Инструкция вертолётчику Мемуары

Мемуары "Инструкция вертолётчику"

Предисловие
 
За свои проступки, в виде грубых и неоправданных нарушений лётной дисциплины, лётчикам приходится жестоко расплачиваться, когда карьерой, а порой жизнями всего экипажа и пассажиров. И если катастрофические последствия не коснулись лично меня и моих товарищей, то это можно объяснить лишь счастливой случайностью и только. В процессе обучения нам, к сожалению, преподаватели мало что рассказывали о преступлениях, нарушениях и ошибках, которые не вошли и, вероятно, никогда не войдут в анналы лётных происшествий по известной причине. В стенах училища, в основном, на слуху были лётчики-герои. Наверное, было бы правильнее прививать нам не "палочную", а осмысленную, осознанную дисциплину, убеждать будущих выпускников на негативных примерах повседневно следовать Наставлению по Производству Полетов, этой "нити Ариадны" всей авиации. Она, как вера, должна не вменяться, а ежечасно, в течении всей учёбы впитываться с "молоком" Альма-матер, то бишь СВВАУЛ. Не ставлю целью кого-либо поучать, а по прошествию многих лет хочу донести положительный и отрицательный опыт, как свой, так и моих товарищей, выпускников прошлых лет. Поведать о собственной халатности, о легкомысленных экспериментах в отрыве от базы, неосмотрительности, самонадеянности, предостеречь молодёжь от безграмотной эксплуатации техники всеми членами экипажа. Тогда лишь чудо уберегало всех нас от катастрофических последствий.

Как показала жизнь, будучи уже набравшимся опыта лётчиком, как тогда казалось, по щенячьему упоению совершал такое, что и пьяному не придёт на ум. Потому и не хочется, чтобы парни преждевременно погибали по собственной глупости, а их родители получали похоронки. И уж если наступит час выбора, то отдавали б жизни по велению души, в бою, при исполнении служебных обязанностей.

* * *

Содержание:
1 глава Махнув серебряным тебе крылом
2 глава Ленинский полк
3 глава Инструкция вертолётчику
4 глава Розовые чайки

* * *

1 глава Махнув серебряным тебе крылом

Башкирия. Военкомат Ленинского района гор. Уфы. 1967 год

Военком, пожилой капитан, с участливостью поглядывая на мой унылый вид, зачитал отрицательные ответы из Оренбургского, Балашовского и Армавирского училищ. Затем решительно вытащил новый лист:

— А давай-ка, сынок, напишем рапорт в Сызранское военное авиационное училище лётчиков. Года два, как открылось, там большой недобор. Думаю, не откажут.

Спасибо вам, товарищ капитан Злобин, спасибо за путёвку в лётную жизнь! Не то стать бы мне мало престижным еврейским врачом в башкирской глубинке, в кои прочила мама. Впрочем, от судьбы не уйдёшь, грядущее свершилось буквально, как в известной песне: Коль Восток — так это Дальний. Коли Север — так уж крайний.

Мне повезло, на дворе стояла осень 1964 года. Ещё длилась Хрущёвская "оттепель".

* * *

"И никому об этом не расскажешь,
Как ветры гимнастерку теребят,
Как двигатель взревает на форсаже,
Отталкивая землю от себя.

Плывут леса и города,
А вы куда, ребята, вы куда?
А хоть куда, а хоть в десант,
Такое звание - курсант".

Сызрань. Войсковой приёмник СВАУЛ. Медкомиссия. В коридоре холодно, сквозит, кругом обнажённые тела. Мелко вздрагивая гусиными пупырышками, очередная пятёрка таращится друг на друга: Гутовец на Клюкина, Матюш на Безбородова, а я в страхе пялюсь на дверь.

Выглядывает медсестра:

— Следующие пять!

В большой просторной комнате тепло, хотя не особо уютно. Нас профессионально рассматривают десятки пар глаз. Серьёзные, внимательные — врачи. Подкрашенные, со смешинкой — юные создания в белых халатах. Раздалась команда, "конвейер" заработал: фамилия, имя, рост, вес, пульс, давление, проверка зрения…

— Руки поднять! Опустить! Кругом! Нагнуться! Раздвинуть ягодицы! Лучин! Я сказал раздвинуть ягодицы!

Направляющийся уже к двери длинный, белобрысый, сутуловатый парень из предыдущей группы, голосом хирурга (с лёгким прибалтийским акцентом) неожиданно продолжает:

— Скажи "а"!

— А…а…а… — послушно тянет нагнувшийся.

Сестра болезненно морщится и утыкается лицом в журнал. Плечи её подёргиваются. Хирург внимательно смотрит на шутника, хмыкает и грозит на удивление длинным изящным пальцем:

— Илакавичус, отправлю домой!

Наша группа уже сидела во дворе на выходе из санчасти, когда показался последний кандидат, ладный, стройный парень с накаченной, не в пример нам, мускулатурой. Он вышел в одних трусах. Следом невысокого роста, худенький, белобрысый Бахур волок его одежду. А парня вёл под руку и уговаривал не лить бестолку слёзы Панкратов. (Запомнил его по увлечению, достойного самого Галилея. Впоследствии, где бы не встречал, Лёша с усердием шлифовал увеличительные стёкла из толстого плекса.) Как мы узнали, парень прошёл почти всех врачей, у всех запись — "Годен к лётной работе без ограничений". Оценив спортивную фигуру, последний спросил:

— Молодец! Каким видом спорта занимаешься? Нам спортсмены нужны.

— Боксом, мастер спорта.

Так и не начавшаяся лётная карьера, на этом и закончилась. В таких случаях медицина предполагает микротравмы головного мозга. А мы, бледные, с нитевидными мускулами, ещё облитые домашним жирком, выходит, пригодны? Где справедливость?!

Есть, есть и есть, это неутомимое желание сопровождает, невзирая на время суток. Несытость, постоянное, сосущее, выгрызающее из нутра наши молодые организмы, заставляет после казённых харчей распихивать остатки хлеба по карманам. И что странно, кушать хочется почти с новой силой сразу после приёма пищи.

Обед. Солдатская норма. Серо-бурый рассыпающийся в руках "вторичный" хлеб, на пятьдесят процентов смешанный кукурузной мукой (привет от Никиты!), кусок ржавой селёдки с утроенным зарядом соли. На столах алюминиевые бочки со щами из квашеной капусты доледникового периода с ярко-оранжевыми кляксами комбижира. На второе — "кирза" или ячневая каша. Иногда жидкая гороховая, на удивление, вкусная, дома такую не ел.

Нашему временному командиру отделения старшине второй статьи Косте Рубану сказочно везёт, снюхался с работницей из хлеборезки. Всамделишная баба-яга из местных. Горластый, отъевшийся белым пеклеванным хлебом с нашим сливочным маслом, ночью он исчезал в "неизвестном" направлении.

Едва усаживаемся за длинными столами по десять человек, как рыжемордый сержант в красных погонах ВВ надсаживает глотку: Встати з місця! Ну, встаём. Сісти! Кто-то продолжает бубнить. Опять: Встати! Сісти! Садимся. Оп-па! Поднос с хлебом на две трети пуст. Старший стола Толя Арефьев с суровым выражением лица разводящим (половник) разливает щи по мискам, а то, что остаётся на дне, в виде разваренного свиного сала, вываливает в посудину кандидата Томецкого, (а на улице +25!) костистого, жилистого парня. Я не знаю, знакомо ли было ему чувство сытости? Но всю это жуть Юра с удовольствием поедал почти без хлеба, точно птичье молоко.

Селёдка и кирзовая каша окончательно отшлифовывают наши юные тела, домашнего жирка, как не бывало. Сегодня распрощался с последней бородавкой на левом мизинце, которые не смогли вывести одуванчиком соседские знахарки. Все пять усохли и начисто отлетели. Все такие разные, мы становимся неуловимо похожими друг на друга. Чем? Да хотя бы ушами. Они стояли торчком и реагировали на любой подозрительный звук — жующий, хрустящий, чмокающий, на отрыжку и даже на тишину, уже чем-то вызывающую подозрение. Однажды у какого-то литературного критика вычитал рассуждения о развитии таланта у будущих знаменитостей, вынужденных вести нищенский образ жизни. Мол, чувство голода заставляет испытывать всю палитру чувств и переносить их на холст или нотный стан. Спорить не берусь, на то они и гении. Однако, имею свой дурной опыт. Хабаровск, 1973 год. Семья на западе. Два дня отгула после месячной командировки. В лётную столовую добираться через весь город. Дома шаром покати, в магазинах тоже самое. Из съестного на полках плавленые сырки, сложенные в египетские пирамиды, соль и консервы "камбала в томате" (брр!) Возвращаюсь из ресторана "Вечерний", и там "рыбный день". А так хочется мяса! Подхожу к подъезду дома, злой, голодный. Вижу у крыльца играет соседский мальчик, лет трёх. И такой он розовенький, пухленький, сочный на вид, что ни к месту разыгравшаяся фантазия, к счастью для нас обоих, возносит меня на четвёртый этаж "хрущёвки". Не помня себя, вскрыл последнюю банку свиной "китайской стены" и сожрал, давясь и ужасаясь самому себе.

Это что. Чувство голода, если оно по-настоящему истинное, как и любовь, способно изменить человеческую судьбу. Ещё будучи лейтенантом, начинал службу в Приморье, в вертолётном полку им. В.И.Ленина. В связи с дефицитом кадров, пришёл в полк из запаса сроком на два года один борттехник Боря Передрий. Незаметный мордастый увалень, однако, через месяц его знал почти каждый. 15.00. Обед. Он в числе первых. Быстро всё проглотит и на улицу под дерево, курить. Через полчаса со следующей партией уже наземных техников опять в столовую за их ряды. Полковой шутник Алик Серман, командир вертолёта Ми-6, пустил по рядам свой шарж, изобразив "обжору Балоуна", героя из известного сатирический романа, одновременно жующим и сидящим на горшке. Так вот этот Боря в конце второго года подал рапорт остаться в кадрах, к неимоверной радости супруги. Она же и пожаловалась соседке, что перед приходом гостей муж однажды умял все котлеты со сковороды, а вдобавок из холодильника смёл остатки сырого фарша.

* * *

Вступительные экзамены позади. После завтрака на следующий день ко мне подходит сержант Ерёма, передаёт просьбу-приказ майора Паняева отправиться в кладовку под лестницу. Заглядываю. За небольшим столом на табурете сидит крепкий, крупноголовый парень. Перед ним груда откуда-то вырванных с мясом радиодеталей, пара заводских паяльников и несколько разноцветных мыльниц. Догадываюсь, в моей автобиографии вычитали, что закончил одиннадцатилетку с производственным обучением по профессии слесарь-монтажник радиотехнической аппаратуры. Знакомимся. Калугин Саша, также увлекался радиотехникой. Неуверенность в завтрашнем дне подстёгивает обоих. Всю следующую неделю с утра до вечера стахановскими темпами разбираем радиоблоки непонятного предназначения, выискиваем нужные детали, распаиваем, затем клепаем из них транзисторные р/приёмники и втискиваем в целлулоидовые футляры. Первый хрипит, пищит и делает вид, будто принимает. Следующие два экземпляра после ночных доработок начали тускло вещать голосом диктора Балашова. Утром отдаём сержанту. В обед Вася Ерёма подзывает нас и глядя поверх голов, требует ещё один, для себя. Вздыхаем с облегчением. Это означает, что продукция послевоенной шарашки принята на ура. После чего переглядываемся, дружно киваем и мысленно посылаем его в гальюн, как поделился однажды моряцким сленгом несостоявшийся кандидат Рубан.

Мандатная комиссия. Навстречу вылетает Володя Конюхов, соломенного цвета вихры счастливо топорщатся. Моя очередь. Захожу, докладываю. В глазах одни звёзды, большие, маленькие. Председательствует хозяин училища, весёлый, моложавый на вид, генерал-майор. По обеим сторонам длинного стола сидят в порядке старшинства — молчаливые полковники, чуть озабоченные подполковники, нахмуренные майоры и очень серьёзные капитаны. Тем не менее лица у всех доброжелательные. Но всё меняется в одночасье, когда пожилой майор с серым обличием кадровика громко зачитывает мою анкету: фамилия, имя, год рождения, место рождение и, словно лично им добытую информацию о вражеском шпионе, национальность! Тишина. Озорные глаза генерала плотоядно сверкнули:

— Значит, летать решил, Роман Липо;вич? (почему-то отчество моего отца вставил) Ты же в школе хорошо учился, оценки неплохие. Из тебя бы отличный врач получился или юрист, а? (мама, как в воду глядела)

В вопросе звучал и ответ: быть тебе кем угодно — водопроводчиком, нотариусом, хоть проктологом, но только не лётчиком. Этот же приговор я прочёл и на мужественных военных лицах. Внезапно стало шумно, многие с разрешения закурили, озабоченно перекладывая документы. Понял, для них я стал, как бы помехой, из-за которой оттягивается вызов очередных кандидатов.

— Свободен. Давай этого грузина, Лалиашвили, — кадровик протягивает генералу папку, достаёт ещё одну, — и пусть готовится Мутянко, — читает по слогам, — Пе-те-рис.

