов фанерных деревьев и сквозь бездонные океаны черных занавесей, покрывавших все вокруг. Коридор был темным и узким, стены – ужасали облупившейся зеленой краской. Закрыв глаз рукой, Адам обнаружил, что все вокруг выглядело искаженным и пугающим. Ему снова вспомнился вид собственной дергающейся руки.

С Кэйбсуотером надо бы поработать, подумалось ему, и выяснить, что происходит с тем деревом.

Свет в туалете был выключен. Для него это не было препятствием – выключатель был сразу за дверью, но Адаму не очень хотелось шарить рукой в темноте, чтобы найти его. Замерев на пороге с колотящимся сердцем, он оглянулся назад. В коридоре было темно и пусто под умирающим светом флуоресцентных ламп. Тени, казалось, были неотделимы от занавеса на сцене. Длинные полосы черноты протянулись между предметами.

"Включи свет", - подумал Адам.

По-прежнему прикрывая глаз одной рукой, другую он протянул в темноту. Он действовал быстро, его пальцы тянулись сквозь холод, сквозь темень, касаясь чего-то…

Нет, это была всего лишь одна из вьющихся ветвей Кэйбсуотера, но существовавшая лишь в его голове. Его рука скользнула мимо нее и зажгла свет.

В туалете было пусто.

Конечно же, там было пусто. Конечно же, пусто. Конечно же, пусто.

Две старые кабинки из зеленой фанеры, даже и близко не соответствовавшие ни критериям удобства, ни санитарным нормам. Писсуар. Умывальник с кольцом желтого налета вокруг сливного отверстия. Зеркало.

Адам встал перед зеркалом, все еще прикрывая глаз рукой, рассматривая свое худощавое, мрачное лицо. Практически бесцветная бровь, не прикрытая ладонью, выражала беспокойство. Опустив руку, он снова взглянул на свое отражение. Покраснения вокруг левого глаза не было. Он не слезился. Он был…

Адам прищурился. Он что, слегка косоглазый? Кажется, так это называется, когда глаза не направлены в одну сторону?

Он моргнул.

Нет, все в порядке. Это просто оптический обман, вызванный этим зябким зеленым освещением. Он наклонился ближе к зеркалу, чтобы проверить, нет ли красноты в уголке глаза.

Глаз все-таки косил.

Адам моргнул – и глаз снова стал нормальным. Он моргнул снова – и глаз опять косил. Это было похоже на плохой сон, который еще не стал кошмаром, не совсем – тебе просто снилось, что ты пытаешься натянуть носки и внезапно обнаруживаешь, что они не налезают тебе на ноги.

Пока он смотрел на себя в зеркало, его левый глаз медленно повернулся и уставился вниз, в пол, отдельно от правого глаза.

Картинка перед глазами расплылась и снова вернулась в фокус, когда правый глаз перехватил контроль над зрением. Дыхание Адама стало прерывистым. Он уже лишился одного уха. Он не может лишиться еще и глаза. Неужели это из-за отца? Могло ли это быть запоздалым последствием того удара по голове?

Глаз медленно покачивался в глазнице, как мраморный шарик, опущенный в стакан с водой. Адам ощутил холодок ужаса в животе.

Ему вдруг показалось, что в зеркале тень одной из кабинок изменилась.

Он обернулся, чтобы посмотреть. Ничего. Ничего.

"Кэйбсуотер, ты со мной?"

Он снова повернулся к зеркалу. Теперь его левый глаз медленно проворачивался вокруг своей оси – то горизонтально, то вертикально.

У Адама едва не остановилось сердце.

Глаз взглянул на него.

Адам отшатнулся от зеркала, заслонив глаз рукой. Он врезался плечом в противоположную стену и замер, судорожно хватая воздух ртом, перепуганный до смерти, до смерти, до смерти, ведь кто мог бы ему помочь в такой ситуации и к кому он мог бы обратиться?

Тень над одной из кабинок и впрямь менялась. Она из квадратной становилась треугольной, потому что – о, Господи! – дверца кабинки открывалась.

Длинный проход, ведший наружу, был похож на переплетение коридоров в комнате страха. Из двери кабинки выплеснулась чернота.

Адам произнес:
– Кэйбсуотер, ты мне нужен.

Тьма разлилась по полу.

Адам думал лишь о том, как не дать ей коснуться его. Одна только мысль о прикосновении этой тьмы к его коже была хуже, чем вид его бесполезного глаза.

– Кэйбсуотер. Защити меня. Кэйбсуотер!

Раздался треск, словно от выстрела – Адам отшатнулся в сторону, когда треснуло зеркало. По ту сторону зеркала, в каком-то неизвестном мире, ярко светило солнце. Листья прижимались к стеклу с другой стороны, словно это было не зеркало, а окно. Лес нашептывал и шуршал в глухом ухе Адама, убеждая его помочь ему найти канал связи.

Благодарность горячей волной разлилась по телу – такая же невыносимая, как и страх. Если с ним сейчас что-нибудь случится, по крайней мере, он будет не один.

"Вода, - подсказывал Кэйбсуотер. - Водаводавода".

Подобравшись к умывальнику, Адам повернул кран. В раковину хлынула вода, пахнувшая дождем и галькой. Он сунул руку под струю воды, затыкая сливное отверстие. Чернильная тьма почти достигла его туфель, истекая из кабинки будто кровь из раны.

