Догматы веры

          Посвящается Престолонаследнице и благотворителю,
   Её Императорскому Высочеству Великой Княгине Марие Владимировне.
   В знак глубокого уважения за стремление служить во благо России.

Фрагменты из романа "Камни Иудеи"

"Отпавшие от синагоги" [кrypte - погребальная камера]

Рим месяц адар 3831 год по еврейскому летоисчислению
(февраль-март 5579 год от сотворения мира)

Солнце клонилось к садам Агриппины, когда друзья сошли с Фламиниевой дороги. Пройдя немного по направлению к речной излучине, они остановились поодаль у одного из нововозведенных особняков. Внешняя сторона этого "гордого жилища" у земли густо поросла тамариском, а выше, где просматривалась часть террасы, поверх невысоких балюстрад свешивались рдеющие бутоны дамасские розы. Внизу у простенка, подле распахнутых дверей мастерских, шумно играли подростки.

Вот уже семь лет прошло с тех пор, как смертоносный пожар смёл бедняцкое жилище Иоэзера и обрушил бедствие на его некогда большую семью. От рук беснующейся толпы погибли мать и сёстры Гийора. Троих же старших братьев, заключённых в городскую тюрьму, отдали на растерзание хищникам. В живых остались лишь сам Иоэзер да его младший из сыновей. Злосчастие застало обоих у Бычьего рынка. Спасая смертельно раненого отца, они спрятались с несколькими такими же бедолагами в ближайшей цистерне у акведука.

— Всякий раз, когда в годовщину смерти прихожу сюда, всё чудится мне, будто на месте наша taberna [хижина] и в дверях непременно встречу родителей, сестёр… Теперь из всех близких один ты у меня остался, — Гийора поперхнулся, не в силах договорить. Он сжал руку Ханоха:

— Как я благодарен тебе за временный приют.

— Перестань, мы теперь братья, как и пожелал твой отец. Но нам следует поторапливаться, к Коллинским воротам путь неблизкий. Думаю, возвращаться в город не стоит, быстрее обойти низом вдоль Сервиева вала, а там выйдем на Соляную дорогу.

— Да, так будет короче, а то и в светлое время тащиться через Злодейское поле малоприятно, а уже вечереет.

Шли молча, каждый думал о своём. Солнце ласково грело затылки их склонённых голов и лучи уже без утайки скользили по северным склонам Квиринала, поросшим кудрявым дубровником.

Саллюстиевы термы остались позади, когда узкая тропа вывела усталых юношей на Соляной проезд. Пройдя ещё с полстадии, они вышли к перепутью с Номентанской дорогой, где недалеко от обочины темнела прорубленным входом глубокая крипта. Там, в одном из захоронений покоился прах родителей и сестёр Гийоры. Заброшенная каменоломня, приобретённая у городских властей римской общиной христиан, уже более восьми лет служила местом погребения умерших и их семьи в любое время могли проведать могилы.

Схождение по ступенчатому спуску привело в узкий проход, а далее в извилистый коридор. Из года в год оба приходили сюда, потому на ощупь знали каждый поворот, хотя прорезанные горнорабочими щели и струили сверху скудный свет. По обеим сторонам тянулись вырубленные в зернистом туфе свежие погребальные ниши, заложенные кирпичом и черепицей.

У одной из них привлекло внимание приставленное к подножию старательно обрезанная бортовина [доска]. С терракотового цвета поверхности на них взирало изображение женщины с простёртыми вверх руками. Судя по раскрытым ладоням, она творила заступническую молитву, обращая свой взор к небесному престолу Яхве. Красота картины поразила обоих.

— ;…;… ;…;, — склонившись из-за недостатка света, медленно почёл Ханох начальные буквы, вероятно, какого-то греческого имени, прописанного в правом верхнем углу.

— Как думаешь, что они означают? Кто эта женщина?

Присевший рядом Гийора, бережливо коснулся одной из трёх звёзд, украшающих пурпурного цвета марфорий на её голове, ответил с неуверенностью в голосе:

— Боюсь ошибиться, возможно, Мария Феотокос, но лучше спросим у нашего благовестника, Ифреам многое знает.

Остановились у двух погребальных камер. Локули располагались одна над другой в самом низу. Запечатавшие их хрупкие мраморные плитки несли на себе слова скорбных эпитафий. Верхняя, где в глубине ниши покоилось тело Иоэзера, взывала: "Мир праху твоему! Да упокоится душа твоя с Господом". Нижнее надгробие несло щемящие слова любви к вырезанным в правой части трём женским именам - Элишева, Авигайиль и Мэйрав: "Спите во Христе, невинные души, голубицы кроткие…"

Гийора приклонил колено, выдвинул из углубления закоптелую плошку. Достал из-за пазухи небольшой глиняный сосуд. Вынув пробку, осторожно пролил на пересохший фитиль елея. Приготовив всё к возжжению, огнивом запалил огонь. Затем приступили к поминовению.

Ежегодно зачитывая печальный каддиш по покойным, у Ханоха неизменно вставал перед глазами тяжело отходивший отец Гийоры. И по сей день в ушах звучала его мольба не покидать оставшегося сына, "не отторгать от сосцов сироту", быть ему братом и вопрошать себя, "один ли я съедал кусок мой, и не ел ли от него и сирота?" Однако, не этот, остатний призыв умирающего лежал тяжким обременением на душе Ханоха.

Завершив надлежащий каддиш, они направились было к выходу, как их глаз, ещё увлажнённых слезами, коснулись желтоватые отблески, мерцающие за ближним изгибом. До слуха донеслись заупокойные песнопения. Скорее, незримо возникшие связующие нити, чем юношеская пытливость, заставили Гийора пройти вперёд. В том месте, где коридор прерывался маломерным квадратным залом, толпилось с десяток людей в белых одеждах. Поодаль у скамьи с приготовленными чашами для причастия, не осушая глаз, вполголоса причитали плакальщицы. Должно быть, хоронили мужчину. Тело усопшего, повитое льняными пеленами, белело в полузаложенной нише. Двое прислужников закладывали кирпичом оставшийся проём, скрепляя кладку известковым раствором.

— Унёс ты на плече все наши грехи, Мордэхай, — прозвучал высокий, с надрывом, дискант, — "Да покоится он …в мире на одре своем".

— "Благодать Господа нашего Иисуса Христа с нами! Амен!" — подхватил старческий надтреснутый голос.