Я во многом комплексовал и был довольно боязлив. Но сейчас не двигался — не мог, ноги не несли. Что ответить?! Этот бравый украинский мужик с тремя рядами орденских колодок и медалей на груди, явно просчитался. Даже смертельно раненый заяц бывает опасен для охотника. Стоящий перед ним мальчик в свои неполные восемнадцать лет прошёл не меньшую жизненную школу. Десять лет маршировал в школьно-военном обмундировании, подпоясанный армейским ремнём с буквой "Ш" на бляхе. Орал в строю: "Партия наш рулевой!", В пионерских лагерях: "Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры дети рабочих!" и прочие надлежащие патриотические шедевры. На колхозных полях собирал урожай картофеля, капусты и моркови. На демонстрацию старался выбрать портрет Пельше (у него были добрые глаза). В школьном сочинении с гордостью писал, как в дни зимних каникул в тридцати градусный мороз честно отстоял в очереди четырёхчасовую вахту в Мавзолей и отдал пионерский салют товарищу Ленину. Стоял на часах у школьного бюста лётчика-героя Гастелло. И теперь перед начальником училища замер сознательный, твердокаменный комсомолец, только тот ещё этого не знал. Пронзительным дискантом смертельно раненого Павлика Морозова, глядя прямо в рысьи генеральские глаза, я по-военному заявил:

— Товарищ генерал! Светлые образы лётчиков-героев Великой Отечественной Войны, а также подвиг первого космонавта Мира Юрия Гагарина вдохновили меня овладеть мастерством военного лётчика и защищать свой народ и партию Ленина высоко в небе!

С последней фразой я, конечно, переборщил, только откуда у меня всё это взялось?! До сегодняшнего дня помню дословно свой нелепый рапорт. Остановила прозвучавшая откуда-то сбоку команда — Свободен! В голове что-то выключалось и лица начали странно расплываться. Опустошенный, точно сдутый первомайский шарик, побрёл на выход. Через несколько часов томительного ожидания я с бесстрастностью стоика воспринимаю своё фамилие в списке принятых в училище.

Дорога в авиацию началась для нас с разгрузки вагонов с углём на станции Сызрань-товарная, затем первая помывка в бане, первое обмундирование. Возвращались тихими пыльными улочками пригорода. Перед глазами маячили стриженые затылки, торчащие уши, мешками дыбились гимнастёрки. Мы не узнавали друг друга. И всё это перемещалось в облаке крепкого духа яловых сапог, сдобренного утробными звуками каблуков — бух-бух, бух-бух…

Курс молодого бойца. Тепло. Сентябрьское солнце ласкает. Сижу в индивидуальной ячейке, вырытой сапёрной лопаткой. Ладони полыхают, ноги гудят после двухкилометрового марш-броска в противогазах. Сержанты ещё раньше отсоединили маски от коробок, посмеиваются, а нам откуда знать?! Хрипели и задыхались, как загнанные жеребята.

В соседней ячейке мой командир отделения мл. сержант Осипов. Затянувшись украдкой, он выдыхает сигаретный дым себе за пазуху. Бывшему военному музыканту Суворовского училища, как видно, тоже несладко, но здоровая философия все побеждает:

— Не жалуйтесь, товарищ курсант, а стойко переносите тяготы и лишения воинской службы, — свисающие с Бориного мордастого лица щёки печально колышутся, — и учтите, до полётов нам предстоит сожрать ещё шесть с половиной метров селёдки!

На бруствере передо мной СКС - 7,62-мм самозарядный карабин Симонова. Ожидаем условного противника. Беру оружие в руки, прицеливаюсь во врага — в крайнюю от стада корову. Точно учуяв, она задирает голову и ревёт, видать, рада предстоящему избавлению от "сытой" колхозной жизни.

Глаза закрываются, ужасно хочется есть и спать, но корова не даёт мне покоя. Подходит вплотную, подставляет разбухшее вымя и участливо спрашивает маминым голосом: сынок, молочко пить будешь? Доверчиво чмокаю губами…

— Может и подушку дать, товарищ курсант?! — бурёнка ревёт и бьёт копытом по промокшей от пота пилотке.

Ах, товарищ командир по строевой подготовке! Нет в вас ничего человеческого, капитан Янко!

В яловых сапогах идти тяжелее, чем в кирзовых: они сделаны из толстой кожи по самое голенище. В левом сапоге порядок. В правом пожар, портянка и ступня разбежались по разным углам.

— Товарищ капитан! Разрешите переобуться?

— Выйдите из строя, курсант, две минуты. Дого;ните.

Капитан Янко, всё-таки в вас есть что-то человеческое!

На плацу с карабином в руках и примкнутым штыком капитан показывает очередной приём штыкового боя:

— Повторяю. Коли;! Делает изящный выпад вперёд, мгновенно поворачивается на сто восемьдесят градусов и наносит удар прикладом воображаемому противнику сзади. Это у него получается легко и красиво.

— Следующий!

Очередь невысокого паренька с печально-задумчивыми коровьими глазами. Он усердно повторяет упражнение.

— Товарищ курсант! Вы что изобразили? Ро;хля! Повторить! Ваше фамилие?

— Курсант Рохлов.

Взвод дружно смеётся. Да он давно знает всех наперечёт. Ну, товарищ капитан!

Физо. Как и со школой, не сложились у нас отношения. Подход-отход — пять, упражнение — два, общая — три, такая позиция в училище не проходит. Не уложитесь в нормативы, будете иметь зелёный вид, примерно так объяснял нам начальник физподготовки.

Кросс. Три км в полном снаряжении. Дружно рвём со старта. Вперёд сразу вырываются привычные к труду выходцы из русских, украинских и прибалтийских сёл — Истомин, Разенков, Ярополов, Кярема… Отстаю почти сразу. Впереди у Тыквы скатка съезжает до пояса, затем пол шинели волочится по земле, но и за ним не поспеваю. Мимо, бухая сапогами, проносится долговязый Рязанцев. Пот заливает глаза, едва передвигаю ноги. Финиш. Один на земле, пара-тройка блюёт. Присоединяюсь.

Спортзал. Подтягиваюсь полтора раза. Начфиз что-то отмечает в журнале, указывает на левый фланг. Картину цинично портит Вася Хаустов. Пятнадцать раз без передыха! Капитан еле останавливает. Что касается коня, то на мой взгляд, его изобрели изверги. С третьей попытки "пятую точку" уже не ощущаю. А тут ещё на очереди какой-то батут, никогда прежде не видел и не слышал. А Сашке Каспруку пофиг, сальто выкручивает, аж дух захватывает. И где так надрессировался?!

Казарма 2 АЭ. По распорядку — Обед. "Экскадрилья, становись на эпицентер!" - звонкий голос старшего сержанта сверхсрочной службы Бахтинова сметает со стёкол осенних мух. К подобным перлам мы уже как бы начали привыкать и с интересом ожидаем всё новых. Но что удивительно, в устах старшины любая околесица начинена здоровым деревенским фольклором. Сбегаем по лестнице, на дороге строимся в колонну по четыре.

— Шагом Арш! Курсант Басманов, запевайте!

Федя молчит, очевидно, пытаясь хоть как-то оттянуть этот досадный момент. Вот так драть глотку он не может, по приказанию душа не откликается.

— Курсант Басманов, запевайте! — не отступает старшина.

Федя горестно воздыхает, роняет "кхе-кхе" и лишь затем сочным баритоном в который раз увековечивает Стальную птицу, что пролетает там, где не пройдёт пехота. Мы печатаем шаг и дружно подхватываем:

— Турбина, громче песню пой…

Столовая.

— Экскадрилья, стой! Нале-во! Слева по одному… Отставить. Курсанты Вязьмин и Кушнер, выйти из строя, привести обувь в порядок! И как с такими сапогами вы хлеб в руки берёте?!

Возмущению старшины нет предела. "Экскадрилья" молча рыдает. А зря, это человек желал нам добра, в меру своей образованности приучая будущих офицеров к опрятности, как в прямом, так и в нравственном отношении. Вскоре сытые, повеселевшие, дружно подхватываем припев:

— Над милым порогом качну серебряным тебя крылом!

Мы возвращались в казарму, чтоб после короткого отдыха отправиться в УЛО на самоподготовку. Уже много позже, проходя службу в авиации ПВ, едва ли не дословно воплощал в жизнь слова этой задористой песни. Взлетая с хабаровского военного аэродрома, подворачивал вертолёт чуть вправо и на полста метрах проходил над крышей своей "хрущёвки". Заслышав приближающийся грохот, на второй слева балкон четвёртого этажа выбегала жена с сыном на руках и успевала помахать мне рукой. Так я прощался перед длительными разлуками и таким же макаром возвращался. Телефона у нас не было, а над домом кроме меня никто так не пролетал. По прибытию, счастливого отца и любимого мужа ожидали вожделенные пельмени, выкроенные из остатков перемороженной дикой козлятины, оставшейся с прошлой командировки.

Ясное осеннее утро. Плац. Поздравления начальника училища с началом учебного процесса завершается разводом под звуки духового оркестра: "Нам разум дал стальные руки-крылья". После чего на головы обрушивается масса дисциплин — аэродинамика, самолётовождение, конструкция вертолёта, двигателя, метеорология, тактика общевойсковая и ВВС, и много чего ещё. Всего около пятнадцати предметов. На первом месте История КПСС, куда же без неё?! Первые пятнадцать минут перед началом занятий приём на слух азбуки Морзе. Как объяснил мне мл. сержант Рябков и здесь не обходится без ненормативной лексики. Никогда бы не подумал, что цифрой "3" можно послать человека куда подальше.

Аэродинамика. В ушах ещё звучат ти-ти-та, а рука майора Козлова уже чертит на доске какую-то кривую и толстую трубу с неравным профилем, затем мелом пронизывает её стрелками. Так с Закона Бернулли открывался нам главный секрет крыла: Её Величество Подъёмная сила!

Вертолётовождение. Истинный курс, компасный, магнитный… Голову распирает. В конце недели преподаватель Мягких принимает зачёты. Его повадки соответствуют фамилии, но суровость резюме майора не оставляет надежды. Не сдал какой-либо предмет, вместо увольнения казарма. Но, как и отдельным тупоголовым, мне ни выходного, ни самоподготовки не хватает. После отбоя бредём в ленкомнату зубрить конспекты. Иногда не разберёшь, что сам написал, буквы вкривь и вкось, сверяем друг у друга.

Метеорология. Майор Марфель объясняет доходчиво и интересно: циклон, антициклон, виды облаков. Название предмета "марфология" перешло, очевидно, от предыдущих курсантов. Заполняем синоптическую карту. Костя Тырин в своём амплуа: …тёплый фронт окклюзии своим верхним концом упирается в конец холодного фронта, чтоб его, и размывает к хренам весь гребень.

Тактика ВВС. Первая пара. Глаза закрываются, под монотонный голос преподавателя рука начинает постепенно сползать со строки конспекта. С трудом разлепляю веки. Рядом внезапно всхрапывает Коля Кащавцев. Майор Салов окидывает взглядом класс и таким же нудным голосом продолжает:

— Кто спит… Встать! — неожиданно громко командует он.

Вскакивают несколько человек, недоумённо таращат глазами. Курсанты смеются, дремота уходит. Под диктовку Салова заносим в секретные тетради ТТД иностранных самолётов.

— С нашими Миг-17 и Миг-21 понятно, а F-4A для чего в секретную? — подаёт голос, как всегда, взвинченный уже с утра Юра Мозгачёв.

— Чтобы враг не знал, что мы что-то знаем, — бубнит ему Толя Соколов.

Майор сурово ухмыляется.

21.00 Личное время. С Володей Рохловым сидим в курилке. Пасмурное небо, моросит. Молча курим. На душе не лучше, вспоминается дом, родные места. Когда ещё отпуск? Из "мыльницы" зазвучала мелодия. Рохлов напрягается, просит сделать погромче. Из массивного динамика, выкрученного из старой телефонной трубки, льётся хрустальный голос его любимой певицы Клемент:

— Долго будет Каpелия сниться, Будут сниться с этих поp…

Его лупатые карие глаза медленно наполняются сыростью.

— Остроконечных елей ресницы Над голубыми глазами озёр.

Гляжу на него и у самого защекотало в носу. Он частенько с грустью вспоминал свою Карелию.

Смотрю на часы, скоро отбой. Отбой! На мой взгляд, так слаще этого слова в армии не бывает.

— Нет! Рубон! — оспаривает Володя, — Рубон есть жизнь, а жизнь одно мгновение!

Да кто ж спорит? На сытый желудок и спится слаще. Но кое-кому и этого недостаточно. Стою в наряде. После вечерней проверки подходит Бодопрост и уже дважды за последний месяц просит разбудить в 3 ночи.

— Так будил в прошлый раз, ты же не встал.

Валера хитро улыбается:

— Проснусь, а мне ещё 3 часа, как подарок.

После внутреннего наряда или караула спать до отбоя запрещено уставом. Дремали в разных местах и никто особо не возражал. Заглянул в сушилку, забито. Лезу с шинелью под кровать. На вечерней проверке старшина звена обращает свои торчащие лопухами уши в мою сторону. За спиной Коля Милованов:

— Сейчас тебе "у;фы" влупят!

Пророк.

— Куфнер, за наруфение распорядка дня объявляю наряд вне очереди!

Кравцов к тому же не выговаривает буквы "ш" и "х". Одно достоинство, с его уст даже редкий мат, типа "фуйня", звучит забавной шуткой. 

После отбоя сон не идёт, обида точит, ворочаюсь, сетую на судьбу, не даю спать лежащему на соседней койке Клопову. Ещё и Осипов за опоздание в строй наряд влупил. Серёга полусонно бормочет:

— Да угомонись ты, чего с ушей возьмёшь? Скажи спасибо, не расстрелял. И вообще, ну их всех в жопу, давай спать, Михалыч.