"Не дай этому коснуться тебя…"

Он вскарабкался на край умывальника, когда тьма достигла стены. Она взберется по ней наверх, Адам знал это. Но затем вода наконец-то наполнила раковину и хлынула через край на пол. Она смыла чернь – беззвучно, бесцветно – и унесла ее прочь к сливному отверстию. После нее остался лишь самый обыкновенный светлый бетон.

Даже после ухода тьмы Адам оставил воду течь еще с минуту, промочив ноги. Затем он соскочил с умывальника на пол, набрал воды в ладони и плеснул эту пахнувшую землей воду себе в лицо, на левый глаз. Еще и еще, опять и опять, снова и снова, пока ощущение усталости в глазу не прошло. Пока он не перестал чувствовать его. Теперь, когда он снова заглянул в зеркало, это был просто его глаз. Просто его лицо. Никакого солнца в отражении, никакого застывшего зрачка. На ресницах Адама повисли капли рек Кэйбсуотера. Кэйбсуотер глухо ворчал и постанывал, пропуская свои ветви сквозь Адама, вспыхивая пятнами света в глубине его глаз, вминаясь камнями в его ладони.

Кэйбсуотер долго медлил, прежде чем прийти к нему на помощь. Всего лишь несколько недель назад на него лавиной посыпалась черепица с крыши, и Кэйбсуотер мгновенно примчался спасать его. Если бы это случилось сегодня, он уже был бы мертв.

Лес шепотом говорил с ним на своем языке, состоявшем в равной степени из образов и слов, и теперь Адаму стало ясно, почему тот едва не опоздал.

Что-то атаковало их обоих одновременно.



Глава 14

Как уже отметила Мора, отстранение от школьных занятий не приравнивалось к каникулам, поэтому Блу, как обычно, отправилась на свою рабочую смену у Нино. Несмотря на палящее солнце снаружи, в ресторане было полутемно – эффект грозовых облаков, темнеющих на западе. Невнятные серые тени под столиками. Трудно понять, достаточно ли внутри темно, чтобы зажечь лампы, висевшие над каждым столиком. Впрочем, с этим решением можно было повременить, ведь в ресторане все равно не было посетителей.

Поскольку ей особо нечем было заняться, кроме как выметать остатки пармезана из углов, Блу стала думать о приглашении Гэнси пойти с ним на вечеринку в тогах сегодня вечером. К ее удивлению, мать всячески поощряла ее согласиться. Блу заявила, что вечеринка в тогах в стиле Эгленби противоречила всем ее моральным принципам. Мора парировала: «Мальчики из частной школы? Обрывки ткани вместо одежды? По-моему, это как раз и есть твои нынешние принципы».

Шурх-шурх. Блу яростно мела пол. Она чувствовала, что вот-вот начнет заниматься самоосмыслением, и не была уверена, что ей это нравится.

На кухне над чем-то рассмеялся менеджер смены. До нее донеслись диссонирующие тяжелые звуки музыки с вкраплениями электрогитары – похоже, он показывал поварам видео на своем телефоне. По ресторану разнесся громкий звон колокольчика, когда открылась входная дверь. К изумлению Блу, в ресторан вошел Адам и бросил усталый беглый взгляд на пустые столы. Его школьная форма была испачкана, что было совершенно на него непохоже: измятые, покрытые грязью брюки, белая футболка в мокрых, грязных пятнах.

– Разве мы не договорились, что я перезвоню тебе попозже? – поинтересовалась Блу, разглядывая его форму. Обычно она была в безупречном состоянии. – У тебя все хорошо?

Адам опустился на стул и осторожно дотронулся до левого века:
– Я вспомнил, что после школы у меня силовая тренировка и открытия, и я не хотел пропустить твой звонок. Э-э… факультативы по физкультуре и научным исследованиям.

Блу, продолжая подметать пол, приблизилась к его столику:
– Ты не сказал, все ли у тебя в порядке.

Он раздраженно попытался отряхнуть одно из мокрых пятен на рукаве футболки:
– Кэйбсуотер. С ним что-то случилось. Не знаю. Мне надо поработать с ним. И мне, наверное, понадобится наблюдатель. Что ты делаешь сегодня вечером?
– Мама говорит, что я иду на вечеринку в тогах. А ты пойдешь?

Голос Адама сочился презрением:
– Я не пойду к Генри Ченгу, нет.

Генри Ченг. Теперь ей стало чуть понятнее. На диаграмме Венна, где в одном из кружков было написано «вечеринка в тогах», а в другом – «Генри Ченг», Гэнси, вероятно, очутился бы в точке их пересечения. У Блу снова возникли те самые смешанные чувства.

– Что у вас с Генри Ченгом за проблемы? Кстати, хочешь пиццу? Кто-то ошибся с заказом, и у нас есть лишние.
– Ты же его видела. У меня нет на это времени. И – да, пожалуйста.

Она принесла ему пиццу и села напротив, пока он старался поглощать еду как можно более сдержанно. На самом деле, пока он не появился в дверях, она и забыла, что они договорились обсудить Гэнси и Глендауэра. С момента обсуждения этого вопроса в кругу семьи дома, в ванне, у нее так и не возникло никаких новых идей.