Стараясь не потревожить собравшихся, Гийора осторожно отступил. Под слаженное "Амен! Амен!…" они побрели к невидимым в темноте ступеням, касаясь руками шероховатых и влажных стен, ещё хранивших следы орудий землекопов.

Домой шли Номентанской дорогой, присоединившись для верности к повозке с небольшой группой рабочих. Под началом вольноотпущенника проконсула они возвращались с одного из перекрёстков близ Старой Фикуле. Как стало ясно из скупых разговоров, мастеровые производили ремонт двух часовен, раскуроченных неизвестными вандалами.

В вызвездившемся небе силуэт храма Юноны привычно вызвал ощущение домашнего тепла. Сумерки совсем сгустились, когда поднялись к инсуле. Наскоро утолив голод холодными бобами с полуувядшими листочками кресса, улеглись спать. Гийора давно вкушал сон, когда задремавший было Ханох в который раз открыл глаза. Многое не давало ему уснуть, тревожило и заставляло вновь переживать последние события.

Все четыре года, покуда в Иудее шла война, Ханох с евреями Трастевере [За Тибром] не переставая молились в сторону Эрец-Исраэль. Но видать, "Господь… отвратил сердце Свое от святилища Своего, предал в руки врагов стены чертогов его". Вот уже год, как закончилась военная кампания, а его всё печалило известие о предательстве Иосифа и трудно было смириться с этой мыслью. А тут ещё немым укором все годы войны пленённые евреи повсеместно наводняли невольничьи рынки латинов.

Окончательное решение пришло в одночасье. Отметая последние сомнения, прошептал с облегчением, перед тем, как забыться сном:

— Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое… да придет Царствие Твое…

Глава Отпавшие от синагоги

Зачинался шестой день недели. Подниматься не хотелось. В комнате было неуютно, через прорези в ставнях задувал холодный с мокрыми каплями декабрьский дождь, а остывшая за ночь медная жаровня, злорадно напоминала о себе лёгким смрадом. Ханох покосился на сопевшую у него подмышкой Минор и решил немного обождать.

Отчего-то припомнилось безрассудное хождение в лупанарий, где вместо первых волнующих мгновений, как предполагалось изначально, он встретил неприкрытую измождённость и вялую услугу жрицы любви. По всей вероятности, этого никогда бы не произошло, потому как достигнув соответствующего возраста, Ханох непременно женился бы на девушке иудейской веры. Ему ли не знать, что Тора усматривает в безбрачии нездоровое состояние и бессемейный проводит дни в нечестивых мыслях. Но судьбе стало угодно иное.

Слух о его причастности к "христианской секте" кругами разошёлся от ближайшей римской синагоги за Тибр и о поисках подходящей невесты теперь можно было и не мечтать. К тому времени Минор, так и пребывавшей в доме в качестве служанки, уже стукнуло двадцать два года. Будучи круглой сиротой, что и Ханох, она давно уже прикипела душой к новому хозяину, но вместе с тем свои тайные мысли предпочитала откладывать до лучших времён. Однако её благовремение наступило гораздо раньше.

В тот мерзкий день Ханох вернулся из библиотеки позже обычного. Всегда открытый, на этот раз его взгляд выражал состояние крайней неловкости. Он отказался от ужина, удалился в свою комнату и там долго плескался остатками воды. Такое случилось впервые, потому и гадать ей не пришлось. Утром по завершению послетрапезной молитвы, Минор обычным голосом, как о чём-то давно решённом, предложила с этого дня разделить с ней постель, а не подвергать себя безрассудному риску.

Улыбнувшись, он едва ощутимо дунул Минор в лицо, где в беспорядке разбросались нежно-золотистые волосы. Ему так нравилось её детское просыпание с доверчиво-сонным раскрыванием миндалевидных глаз. Прошептал, едва слышно:

— Не забыла, дочь "Илиады"? У нас сегодня важный день, пора вставать, необходимо подготовиться к общей трапезе.

— О чём ты, любимый? — пробормотала ещё не совсем проснувшаяся Минор, — У нас всё готово. Вчера, пока ты выучивался на Авентине, я спустилась в Кипрский переулок и заказала у торговца свежий пшеничный хлеб, разносчик доставит его к обеду… овощей, вино мы заготовили…

Её голос замирал, а сонное дыхание, подобно тёплому морскому приливу, вновь принялось согревать его бок, своим кротким дуновеньем вызывая сладкий озноб. Ханох глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Действительно, до назначенного времени ещё не скоро. Уже забываясь сном, он с благодарностью подумал об Ифреаме. Как-то открылся Ханох этому благовестнику, что его мучает мысль о невозможности законного брака с полюбившейся ему гречанкой и что услышал в ответ?! Слова одобрения праведного Савла из Тарса, утверждавшего:

"Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет
мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе".

Приставленный к инсуле insularius [доверенный раб] домохозяина отличался завидной приметливостью. Он сразу обратил внимание на жильца, снимающего на четвёртом этаже квартиру из четырёх комнат. По своей внешней лестнице тот спустился во внутренний двор, прошёл в опоясывающую дом галерею с рядами торговых и ремесленных лавок и перешагнул порог одной из них. В этом не было бы ничего удивительного, если бы жилец вошёл в клетушку, торгующую щепой и мелко нарубленными чурками. Но к его немалому удивлению, юноша свернул к следующей, где продавались "бездымные дрова". Это не могло не вызвать подозрения у радетельного прислужника. И простые дрова в городе стоили недёшево, а тут поленья, приготовленные особым способом и по карману были лишь людям состоятельным.

— Гляжу, вы со своим другом не иначе, как разбогатели или выиграли на скачках, я угадал, Ханох?

— Ни то ни другое, Dennis. У нас собирается Погребальная коллегия, потому и деньги общественные. К тому же, сам понимаешь, не так-то просто начинать, много вопросов по содержанию будущего columbarium [хранилище урн с прахом].

Неожиданный вопрос бритта смутил его, но он смекнул, что обычной шуткой тут не обойтись и решил выложить правду. Тем более, что она не слишком расходилась с доподлинной целью сходбища, хотя и не считалась главной.

— Ну-ну, а то знаю я вас, вечно какие-то тайные дела, всё не как у людей, что живёте, что хороните. Хозяин сказывал, как-то в юности задержался в Коринфе на День Гекаты. Тогда начались сильные шторма и он с корабельщиками и торговцами из богатых Анциум отправились в термы. Едва прошли "мясной рынок", как за театром у здания с вывеской: "Еврейская синагога" увидели большую толпу евреев, поносившую какого-то Христа и грозящую небесными карами некому Шаулу. Уже при входе в раздевалку один из вырывателей волос со смехом разъяснил им, что утром в этой молельне вещал явившийся с Афин "апостол язычников", оттого и взъярилось местное еврейство. Их счастье, — добавил он, — что новый проконсул не углядел в этом "злого умысла".