Как ни странно, его "Михалыч" успокаивает. Ухожу в отключку. Спасибо тебе, Серёжа!

Первый караул. Зима мягкая, сидим в курилке. Завтра заступаем всем звеном на охрану вертолётных стоянок. Служба ответственная, требует теоретической подготовки. Командир отделения захлопывает устав гарнизонной и караульной службы ВС СССР:

— Кому что не ясно?

Тырин:

— А по малой надобности тоже кнопку жать?

Не поднося руку к своему носу, мл. сержант Оспов скашивает его в сторону и сильным выхлопом продувает ноздрю. Зеленоватого цвета сноп ракетой вонзается в девственный снег. Удивительно, я попытался как-то повторить, так забрызгал шинель.

Боря пренебрежительно вскидывает голову:

— Часовой это уже не человек, а приложение к оружию. Точнее, труп, закутанный в тулуп, проинструктированный до слёз и выброшенный на мороз. Дошло?

Костя придурковато рассматривает Борю:

— Теперь дошло, какой с покойника спрос? — заглядывает под рукав, — Командир, на обед пора, мы-то ещё живые.

Заступаю в третью смену. Темень. За окном снег. В караулке душно. Тяжёлый дух от раскисшей овчины, валенок, оружейной смазки и керосиновых ламп, приправленный запахами борща и котлет, плюс сигаретный дым, вызывают мрачные предчувствия. Затопали. Освободилась комната отдыха. Наш черёд — мой, Серёжи Клопова и Кости Тырина. Опоздал!! Серёга плюхнулся первым и при этом в нарушении инструкции снял сапоги и размотал портянки! Накрываюсь шинелью с головой, выжидаю, когда развеется "газовое облако" над Клоповскими онучами. В казарме спим рядом и всякий раз удивляюсь, отчего так ноги воняют? На что он растягивает в довольной улыбке свой широченный рот: ты шо, не знаешь откуда ноги растут? Если честно, так это даже не рот, а настоящая пасть, куда входит его собственный кулак. Пусть кто-нибудь попробует повторить?! В баню Серёга ходит раз в месяц, но бельё меняет, как и положено по уставу. И никакой старшина ему не указ, плевать он на него хотел!

Не успел толком задремать, пихают в бок: на пост! Нас подняли, мы проснулись, нас толкнули, мы пошли, рычит сквозь зубы Костя. Облачаемся в тулупы и валенки. Разводящий мл. сержант Соловьёв. Во дворе заряжаем карабины, примыкаем штыки. Бредём по колено в снегу. Он лёгкий и пушистый. Мой пост. У столба с фонарём сменяю "кадета" Тарантова. "Пост сдал". Пост принял". Всё, я часовой! Ну ладно, ни спать, ни есть, но разговаривать? С кем?! Вокруг никого. Хотя… осенью под Троекуровкой сам видел, лось стоял посреди болотища. Говорят, волки загнали. Волки… Опять пошёл снег, в двух шагах ничего не видать. Мурашки под тулупом. Передёргиваю затвор, патрон в патроннике. Хватает ума поставить на предохранитель. Прижимаюсь спиной к столбу, над головой родная "лампочка Ильича". Понимаю, надо двигаться по установленному маршруту вокруг стоянки, оттягиваю момент, сейчас, сейчас… "А снег идёт, а снег идёт…", доносится далёкая песня.

Открываю глаза. Снег таки идёт. В мою сторону движутся тени, четыре, в колонну по одному:

— Стой! Кто идёт?!

Спасает обильный снег. Следы быстро заносятся и не понять, ходил ли я вообще?

Первый прыжок. Задираем головы. Высоко в небе звенит Ан-2. От самолёта отделяется точка, затем выскакивает оранжевый вытяжной парашютик, раскрывается купол. Начальник ПДС приземляется красиво, обе ноги в центре круга.

Очередь нашей группы. Идём к самолёту. На спине основной, впереди запасной, унты привязаны за колечки на комбезе. Оглядываюсь. Слава Миронов, Рудик Маслов, лица тревожные, не иначе как выброска в тыл врага. Подумал, у меня не лучше. За ними Клопов. Щерится зубастой улыбкой. Неужто не страшно?!

Заходим, рассаживаемся по указанным местам. Начальник ПДС лично пристёгивает каждому фалы к тросику. Короткий разбег, взлетаем. Высотомер показывает 900 метров. Истошно ревёт сирена — на "боевом курсе". Дверь открыта. Пошли первые. Ступаю на рифлёный обрез, смотрю в белую бездну. Тоненькие ниточки дорог, пятна лесных массивов. Внутри что-то протестует, поднимается в глотку и застревает. Только сейчас доходит, как дорога собственная жизнь. Пальцы в перчатках накрепко вцепляются в дверной проём. Сзади слышится глухой мат, затем толчки в спину. Не пройдёт! Держусь мертвой хваткой. Распечатывает крепкий пинок под зад. Профессионально! Лечу вниз, обхватив в последней надежде запаску. Глаза зажмурены, в ушах свистит. Кабы не сильный рывок за шиворот, так и летел бы до самой земли. Вскидываю голову — круглый, наполненный воздухом купол Д-1. Родненький ты мой!

Возвращается способность видеть. Впереди, сбоку, чуть выше, ниже такие же парашюты. Считаю: восемь! Живы! Все взбудораженно что-то вопят. На высоте скорость снижения ощущается по-другому, кажется, висишь неподвижно в воздухе, только немного вращает. Земля приближается медленно, пока вдруг не начинает угрожающе надвигаться. С земли доносятся команды: ноги, держать ноги! Занятия на тренажёре не проходят даром, руки крест на крест на передние лямки. Тяну, пока не разворачиваюсь набегающему спереди полю. Полусогнутые ноги прижаты друг к другу, хотя ужасно хочется задрать их выше ушей. Земля! Толчок, падаю на бок, как учили. Волочусь немного, подтягивая под себя стропы. Сгребаю купол, тащусь по рыхлому снегу на старт. Клоп уже там, смолит "Примой".

— Ну, как?!

Машет рукой:

— Да, как обычно, и вообще, меньше прыгать — дольше жить.

Прихожу к мнению: лётчику это ни к чему. Положено раз в год, а больше ни-ни.

Лётчики-инструктора. Наконец-то впервые встретились со своими инструкторами. Это, как родителей не выбирают. Первым нашу лётную группу принял капитан Носов, крепкий, рассудительный мужик с ироничным взглядом. Что понравилось нам, в общении прост, доступен, спокойно выслушивал наши нелепые вопросы, но отвечал, обстоятельно, по-деловому. А то, что он к тому же ещё и правильный человек я однажды сам убедился. В очередной будний день, отстояв вахту у тумбочки, ушёл в свой кубрик и плюхнулся на заправленную кровать, тем самым преднамеренно совершив злостный проступок. Ну, а потом, пользуясь случаем, что все ушли на обед, притулился на самый край. Видимо, я отключился и не услышал шаги. Открываю один глаз, передо мной кто-то стоит. Вскакиваю. Инструктор. Лицо серьёзное, а глаза улыбаются:

— Нарушение устава, знаешь?

Киваю.

— Ладно, иди, умойся холодной водой.

Таким я и запомнил его на всю жизнь.

Вскоре Александр Васильевич Носов отбыл в Москву, в Военно-воздушную академию. Если честно, мы с огорчением восприняли эту весть, словно чуяли о грядущих переменах. Теперь нашей лётной группе "достался" капитан Барчук П.А. Среднего роста с безликой внешностью работника внутренних органов. Пётр Антонович Туз, как окрестили его сами инструктора, с первой же встречи отличился чрезвычайной въедливостью. Вопросы, достойные опытного следователя, задаёт мастерски, последовательно выведываю у ещё неподготовленных и неокрепших душой юнцов подноготные тайны. Ответы капитан фиксировал в свой дневник и впоследствии грамотно ими пользовался.

В соседней группе занятия закончились. Краем уха слышу, инструктор лейтенант Барыкин описывает с подробностями вынужденную посадку курсантов из предыдущего набора Бузина и Стародубцева на деревенскую баню. Негромкий смех вызывает, как местный колхозник приблизился к вертолёту, потрогал трубку ПВД (приёмник воздушного давления) и изрёк исполненную гордости фразу за отечественное вертолётостроение: Вот, маленькая машинка, а пушечку имеет!

В нашем же кубрике мёртвая тишина. Пётр Антонович не любит ни инициативы, ни лишних вопросов, громких разговоров, ответы только по существу. Приветствует уставное выражение лица. Улыбка приравнивается к нарушению дисциплинарного устава. Юмор? Боже упаси — трибунал! Да, чуть не забыл, волосы на голове к следующей встрече, чтоб не более трёх сантиметров! И всё потому, что Пётр Антонович Очень! Серьёзный! Человек!

Но надо отдать и должное, чист, опрятен, брюки тщательно выглажены. Кстати, материал для мундира младшему офицерскому составу выдавался "особый" - из-под утюга стрелки сохранялись не более часа-двух, натёртые же земляничным мылом со внутренней стороны, чуть дольше, но вскоре в любом случае бесследно исчезали. Сами брюки после первой стирки морщились, усыхали на пару сантиметров и вытягивались в коленях, представляя реквизит более достойный для Чарли Чаплина. В данном же случае ничего не скажешь, у Петра Антоновича была на редкость заботливая супруга.

Сызранская незабываемая весна 1965 года.
Наземная подготовка. Аэродром Троекуровка.

По команде забираюсь в пилотскую кабину Ми-1. Всё, как в УЛО. Но первое, что ощущаю, это запах. Он особенный. Пахнет разогретым коленкором, плексигласом, эмалью приборной доски, пропылённой тканью и ещё чем-то. Полный восторга, я ещё не знал, что это специфическое дыхание пилотских кабин станет сопровождать меня всю лётную жизнь, все двадцать один год, на каких бы типах не приходилось летать. Он всюду одинаков. Он встречал первым, прежде чем опускался в пилотское кресло и ставил ноги на педали. Стоило его учуять, как отключались внешние раздражители, приходило спокойствие и чувство защищенности. Рядом привычный экипаж, лётчик штурман, бортовой техник, (в Арктике) бортрадист. Это твоя особая семья, которая после короткого перерыва вновь в сборе. Мы верили друг в друга, мы зависели друг то друга и это объединяло нас крепче, чем обыденные человеческие отношения. А выбывание или замена члена экипажа всегда воспринималось болезненно, ибо слётанность, спаянность команды ценилось исключительно всеми.

С нетерпением ждём свою первую лётную смену. Скорей бы закончились тренажи, сдача зачётов по району полётов — реки с основными притоками, "поднятые" высоты, шоссейные, железные дороги и десятки населённых пунктов, военные и гражданские аэродромы с их позывными и курсами посадки, частотами приводных р/ст и многое другое. Никогда бы не поверил, что всё это можно запомнить и нарисовать на листе чистой бумаги за тридцать минут!

После обеда ведут на склад ОВС. Возвращаемся в казарму загруженные новенькими комбинезонами, шлемами, планшетами, перчатками и штурманскими принадлежностями. На душе празднично.

К слову сказать, не завидую сегодняшним курсантам, два года вариться в метафизическом котле, прежде, чем доберутся до живой техники. На своём веку повстречал всяких, как настоящих асов со средним образованием, так и "академиков", самоуверенных и откровенно тупых камикадзе, не способных учиться новому, ни учить подчинённых. Но таких, к счастью, оказывалось в меньшинстве.

Предварительная подготовка. Командиром полка на завтра объявлены полёты. Много их было впереди, но эти запомнились, как и первый школьный день. На всю жизнь. Расположились в своём "кубрике" перед инструктором, точно цыплята перед наседкой. Между нами на раскрытом чемодане зелёный квадрат, обозначенный по углам красными флажками из жести. Капитан берёт в руку выструганный из дерева зелёный макет вертолёта:

— Все полёты будут начинаться не на аэродроме, а здесь. Показываю и рассказываю…

Дальше поочерёдно кружим над стартом "пеший по-конному". Разбираем особые случаи в полёте, радиообмен, пока всё чётко не уложили в голове то, чего добивался лётчик-инструктор. Так одним из крепко уяснивших, кого лётная планида первым испытала на прочность, оказался курсант Клопов, которого, как и всех нас, к этому готовили, этому учили и жёстко спрашивали.

Во второй половине вывозной программы он вылетел в зону с командиром звена майором Слепенько. На высоте 800 м после выполнения ряда пилотажных элементов по команде перевёл вертолёт на СНВ (самовращение несущего винта). Вот здесь и оказался тот самый особый случай, который всей лётной группой мы отрабатывали до одурения. На минимальных оборотах двигатель заглох, и повторные попытки запустить не увенчались успехом. Садились на вспаханное поле.

Здесь надо отдать должное высокому профессионализму инструктора, который и заключался как раз в том, что он практически не вмешивался в управление, потребовав от курсанта лишь озвучивать свои действия по СПУ(самолётное переговорное устройство). То что приземлившись на пашню вертолёт мягко завалился на правый борт, уже не имело значения. Значение имело в дальнейшей Серёгиной лётной судьбе, где обретённая уверенность и мастерство дважды подобным образом выручали классного лётчика, спасая жизни экипажа и пассажиров.

Впрочем, действия экипажа в особых случаях полёта, доведённые до автоматизма, должным образом отличают практически всех вертолётчиков, получивших профессию в стенах сызранского училища. Спроси любого отставника, бывшего выпускника СВВУЛ, к примеру, действия экипажа Ми-8 при отказе обоих двигателей на малых высотах? Не сомневаюсь, ещё не открыв рот, его левая рука непроизвольно, как бы сбросит ш-газ, левая нога сунет педаль вперёд до упора и РУ сместит вперёд и влево. И всё это одновременно, причём ещё успеет метнуть взгляд вверх на пожарные краны, перекрыл ли их бортовой техник?!