– Должна сказать, я не представляю, чем помочь Гэнси, кроме как найти Глендауэра, – призналась она, – и я не знаю, где искать дальше.
– У меня не было времени, чтобы подумать над этим сегодня, – ответил Адам, – поскольку я…

Он указал на свою помятую форму, хоть Блу и не могла определить, имеет ли он в виду Кэйбсуотер или школу.

– Так что идей у меня нет, но у меня есть вопрос. Как ты думаешь, может, Гэнси должен приказать Глендауэру появиться?

От этого вопроса внутри у Блу все перевернулось. Нет, она уже думала о силе приказа Гэнси; но его необъяснимо повелительный голос был настолько похож на его обыкновенный властный тон, что порой ей трудно было убедить себя, что ей это не показалось. А когда она и вправду признавала, что в этом что-то было… например, когда он растворил трех фальшивых Блу явно магическим способом во время их последнего похода в Кэйбсуотер… ей все равно было трудно расценивать это как магию. Это знание казалось вторичным и вполне нормальным. Но когда она принялась размышлять над этим явлением более прицельно, стараясь удержать в голове всю его полноту, она осознала, что это было похоже на появления и исчезновения Ноа, или же на то, как Аврора вышла к ним, пройдя сквозь камень. Ее разум радостно позволял ей верить, что в этом не было никакого волшебства; это можно было просто списать на тот факт, что Гэнси – это Гэнси.

– Не знаю, – сказала она. – Если бы он мог это сделать, то, наверное, уже бы попробовал?
– Вообще-то, – начал было Адам, но тут же умолк. Выражение его лица изменилось. – Ты идешь сегодня на вечеринку?
– Похоже на то, – она слишком поздно поняла, что вопрос означал куда больше, чем сами слова. – Как я уже говорила, мама сказала мне, что я пойду, так что…
– С Гэнси.
– Да, наверное. И с Ронаном, если он пойдет, конечно.
– Ронан не пойдет к Генри.
– Ну, тогда да, видимо, с Гэнси, – осторожно произнесла Блу.

Адам нахмурился, глядя на свою руку, лежавшую на краю стола. Он явно что-то обдумывал, тщательно подбирая слова, проверяя их, прежде чем произнести.

– Знаешь, когда я впервые встретил Гэнси, я не мог понять, почему он дружит с таким, как Ронан. Гэнси всегда ходил на занятия, всегда выполнял задания, всегда был любимчиком учителей. И тут Ронан – как вечный, непрекращающийся инфаркт. Я знал, что мне не следует жаловаться, потому что я пришел в их компанию не первым. Первым был Ронан. Но как-то раз он вытворил какую-то очередную дерьмовую глупость, которую я даже не помню, и я просто не мог это стерпеть. Я спросил Гэнси, почему он продолжает дружить с ним, если Ронан постоянно ведет себя как последний урод. И, помнится, Гэнси ответил, что Ронан всегда говорит правду, а правда – самая важная вещь на свете.

Было совсем нетрудно представить, как Гэнси произносит нечто подобное.

Адам поднял глаза на Блу и, не моргая, уставился на нее. Снаружи ветер швырял листья в оконные стекла.
– И поэтому я хочу знать, почему _вы оба_ не можете сказать мне правду о вас двоих.

В животе у Блу снова все перевернулось. "Вы оба". Гэнси и она. Она и Гэнси. Блу десятки раз представляла себе этот разговор. Множество вариантов и перетасовок – как она поднимет эту тему в разговоре, как он отреагирует, как это закончится. Она могла это сделать. Она была готова.

Нет, не готова.

– О нас? – только и спросила она. Неубедительно.

На лице его было написано еще большее презрение, чем при упоминании имени Генри Ченга. Если такое вообще возможно.

– Знаешь, что самое обидное? То, что ты _такого_ мнения обо мне. Ты даже не дала мне возможности показать, что я могу примириться с этой мыслью. Ты была так уверена в том, что я сойду с ума от ревности. Вот таким ты видишь меня?

Он был не так уж и неправ. Но когда они впервые решили не говорить ему, он был куда более уязвим. Говорить об этом вслух было бы неспортивно, поэтому она попыталась зайти с другой стороны:
– Ты… тогда все было… иначе.
– «Тогда»? Сколько же это продолжается?
– «Продолжается» – не совсем правильное выражение, – возразила Блу. Отношения, втиснутые в узкие рамки брошенных тайком взглядов и секретных телефонных звонков, были настолько далеки от того, чего ей хотелось на самом деле, что она упрямо отказывалась называть это романом. – Это же не прием на новую работу, типа, «дата выхода на работу такая-то». Я не могу точно сказать, сколько это продолжается.
– Ты сама только что сказала «продолжается», – отметил Адам.

Эмоции Блу взмыли на гребне волны, разделявшей сочувствие и разочарование:
– Не будь таким невыносимым. Мне очень жаль. Это вообще не должно было стать чем-то серьезным, но потом вдруг стало, и я не знала, как сказать. Я не хотела рисковать и портить нашу дружбу.
– Поэтому, хоть я и вполне мог бы с этим справиться, где-то в глубине души ты решила, что я начну до того соперничать с Гэнси, что лучше просто соврать?
– Я не врала.
– О, да, _Ронан_. Недоговаривать – все равно что лгать, – отрезал Адам. На губах у него застыла полуулыбка, но так обычно улыбались люди, которых что-то взбесило, а не рассмешило.