Загодя смоченные отжимками из подгнивший оливок, а затем высушенные на солнце, "бездымные дрова" наполняли теплом большую парадную комнату, отведённую Ханохом под собрание. Посредине помещения две длинные скамьи оторачивали вытянутый стол. Сколоченный из толстых досок, он празднично желтел выскобленной чистотой.

Первыми явились Ифреам с супругой Миръям и Фаустус. С ними пришёл ещё один человек, одетый в зелёного цвета паллий. Все поздоровались приветливо:

— Шалом fidelis! Шалом алейхем, братья и сёстры наши! Мир да пребудет на вас!

Едва хозяева ответили взаимностью, как в комнату поднялись ещё трое "верных" - вольноотпущенник префекта претория и двое родных братьев, Адбеел и Ореэн. Прежде чем усесться за стол, Ифреам представил всем приведённого с собой местного ткача из греков, пояснив, что Галактион, о котором он говорил в прошлый раз, желает сделаться членом их общины, но ещё не познал христианского учения.

К этому времени Минор развернула перед Ханохом лист папируса с уже внесёнными туда именами членов новообразованной Погребальной коллегии, рядом положила две вощёные дощечки и острозаточенное стило. На одной из табличек столбиком значились цифры и подытоженная сумма, означающая первоначальное количество собранных денег при вступлении в "коллегию". Вторая, ещё не заполненная, должна нести в себе сведения о помесячной плате каждого участника. Дабы не тратить зря время, Минор первая ссы;пала в глиняный горшочек десять ассов, за себя и Ханоха. Следом потянулись остальные присутствующих. Галактион, оповещённый заранее, выложил на стол приготовленный ауреус, что соответствовал двадцати пяти вступительных серебряных денариев, затем опустил в сосуд пять медных ассов.

Пришёл срок приступить к главному, ради чего все собрались и многие уже стали тревожно переглядываться, когда по ступенькам из травертина наконец-то затопали знакомые шаги и в комнату ввалился запыхавшийся Гийора:

— Всё спокойно, братья и сёстры, соглядатаями не пахнет, Господь миловал.

Все вздохнули с облегчением. Не дожидаясь, пока Ханох внесёт в список имя новоявленного члена общины, Ифреам провозгласил о начале собрания. Он уделил всего несколько слов об использовании средств на содержание колумбария и об устройстве поминальных трапез, после чего поздравил всех с припадением их небольшого братства к общехристианской общине города. О совместной встрече обещал уведомить позже, потому как сам ещё не знал точную дату.

Он перевёл взгляд на Миръям. Та понимающе кивнула, поправила заготовленный на коленях "инструмент для пения" и тронула струны:

— "…Давайте суд бедному, и сироте… угнетенному и нищему оказывайте справедливость… избавляйте бедного и нищего… исторгайте его из руки нечестивых…"

Высокий и нежный голос извлекал из её груди волнующие строки тегилим. Мотив "восхвалений" казался прост и музыка одноголосна, но комнату, как и сердца верующих, наполнило благочестивое излияние.

— "…Любите Господа, все праведные Его… Господь хранит верных
и поступающим надменно воздает с избытком… Мужайтесь, и
да укрепляется сердце ваше, все надеющиеся на Господа…"

Откровения псалмов, наложенные на тонкие, приводящие в волнение звуки десятиструнного асора, всё это вкупе несло внимающим то робкие надежды на будущее, то ненамеренно понуждали к скорбным размышлениям:

— "…Спаси [меня], Господи, ибо не стало праведного, ибо нет верных между сынами человеческими… Ложь говорит каждый своему ближнему… уста льстивы, говорят от сердца притворного…"

Галактион старался слушать внимательно. К огорчению, суть многого не постигал, хотя песнопения женщины и затронули его душу. В то же время часть слов неизвестного составителя оказались на удивление близкими ему по духу, а властные заклинания, обращённые к единому Богу, независимо от собственной воли вторгались в его внутренний мир и пробуждали в ответ подобие восторженности.

Кое-кто из присутствующих принялся тихо, с упоением подпевать Миръям. Глядя на их просветлённые лица, не сдержался и грек, повторяя за всеми трепетные слова:

— "Милость и суд буду петь Тебе, Господи, буду петь… Буду размышлять о пути непорочном: "когда ты придешь ко мне?" Буду ходить в непорочности моего сердца посреди дома моего…"

Взгляд Ифреама коснулся Галактиона, текущих по его щекам слёз и понял благовеститель, что не придётся подолгу наставлять язычника, ибо вот оно, на его глазах свершается великое таинство приобщения к учениям Христа.

Знать, пришло время поведать братьям о кесарийском судилище, о жизни и деяниях того, кто "понес весть о Христе по всему миру", — шептал он содрогающимися губами, — "…Ибо мы сделались причастниками Христу, если только начатую жизнь твердо сохраним до конца…".

* * *

И снова дух смятен мой как вначале,
Когда я благодати не обрёл,
Которую апостол Павел счёл
Превыше Моисеевых скрижалей.
Мне ведомо, что близок день Суда,
И на суде нас уличат во многом,
Но Божий Суд не есть ли встреча с Богом?
Где будет Суд – я поспешу туда!
(Григор Нарекаци. Слово к Богу, идущее из глубины сердца)


"Мы, братия, дети обетования по Исааку". (Ап. Павел послание к Галатам 4:28)

Кесария шестое число месяца сиван 3818 год по еврейскому летоисчислению (июнь 5566 год от сотворения мира)

Время далеко за полдень. Густая тень акведука, вознесённого над северной городской стеной, возлегла на крышу Филиппова дома, оттеснила предвечерние лучи с просторного подворья, привнося собой долгожданную прохладу. Духмяный запах свежеиспечённого ячменного хлеба дурманил головы дорогим пребывателям и понуждал предвкушать братскую трапезу, осветлённую наступающей Пятидесятницей. Радостное оживление одолевало и женскую половину большого семейства - в их доме остановился на постой со сподвижниками служитель Божий.