Что примечательно, и через десятки лет, прогуливаясь с семьёй по парку, частенько ловлю себя на том, что невольно, порой без всякой необходимости, примечаю любое дуновение: движение ли дымов, шевеление листьев на деревьях, полосу ряби на воде, в каком направлении взлетают птицы и прочие определённые признаки направленности ветра. Потому, как для всех, кто работал на малых высотах, его направление у земли это вопрос жизни, не говоря уже о сильных порывах.

Ознакомительный полёт. Упражнение №1. Время 30 минут. Согласно плановой таблицы после Осипова и Милованова полёт выполняет курсант Каспрук. Поднимая сапогами пыль, Саша печатает шаг, выражая таким образом наш общий протест к бездушному капитану. Подходит к работающему вертолёту, вскидывает руку к шлемофону, залезает. Дверь захлопывается, машина взлетает. Затем ознакомительный полёт дожидаются Лобзов и Клопов. После дозаправки лечу я и Костя Тырин.

Спрашиваю разрешение. Сажусь в кресло, надеваю парашют, пристёгиваюсь.

— К запуску готов.

— Запускайте.

Десятки раз отработанным движение приступаю к запуску. Ошибиться невозможно. Сзади инструктор, слева обветренный механик с красными ручищами, как две мои. Попробуй ошибись! Лопасти НВ сливаются в сплошной сверкающий диск. Слышу, капитан запрашивает разрешение на взлёт. Затем мне:

— Взлетаем! За управление держись мягко, не зажимай.

Странно, Барчук перешёл на "ты".

Отрываемся. Зависаем. Нос вертолёта неожиданно опускается и вместо неба вижу набегающую на меня землю. Волосы встают дыбом. Сейчас начнём "пахать" винтами! Едва сдерживаюсь, чтобы не потянуть на себя ручку управления. Кресло давит на тело, скорость нарастает, трава сливается в сплошной зелёный поток. Но вот машина выравнивается и через остекление фонаря в восхищении вижу голубое безоблачное небо. Ощущение, что эта бесконечная синь всасывает меня, как пушинку.

Хлопок по плечу. Оборачиваюсь. Удивительно, Барчук смеётся!

— Курсант, не теряйся.

Сержусь на себя и начинаю по-хозяйски осваивать пространство кабины. Нет, не зря он нас дрессировал. Побегав глазами, начинаю постепенно замечать показания некоторых приборов на вибрирующей панеле. Высота 150 метров… в наборе… скорость 100 км/час… Только теперь заметил главный прибор по центру приборной доски — АГК-47Б (авиагоризонт). Высотомер показывает 300 метров. Горизонтальный полёт.

— Держи управление.

Держу! Теперь полёт по прямой более напоминает мокрый извилистый след, оставляемый быком на пыльной дороге.

— Заметь ориентир, держи на него. Да нет, вон на те дачи у протоки. Нарушений не будет, свожу раков ловить.

Ну да, наверно, огород вспахать некому.

Барчук докладывает конец работы в зоне. Снижаемся к четвёртому.

— Выполняй разворот. Легче. Отпусти. Отпусти! Не зажимай, твою мать!!

Держу направление на ворота, обозначенные красными флажками.

— Запоминай по фонарю положение флажков, выдерживаем по ним глиссаду.

Земля. Посадка. Слева, словно на злого османца, несётся "кубанский козак". Сверкая глазами из-под надвинутого на лоб шлемофона, Костя едва ли не с парашютом вырывает меня из кабины.

Сегодня всей лётной группой "висим", в смысле, отрабатываем полёты на висении. Открытая правая дверь зафиксирована на контровку механиком. У Барчука лицо ярко-пунцовое, распаренное, как после бани. Комбинезон расстёгнут до пупа, брюки подвёрнуты до колен, но от этого, кажется, ему не легче — противопожарная перегородка за спиной пышет доменной печью.

Торопливо пристёгиваюсь. Тяну шаг-газ, отрываюсь от земли. Кто-нибудь пытался, сидя на иголке, сохранить равновесие? То же самое пытаюсь и я. Обозначенного флажками квадрата 50x50 м не хватает. Земля налетает, то слева, то справа, вперёд, назад.

— Смотри в левую полусферу, вовремя замечай начало движения… Педали, педали не зажимай! Садись, б…!

Земля. Ба-бах!

- Е… отпусти ручку! Я не могу с каждым бороться. Зови следующего.

Эскадрилья на полётах. Я во внутреннем наряде, глаза слипаются. Откровенно завидую пускающему пузыри Юрию Гришину. Весело напевая "кто может сравниться с Матильдой моей", мимо проносится гружённый большим узлом грязного белья Володя Груздев, заменивший на сегодня каптёрщика Васю Поповича. Ведь спал не больше меня, откуда силы берутся?! Торчу полусонным дневальным "окле" тумбочки, как предельно точно выражается наш старшина Бахтинов.

Проклятье, забыл! Старшина ещё утром предупредил обоих, чтоб нашли время и смазали оружейным маслом зелёную филёнку по обеим сторонам ступеней на внутренней лестнице. Володю теперь не догнать, придётся покинуть пост, и наскоро выполнить поручение. Вскоре через верхнее окно на лестничной клетке солнечный свет озорно падает на натёртые маслом ступени. Они сверкают и переливаются, потому как случайно задел часть приступка и из замызганного и шершавого, он приобрёл блестящий праздничный вид. Знаю, лучше переборщить, чем недоборщить, как часто говорит старшина. Масляной тряпкой любовно смазываю оставшуюся часть лестничного пролёта, после чего мою руки и отправляюсь к своему посту.

Сон прошёл. Выдвигаю ящик, читаю конспект по истории военного искусства, скоро зачёт. Только дошёл до фаланг Македонского, как внизу хлопает дверь. Топ - топ - топ. Узнаю хромовые сапожки старшины: Бах… бах… бах… Ох, мать… бах…

Подобной замысловатой лексики в своей жизни я ещё не слышал. Разбил что? Опосля зашаркали медленные неровные шаги. Дверь распахнулась. О, Господи! Бахтинов?! Кровавый взгляд забойщика скота! И без фуражки?! Из ленинской комнаты выскочил, как всегда, перепуганный насмерть дежурный по роте мл. сержант Гвоздев.

О последствиях моего усердия не хотелось бы вспоминать. В ближайший месяц, пока у старшины заживали локти и колени, не находилось ни одной дыры, куда бы он меня не запихивал при каждом удобном случае. И правильно делал, инициатива в армии наказуема. А его я жалел, хотя он и посоветовал мне, как передал мне Миша Гайзер, виртуозно совмещавший будущую профессию лётчика с обалденной работой столяра, таким вообще не рождаться.

Небольшое предисловие от неудачника кандидата 1964 года:

"Набираем высоту, уходим в зону,
Вылезает изо рта обед казённый,
А из зоны возвращаешься зелёный
И облёвана приборная доска"

Слова песни несостоявшегося курсанта Варфоломеева. Закончил аэроклуб, летал на Як-18. Его рассказ в курилке, как он однажды выполнял "петлю Нестерова", заставил многих усомниться. Было жарко. Взлетел с открытым фонарём. В верхней мёртвой точке потерял скорость, выпал наполовину из кабины и пока самолёт преодолевал её, держался обеими руками за ручку управления.

4.15 утра. Подъём. За окнами ещё ночь, организм додрёмывает, но душа ликует. Сегодня мой первый самостоятельный вылет! Трясёмся на грузовых МАЗах. Двенадцать деревянных сидений, закреплённые поперёк кузова, заполнены скрюченными курсантами. Свежо. Комбинезоны продуваются. Теснее прижимаемся плечами друг к другу, но на воздухе оживаем. Аэродром. К борту! Несёмся к стоянке. Наш механик уже на месте, капоты открыты. Дружно налетаем на авиатехнику. У каждого свой круг обязанностей. Вдвоём с Лобзовым расчехляем "кровную" лопасть несущего винта, складываем чехол, присоединяем к другим двум и относим в контейнер.

Приезжают инструктора. В воздух поднимается разведчик погоды. После предполётных указаний расходимся по машинам. Первыми в нашей группе вчера самостоятельно вылетели четверо. Остались Милованов, Лобзов и я. С командиром звена выполняем поочерёдно контрольные полёты по кругу. Дозаправляем вертолёт. Ждём заключительную проверку техники пилотирования для определения готовности к самостоятельному вылету.

Бензовоз отъехал. Слепенько машет руками. От будки КДП к нам направляется начальник училища. В шлемофоне, в новенькой кожаной куртке, в сапогах, в синих галифе с голубыми лампасами. Строимся по ранжиру. Бодро отвечаем на приветствие. Мельком покосившись в листок, Кисель с ехидцей вперяет в меня ежистый взгляд:

— Роман Михалыч, мы с вами сегодня летаем.

Отвечаю, точно старому знакомцу:

— Да я в курсе, товарищ генерал.

Круглое, с тёмно-розовыми родимыми пятнами, лицо майора Слепенько убито вытягивается, глаза закатываются ко лбу. Генерал хмыкает, суёт бумажку в нагрудный карман и развернувшись, шагает к вертолёту.

Замечу, кстати, прозвище "Роман Михалыч", подобно епитимьи, наложенное с лёгкой руки начальника СВВАУЛ, впоследствии станет слоняться за мною по всем местам службы. Как выразился один древний мыслитель, "молва — отличная бегунья". А вначале по дурости я что-то мнил о себе, затем воспринимал, как шутку или дурачество, потом сердился, обижался, ну а со временем плюнул на всё и перестал обращать внимание.

Запускаю, запрашиваю, взлетаю. С набором высоты незаметно отпускает мандраж, поскольку всё внимание уходит на пилотирование, обстановку в воздухе, радиообмен и глиссаду снижения. Посадка. Колёса касаются земли, вертолёт проседает на стойках. Вывернуть полностью коррекцию "шаг-газа" не удаётся, прерывает крепкий хлопок по плечу. Не успеваю обернуться, как Фёдор Герасимович не по-генеральски выпрыгивает из машины, разрешающе взмахивает рукой, закрывает дверь.

Далее свершается то, что так часто приходило во снах. Запрос. Взлёт. Высота 100 метров, первый разворот. 200 метров — второй. Бросаю взгляд назад, инструкторское кресло пустое, ручка управления повторяет мои движения. Я один! Переполняет удивительное чувство единения с машиной, ещё не до конца осознанное. Почти физически ощущаю, что-то входит в моё девятнадцатилетнее нутро, вцепляется, чтобы уже никогда не уйти.

Покидать вертолёт не тороплюсь, хочется чуть задержаться в кабине, надышаться её запахом. А Коля Милованов уже колотит по колену, с другой стороны по шлемофону стучит фуражкой Слепенько. К стартовому автобусу бреду ничего не замечая. Немудрено, я ещё в полёте.

1965 год, вечер 31 декабря. Казарма 2 аэ. Личный состав в Доме офицеров. Внутренний наряд в составе мл. сержанта Рябкова, курсантов Ивашкина, Поваляева и меня несёт внутреннюю службу. Настроение, хоть в атаку. Стою у тумбочки, остальные ушли на ужин. Только дописал письмо, подходит ефрейтор Баженов из группы обслуживания, включён в совмещённый наряд. Интересный субъект. Постоянно озабоченный какими-то проблемами, то и дело оглядывается по сторонам. Белки глаз вечно красные и часто слезятся.

Захлёбывающимся шёпотом сопит в ухо, хотя кроме нас здесь никого нет:

— Услышишь на лестнице, свистни.

— Я не умею.

— Ну, крикни.

— Ладно.

До слуха доносятся хлопки дверцами прикроватных тумбочек, звяканье стекла. Вскоре подходит с полным стаканом. Разит одеколоном. Из кармана достаёт ещё один стакан. Разливает поровну и всё это разбавляет водой из графина. Жидкость приобретает мутно-молочный цвет. Поднимает свой:

— Давай за Новый год.

— Ты что?! Я не смогу.

— Пей, говорю! Цветочный виски.

— Да я и водку не пью, а эту дрянь…

— Как хочешь. А ещё лётчик будущий!

Выпивает. Не знаю почему, но подействовало. Хватаю стакан и стараясь не дышать, проглатываю. В глотке дерёт, в носу парфюмерная фабрика. Глаза наполняются слезам и становятся такими же, как у ефрейтора. Суёт зубчик чеснока:

— На, запах отбивает.

— Ох… тьфу! Отобьёшь тут, разве, что керосином.

В голове начинает шуметь, тянет в сон. Едва дождался смены. Казарма стала наполняться народом. Первым заметив выходящего из умывальника замкомвзвода, Вася Мартынюк крутит рыжим носом:

— Беги скорее, пока Коновалов не засёк.

Я бы может и запамятовал тот случай, кабы не отвратительный запах, преследующий меня почти весь январь, что в спортзале, что в туалете.

Тренировочные полёты. Жду своей очереди у посадочных ворот. Осипов заканчивает последний полёт. Подходит инструктор, в миролюбивом тоне выспрашивает расчётные данные по кругу. Отвечаю. Он с улыбкой что-то отмечает в своём блокноте, затем присаживается на корточки и начинает его торопливо перелистывать. Благодушное настроение Барчука вновь играет со мной злую шутку. Непозволительно расслабляюсь:

— Товарищ капитан, "мордолёт" на четвёртом.