У двери ресторана остановилась парочка, чтобы заглянуть в висевшее снаружи меню. Блу и Адам раздраженно молчали, пока молодые люди не ушли, и ресторан по-прежнему остался пустым. Адам раскрыл ладони, словно ждал, что она сейчас положит в них какое-нибудь удовлетворительное объяснение.

Та часть Блу, которая старалась быть справедливой, прекрасно понимала, что она виновата, поэтому сейчас она просто обязана сгладить его вполне обоснованную обиду. Но ее гордость подсказывала, что лучше показать ему, насколько трудно было с ним общаться в то время, когда она и Гэнси впервые поняли, что у них есть чувства друг к другу. С некоторым усилием она выбрала золотую середину:
– Это было не настолько плановым, как ты думаешь.

Адам отверг золотую середину:
– Но я же видел, как вы пытаетесь это скрыть. Самое безумное то, что… вообще-то, вот он я, прямо здесь. Я вижу вас каждый день. Ты думаешь, я не замечал? Он мой лучший друг. Ты думаешь, я не знаю его?
– Тогда почему бы тебе не поговорить об этом с ним? Он тоже часть этого, знаешь ли.

Он развел руками, словно тоже удивлялся тому, куда внезапно повернул этот разговор:
– Потому что я пришел поговорить с тобой о том, как спасти его от смерти. И тут я узнаю, что вы собираетесь на вечеринку вдвоем, и просто поверить не могу, насколько ты безответственна.

Блу тоже развела руками. У нее это получилось куда менее элегантно, чем у Адама – больше выглядело как сжатие кулаков, но задом наперед.
– Безответственна? Что, прости?
– Он знает о твоем проклятии?

У нее вспыхнули щеки:
– О, только не начинай.
– Тебе не кажется, что это важно – когда парень, которому суждено умереть до конца года, встречается с девушкой, которой суждено убить свою истинную любовь поцелуем?

Она была так зла, что могла лишь покачать головой. Он слегка приподнял бровь в ответ, что повысило температуру крови Блу еще на один градус.

– Я еще в состоянии контролировать себя, благодарю, – огрызнулась она.
– В любых обстоятельствах? Ты не упадешь на него, не попадешь в ситуацию, когда тебя вынудят к этому обманом, или в Кэйбсуотере вдруг нарушится магия – ты можешь это гарантировать наверняка? Не думаю.

Вот теперь она определенно сорвалась с гребня волны – и нырнула прямо в кипящий гнев:
– Знаешь что? Я живу с этим намного дольше, чем ты, и не думаю, что ты имеешь право приходить сюда и рассказывать мне, как себя вести…
– Я имею полное право, когда это касается моего лучшего друга.
– Он и мой лучший друг тоже!
– Если бы это было так, ты бы не вела себя так эгоистично.
– А если бы он был твоим другом, ты бы радовался, что он нашел себе кого-то.
– Да как я мог радоваться, если я вообще не должен был узнать об этом?

Блу встала:
– Потрясающе, как ловко ты перевел акценты с него на себя.

Адам тоже поднялся на ноги:
– Даже смешно, потому что я хотел сказать то же самое.

Они смотрели друг на друга, кипя от злости. Блу чувствовала, как в груди бурлят ядовитые слова, похожие на черную смолу с того дерева. Она не станет произносить их. Не станет. Адам плотно сжал губы, словно хотел ответить какой-то колкостью, но в итоге просто сгреб со стола свои ключи и вышел из ресторана.

Снаружи пророкотал гром. Солнца уже не было видно; ветер затянул облаками все небо. Ночь, похоже, будет бурная.



Глава 15

За много лет до этого дня одна ясновидящая сказала Море Сарджент, что она была «категоричным, но одаренным медиумом с талантом в области принятия неудачных решений». Они обе стояли на обочине у съезда с шоссе І-64, примерно в двадцати милях от Чарльстона в Западной Вирджинии. У обеих на плечах были рюкзаки, обе голосовали, выставив большой палец в сторону дороги. Мора пришла сюда с запада. Другая ясновидящая – с юга. Они еще не были знакомы. Пока не были.

– Я восприму это как комплимент, – сказала Мора.
– Возмутительно, – фыркнула ясновидящая, но так, что это запросто можно было счесть еще одним комплиментом. Она была жестче Моры, более неумолимая, уже закаленная кровью. Море она сразу понравилась.
– Куда направляешься? – спросила ее Мора. На горизонте показалась машина. Обе женщины выставили большие пальцы, пытаясь заставить ее остановиться. Они еще не потеряли устремления; на дворе стояло зеленое, подернутое рябью лето, когда все казалось возможным.

– На восток, наверное. А ты?
– Туда же. Ноги буквально несут меня туда.
– А мои ноги бегут бегом, – ответила ясновидящая, сморщившись. – Как далеко на восток?
– Узнаю, когда доберусь туда, – задумчиво проговорила Мора. – Мы могли бы путешествовать вместе. Откроем магазинчик, когда приедем.