Мариамна поставила поднос с хлебцами на выстланный по траве стол из новоплетённых ковриков и окликнула одну из племянниц:

— Евтихия, расставляйте праздничную посуду и иди передай братцу, к "выходу звёзд" всё завершим, — она окинула ласковым взглядом беседовавших у ограды гостей, — а ты, Ермиония, расставь чаши для омовения рук и поднимись в верхние покои, может, чем и пособишь нашему брату Луке.

Женщина горестно вздохнула, ибо беспокоила её вернувшаяся головная боль и воспалённность зрения, временами одолевавшая благовестника Савла.

Мариамна прошла к правому крылу дома, белёную стену которого украшали большой миртовый венок с розами и карминно-оранжевые цветы граната, вплетённые в побеги оливы. Нагнувшись, подобрала упавшую оливковую ветвь. Прикрепив на прежнее место, вернулась к остывающей печи и с подоспевшей племянницей принялись торопливо выгребать золу. Предстояло накрыть стол молочными блюдами. Широкая лавка уже громоздилась мисками с солёными овечьими сырами, чашами с коровьем маслом и свежими творогами, всевозможными напитками из кислого козьего молока и испечёнными сладостями из тонкой муки. Оплеснутые по;верху диким мёдом, шафрановые хлебцы, покоящиеся на подносах в виде горы, должны были услаждать глаза и сердце справляющих праздник Шавуот.

Закончив работы, сама отправилась в нижнюю кладовую, где в раздельности хранился "плод виноградный". Ввиду важности события, выбрала лучшее вино, сладкое, густое и необычайно ароматное с виноградников горы Эфраим.

А вскорости завечерело небо и озарился "день приношения биккурим" не столь яркими звёздами над домом Филиппа, как простым человеческим словом:

— "…Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе…".

Твёрдый голос благовестителя единил и наставлял.

— …"Хлеб наш насущный подавай нам на каждый день; и прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику…", — подхватывал "молитву сыновства" спаянный всплеск голосов.

Золотисто-желтое пламя светильников, укреплённых в нависшем простенке, излучали мягкий отсвет на благие лица.

— "Благословен Ты, Всевышний… извлекающий хлеб из земли".

Словами благословения завершил общественную молитву сидящий во главе стола Савл. Он поочерёдно брал тёплые хлеба, щедро отламывал ломти и наделял ими протянутые руки.

Ухо Мназона тронул шёпот:

— А рядом с ним уж не тот ли Божий человек, что некогда в Антиохии "…предвозвестил Духом, что по всей вселенной будет великий голод, который и случился при кесаре Клавдии"?

Димас взглядом указал на человека, сидящего по правую руку от Савла. Грубая одежда из верблюжьего волоса поверх ветхого куттонет и плоский кожевый опоясок на чреслах выказывал пророка. Назвавшись братом Агавом, он явился к начатию братской трапезы и был с радостью встречен, как хозяином дома, так и самим наставником. Одно вызывало удивление, был бос, обнажённые ступни кровоточили. Сестра Ермиония поспешила омыть его ноги, после чего наложила повязки из свежей смоквы.

— Тот самый, из иерусалимских вещателей будет, встречал однажды в Притворе Шломо, — Мназон в задумчивости теребил свою бородку, — Сдаётся мне, не с благими вестями пришёл.

— И то правда, голова покрыта, без сандалий. Помню, когда ещё в гордионской синагоге Савл наставлял фригийских евреев, сам слышал, как Акила с супружницей Прискиллой Луке поясняли, что евреи в знак горя босыми ходят и головы в покрывала облачают.

— О, Небеса! Дождались-таки… Смотри, смотри, что Агав творит!

Поздняя ночь оглашалась сонным людским бормотанием, только в малой клетушке, что затаилась в нижней мужской половине, не умолкала тихая и горестная беседа двух давних сподвижников.

— Прости Савл, праздничную трапезу омрачил откровениями своими, опояском твоим повязал свои члены. Не мог иначе, потому повторяю, "так говорит Дух Святой: мужа, чей этот пояс, так свяжут в Иерусалиме Иудеи и предадут в руки язычников".

— А вот в противовес тебе вторю, "…готов умереть в Иерусалиме за имя Господа Иисуса". Думаешь, эфесские и тирские верные не отговаривали меня? Только, "…ныне я, по влечению Духа, иду в Иерусалим, не зная, что там встретится со мною".

Агав кивнул с грустью:

— Если ты о брате нашем Иакове, то не просто тебе с ним придётся, смущён Облиам почётом, что обнесли его братья иерусалимские. Но верный, обеты назорейские соблюдает и тебя может призвать к этому. А вот беспокоит иное, приходом своим поднимешь на ноги городских евреев; и так повсюду изображают тебя отступником. Ждать беды.

— Что ты заладил, сам ведаю, — вспылил Савл, — "…узы и скорби ждут меня". Скажу тебе, что и эфесским наперсникам сказал, "…не дорожу своею жизнью, только бы с радостью совершить поприще мое и служение, которое я принял от Господа Иисуса, проповедать Евангелие благодати Божией". И хватит об этом.

На какое-то время наступила тишина, нарушаемая бормотанием спящих через распахнутую дверь. С прискорбием смотрел на него иерусалимский провидец, ибо знал, горд и суров благовестник, потому от душеной бури и ссорится со всякими людьми. Но и любить умеет до последнее.

— Прости, брат, запальчивость толкает, — дрогнувшая рука тронула плечо Агава, — не всегда обуздываю, ибо "Дал мне Бог жало в плоть, ангела Сатаны". Вот и глаза подводят…

— Не верь, то не болезнь в тебе, брат, то огонь Спасителя в душе твоей, он и слепит взор.

Улыбка изменила лицо Савла, нежные и любящие глаза смотрели на соратника.

Отвёл в смущении взгляд Агав:

— Иди, раз решил, но знай, найдут тебе преступление, которое омыть только кровью и до суда доведут. Да будет на всё воля Господня! — добавил с горестью.

Здесь же и започивали на лежанках. Но ещё долго в бессонье перебирал благовестник в памяти опалую листву деяний своих. Сколько времени прошло, а всё упрёком звучат в ушах слова первомученика Стефана под гулкими стенами Санхедрина, да под яростные крики присутствующих:

"Я вижу небеса отверстые и Сына человеческого, стоящего одесную Бога".