Инструктор ухмыляется, кивает, ставит какую-то пометку в своих записях. Вертолёт приземляется и мы с Борисом меняемся местами. На вечерней поверке старшина звена от лица капитана Барчук объявляет мне очередной наряд за неуважение к старшему по званию.

Полёты по маршруту. Привезли стартовый завтрак. Едва накрыли стол в помятом автобусе, каждый рвётся успеть поесть до своего вылета. Сержант Ерёма, как обычно, первый, уже там, о чём-то перешёптывается с официанткой. Мне не к спеху, по плановой выполняю только третий по счёту маршрут. Не спеша намазываю на хлеб масло, кладу кружок колбасы и всё это сверху припечатываю сыром. Луплю яйцо. Кто-то по внешней связи докладывает о выходе на КПМ (конечный пункт маршрута). Сидящие напротив Володя Ермишин с Зайцевым Алексеем вскакивают, доглатывают кофе, выскакивают из автобуса.

Мой черёд. Первый самостоятельный вылет. На инструкторском сидении курсант Милованов выполняет обязанности штурмана. Уже в наборе открывает планшет, с деревянным стуком роняет на пол НЛ-10 (навигационная линейка), достаёт что-то белое. Ему по барабану, это у него третий маршрут без передыху. Сочувствую.

Высота 400 метров. Ясно. Видимость более 10 км. Тружусь, определяю на контрольном этапе путевую скорость, боковое уклонение, ввожу поправку в курс. В расчётное время выхожу на первый ППМ (поворотный пункт маршрута), деревеньку у "поднятой" высоты. Докладываю РП. Кошусь назад. Коля шуршит, похоже, четвёртым конвертом. Ставлю "свежий" курс. Мотор работает ровно, 575 лошадиных сил надёжно тянут первый советский вертолёт Ми-1 ко второму ППМ. Температура масла немного повысилась, на один зубец приоткрываю створки маслорадиатора. Порядок. Смотрю вниз, на речушках, озерках десятки купающихся. Им хорошо, а в кабине душновато, подшлемник намокает. Оглядываюсь, Коля озабоченно дешифрирует письмо от самарской подружки. С диапазона УКВ ухожу на частоты АРК-5 (автоматический радиокомпас), вращаю рукоятку. В наушниках кларнет выводит знакомое танго моего отрочества, "Маленький цветок". Вздыхаю.

Подходит расчётное время ППМ. Кручу головой, Коля спит, уютно провалившись в блистер. Ладно, пусть дрыхнет. Усиленно "привязываюсь" к местности. Странно, маршрут уже дважды отработан с инструктором, а детали не узнаю. По курсу какие-то строения, грунтовая дорога… должна пересекаться с шоссе… а вот нет её. Доворачиваю вправо на 10°. Вон! По краю леса отсвечивает асфальтом дорога, нет, это не шоссе… На АВР-М стрелки показывают 13.22. Две минуты, как прошли поворотный. В голове насмешливо зазвучали строки из услышанного в курилке опуса про экипаж Ли-2: штурман карту вертит по-всякому, смотрит на землю — везде одинаково.

Это про меня. Штурманское дело невзлюбил с первых же занятий, как и школу, что в будущем довольно своеобразно отразилось на моей не слишком удачливой карьере. Но об этом позже. Колю будить бестолку, пока со сна врубится. Кручу рукоятку, настраиваюсь на ДПРС (дальняя приводная радиостанция), доворачиваю на КУР 0° (курсовой угол р/ст). Как утверждал Мягков на первом курсе: для особо "одарённых" штурманов и лётчиков существует один вариант добраться до дому: КУР на ноль — мозги на массу.

Жму кнопку первого канала. В ушах, тронутый помехами, знакомый голос. Докладывает курсант Кулль:

— Тфадцать фтарой на четфёртом, расрешите посадку!

Со 140 км/час увеличиваю скорость до 150. Руководитель полётов майор Лупандин называет мой позывной. Докладываю расчётное время прибытия. Захожу на посадку. Коля подъём, приехали!

Его Величество Плац. Немного предыстории. Как известно, он является ещё с античных времён площадью для парадов и строевых военных занятий. К несчастью, к плацу относится вся территория нашего училища, где одиночные военнослужащие обязаны передвигаться только строевым шагом, бегом, рысью, аллюром, да как угодно, но только не цивильной походкой. Если судить по начальнику курса, то нет для курсантов важнее предмета, чем строевая подготовка. Вот уж бич божий для всех расхристанных, в мятой, неопрятной форме, по несчастию оказавшихся на глазах майора Паняева. Но бывало, что и его ставили в тупик некоторые знатоки Строевого устава Вооружённых Сил СССР:

— Курсант Карпачёв! Ко мне!

Карпачёв, как шёл валиком, так и шёл, разве что изменил направление.

— Курсант Карпачёв! Ко мне! Бегом!

Карпачёв перешёл на строевой шаг и так и печатал сапогами, пока не остановился за четыре шага до начальника. Занудным, монотонным голосом доложил, как и положено по уставу. На что уж выдержанный майор и тот освирепел до крайности:

— Курсант Карпачёв! Почему не выполнили команду?! Я приказал, бегом!

Как рассказал невольный свидетель, ответ курсанта вверг Паняева в некий ступор, после чего тот ещё долго смотрел ему вслед.

— Товарищ майор, команды "Марш!" не было.

Впрочем, и аккуратисты не стремились попадаться на его пути, непременно найдёт придирку. Заставит вернуться в казарму, привести себя в порядок, вернуться и доложить. Но надо отдать ему должное. Не знаю, как на других курсах, но в наше бытие Михаил Максимович намеренно подлость никому не чинил, даже тем, кто заслуживал. Почему? Потому что Человек! И как часто случается, оценили мы это, увы, много позже, на склоне своих лет.

Осень 1966 года встретила нас в городе Пугачёве. Аэродром Давыдовка. Вид Ми-4 го впечатлял. Толстобрюхий, солидный, не то что худосочный, вертлявый Ми-1. Из подфюзеляжной гондолы угрожающе торчит ствол крупнокалиберного пулемёта А-12,7. Да это же настоящая боевая машина! И с новым инструктором повезло: капитан Скареднов оказался невредным мужиком, доброжелательным и в меру требовательным. При редких встречах Владимир Ильич рассказывал всякие случаи из инструкторской работы, делился опытом.

Зима, занятия, весна, первые наземные подготовки пролетели незаметно. Начались лётные смены. Вывозная программа ни у кого не вызвала трудностей, все получили добро на самостоятельные полёты. Наконец первый тренировочный полёт по маршруту. На правом сидении курсант Каспрук сосредоточенно работает с картой, заполняет бортжурнал, клацает ветрочётом, щёлкает НЛ-10. У Саши всегда всё всерьёз, это не я или Коля. Не блудим, по месту и времени попадаем на оба ППМ, по времени выходим на КПМ. Запрашиваю посадку. Немного не рассчитал, по крутой глиссаде несёмся в посадочные ворота. Саша голосит:

— Рома, уходи на второй круг!

Бормочу в ответ:

— "Не ссы, не ссы — сядем". (С Сашиных слов, я забыл этот эпизод)

Сел со значительным перелётом.

Задним умом представляю, что пережил дышащий перегаром в наши затылки б/техник Резенов. Впрочем, он был не одинок. Однажды ст. лейтенант Заяц, чаще молчаливый, проговорился, что сразу по окончании Харьковского училища пришлось около полугода летать с кубинскими ребятами. Парни неплохие, да горячие. Однажды курсанты в полёте о чём-то заспорили, аргументов не хватило, так принялись драться. Пришлось обоим слегка надавать по головам. Полегчало всем троим. А вот с албанцами, к счастью, терпеть страх не довелось. Ни один из "воинов Скандербека" не вылетел самостоятельно.

На третьем курсе с дисциплиной посвободнее. С Петей Широким в пятницу вечером смывается в Дом офицеров на новый французский фильм "Фантомас". А в субботу увольнительная в город. Ранний вечер, Петя не в настроении, предлагает купить винца перед танцами. А что купишь, если кроме "перцовки" в Пугачёве ничего не найти? Устроились на берегу Иргиз. Тепло, парк зеленеет через речку, слышно, как оркестр настраивает инструменты. Бумажный стаканчик вмещает около ста грамм. После первой приятно зашумело в голове. Петя повеселел, наливает по второй. Хочется прилечь и просто глядеть в небо. Лучше б не ложились. Открываю глаза, мрак! В парке ни единого огонька:

— Петька, нам кранты! Без двенадцати одиннадцать!

Едва успели к вечерней проверке.

В воскресенье после завтрака тороплюсь в Дом офицеров на репетицию. В холле ни души. Зато в соседней комнате за закрытой дверью жуткая разноголосица. В сопровождении ударника надрывается труба, рвёт жилы контрабас. Доносится какой-то крик и какофония резко обрывается. Чуть приоткрываю дверь. С баяном наперевес Володя Карпов что-то пытается доказать Коле Романюку и примкнувшему к ним Саше Неверову. Лишь Съедугин Лёшка с невозмутимым лицом продолжает пощипывать свой инструмент. Прикрываю дверь.

Ну, наконец-то! В вестибюль вваливаются Усольцев с Геной Янковским. Устраиваемся в углу. Дима накидывает ремни баяна и мы все вместе прочищаем горло:

— "До свиданья, до свиданья свежий ветер, белопенная волна...".

Вторым голосом петь не просто, стараюсь изо всех сил. Времени мало, на следующей неделе концерт в каком-то колхозе. Какая-никакая, а свобода. Потому и в самодеятельность напросился, хотя талантов за собой не замечал. Вот Эдик Богатырёв — и на гитаре, и на контрабасе, и поёт душевно.

К слову сказать, сколько лет прошло, а его песню: "нет на свете краше маленькой Наташи" и сегодня напеваю своей внучке. Спасибо тебе, Эдик, твои песни часто сглаживали тогда нашу спартанскую жизнь.

На третий раз прогоняем песню почти до конца. Доходим до "папироска, в три колечка завиток", переглядываемся и идём перекурить. Возвращаемся. Дима кивает мне головой, растягивает меха.

— "Школьный городок, встаёт она, ра;ковая остановка" — тяну самозабвенно.

Димка отпускает баян, хватается за живот:

— Ракова;я! Ракова;я!

Смеёмся до икоты. Нам весело. А через день грянул гром…

Во вторника моя очередь, заступаю дежурным синоптиком. После полётов договорились с Петькой сбегать в самоволку, искупаться на Иргизе. Подвела карта. Сунул в комбез, чтобы отдать по приезду начштабу аэ, да забыл. Вернулись, когда поиски синоптической карты не увенчались успехом. Приказ командира аэ гласил: трое суток гауптвахты. Самое неприятное, приказали подстричься наголо. Позорище, на третьем курсе больше полутора месяцев ходил с лысой головой. Какие уж там увольнения?!

Август 1967 года. Отрабатываем полёты строем в составе пары. Но это для курсантов полёты строем, в то время, как для остальных обитателей Пугачёва, в частности, для юных выпускниц городских школ, это называлось полёты "кучками". Означает, что курсанты заканчивают учёбу и следуя мудрым материнским советам, требуется срочно выходить замуж за одного из будущих лейтенантов, генералов. Это уж кому, как повезёт. Или что-то изменилось с тех пор?!

Позади государственные экзамены. Шьются мундиры, впереди присвоение офицерского звания и служба Советской Родине. А в промежутке томительное месячное ожидание Приказа, что у всех курсантов военных лётных училищ СССР, а затем России и по сей день прозывается Голубым карантином. Благословленное, безмятежное время! Но вот отгремел на плацу гимн Военно-воздушных сил. Преклонив колено и "целуя знамя в пропылённый шелк", тогда все мы, лейтенанты ВВС, ВМФ и Авиации Погранвойск, плавали в дымке мечтаний. На совместном банкете с инструкторами обмыты лейтенантские звёздочки, а на утро уже разъезжаемся по всей стране. И весело и грустно. Прощаемся по сути мальчишками, крепкими, счастливыми, здоровыми и никто из нас в ту пору не ведал своей дальнейшей судьбы — у кого-то безоблачной и успешной или не совсем удавшейся, а у кого горькой и трагической.

2 глава Ленинский полк

Взамен эпиграфа:

— Эй, шнурок, загадку слышал? Не министр,
 а с портфелем, не лётчик, а летает?

Тем временем мой путь лежал на Дальний Восток, в Приморье, в неведомый мне Отдельный Краснознамённый авиационный полк имени В.И. Ленина. Ту-104 летел навстречу солнцу, за окном лайнера быстро наступал рассвет. Сказочно-розовые облака пока ещё ни о чём не напоминали. Это случится нескоро, в далёкой и бескрайней Арктике, где на берегу небольшой речушки Пантелееха я впервые обнаружил розовую чайку. А несколько позже у заброшенного посёлка Амбарчик в устье Колымы, где могучая река впадает в Северный ледовитый океан, увижу целую стайку этих волшебных созданий, одна встреча с которыми, говорят, приносит счастье. В кресле тепло и уютно. Я летел навстречу рассвету и турбины многообещающе пели:

"Hо жизнь не зpя зовут боpьбой,
И pано нам тpубить отбой Бой Бой
Оpлята учатся летать…"

Село Черниговка. Станция Мучная.
319 Отдельный Вертолетный полк им. В.И. Ленина.