Ясновидящая многозначительно подняла бровь:
– И показывать трюки по очереди?
– Продолжать обучение.

Обе рассмеялись и сразу поняли, что поладят. Приближалась еще одна машина. Женщины снова выставили большие пальцы; машина проехала мимо.

День продолжался.

– Что это? – спросила ясновидящая.

У съезда в конце дороги возник мираж, но стоило им присмотреться – и они увидели живого человека, ведшего себя как мираж. Прямо по разделительной полосе к ним шагала женщина, держа в руке битком набитую сумку в форме бабочки. Высокий рост, на ногах – старомодные сапоги со шнуровкой, голенища которых исчезали где-то под подолом ее необычного платья. Волосы легким белокурым облачком обрамляли белокожее лицо. Кроме черных глаз, она вся была настолько же светлой, насколько ясновидящая рядом с Морой была темной.

И Мора, и стоявшая рядом ясновидящая наблюдали, как женщина продолжает идти по центру дороги, совершенно не беспокоясь о том, что по этой дороге могут ездить машины.

Когда бледная молодая женщина уже почти добралась до них, из-за угла вынырнул старый кадиллак. У женщины было достаточно времени, чтобы отпрыгнуть, но она не стала это делать. Вместо этого она остановилась и подтянула молнию на своей сумке. Взвизгнули тормоза. Машина замерла в нескольких сантиметрах от ног женщины.

Персефона окинула Мору и Каллу внимательным взглядом.

– Кажется, вы уже знаете, – сказала она им, – что эта леди подвезет нас.

––

Со дня той встречи в Западной Вирджинии прошло уже двадцать лет, и Мора все еще оставалась категоричной, но одаренной ясновидящей, умеющей мастерски принимать неудачные решения. Впрочем, за эти годы она привыкла быть членом их неразлучной триады, где все решения принимались сообща. Когда-то они считали, что это никогда не изменится.

Без Персефоны стало намного труднее видеть все отчетливо.

– Что-нибудь почувствовала? – спросил мистер Грэй.
– Надо объехать еще раз, – ответила Мора. Они развернулись, чтобы снова проехать через Генриетту, когда огни магазинов мигнули в такт пульсации невидимой силовой линии. Дождь перестал, но уже стемнело, и мистер Грэй включил фары, прежде чем снова взять ее за руку и переплести пальцы. Он вел машину, пока Мора пыталась зафиксировать все усиливавшееся предчувствие чего-то срочного и важного. Это предчувствие возникло у нее сегодня утром, когда она проснулась. Зловещее ощущение, словно после пробуждения от плохого сна. Однако чувство не исчезло со временем, а лишь стало более целенаправленным, сфокусировавшись на Блу, Фокс-уэй и наползавшей на них тьме, по ощущениям напоминавшей обморок.

А еще у нее болел глаз.

Она достаточно долго занималась этим, чтобы понимать, что с глазом у нее все в порядке. А вот с чьим-то другим глазом где-то в другом времени было все не слишком хорошо, и Мора всего лишь настроилась на эту волну. Это раздражало ее, но необязательно требовало вмешательства. Вот предчувствие – требовало. Проблема с преследованием плохих предчувствий заключалась в трудностях распознавания. Ведет ли это предчувствие к проблеме, которую тебе доведется решать, или же проблеме, которая возникнет по твоей вине? Было бы куда легче, если бы их было трое, как раньше. Обычно Мора начинала какой-нибудь проект, Калла придавала ему материальную форму, а Персефона отправляла в эфир. Теперь, когда они остались вдвоем, это работало иначе.

– Мне кажется, надо объехать еще раз, – сказала Мора мистеру Грэю. Она чувствовала, что он над чем-то задумался, пока вел машину. Поэзия и герои, романтика и смерть. Какое-то стихотворение о фениксе. Из всех ее решений он, пожалуй, был наихудшим, но она не могла перестать принимать его снова и снова.

– Ничего если я буду говорить? – осведомился он. – Или это все испортит?
– Я все равно ничего не ощущаю. Можешь говорить. О чем ты думаешь? О птицах, возрождающихся из пепла?

Он бросил на нее оценивающий взгляд и кивнул; она коварно улыбнулась. Это был дешевый фокус для новичков, самое простое из всего, что она умела – извлечь текущую мысль из незащищенного и благожелательно настроенного мозга, но ей было приятно, что он оценил ее мастерство.

– Я все думаю об Адаме Пэррише и его кучке бравых парней, – признался мистер Грэй. – И об этом опасном мире, где они бродят.
– Странная формулировка. Я бы сказала – Ричард Гэнси и его кучка бравых парней.

Он склонил голову, словно признавая ее мнение, хоть и не разделял его:
– Я просто размышлял, грозит ли им опасность и насколько серьезная. Отъезд Колина Гринмантла из Генриетты не сделал этот город безопаснее; наоборот – это усиливает риск.
– Потому что он не давал другим сунуться сюда.
– Именно.
– И теперь ты считаешь, что другие придут сюда, хотя здесь никто ничего не продает? Почему ты решил, что они все еще будут заинтересованы в этом?