* * *

Кесария месяц элул 3820 год по еврейскому летоисчислению
(сентябрь 5568 год от сотворения мира)

Вослед изнуряющему восточному ветру к полудню третьего дня с моря пришла долгожданная прохлада, освежающим бризом привнося облегчение телу, но никак не мыслям. Прокуратор тяжело вздохнул. Ещё до отбытия из Рима ему стало крепко досаждать першение в горле, а затем и неудобство при глотании и уже здесь агchiatros [архиатр] из греков присоветовал ему употреблять эту мерзость. Порций Фест с брезгливостью отпил ещё немного тёплого отвара календулы с чесноком.

О, если б только в этом заключались удары судьбы! "Хорошее" наследие оставил ему крючкотворствующий Антоний Феликс! Со дня прибытия в Иудейскую провинцию злоключения принялись сыпаться на его голову, точно из рога Амалфеи. То не в меру расплодившиеся сикарии "предавали грабежу и пожарам… селения", то внезапно выявились неоправданно высокие расходы вкупе с неправомерной раздачей римского гражданства местным толстосумам. А эти неизбывные свары между евреями, сирийцами и греками, их беспрестанные жалобы в Рим? Кажется, "самый совершенный человек не в силах был бы удержать равновесие среди таких жестоких чувств ненависти". Теперь вот новая напасть, разбирайся с главой "назарейской ереси", как называют этого узника иерусалимские жрецы. И опять же по вине предшественника, за два года не захотевшего развязать "кизиловый узел" раздора.

Истошно заспорили чайки. Бросил взгляд исподлобья. Вся внутренняя гавань исходила разновеликими остриями мачт. У крайнего южного пирса бок о бок стояла пара египетских торговых судов, по сходням которых взбегали молодые рабы с тяжёлыми корзинами желтоватой соли с Асфальтового моря. Тут же проворно грузились амфоры с вином и оливковым маслом, отжатым в бессчётных точилах долин Шомрона, торопко вбирались в трюмы несметные кипы тонко выделанных кож. Чуть далее, ближе к базальтовым глыбам волнореза, лениво покачивалась охранная римская бирема. Ввиду раннего прибытия каравана из Мамшита, военный корабль, ещё с вечера гружённый доставленными набатейскими благовониями, ожидал в готовности выхода "египтян".

Проклятое Право! Будь его воля, стал бы предлагать еврейскому жрецу самолично прибыть со свидетелями в Кесарию и объяснять им, что римский закон не дозволяет выносить приговор, пока привлекаемый и обличитель не встретятся на суде? Но что выявляется в итоге?! Обвиняемый отрицает предъявляемую повинность, не желает "защититься перед судом из евреев" и домогается "appellatio ad caesar"[помилование у императора]. К тому же в показаниях свидетелей масса противоречий. О, боги! Как всё запутанно!

Фест поморщился, очередной глоток пахучего снадобья, кажись, несколько успокоил горло. Приближающийся шорох шагов напомнил о назначенной встрече:

— Ну как labrum [неглубокое водоместилище], Гракх? Они остались довольны?

— Вполне, мой praefectus, этнарх выразил признательность, вода в бассейне прогрелась до нужного тепла, они хорошо искупались и отдохнули с дороги, — военный трибун дал знак сопровождающему его рабу поставить принесённое в дальний угол террасы, — Вот, его сестра к празднику Cereris дарит тебе корзину винограда с осенних лоз гефен и большую связку свежих хевронских фиников. Она наслышана о твоём недомогании и сказала, "хлеб пустыни" поможет тебе обрести здравие.

— Но ты передал, к полудню я самолично прибуду во дворец?

— Да, мой praefectus, оба будут ожидать тебя в верхнем peristylon [крытая галерея]. Пригодные для еды "чистые" продукты закуплены в еврейской лавке, поваров я уже отослал.

* * *

Почитай, прошла вечность, как приверженцы Савла вернулись под гостеприимную кущу филиппова дома. Подобно овцам, оставленным любящим пастырем, вот уже два года томятся они в непроходящем чувстве скорби под ежедневный и винящий звон цепей на ногах благовестника.

Лука вздохнул и прибавил шаг, догоняя ушедшего вперёд Димоса. Сегодня после шаббатней молитвы и совместной трапезы, в сопровождении друга он направлялся в южную часть города. И этому греху был ряд важных причин. В книжной лавке Макария закончился недоставленный вовремя из Мемфиса египетский папирус, а вчера тот передал через сына, прийти в субботу, забрать уже связанные в "кодекс" "четвёрки" пергамента. А в качестве привеска посоветовал Луке выкупить обещанные красители для воска, "синий камень", алый cinnabari и изжелта-белый ochros. Всё это требовало немалых денег, а доходы от ремёсел соработников едва хватало на собственные нужды. И кабы не изрядное наследство, полученное из Киликии на имя Paulus, замыслам Луки не сбыться. Савл всю сумму вручил "верным", оговорив, чтоб не на передачи тратились, а на дела насущные.

Рассчитавшись за покупки, друзья вышли на улицу. Приобретённую здесь же кедровую доску, усечённую до прямоугольника, Лука нёс сам. Тепло шлифованного дерева, едва коснувшись бока, уносило в мечтаниях в мотальню Филиппа, где стояли два ткацких станка. По обыкновению, жажда писательского труда овладевала Лукой спозаранку на свежую голову, под мерный бег челноков. Вечерами же, вослед послетрапезной молитвы, его вновь тянуло в привычный закуток, но с другими целями, ибо тянулась душа его к живописанию. А вот недели две назад, как просматривал сызнова своё "Повествование о делах и проповеди Сына божия из Назарета", то остановился взгляд на двух строках, будто впервые увидел их:

"Ангел, войдя к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою… Она же, увидев его, смутилась от слов его и размышляла, чтобы это было за приветствие".

И внезапно пришло новое восприятие. Вознамерился по иному запечатлеть образ Матери Иисуса - растерянной, предававшейся раздумью и оттого ещё более прекрасной. В просторном пурпурном мафории, в тунике небесного цвета, с осветлённым ликом в шафранно-желтых лучах света.

Задорные возгласы и звяканья в ряду менял прервали размышления. Наступало преддверие римского праздника Цереры и город расцвёл пышными венками, нарядными одеждами и весёлыми лицами. Языческие жители Кесарии жили в предвкушении предстоящих развлечений. Широкая и оживлённая улица, соединяющая в своей второй половине кесарийский театр с царским дворцом, звенела пронзительными голосами глашатых, без устали объявляющих о порядке выступлений и количестве гладиаторов от известного ланиста. Album стен [отбеленные доски для объявлений] пестрел уведомлениями о беспрецедентных состязаниях на городском ипподроме и обещаниями немыслимых dividendus [прибыль, выигрыш] со ставок.