С выпуска СВВАУЛ-67 года нас, молодых вертолётчиков, прибыло в полк человек десять. Распределили по экипажам на должности лётчиков штурманов Ми-4. Что удивило с первых дней, так это отношение к нам. Можно сказать, отческое, хотя и прозывали нас шнурками. Командиры экипажей, наскоро переученные лётчики с Миг-17, 21 и Ил-28, казались нам, двадцатилетним юнцам, стариками (это в чуть более тридцать-то лет?!) Помогали с устройством, растолковывали местные порядки. Коллектив спаянный. Многие с сожалением вспоминали до Хрущёвские времена, когда платили за налёт, а в полковую кассу ходили с чемоданчиком-балеткой. Что и породило у самолётчиков меткие поговорки: дескать, уход на второй круг не позор, а кружка пива, а посадка не что иное, как прерванный уход на второй круг; В полку ещё дослуживали участники войны, в основном, техники, а на счету командира полка полковника Савченко было, кажется, два или три сбитых немецких самолёта.

Суббота. После получения на складе лётного и штурманского снаряжения отправляемся кто куда. Некоторые по частным домам, что грудились за пределами гарнизона, а большая часть в офицерскую гостиницу. Одновременно в полк прибыли выпускники челябинского училища штурманов на вертолёты Ми-6.

Пока знакомились, в номере, уставленном двумя рядами коек, со станции прибыло "горючее", новенький штурманский портфель с шестью полулитровыми бутылками. На этикетках синими буквами выведено: "Спирт питьевой". Никогда прежде не слышали о таком. Витя Казарин разводит руками:

— Водки не было, вот ещё икры красной в пивной взял, —  Выуживает из портфеля промокший кулёк, из-за пазухи достаёт буханку чёрного хлеба.

Рассаживаемся по кроватям вокруг стола с нехитрой закуской. Разлили по трети стакана, выпили не дыша, как подсказал более опытный в таких делах Володя Гудымов и сразу запили водой. Пошли разговоры, а в голове ясно. Выпили ещё, то же самое. Что за дрянь, в горле дерёт, воняет, а толку чуть! Игорь Турский разливает сразу по полстакана. Опустошаем. Кажется, доходит... Последняя фраза Юры Энгельса доносится до меня, как из барабана. Просыпаюсь в воскресенье к обеду. Голова в тумане, во рту кисло. В подвешенном состоянии нахожусь до самой ночи. Теперь и до меня дошла вся коварность этого 96 процентного зелья.

Понедельник. В восемь часов открывается лётная столовая, в 9.00 построение на небольшом плацу перед зданием штаба. Две эскадрильи Ми-4, третья и четвёртая, Ми-6. Звучит вошедшая в историю авиации команда: Лётчики в методический класс! Техники на аэродром!

Но прежде об известной побасёнке, давно гуляющей по полку. И хотя я не сторонник пересказывать авиационные анекдоты, но каков внутренний смысл?! Возвращается лётчик с отпуска, в курилке рассказывает:

— Дожидаюсь в ресторане отбивную, зевнул, глаза закрыл. Открываю, женщина стоит:

— А вы могли бы меня съесть.

Настроение поганое:

— Да не питаюсь я свининой. А она:

— Вот уж не думала, что ослы мясо едят.

— А я ... эээ... ыыы... — Опешил малость.

Дошло до комполка. На построении команда — лётчики в методический класс! Собрались. Заходит:

— Полчаса, чтоб дали достойный ответ даме!

Проходит время:

—  Ну?!

Все молчат, в головах ничего толкового. Тут приподнимается старый авиатор:

— Командир, надо бы напрямую — дура ты, твою растак...!

Поучительного, конечно, мало, но напрашивается вывод. Растерялся профессионал, обязанный за считанные мгновения, что на земле, что в воздухе принимать грамотные решения. Выходит, недоучили.

Володя Гудымов попал в экипаж командира 1 эскадрильи Сыромятникова, высокого, сухощавого майора. Мне "достался" капитан Шевченко, простой широколицый мужик. Подхожу, представляюсь. Ухмыляется золотыми коронками:

— Да садись, Саней зови.

Как известно, в авиации всё начинается с изучения района полётов и сдачи зачётов. На первом занятии штурман полка подполковник Курпас вывешивает десятикилометровку и раздаёт по листу чистой бумаги. В радиусе пятидесяти километров мы должны перенести все принятые ориентиры: реки с протоками, города, посёлки, дороги, высоты, выучить данные запасных аэродромов и т.п. На следующем занятии принятие зачётов. Поразительно, прошло столько лет, многое забылось, а позывные аэродромов помню: Черниговка - Советник, Хороль - Цветной, Воздвиженка - Свая...

Начались трудовые будни с тремя лётными днями-ночами в неделю. Выполняю первый контрольный полёт со своего рабочего места лётчика штурмана, с которого в общем-то прежде не пилотировал. На левом сидении замкомэска капитан Новик. То ли от непривычки, то ли от волнения, взлетаю, что называется, рогом в землю.

— Но - но, охлынь трошки! — чуть придерживает ру.

Посадка. Степан Тереньтьевич подмигивает:

— Молодець, хороший лётчик. Гони следующего.

— Ну как? — встречает на старте Шевченко.

Я улыбаюсь довольный:

— Сказал, молодец, хороший лётчик.

Саня хохочет:

— Хорошие летчики летают в хорошую погоду, а плохие в плохую! Пошли на запуск, хороший лётчик.

Не считая проверок техники пилотирования, Шевченко держаться за ручку давал редко. Беломорину в зубы, от выруливания до взлёта, как минимум, две штуки, взлетал с третьей в зубах, с прищуренным взглядом. Это надо было видеть! Я же откровенно завидовал Гудыму. Сыромятников в редких случаях брал управление на себя, только когда замечал грубую ошибку. На земле называл всех нас хлопцами. И вообще, был мужик, что надо. Поговаривали, из бывших крестьян, один из первых выпускников Пугачёвского училища вертолётчиков. Мы его зауважали с первого дня и во всём старались походить на своего комэску.

В понедельник в полку объявлена тревога. На дворе январская стужа. Первыми на стоянки убывает техсостав. Пока в штабе доводят задачу, вертолёты греют моторными подогревателями, затем б/техники запускают и прогревают двигатели...

Вначале небольшое, но важное отступление для несведущих. Подогреватель это такая штука, смонтированная на трехколесной тележке, посредством которой в первую очередь согревается, помимо двигателя и редуктора, сам техперсонал. Имеется ввиду, что МП-44 ещё та вещь! Покамест умудрится запустить её при низкой температуре и горемычный б/техник с полсотни раз прокрутит коленвал заледеневшего цилиндра, то первым сам же и разогреется. В то время мы были непозволительно молоды, крайне гордились своей профессией лётчика, так ещё и носы задирали перед технарями. Мало кто из нас тогда задумывался о нелёгкой службе авиационных специалистов. И только с годами приходило понимание, в каких условиях им приходилось работать, когда в составе экипажа несли мы службу на границе, месяцами жили бок о бок на погранзаставах, брандвахтах, в продуваемых вагончиках, завшивленных землянках. На необорудованных стоянках, будучи такие же молодые, не накопившие должного опыта, техники выполняли ответственные регламентные работы, где контроль осуществляли лишь их совесть да училищные знания. В морозные ветреные ночи вынужденного ночлега на точках, когда командир и штурман беспробудно спали, б/технику приходилось раз, а то и дважды за ночь бежать к вертолёту и прогревать двигатель, а утром первым мчаться на стоянку, дабы слить и проверить перед вылетом топливо.

* * *

25 февраля 2017 год. Дорогие наши авиаспециалисты, инженеры, техники, механики! Пользуясь случаем, от лица ветеранов авиации хочу поздравить вас с праздничным днём инженерно-авиационной службы России! Не осудите нас, когда-то недогадливых несмышлёнышей. Ведь это вы; настоящие профессионалы! Нет слов, чтобы рассказать о вашей самоотверженности, выдержке и любви к своей нелёгкой профессии авиатора. Это вы в жару и холод, на открытом ветру обнажёнными руками кропотливо выискиваете и устраняете неисправности. Это вашими исцарапанными, часто помороженными руками, а не молитвами, машины поднимаются в воздух и возвращаются назад. Печально, но это вас, сохраняющих жизни лётчиков и штурманов, за ваши труды нередко обходят наградами. Пусть это останется на совести командиров. Мы же, бывшие рядовые лётчики, низко кланяемся вам, дорогие наши боевые друзья! Живите долго и счастливо!

* * *

Тем временем автобус доставляет лётный состав на стоянку. Штурману звена ст. л-ту Фанкину везёт, убыл в Хабаровск на ВЛК и меня временно назначают в экипаж командира звена Виктора Андреева. Обдавая крепким выхлопом перегара, со свинцовым лицом капитан плюхается на своё сидение. Надо спешить, готовность каждой АЭ фиксируется по последнему вертолёту, перелетевшему на взлётную полосу. Температура головок достигла 120 градусов. Бортовой техник кивает. Далее происходит нечто необъяснимое. Не включая муфты сцепления, командир полностью вводит коррекцию (!) и тянет ш-газ вверх (!). Обороты мгновенно забрасывает свыше двух с половиной тысяч и кабы не опытный техник звена Кушнарёв, который немедля дотягивается до моего ш-газа, двигатель пошёл бы в разнос.

— Зарегулировал, б.., не тянет!!! — перекрывая рёв мотора, орёт Андреев.

Мы оба в недоумении тычем пальцами в ночное небо, где на фоне ярких звёзд неспешно описывают круги контурные огни НВ.

Не ошибусь если скажу, что во всей авиации СССР понедельник всегда считался тяжёлым днём, а тут только старый новый год проводили. Измывательство над организмом! К слову сказать, старики не терялись, иначе для чего установлена кислородная система? Маски на лица и минут через пять после похмельного синдрома, как не бывало.

Сегодня пол дня проторчали в парашютном классе, готовили парашюты к завтрашним прыжкам под руководством начальника ПДС капитана Мозолевского. Он же по штатному расписанию лётчик штурман у командира полка. Неординарная личность. У Джона нынче фартовый день: и сам напрыгается, и от старичков, не желающих приобщиться к этому делу, получит соответствующую мзду натурой. А у меня в голове одна мысль, не подведёт ли наш штурман аэ. Капитан Николай Николаевич Лысов такой же холостяк и живём мы с ним в двухэтажном ДОСе в одной квартире, он в южной комнате, а я в противоположной. При солнечной погоде в морозы у него теплее, в моей колотун. Греемся у него, для профилактики варим горячий пунш из алжирского бочкового вина и яблочного сока. Коля с характером, любит подшутить, но не заносчивый. Как-то пожалился ему, что с прыжками ещё с училища не в ладах. Обещал содействие. Допили. Тут я вспомнил последние полёты и стал жаловаться на жизнь, мол, совсем летать разучусь, сижу за мешок с картошкой. Коля ухмыляется:

— Загадку слышал, не министр, а с портфелем, не лётчик, а летает?

Достаёт из тумбочки заварочный чайник с отбитым носиком, содержимое разливает по стаканам. Пахнуло ужасающим запахом санчасти.

— Отравишь, эфиром воняет!

— А на душе легче станет. Крепись, сынок.

Коля затаивает дыхание, выдувает свою дозу и запивает холодным ароматным чаем из носика большого солдатского алюминиевого чайника, до верха набитого лозой лимонника. Набираюсь храбрости. И точно, отпустило. До полуночи выбиваем в такт песни чашками по столу, скандируем вполголоса:

И только тверже выходила из огня
Суровая, доверчивая Русь.
Ну как ты обходилась без меня?
А я вот без тебя не обойдусь...

На утро грузим парашюты в машину. Джон отводит меня в сторону, суёт под нос журнал, молча тычет толстенным пальцем против моей фамилии. Расписываюсь. К вечеру стол в квартире ломился от четырёх бутылок сорокоградусной корейской "самбяки", прозванной в народе "особняком" и глубокой миски с отварным картофелем. Начальник автороты, Колин друг, открывал ножом вторую банку сайры, когда распахнулась дверь. В комнату в крепчайшем подпитии, в по пояс измазанных ползунках вваливается Джон. Что нас больше всего озадачило, так это при каких обстоятельствах в 30 градусный мороз он нашёл грязищу, когда весь гарнизон завален снегом?!

К слову, о "парашютных маньяках". Иногда, создаётся впечатление, от одержимых прыжками безумцев и душевнобольных их мало что отличает. И те и другие нередко добровольно обрывают свою жизнь. Я только начинал служить в Хабаровске, когда случайно дошла печальная весть о гибели Валентина Горшкова, командира вертолёта Ми-6. Классный лётчик, казалось бы летай и летай. Вместе с тем необузданная страсть к прыжкам привела к трагическому финалу. А бывало доходило и до абсурда. Едва приземлившись, "маньяки", не посмотрев, хватали, казалось, свой же уложенный парашют, дожидались посадки этого же борта и только в воздухе обнаруживали в парашютной сумке чей-то скомканный купол. Иное дело профессиональный риск, к примеру, парашютисты пожарники. Так в однажды в Биробиджанском а/п Жёлтый Яр проводились однодневные сборы парашютистов пожарной охраны. В тот день во второй половине дня возвращался с границы. Услышав встревоженный радиообмен диспетчера с бортом Ан-2, мы поняли, что едва не стали свидетелями трагедии. Разбилась молодая неопытная девушка. Купол основного переплёлся с запасным. Потом рассказали, несли её к санитарке, а тело в кожаной куртке и таких же брюках колыхалось, как студень.