Мистер Грэй указал на гудевший и мерцающий фонарь, когда они проезжали мимо здания суда. Над зданием мелькнули три тени, хотя в небе не было ничего, что могло бы их отбросить, и Мора это видела.
– Генриетта – одно из тех мест, которые выглядят сверхъестественно даже на расстоянии. Здесь постоянно будут вертеться люди, которые будут копаться в поисках причины или эффекта этой сверхъестественности.
– А это опасно для бравых парней, потому что эти люди в самом деле могут что-то найти? Кэйбсуотер?

Мистер Грэй снова склонил голову:
– Угу. И усадьба Линчей. И я не забываю свою роль во всем этом.

Мора тоже помнила.

– Ты не можешь повернуть все вспять.
– Не могу. Но…

Пауза, прозвучавшая именно в этот момент разговора, доказывала, что Серый выращивал себе новое сердце. Какая жалость, что семена упали на ту же выжженную почву, которая и уничтожила его сердце с самого начала. Как часто говаривала Калла, последствия бывают тяжелые.

– Что ты видишь в моем будущем? Я остаюсь здесь?

Когда она не ответила, он настойчиво переспросил:
– Я умру?

Она вытащила свою руку из его руки:
– Ты в самом деле хочешь знать?
– Simle ;reora sum ;inga gehwylce, ;r his tid aga, to tweon weor;e;; adl o;;e yldo o;;e ecghete f;gum fromweardum feorh o;;ringe;, – он вздохнул, и этот вздох поведал Море намного больше о его психическом состоянии, чем англосаксонская поэзия без перевода. – Было проще отличить героя от негодяя, когда на кону лишь жизнь и смерть. Все, что между, усложняет задачу.
– Добро пожаловать в жизнь второй половины человечества, – парировала она. И с внезапной ясностью начертила в воздухе какой-то круглый знак. – У какой компании есть такой логотип?
– Дисней.
– Пфф.
– Тревон-Басс. Это недалеко отсюда.
– Рядом есть молочная ферма?
– Да, – ответил мистер Грэй. – Да, есть.

Он совершил безопасный, но незаконный разворот через встречную полосу. Несколько минут спустя они проехали блеклый бетонный монолит фабрики Тревон-Басс, затем свернули на проселочную дорогу и, наконец, на подъездную дорожку, отгороженную невысоким заборчиком. Мору переполняло ощущение правильности выбранного направления – будто тянешься за приятным воспоминанием и обнаруживаешь, что оно все еще там, где ты его оставил.

– Откуда ты знал, что здесь есть ферма? – спросила она.
– Я бывал тут раньше, – ответил мистер Грэй слегка зловещим тоном.
– Надеюсь, ты никого здесь не убил.
– Нет. Но я приставил пистолет к голове кое-кого, совершенно в открытую.

На въезде на территорию их приветствовала едва заметная табличка с названием фермы. Дорога оканчивалась на покрытой гравием площадке; фары их машины высветили амбар, чьими-то стараниями превращенный в стильное жилище.

– Здесь жили Гринмантлы, пока были в городе. А молочная ферма там, дальше, – уточнил мистер Грэй.

Мора уже открывала дверцу, собираясь выйти:
– Как думаешь, мы можем попасть внутрь?
– Я бы предложил очень краткий визит.

Боковая дверь была незаперта. Всеми своими органами чувств и сердцем Мора ощущала присутствие мистера Грэя у себя за спиной, когда они, напряженно оглядываясь, вошли в дом. Где-то поблизости мычали и фыркали коровы; судя по звуку, они казались куда крупнее, чем на самом деле.

Дом был погружен в темноту – сплошь тени, никаких углов. Мора закрыла глаза, привыкая к абсолютной тьме. Она не боялась ни темноты, ни того, что могло в ней скрываться. Страх не приличествовал ее посвящению; а вот чувство правильности – еще как.

Она пыталась нащупать его.

Открыв глаза, она обошла какой-то темный предмет, вероятно, диван. В ней все громче заговорила уверенность, когда она обнаружила лестницу и стала подниматься по ней. Наверху оказалась кухня свободной планировки, слабо освещенная лилово-серым светом, проникавшим с улицы через гигантские новые окна, и сине-зеленым свечением электронных часов на панели микроволновки.

Находиться здесь было неприятно. Она не могла объяснить, что конкретно ей не нравится – само помещение или воспоминания мистера Грэя, накладывавшиеся на ее собственные. Она двинулась дальше.

Абсолютно черный коридор, без окон и света.

Это была больше чем тьма.

Когда Мора осторожно ступила в нее, тьма перестала быть тьмой и стала отсутствием света. Эти два состояния в некотором смысле похожи, но когда ты находишься в одном из них, а не в другом, различия уже не имеют значения.

"Блу", - прошелестело что-то над ухом у Моры.

Все ее чувства были обострены до предела; она не знала, стоит ли ей идти дальше.

Мистер Грэй коснулся ее спины.

Но только это был не он. Достаточно лишь слегка повернуть голову вправо, чтобы увидеть, что он все еще стоит на самом краю этой жидкой тьмы. Мора вообразила вокруг себя защитный кокон. Теперь она видела, что коридор оканчивался дверным проемом. И хотя по обе стороны коридора были и другие закрытые двери, дверь в конце определенно была источником тьмы.

Она оглянулась на выключатель рядом с мистером Грэем. Тот щелкнул по нему.