Димас глянул на здание театра, у одного из боковых портиков которого толпились театральные поклонники, заранее раскупающие на лучшие места входные тессеры:

— А ведь этот поменьше будет, чем у hippodromes — задрав голову, он всё же с должным восхищением рассматривал величественное строение с вознесёнными не менее, чем на сорок локтей капителями тосканского ордера.

Внимание Луки привлёк амбус [рекламное объявление] с начертанным на нём извещениями о спектаклях. Он подошёл ближе. "Только один день! "Похищение Персефоры", крупными красными мазками было начертано на специально выстроенной и выбеленной стене против здания.

— Насмотрелся я в молодости подобных зрелищ у себя в Антиохии, пока не пришло время врачевание осваивать, а по вечерам "развлекаться" по библиотекам да брать уроки философии.

А ведь всё одно, в Иерусалим привело, мелькнуло в мыслях, "сподобился увидеть и услышать Спасителя". Сколько времени прошло, а по сей день душа скорбит об Учителе. Он испустил вздох:

— Идти нам пора, исход субботы не за горами, а на душе неладно.

Во второй день недели, когда Лука со Аристархом и Тихиком навещали Савла, тот попросил в ближайший день явиться в узилище Тимофею, ибо испытывает нужду обменяться словом. Тихику же сказал, чтобы был готов с Трофимом отправиться в Эфес с неотложным поручением. И только потом у выхода поведал о себе, как префект призывал его в зал Фемиды, и прибывшие с ним храмовые священники возводили на него тяжкие обвинения. А на отказ отправиться в иерусалимский Санхедрин и взывания Савла к правосудию цезаря, Фест, всем на удивление удовлетворил его просьбу. Однако через несколько дней от "верных" из Иерусалима донесли, на праздники к новому префекту направляется Агриппа со своей сестрой и что потом ожидать от царского слова, Господь ведает. Известие встревожило всю кесарийскую общину.

Возвращались молча. Луку заботило ещё одно важное зачинание, ко сроку завершить последнюю часть книги о "деяниях мужей-apostolos". И хотя всё яснее и чётче вырисовывалась общая картина, требовалось расспросить ещё немало тех, "бывшие с самого начала очевидцами и служителями Слова". Хорошо, своевременно весточку из Александрии получил, расстарались Силуан с Марком, прислали много значимого из "пастырских посланиях" Петра. Но теперь, как вот Савла переубедишь в ином понимании?

Уже проходя стороной городские термы по многолюдному Кардо, Димас, взглянув на друга, обескуражено покачал головой:

— То что дал мне прочесть на днях, глотал до светания. Сомненьями ли мучишься, брат, или в чём не согласен?

Лёгкая улыбка осветила лицо Луки:

— Если для одного более важна бесспорная axioma, а другой во главу угла ставит гуманизм, то сойтись в чувствах не составит труда. А скажи, — в оживлении схватил друга за локоть, отчего тот едва не выронил свёрток с пергаментом, — зовущий на проповедь разве не обязан быть прежде всего достоверным очевидцем жития Иисуса?

Димас понимающе кивнул, но ответ его был прям:

— Знаю, Савл иного мнения, но если разногласие лишь в conception [ведущая мысль], то к чему дискутировать, все мы его соработники и миру несём благовестие.

Осталось далеко позади пересечение не менее шумного Декоманус, когда Лука пробормотал не без смущения:

— Вот и я о том. Ясно вижу, за моря с холмов иерусалимских выплеснулась "благая весть" и бежит ноне по аппиевым дорогам.

* * *

Прибрежный ветер заносил крики чаек под самую пяту арок верхнего перистиля. Рассеянный свет, свободно льющийся вглубь открытого пространства, ещё отчётливее выявлял красоту и совершенство навершия высоких колонн. Исполненные из кусочков цветных камней и белого мрамора, капители коринфского ордера создавали изящный переход к линии потолочного покрытия. Потому всякий раз, попадая под своды дворца своего именитого прадеда, Береника не уставала любоваться венцом архитектуры - белоснежными пьедесталами колонн, утончённым завершением стен, облитых фресками и скульптурными рельефами.

— Своим упрямством ты доводишь дело до открытого противостояния, — она теперь с грустью вглядывалась в блистающую на холме колоннаду храма Августа, — Вряд ли кто из первосвященников пойдёт на разрушение даже кусочка храмового ограждения.

— Но та часть стены портит вид на наш новый дворец! — ожесточение исказило черты лица Агриппы, — О, как быстро они забыли, кто уговорил Клавдия выполнить их же настояние - хранить священное облачение в Доме Святости.

— Прости, но и ты запамятовал, подумай, сколько лет прошло с тех пор? Пойми, наша участь незавидна. Как и родители наши, осуждены мы на неизбежное скитание между алчной Сциллой Вечного города и Харибдой сумасбродства собственного народа.

Береника успокаивающе коснулась щеки брата. Отвернувшись, бросила взгляд на залив, на омываемый волнами каменный язык, у которого в ожидании разрешения на заход в гавань с обеих сторон, подобно древесным клыкам, тёрлось с полдюжины кораблей. Нечасто бывая в Кесарии, она любила подолгу любоваться морем именно отсюда, с верхнего яруса. Как бы надвинутый на подводные рифы, дворец представлялся ей иной раз морским островом, а то и гигантской децимремой, уносящей к неведомым берегам.

Задумавшись, они не заметили, как к северо-западной стене дворца приблизились носилки в сопровождении небольшого военного отряда. С них сошёл человек и направился к главному входу. Запоздавший с известием раб успел лишь коротко возвестить о прибытии важного лица. Оба одновременно обернулись к поднимающемуся в сад прокуратору. Обменявшись приветствиями, Порций Фест выразил признательность за подарки и предложил обоим спуститься в атриум, где бы могли продолжить беседу за лёгким обедом.

От бассейна, наполненного пресной водой, исходила прохлада. Квадратный стол триклиния полнился овощными блюдами, вобравшими в себя аромат кориандра и горьковато-ореховое благоухание зэра. Мясо ягнёнка, натёртое розмарином, отдавало глубоким ароматом и на вкус было в меру острое.