Осуществилась мечта, купил мотоцикл Иж Планета-2. Путём жесточайшей экономии скопил четыреста рублей, двести занял у Коли Лысова и рассчитался с Шогиным, командиром Ми-6. Конечно, не новый, но выбирать не приходилось. Теперь требовалось обмыть. Хватаю чей-то старенький штурманский портфель и на станцию в магазин. Затовариваюсь. Потом на аэродром, там всего вволю, и отстой Б-95, и масло. Погода прохладная, продрог. Подъезжаю к стоянке, а у командирского вертолёта копошатся двое, техник звена и сержант сверхсрочник. Оба измазаны до невозможности слитым маслом. Гляжу на чёрную лужу. Ясно, бочка с воронкой опрокинулась. Смотрю на часы, восьмой час вечера, а не уходят. Увидели, аж в лице изменились:

— Сынок, сгоняй, купи пузырёк, — Кушнарёв грязной скрюченной рукой суёт мне трояк.

— Так, товарищ капитан, поздно уже, закрыто всё.

Горестно покачал головой:

— Ладно, заправляйся из отстоя, — вяло махнул на контейнер, а лицо такое страдальческое! — Петрович, ну что со шлангом телишься?!

Залил полный бак. Надо бы ехать, ребята дожидаются, а что-то держит. Догадываюсь, остатки совести. Не верю сам себе, отвязываю портфель, достаю верхнюю бутылку и банку сайры. Подхожу, а из-под нижнего капота четыре ноги торчат. Поблизости свёрнутый чехол с разложенными ключами. Ставлю рядом и бегом к мотоциклу. Утром на построении встречаю капитана, улыбается:

— Петрович там бочку у контейнера поставил, развёл с маслом. Высосешь, ещё добавит.

— Спасибо, товарищ капитан.

— Тебе спасибо, сынок, — руку до боли сжал.

Понятная вещь, любая новость в гарнизоне облетает в считанные минуты. На следующий день перед построением на обед дверь в кабинет замкомэски приоткрывается, капитан Новик подманивает меня пальцем и суёт истрёпанную стопку рублёвок:

— Ключь під пнем.

Отныне на мне лежит ответственность по доставке "горючего". В 15.10. причаливаю к дровянику командира 1 аэ, достаю из щели ключ, сервирую стол. Это значит, переворачиваю ящик, накрываю газетой, расставляю бутылки и нарезаю сало, лук и хлеб. У двери вспомнил, возвращаюсь к полке, из банки выуживаю пару больших, перезревших солёных огурцов и присоединяю. Вовка первым побывал в этом сарайчике, предупредил, командир после чарки откусывает кончик, выплёвывает и выпивает рассол. С сожалением отправляюсь на обед.

Лётная столовая размещалась в центре гарнизона в большом одноэтажном здании. Кормят на убой и разнообразно. К Международному женскому дню официанткам и поварихам сбрасываемся по рублю на подарки. Утром 8 марта вручаем цветы и небольшие сувениры. Женщины работают посменно. После обеда бегу в гарнизонный магазин, покупаю флакон духов для старшей официантки. Женщина в возрасте. Добродушная, ростом от силы метр пятьдесят с хвостиком, широкоплечая, с крепкими руками. Одна на фанерном подносе обслуживала разом три стола! Однажды подскользнулась на чём-то и села на зад, а поднос всё в руках держит. И тут же как-то изловчилась, вскочила на ноги. Это уже мне потом рассказали. Так и прозвали её Неваляшкой. Вот я и решил по случаю подмазаться. А виновата во всём, не поверите, гречневая каша! С детства обожаю в любом виде. Но с молоком по раскладке не предусматривалось, подавали только с гуляшом. Так и от него не хотел отказываться, иначе до утра не дожить. Вечером на ужине при всех лично поздравил с праздником и вручил коробочку с духами. С этого дня дилемма не возникала. Когда была гречка, не спрашивала, ставила передо мной сразу две тарелки, с гуляшом и молоком. Но и я относился к ней со всем уважением, не пропускал ни одного праздника, дарил цветы. Душевная была женщина.

На утреннем построении чертыханье вперемешку с ненормативной лексикой. Начштаба полка грозится отыскать и наказать виновника.
Откуда-то появилась мода у стариков рисовать внутри фуражки кота с заднего ракурса, с задранным хвостов и с соответствующими причиндалами. Рисовали всем, несмотря на должности и звания. Прозевал — получай! На свою беду в полк приехал милицейский полковник. Сводили его позавтракать в лётную столовую и на тебе! На закуску здоровущий котяра! Мало того, в штабе оставил шинель в раздевалке, так "птички" привинтили в петлицы. Шутников хватало.

1968 год. В январе политотдел полка организовал во Владивостоке встречу молодых вертолётчиков 1 аэ с моряками тихоокеанского флота. Встретили нас подводники, познакомили со своей службой, провели экскурсию на дизельную ПЛ (на АПЛ у нас не было допуска). Тем не менее поразили кубрики. Тесные, кровати — металлические короткие рамы, обтянутые брезентом. Самое большое помещение, кают-компания, шириной метра полтора, а по бокам с обеих сторон толстенные торпеды висят. Жуть! Однако, после похода всему экипажу отпуск, рядовому составу профилакторий. Потом нас передали надводникам. Посетили Большой ракетный корабль. Конечно, всё было интересно и весело, пока офицеры моряки не рассказали, что по прибытию из длительного похода на берег сходят не все. Так и дожидаются своей очереди, наблюдают в бинокли за своими домами. У кого из нас ещё оставалась тайная зависть к морской службе, здесь же она и утопла в бухте Золотой рог.

Заканчиваются дневные полёты. Экипажи перелётывают на свои стоянки. Бортовой техник ст. л-т Вронский толкает командира в плечо и тычет пальцем в сторону железнодорожной станции. Шевченко, увидев небольшую очередь у синего "чепка", обрадованно выплёвывает окурок. На станции Мучная в ларьке торгует тётя Зина. Славится тем, что в зимнее время эта заботливая женщина в чайнике подогревает пиво и подливает в кружки. Здесь всегда солёная красная рыба, икра на развес. Впрочем, когда случались перебои с пивом, мужики ездили за 20 км, под лозунгом "вперёд на Манзовку!".

Ранняя весна. Суббота. До обеда ещё час, а охотники, они же и рыбаки, толпятся в курилке, обсуждают куда лучше податься, кто что берёт с собой. Транспорт обычный, мотоциклы с колясками. На этот раз командир 1 аэ выполняет обещание взять Гудымова с собой, а ему прихватить меня и Витю Казарина. Едем с ночёвкой. Со столовой мчимся по домам. С Володей снимаем комнату в частной избушке, Витя в общаге. Они оба любители порыбачить, а я ни то, ни другое. Одно прельщает, почти целые сутки проведу в обществе этих замечательных, бывалых мужиков.

Не теряя время, надраиваю наждачкой свою одностволку. Старенький Иж 16 колибра, вместе с советом "стреляй в ухо", одолжил неделю назад у соседа корейца по просьбе нашей хозяйки. Женщина в годах, вдова, держала на откорм кабанчика и каждый раз нанимать кого-то было накладно. Кто бы спорил. Зарядил жеканом, взял пару варёных картофелин и смело зашёл в дровяник. Но увидев беззащитные белобрысые "Борькины" радары, метнувшиеся к кормушке, моя решительность начисто исчезла. Окромя мух и комаров, никого прежде не убивал, к тому же в ухо, а тут живой, пыхтящий хряк. Так рука и не поднялась, вернулся, корейца, попросил. Что касается ржавого самопала, так он вскоре всучил мне его в качестве подарка и деньги категорически отказался взять. Дело в том, что нам полагался в зимний сезон уголь и дрова. Дрова мы отдали хозяйке на растопку, а тонну угля самосвал вывалил у соседских ворот. Детей у корейца тьма, от трёх и старше, и все трудятся, что-то куда-то тащат, копошатся на грядках. Мы ни разу не видели, чтобы супруги на крыльце щёлкали семечки, а дети бы просто играли. Наступает сезон, а из овощей и фруктов в магазинах шаром покати или гнильё. Вот люди и возмущались, дескать, у косоглазых помидоры, арбузы втридорога.

В ближайший выходной позвали они на пельмени. Ну что делать? Откажемся, обидятся. Пошли. Стол внушительный, на скамьях вокруг уместились все. Супруга заносит большущий поднос с грудой горячих пельменей. Каждый берёт сколько хочет. Вкусные, мясо сочное. Вот бы и ели молча, так нет, Гудым на свою беду и спрашивает, мол, свининка?

— Ага, — улыбается кореянка, — Мал-мал хрю-хрю, мал-мал гав-гав.

Честно говоря, никогда прежде не замечал за Вовкой такую прыть. Едва дверь не вышиб, она у них почему-то вовнутрь открывалась. Хозяева в недоумении, да и я не сразу сообразил. Ну, собака, что из этого? Ведь известно, корейцы жить не могут без неё, в сарайчиках на праздники откармливают. Правда, как забивают, это я уже потом узнал. Но лучше не видеть, а вернее, не слышать. Подвешивают за задние ноги и бамбуком по бокам, по ляжкам, пока концы не отдаст. Позже спросил у азиата, на кой хрен псину мучаете? Глаза вытаращил: так мясо потом, "мякий-мякий". А ведь верно, вкуснее пельменей с того случая не ел, но и в гости туда ни ногой. Про Вовку и говорить нечего. В столовой уже не спрашивал из кого антрекот, с любого мяса воротило, по меньшей мере недели две.

Охота началась с рыбалки, по другому не скажешь. Весной все мелкие речушки здесь разливаются и равнина кое-где больше напоминает мозаику из бурлящих речушек и озерков. Мужики рыбачат на "саипу". Эту штуковину, в виде рогатины с мотнёй из мелкой сети, они суют в водоворот, после чего наматывают на палец леску, что привязана к ней и ждут. Когда удары от рыбы понемногу затихнут, вытаскивают. Улов необычайный, килограмм по десять за раз. В основном, щуки.

Чистить и жарить рыбу на ужин поручают нам. Кому же ещё?! Здоровенная сковорода на углях скворчит, брызжет маслом. Основательно прожаренные щурята улетают за раз. Пока наливают по следующей, уже в потёмках жарим очередную порцию. Командир 1 аэ с серьёзным видом кивает на фляжку:

— Чего ждём, хлопчики? Заслужили.

А далее у костра начиналось самое интересное, шутки и весёлые побасёнки. Начали с молодых, припомнив, как Гудымов, опоздавший на построение, объяснял командиру, что не смог найти свой галстук, потому пришлось искать запасной. Такое оправдание даже комэску привело в оторопь. Под распахнутой курткой на лейтенантской шее зеленели узлы сразу двух галстуков, одетых один на другой. Досталось и мне. Кто-то из гарнизона заметил, как на днях по дороге в Черниговку умудрился на мотоцикле таранить корову. Так чему удивляться? За рулём недавно, на дороге грязища по колено, вдвоём не разминуться никак. Потом шутили, что так и лежали оба в грязи, таращились друг на друга. Дальше пошли разные курьёзные случаи из собственной лётной практики. Вместе с тем, как я осознал много позже, это были для нас ненавязчивые уроки по истории авиации, поучительные случаи, послужившие в будущем добрым примером истинных товарищеских взаимоотношений командиров и
подчинённых.

Начали с капитана Фролова, с двадцати метров случайно сбросившего с СВП учебную 57 мм пушку. Поднесли ему внеочередную стопку за то, что на разборе полётов своевременно прикрыл грудью командира вертолёта Овчинникова от более тяжкого "преступления". Тот ухитрился в эту же смену подрезать круг Щукину, зам. командиру полка по боевой подготовке.

Добрались и до Шалаева. Нужно сказать, своеобразный был мужик, иными словами, до боли хозяйственный. Его весь техсостав 1 аэ остерегался. Как появится на стоянке с замасленным штурманским портфелем, быть беде! То закатившаяся под настил гайка пропадёт, то в торопях брошенный в траву моток контровочной проволоки исчезнет. Вроде бы мелочь, но потом же надо рыться в ящиках. Уж как капитана не учили. Оставит на время полётов свой портфель в контейнере, технари тут как тут, беззубую шестерёнку впихнут, а то и две. А толку? Вылезет из пилотской кабины, хвать свой сидр и в автобус. Лётчики ему и кирпичи для проверки подкладывали. Нет, не чует! Только улыбается загадочно и в дом тащит. И зачем ему эта рухлядь, так никто и не знал.

Но уж кто был мастер рассказывать всякие байки, так это Бурханыч. Заядлый охотник и рыбак. Так в полку все уважительно называли командира вертолёта Эрика Бурхановича Шарипова. Бывший лётчик с Ил-28. Весёлый, добродушный мужик с прокуренным голосом. Лицо смуглое, круглое со множеством морщинок, брежневские брови, вернее, одна бровь на всю ширину лица. Его карие, удивительно молодые глаза озорно блестят:

— Выбегает на дорогу жена бортового техника, машет руками, зовёт: АПА! АПА! Тьфу, ты! Такси! Такси!

Все держатся за животы.

Помню, ещё недели за две до охоты взял одноствольное приобретение, по пути в гарнизонном магазине прихватил бутылку Токая и домой к Шарипову. Открывает дверь. Видно, уже навеселе, супруга на западе у родителей. Неудобно как-то стало.

— Да проходи, не стой, а то грустно одному.

На плите шкворчит картошка, на кухонном столе початый графинчик. Делать нечего, рассказываю про свою беду, потому как до этого никогда в руках ружья не держал. Прошу разъяснить какой калибр и патроны к нему нужны. Смотрит вопросительно. Пришлось выложить, для чего приобрёл. Повертел в руках, в ствол заглянул, улыбнулся:

— Зайцам не показывай, ушами зашибут. Подожди, — Вернулся из комнаты, поставил на стол три снаряжённых патрона, — Жеканы, не промахнись.