Свет был будто проигрыш в споре вопреки правильному ответу. Он должен был гореть. Он и горел. Мора внимательно посмотрела на лампочки и определенно могла сказать, что они светились.

Но света в коридоре все равно не было.

Мора поймала взгляд прищуренных глаз мистера Грэя.

Они преодолели последние несколько шагов без единого звука, разгоняя отсутствие света перед собой, а затем Мора занесла руку над дверной ручкой. Ручка выглядела самой обыкновенной – как, собственно, и выглядят самые опасные предметы. Она не отбрасывала тени на дверь, поскольку свет не достигал ее.

Мора снова потянулась вдаль, ища то самое ощущение правильности, но обнаружила лишь ужас. Затем она потянулась еще дальше и нашла ответ.

Повернув ручку, она распахнула дверь.

Свет из коридора мрачным потоком просочился мимо нее, открывая взору большую ванную комнату. Рядом с умывальником стояла чаша для гадания. Весь умывальник был закапан воском трех бесцветных свечей. На зеркале чем-то подозрительно напоминавшем розовую помаду было написано ПАЙПЕР ПАЙПЕР ПАЙПЕР.

На полу шевелилась и скреблась какая-то крупная темная масса.

Мора приказала своей руке найти выключатель, и рука нашла его.

На полу лежало тело. Нет. Это был человек. Он выгибался и корчился так, как не мог бы выгибаться и корчиться ни один живой человек. Его плечи были сведены назад. Пальцы царапали плитку. Ноги беспорядочно дергались, словно он пытался от кого-то убежать. Из его горла вырвался нечеловеческий звук, и Мора, наконец, поняла.

Этот человек умирал.

Мора дождалась, пока он закончит, а затем промолвила:
– Видимо, ты – Ноа.



Глава 16

У Каллы в тот день тоже были сплошь дурные предчувствия, но, в отличие от Моры, она торчала в офисе академии Эгленби, занимаясь бумажной работой и не имея никакой возможности отыскать источник этих предчувствий. Тем не менее, они росли и росли, заполняя ее разум как черная головная боль, пока она не сдалась и не отпросилась домой на час раньше обычного. Когда внизу хлопнула входная дверь, она лежала на кровати лицом вниз в комнате, которую делила с Джими.

Из холла донесся громкий, четкий голос Моры:
– Я привела мертвых людей! Отмените все встречи! Телефоны отключить! Орла, если у тебя там парень, немедленно избавься от него!

Калла выбралась из своего одеяла и подхватила с пола тапочки, прежде чем отправиться вниз. Джими, любопытная как кошка, ударилась массивным бедром о швейный столик, заторопившись разузнать, что там стряслось.

Обе замерли на середине лестницы.

К чести Каллы надо сказать, что она лишь уронила тапочки, когда увидела Ноа Черни, стоявшего рядом с Морой и мистером Грэем.

Ноа Черни – пожалуй, слишком уж человеческое имя для существа, которое, по мнению Каллы, лишь отдаленно напоминало человека. Она видела множество живых людей и духов за свою жизнь, но такое ей встречалось впервые. Его душа разложилась до такой степени, что вообще не должна была существовать, а тем более иметь какую-то форму. Она должна была быть призраком призрака, периодически возникающим наваждением без каких-либо признаков разума. Запах столетней затхлости в комнате. Дрожь по коже, когда стоишь у конкретного окна.

Но каким-то немыслимым образом она смотрела на обломки души и все еще видела мертвого мальчишку внутри.

– О, детка, – проворковала исполненная сочувствия Джими. – Бедняжка. Давай-ка я принесу тебе немного…

Она запнулась, хотя, будучи опытной травницей, всегда могла предложить какие-нибудь травы от любой болезни смертных.

– Немного чего? – переспросила Калла.

Джими сжала губы и слегка покачнулась на пятках. Она явно была озадачена, но не могла позволить себе потерять лицо перед остальными. Вдобавок, у нее было доброе, жалостливое сердце, и такое существование Ноа, несомненно, огорчало ее.

– Мимозы, – нашлась Джими, внезапно просияв, и Калла вздохнула, неохотно выражая согласие. Джими погрозила Ноа пальцем. – Цветки мимозы помогают духам проявиться, это придаст тебе сил!

Пока она карабкалась по лестнице наверх, Мора попросила мистера Грэя проводить Ноа в комнату для гадания, а затем она и Калла принялись совещаться, стоя у подножия лестницы. Вместо того чтобы рассказывать, каким образом Ноа очутился у них, она просто протянула руку, чтобы Калла могла прижать ладонь к ее коже. Психометрия Каллы – прорицание через прикосновение – часто не давала четких ответов, но в данном случае событие произошло совсем недавно и еще было достаточно ярким, чтобы она легко могла считать его, равно как и увидеть поцелуй, которым Мора и мистер Грэй обменялись ранее.

– Мистер Грэй очень способный, – отметила Калла.

Мора бросила на нее испепеляющий взгляд:
– Тут такое дело. Думаю, мне специально показали то зеркало с именем Пайпер, но я не думаю, что это было желание Ноа. Он вообще не помнит, как попал туда и почему это делал.

Калла понизила голос до шепота:
– Может, он – знамение?