С благосклонного единодушия мужчин, Береника оставила их продолжать беседу. Прихватив серебряный канфар с хелбонским вином, она направилась к срединной кромке бассейна. Остановилась у гранитного бортика и долго смотрела, как сверкающие струи фонтана омывали мраморные изваяния. Выполненные из белоснежного иерусалимского камня, статуя Августа в длинной тоге в окружении двух обнажённых юношей восхищали глаз. Струи воды как бы пробуждали скульптуры, казалось, вот-вот Гай и Люций первыми оживут и сойдут с подиума. Ясный взгляд великого понтифика и его внуки навели Беренику на печальные размышления о судьбе собственных сыновей. Прошло двенадцать лет, как умер их отец, Ирод Халкидский и что теперь ожидает Береникиана и Гиркана? Власть брата слаба, что даёт ему царский титул, коли не возведён в цари Иудеи? Надзирать за Домом Яхве и назначать перевосвященников? Так во что это вылилось недавно?

Женщина пригубила кубок. Разбавленное вино отдавало лимонным ароматом мелиссы. Это напомнило ей недавнюю встречу в Иерусалиме с младшей сестрой перед её отъездом в Рим. Друзилла жаловалась, что мужа необоснованно обвиняют в извлечении выгоды от conflictus промеж евреев и эллинов, к побуждению убийств и грабежей, вследствие чего присылают на смену нового префекта. Как могла, Береника тогда успокоила сестру, заверяя, что родной брат Феликса ещё в силе и наверняка не допустит худшего. А для скрашивания умонастроения она предложила ей настойку хмеля с мелиссой. И вот когда расслабление овладело Друзиллой, то промокнув слёзы, поведала об одном случае, до последнего дня вызывающем у неё смятение чувств. Рассказала, как около двух лет назад из Иерусалима Феликсу доставили одного иудея родом из киликийского Тарса по имени Paulus. Этого распространителя "благой вести о Христе" первосвященники обвиняли в осквернении Храма, вероотступничестве и подстрекании к мятежу. Она была на слушании дела, однако дойдя до того дня, как они с мужем вторично встретились с apostolos, сестра замолчала. А на вопрос, что же всё-таки они услышали, пояснила без особого желания, что этот страстный в речах человек говорил им о "справедливости, воздержании, грядущем суде". При расставании, едва сдерживая рыдания, выдавила, что вероятно, этот incidens [случай] стал той последней каплей, приведшей их семью к такому печальному исходу.

Возвращаясь к мужчинам, женщина услышала громко произнесённое имя Октавиан. Агриппа, вероятно, на какой-то вопрос поднятый префектом, возражал с не присущей ему горячностью:

— О каком недружелюбии?! Ещё юношей отец мой жил в Риме и часто вспоминал о том времени. Именно Октавиан Август, Отец отечества, разрешил евреям "по пятницам получать двойную порцию хлеба, чтобы достойно встретить субботу, а также отказываться от масла и получать его стоимость в деньгах".

Заметив Беренику, Фест невесело пошутил:

— Весьма сожалею, но твой царственный брат озирается на прошлое, а времена меняются. Вражда к Риму вкупе с недоступной пониманию разума взаимоненавистью самих евреев, уже сегодня набирает силу. В Иудейской провинции это особенно ощутимо. Но буду справедлив, ваши жрецы питают не меньшее отвращение к единоверцам, предпочитая решать сложные вопросы крайними мерами. В частности, "…здесь есть человек, оставленный Феликсом в узах, на которого, в бытность мою в Иерусалиме, с жалобою явились первосвященники и старейшины Иудейские, требуя осуждения его".

— Уж не тот ли поверенный "назорейской ереси", что представал перед Санхедрином — Агриппа поднял рассеянный взгляд, — Тогда ещё первосвященствовал Ханания и, кажется, доносил мне об этом случае.

— Тот самый, к тому же являющийся гражданином Рима. А совсем недавно мне вновь пришлось объяснять уже Йишмаэлу бен Фаби, "что у римлян нет обыкновения выдавать …человека на смерть, прежде нежели обвиняемый будет иметь обвинителей налицо и получит свободу защищаться против обвинения".

— И к чему ты пришёл?

— Я в затруднении, хотя внимательно выслушивал "споры… об их Богопочитании и о каком-то Иешу умершем, о Котором Paulus утверждал, что Он жив". Однако мало чего понял и потому предложил ему, как иудею, предстать на суд Санхедрина, но он категорически отверг и потребовал суда сaesar.

— И ты не отказал ему в этом? — впервые в вопросе собеседника прозвучала заинтересованность.

— Как наместнику провинции мне нечего другого не оставалось и я объявил vere dictum. Что ты скажешь на это?

Агриппа посмотрел на сестру и заметив в её лице признаки любопытства, вернулся к префекту:

— Думаю, не мешало бы провести auscultation [выслушивание], прежде чем составлю своё мнение.

— Будь по твоему. "Завтра же услышишь его".

* * *

Лихорадочная поспешность, с которой явившийся в дом Филипп заторопил Луку, говорило, что тому удалось заручиться поддержкой давнего соседа. Главный откупщик Кесарии твёрдо обещал посодействовать двум соработникам привлечённого.

Дождило, дорогу спрямляли вдоль акведука. К царскому дворцу подоспели, когда в северный портик втягивалась скромная череда всеизвестных горожан. В судейскую палату вошли в числе последних. Она уже полнилась приглашёнными, все перешёптывались, ожидая прибытия главных лиц. Едва успели по указанию служителя разместиться у самого выхода, как растворилась боковая дверь и в пурпурных одеждах, в золотых царских венцах вошёл этнарх с сестрой. Следом, в сопровождении ликторов и нескольких военных трибун, появился новый наместник провинции. Ослепительно белую тогу префекта зловеще обрамляла по низу ало-красная канва.

Сердце Луки гулко застучало, сумрачное лицо Порция Феста, в отличие от монарших особ, не сулило ничего хорошего. Учуяв внутреннее напряжение соседа, Филипп склонился к его уху:

— Не казнись, Лука, ранее моя Евтихия вещала, Господь милует Савла, ибо в избытке указания на вину, да доводов нет… Кажись, ведут брата нашего.

Распогодилось и сноп света вторгся в судейскую палату сквозь обширные проёмы, выходящие во внутренний перестиль дворца. Не ослабленный, а набирающий силу, он высветил противолежащую стену. Обрамлённая виноградными лозами, она являла врезанную в мрамор картину "Сада Господня". Удивительной красоты изображение словно само проливало теперь Божий свет на лики созванных. И побежало, заструилось от "Сидящего на херувимах" отражённое сияние по языческим изваяниям палаты и печатью Небесной утвердилось на кедровом застиле судейского стола. Сдаётся, сама Юстиция, склонившись безропотно, принудила расположившихся у её podium [возвышение с креслами] жрецов правосудия смягчить своё предстоящее решение. Зал затих, вперив взоры в явившегося к ответу.