Знамения, сверхъестественные предупреждения о грядущем несчастье, не особо интересовали Каллу, в основном потому, что чаще всего они были предметом чьего-то воображения. Людям постоянно мерещились знамения там, где их вовсе не было: черные кошки, приносящие неудачу, черный ворон – к печали. Но настоящим знамением, зловещим предзнаменованием, отправленным малопонятным космическим разумом, не следовало пренебрегать.

Голос Моры также опустился до шепота:
– Вполне возможно. Я весь день не могу избавиться от этого ужасного чувства. Я просто не думала, что знамением может быть нечто разумное.
– А он правда разумен?
– Во всяком случае, какая-то часть него. Мы говорили в машине. Я никогда не видела ничего подобного. Он достаточно разложился, чтобы потерять всякий разум и осмысленность, но, в то же время, у него внутри еще остался мальчик. Ну, то есть… он же сидел с нами в машине.

Обе женщины поразмыслили над этим какое-то время.

– Это ведь он умер на силовой линии? – уточнила Калла. – Может быть, Кэйбсуотер наделил его достаточной силой, чтобы он оставался в сознании для всего этого, хотя давно должен был уйти. Если он слишком труслив, чтобы идти дальше, этот сумасшедший лес мог запросто дать ему силу, чтобы он мог остаться здесь.

Мора бросила на Каллу еще один испепеляющий взгляд:
– Это называется бояться, Калла Лили Джонсон, и он всего лишь мальчишка. Блин. Вспомни, его же убили. Вспомни, что он один из лучших друзей Блу.
– Так что будем делать? Хочешь, чтобы я подержалась за него и разузнала, что к чему? Или попытаемся отправить его в другой мир?

На лице Моры было написано беспокойство:
– Просто вспомни случай с лягушками.

Несколько лет назад Блу поймала двух древесных лягушек, выполняя какие-то поручения по соседству. Она радостно обустроила им временный террариум в одном из самых больших стеклянных кувшинов, позаимствованном у Джими. Но едва она ушла в школу, Мора мгновенно предвидела – обычными путями, не через ясновидение – что лягушкам грозит медленная смерть, если их будет опекать юная Блу Сарджент. Она выпустила лягушек на свободу на заднем дворе и тем самым положила начало одной из самых яростных ссор со своей дочерью за всю историю их семьи.

– Прекрасно, – прошипела Калла. – Значит, не будем освобождать никаких призраков, пока она на вечеринке в тогах.
– Я не хочу уходить.

Мора и Калла вздрогнули.

Разумеется, Ноа стоял рядом с ними. Его плечи были опущены, а брови – подняты вверх. Под оболочкой он состоял сплошь из паутины и черни, пыли и пустоты. Говорил он тихо и невнятно.

– Не сейчас.

– У тебя мало времени, парень, – сказала ему Калла.
– Не сейчас, – повторил Ноа. – Пожалуйста.
– Никто не будет заставлять тебя делать что-то, чего ты не хочешь, – заверила его Мора.

Ноа печально покачал головой:
– Они… уже заставили. И… заставят снова. Но это… Я хочу сделать это ради себя.

Он протянул Кале руку ладонью вверх, словно попрошайка. Этот жест напомнил Калле о еще одном мертвом человеке, которого она встречала в своей жизни – о том, кому удавалось повесить ей на шею скорбь и чувство вины, даже двадцать лет спустя. Фактически, раз уж она начала размышлять над этим, этот жест был точной копией того, другого, кисть – такая же вялая, пальцы расправлены слишком изящно и целенаправленно – будто эхо воспоминаний Каллы.

– Я – зеркало, – уныло пробормотал Ноа, словно в ответ на ее мысли, и уставился себе под ноги. – Извините.

Он начал было опускать руку, но в Калле наконец-то проснулось неохотное, но вполне искреннее сострадание. Она сжала его холодные пальцы.

В тот же миг ей изо всех сил врезали по лицу.

Она должна была ожидать этого, но все же едва успела прийти в себя, когда за первым ударом последовал второй. Тошнотворной волной накатил страх, затем боль, а затем пришел третий удар, но Калла проворно отразила его. Она не имела ни малейшего желания переживать всю смерть Ноа целиком.

Она обошла момент убийства и… ничего не обнаружила. Обычно психометрия отлично работала, когда дело касалось прошлого, она раскапывала все недавние события, пробираясь к каким-либо значимым отдаленным происшествиям. Но Ноа уже настолько разложился, что его прошлое практически исчезло. Остались лишь паутинки воспоминаний. Там были поцелуи – ну почему Калле довелось весь день проживать моменты, когда во рту у очередной Сарджент оказывался чей-то язык? Она видела Ронана, казавшегося гораздо добрее в воспоминаниях Ноа. Там был и Гэнси, отважный и настоящий, чему Ноя явно завидовал. И Адам – Ноа боялся его, или за него. Этот страх пронизывал его образы темными нитями, постепенно становившимися все темнее. А затем возникло будущее, расправлявшее перед ней все более истончавшиеся образы, и…

Калла убрала руку и уставилась на Ноа. В кои-то веки она не могла сказать ничего умного.

– Ладно, парень, – наконец, вымолвила она. – Добро пожаловать в наш дом. Можешь оставаться здесь столько, сколько сумеешь.


Рецензии