Лицо Луки просветлело, он с силой сжал локоть Филиппа. После первых же слов префекта, возгласившего, что не находит у подсудимого "ничего, достойного смерти" и царского дозволения "говорить за себя", обоих соработников с души отпустило.

Между тем при всей неизменной твёрдости Савла в своей правоте, слух многих озадачивала его упористая речь. Осведомляясь у царя, почитает ли тот несусветным, что Всевышний воскрешает усопших, а затем повествуя о своих самоличных прегрешениях "против имени Иисуса Назорея", Савл с предельной точностью выражал свои мысли. Прежде бурные, путанные и нередко повторяемые, что на словах, что в письмах, теперь же они всё более привлекали слушателей своей лапидарностью.

Береника смотрела на низкорослого, подточенного видимым недугом лысеющего человека и с возрастающим удивлением осознавала, что он превосходит большинство присутствующих в зале своей образованностью. Paulus, как представил его префект, несомненно, был в ладах с rhetorike [искусство красноречия], ибо способы его убеждения уже начинали давать плоды. Гулко и чётко отражалась речь судимого от парусных сводов:

— "…Открыть глаза им, чтобы они обратились от тьмы к свету …и верою в Меня получили прощение грехов и жребий с освящёнными…".

Поразительно, но повествование о небесном видении некогда умершего Иешу и дословный пересказ живого с ним dialogos, явно поколебало её брата, более подверженного скептицизму. А последующая фраза о том, "…что Христос имел пострадать и, восстав первый из мертвых, возвестить свет народу (Иудейскому) и язычникам", ввело Агриппу в сильное смущение. Его брошенный на сестру взгляд искал поддержки.

Что касается Феста, то того пуще остального угнетали собственные ощущения, нежели обязанности судителя. Однако рассуждения, logike [разумный ход умозаключений] малопонятного ему человека отодвинули на второй план позывы в подавлении отрыжки мерзкого отвара. Это неизъяснимое рвение в распространении среди жителей провинций "иудейских суеверий", "чтобы покаялись и обратились к Богу…", натолкнули Феста на релевантную мысль. Вне сомнения, умоисступление подобных людей, носящихся по миру со своей chimaeram [несбыточная, странная фантазия], отравляет не только моё существование, подумал он. Не такого ли склада приверженцы единобожия, что чаще других народов отказываются подчиняться Риму?! Безрассудный начётчик!

— "Безумствуешь ты, Paulus, — вскипел молчавший до этого префект, — большая ученость доводит тебя до сумасшествия!".

Некогда, запальчивый и ранимый, нередко обуздывающий гнев лишь заботой о чаемых "детях Господни", перед Лукой и Филиппом Савл раскрывался совершенно иным. Ещё не доводилось им видеть таким своего благовестника, с холодным спокойствием твердившего, "что ничего не говорит, чего нет в законе и пророках, что его преследуют исключительно за веру в воскресение…"

Зал пришёл в смятение. Возразить наместнику, заявляя, что тот не прав, а судимый не лишился рассудка, но говорит "слова истины и здравого смысла", вынудило многих выпучить глаза. Зато последующий призыв к вершителю закона в делах евреев, как к равному, быть его ручателем и ответить, верит ли Агриппа пророкам, заставил зал ахнуть.

Опрометчивый отклик брата, что его "не много не убеждает сделаться христианином" вернул теряющую интерес Беренику к горестной дилемме. Ещё накануне отбытия в Кесарию ей пришли на ум слова Иехезкеля о земле Израилевой:

"Они хлеб свой будут есть с печалью и воду… пить в унынии", вещал пророк устами Всевышнего, "потому что земля его будет лишена… изобилия… за неправды всех живущих на ней".

Страстный призыв к царствующему правнуку Ирода, к присутствующим в зале евреям и язычникам принять сердцем учение Иешу, взрезал затаившееся безмолвствие. Приглушённое недовольство огнём пробежало по собранию. Раздражённостью вспыхнуло на лицах военных. Не поверившие своим ушам, вытянули шеи хранитель кесарийского архива с помощниками префекта в судебных делах. Вздулись, взбагровели стиснутым негодованием Иерусалимские жрецы.

Но оставались и те, кто взыграл духом, поскольку не хуже судейских узрели, "человек ничего достойного смерти или уз не делает". Этот непреклонный, несломленный узилищем человек с трогательною убежденностью протягивающий этнарху скованные цепью руки, судя по всему, заронил искру и в женскую душу. Отдавая себе отчёт в нетвердости характера брата, Береника бросила в его сторону значительный взгляд. Будучи убеждённой в должной поддержке, услышала от него ожидаемое. Обсудив накоротке с Фестом положение, Агриппа кивнул ей утвердительно.

* * *

— Дождаться бы Савлу, — озабочивался дорогой Лука, — Тимофей с Аристархом обещали вернуться не ранее третьего дня…

— Да не гони ты, - взмолился запыхавшийся Филипп, — откупщик уверил, не ранее, как на следующей недели снарядят корабль.

— Не за тем я, Димаса успеть бы послать сегодня к Макарию. Знаешь сам, начинание требует тщательного рассмотрения того, что "передали нам… бывшие с самого начала… служителями Слова". В море не напишешься.

Только на днях Лука в своём бытописании с обстоятельностью приступил к "рассказу о событиях, предшествовавших Рождеству Спасителя", начиная "с благовестия Захарии отцу Иоанна Крестителя, о его грядущем рождении". Желание побыстрее взяться за перо усиливалось при одной только мысли, что сбылись надежды благовестника. Не на избавление от уз уповал Савл, а влекло в Рим к "возлюбленным Божиим", желание "увидеть… преподать… дарование духовное к утверждению… утешиться… верою общею…".

Укрепи Господь Савла Духом Святым! — беззвучно взмолился Лука, — Доведи благовестника к "границам Запада!"

А в ушах уже набатом звучали изначальные строчки трудов его:

"Потому и премудрость Божия сказала: пошлю к ним пророков и Апостолов, …одних убьют, а других изгонят, да взыщется от рода сего кровь всех пророков, пролитая от создания мира…"

                * * *         
Роман Кушнер


Рецензии
Читал с интересом. Хорошо вы пишите. С уважением, Миша.

Миша Димишин   19.05.2018 09:22     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.