Разливаю по стаканам вино, выпили.

— Спасибо большое, Эрик Бурханович, выручили.

— Пустое, только на охоту один не ходи, — щурит опасливо глаз, — а то вдруг ведмедь на клабуках по квалидору?!

Тут уж вместе смеёмся. Допили вино, он к графинчику тянется.

— Эрик Бурханович, поздно, мне домой пора.

Рукой машет:

— Садись, а то так и не узнаешь, как у меня на родине самолётами торгуют, — разлил остатки по стаканам, — В Чимкенте один казах на ишаке припёрся на военный аэродром. Часовой отвлёкся, а он привязал ишачка к шасси и потащил Ан-2, военный разведчик, к себе в степь. Пока ждали начальника караула, кричал, что у прежнего часового купил за пятьдесят таньга.

Опять смеёмся. Набираюсь храбрости:

— Бурханыч, вы на Ил-28 летали, как машина?

— Машина отличная, ей бы летать и летать. Только ещё при Никите принялись резать, вот и турнули нас на эти стрекозы, деваться некуда, — лицо его посмурнело.

— А как в управлении?

— В управлении приятная, что в полёте, что на посадке.

— А при сильном боковике? — уже прочно захмелев, я демонстрирую ему свои глубокие знания.

— Так примета есть такая — если вороны летают жопой вперёд, уходи на запасной, — заулыбался Бурханыч, —  Мне как-то заслуженный штурман из соседней эскадрильи пожаловался по секрету. Командир его опытный, да вот беда, с войны слегка контуженный, глазомер временами напрочь теряет, да так, что на пробеге пропадает приборная доска. Подсказывать приходится. Как на посадку заходят, выметается из носовой части от греха подальше, на другое сидение по правому борту. Так молчком фронтовик и прыгал туда-сюда, пока не списали вместе с командиром.

На прощание закурили. Затянувшись, Бурханыч вдруг сильно закашлялся, в сердцах затушил папиросу:

— Травят нас ;рм;н, ёкарный бабай! — он ткнул пальцем в пачку "Беломора", где на оборотной стороне синими буквами занчилось: Эксперементальная табачная фабрика. гор. Ереван.

Бурханыч ещё мягко выразился, это была дрянь почище экскрементов, ею завалили всё Приморье. Потом только выяснилось, что подразумевалось под словом "Эксперементальная". Табака не хватало. Высушенные морские водоросли пропитывали никотином и гнали на продажу.

Воскресенье. Как наглядно определил Коля Лысов, это день недели между долгожданной субботой и убийственным понедельником. К полудню с Игорем Турским выкатываем мотоцикл из сарая, собираемся во Владивосток на барахолку. У ДОСов вкопанные в землю столы громоздятся купленными в складчину вёдрами с алжирским вином, кастрюлями с картофелем, банками с солёными огурцами и капустой, нарезанным салом и прочей снедью. Собираются семьями, с друзьями, галдят, обсуждают насущные проблемы.

Выезжаем на центральную улицу Боровикова. Со стороны штаба, видим, вдоль дороги прогуливается командир полка с супругой. Савченко крепко уважали в полку, ценили за его человеческое отношение к людям, в особенности к любителям выпить. Он никогда не спешил их наказывать своей властью, во всяком случае до тех пор, пока запои не переходили некий рубеж. К ветеранам-техникам у полковника был неординарный подход. Рассказывали, как-то завёл в кабинет "вечного" ст. лейтенанта, коренастого фронтовика, с венчиком кучерявых седых волос по бокам головы. Тот периодически пропадал на сутки-двое по известным причинам. Для начала обложил его крепкими словами, потом стал допытываться: сколько ж ты, подлец, выпил вчера грамм? На что, понурившись, тот едва выдавил: килахрамм...

Опять-таки и к лётчикам помоложе относился с достаточным пониманием. Одного такого выпивоху, "дважды" старшего лейтенанта Дроздова, карал по-фронтовому, изводил у себя в праваках. Был такой в полку правый лётчик вертолёта Ми-6, опытный, грамотный пилот с немалым налётом. Дважды отдавали приказом на звание капитан, дважды назначали на должность командира вертолёта, но всякий раз отменяли, потому как "крепко", с мордобоем, тот отмечал повышение. Беда была у Юры, тихий, спокойный, семья крепкая, а стоило выпить, хлебом не корми, к первому попавшему с кулаками лезет.

Я не оправдываю безмерное пьянство, в корне не поощряю его, но было бы верхом несправедливости, если не сказать о высоком профессионализме специалистов послевоенных лет, инженеров, техников, лётчиков. При всём их отношении к спиртному, все три года, что я находился в полку, не было ни единой предпосылки к лётному происшествию по вине лётно-технического состава. Да, люди пили, но мастерство, опыт и совесть не пропивали. И только по прошествию лет, будучи сам командиром, дошло, что фронтовики на стоянках, в курилках ненавязчиво делились с молодёжью собственным опытом. Откровенно, чаще с юмором, рассказывали о непростительных ошибках, халатности, промахах в эксплуатации авиационной техники. Должно быть этим они предостерегали нас от неверных шагов, заставляли крепко подумать, прежде, чем что-либо сделать. Как же пригодился впоследствии опыт старших товарищей не верить каждому на слово! Вот один из таких случаев. В начале восьмидесятых на рембазе Пулково принимал перед облётом Ми-8Т. Бортовой техник достаточно опытный. Подсоединили внешнее питание, он тянет палец к кнопке "Запуск". Вдруг, как в голову стукнуло:

— Погоди! Осматривали вместе, а ключ разворота лопаток ты не брал?

— Так заводские испытатели сказали, всё в порядке. Часа три, как с облёта зарулили. Инженер, техники осматривали, тоже самое подтвердили. Да и сам видишь, на стоянке, как в хирургическом цеху, — смотрит испытывающе, — Так что?

— Давай-ка, Миша, слазим на всякий случай, время есть, пиво не скиснет.

Правый двигатель норма. Осматриваем левый. Сюрпризец! На двух рабочих лопатках первой ступени компрессора крупные забоины с лесной орех, больше восьми миллиметров!

— Теперь воистину скиснет...

А я стоял и думал, что техник с ЛИСа точно знал о забоинах, потому торопил запускаться побыстрее. Теперь вот бредёт, собака, с побитым видом, ясно, что премия всем накрылась. Пока разбирались, меняли движок, командировка затянулась ещё на пол месяца. Тут уж не до пива стало, деньги пришлось вымаливать в заводской кассе. Но лучше уж так, чем в Воркуте на меня бы всё это "повесили". Низкий вам поклон, фронтовики!

1968 год. Апрель. На утреннем построении командир объявляет ошеломительную новость. Личный состав нашей эскадрильи отправляется в командировку. В авиационном полку Торжка, на другом конце СССР, нас уже дожидаются одиннадцать Ми-4, которые передают нам, взамен поступившим им "восьмёркам". Три дня на сборы. Больше всех работы у лётчиков штурманов. Получаем регламенты, сборники с данными всех аэродромов, клеим безразмерные пятикилометровки, карты-портянки. По всему маршруту поднимаем высоты, отмечаем основные и запасные аэродромы, как военные, так и гражданские и многое другое.

Отъезд омрачён. За день до убытия отмечаем отъездную. В двухэтажном ДОСе, что стоит крайним справа на центральной улице у самого выезда, собираемся на квартире Юры Малёванного. Его супруга нажарила картошки, ну а мы, Вова Гудымов, Игорь Турский, Саша Рябков и Саша Борисов, выставили на стол по две бутылки "Соджу". Воистину, ужасающая корейская пакость из картофеля! Крепость 20 градусов, откровенно воняет спиртом, к тому же сладковатая на вкус. Но другого не было, даже "особняк" пропал.

Юра призывался из запаса после окончания ДОСААФа и как имевший внушительный налёт, был сразу назначен командиром вертолёта. Внешностью он чем-то напоминал на нашего пугачёвского инструктора капитана Скаредного, да и характером был схож, весёлый, общительный. Выпили хорошенько и Юра затянул свою любимую песню: "враги сожгли родную хату". На работающий телевизор никто внимания не обращал, а тут он зарябил и старший сынишка пожаловался отцу. Лучше бы этот ящик сгорел! Мы отговаривали, но Юра и слушать не захотел, полез на крышу, где на самом коньке стояла антена. Вот и случилась беда, соскользнул и головой вниз. Так и погиб лейтенант Малёваный, и похоронили его другие ребята на местном кладбище. Как ни уговаривали мы отцов командиров, ни в какую, приказ из штаба Армии, убыть точно в срок. Прости, Юра, Царствие тебе небесное! С тех пор прошло много лет, а его и песню, как и свою вину за случившееся, забыть не могу, запала она в мою душу. Я и другой внучке частенько напеваю рвущие сердце слова:

Сойдутся вновь друзья, подружки,
Но не сойтись вовеки нам
И пил солдат из медной кружки
Вино с печалью пополам...

На Ми-6 доставляют в Хабаровск, оттуда на Ту-114 прямым рейсом в Москву. С аэропорта перевезли на аэродром Чкаловский, а на следующий день Ан-12-м в Торжок. Городок нам сразу понравился, тихий, зелёный. После приёмки два дня отрывались в "гайке", так старики прозвали шестиугольную пивную. Кажется, вкуснее пива вкупе с солёной килькой никогда не пробовал, до сегодняшнего дня ощущаю запах хмеля.

За день до вылета Вова встретил нашего однокурсника, Толю Филипёнка. Я его так и не увидел, зато услышал от одного бортового техника из местных дурацкую подначку, которая заключалась в его же вопросе: Как там на Дальнем Востоке? От медведей небось на улицах отбиваетесь? Ну не знал, бедолага, что жизнь непредсказуема и земля уже горит под его ногами. Но об этом позже.

Кто-нибудь скитался по российским необъятным просторам на поршневой технике по Правилам Визуальных Полётов? Незабываемая одиссея! Валентин Михайлович военные аэродромы старался избегать, в основном летели по местным воздушным линиям. Кроме погодных условий, проблем никаких, да и откуда им взяться? Одним своим видом, поистине, многоцелевой ударный вертолёт Ми-4 был способен творить чудеса. Пятьдесят семь литров "султыги" (85 % спирта-ректификата и 15 % глицерина) в алюминиевой ёмкости на каждом борту, бывало, выводили из строя целые аэропорты со всем обслуживающим персоналом, синоптиками, врачами, водителями спецтранспорта. А тут впереди флагманский вертолёт, вооруженный двухсот литровой бочкой в грузовой кабине с чистейшим этиловым спиртом. Да кто из смертных устоит?!

До Свердловска шли без приключений. Авиабазу Кольцова упускать было никак нельзя, там и профилакторий, и лётная столовая, а командировочных, кот написал. Часть штурманского портфеля, как у внештатного начпрода, у меня был набит пачками талонов "завтрак-обед-ужин". Использовали не часто, ввиду отсутствия на трассовых аэродромах лётных столовых. Так и привёз обратно в Черниговку, но сгодились в следующей командировке, а потом и вовсе забыл о них. Обнаружил оставшиеся три пачки уже после перевода в хабаровский Пограничный округ. Кстати, до последнего отказывался верить, о чём предупреждали полковые знатоки. Дескать, всучат тебе там "карацуповскую" фуражку с зелёным верхом, чёрным околышком, да с припечатанными спереди авиационной кокардой и крабом. В общем, жуткая картина получалась на фоне краснощёкой, цветущей физиономии. Но реальность превзошла все ожидания, сразу назначили на должность командира вертолёта. Что говорить, при таких обстоятельствах любой колпак бы напялил, лишь бы избавиться от бесовского портфеля и дорваться до "ручки". Так вот в случае задержки с вылетом, всем экипажем навещали армейскую лётную столовую. Однажды в обед встретил там Барчука Петра Антоныча. Подойти бы, поздороваться, а вот в душе ничего не шевельнулось. Возвращались на свою стоянку, настроение мрачное, казню себя, грешно поступил. А тут вдобавок ещё одна неожиданная встреча. Гляжу, идут стороной Тепличкин и Любинецкий. Обрадовался, окликнул, как же, однокурсники! Подошёл лишь Алексей, рукопожатием только и успел обменяться, сразу заторопился, бросился догонять Любинецкого. Тот издалека и рукой не махнул, не узнал как бы. Вот после этого и не верь, что скверные поступки не возвращаются. Правда, гадал долго после этого, но так и не припомнил в чём провинился перед ними.

До Петропавловской лётной столовой не добрались и в канун майских праздников увязли в Кургане на целых десять дней. Запрет полётам. Устроились в гостинице "Москва". К этому времени начало окончательно одолевать безденежье. Правда, выручал спирт и злостных нарушений дисциплины не отмечалось. Комэска был человеком особого склада, сам не злоупотреблял и другим не давал, в особо крайних случаях беспощадно отстранял от чарки. Командирские требования выполнялись неукоснительно: куда бы не расползались по городу, к 24.00 все до одного являлись на его глаза. Сыромятникова уважали и любили, и не обижались.

В связи с тяжёлым финансовым положением личного состава перешли на диетическое питание: утром "стартовый завтрак" из стакана чая с 5-ти копеечной булочкой, на обед две порции рисовой каши в буфете гостиницы. Скромный ужин в ресторане обходился в литр ректификата старшему официанту. А вот как вместить литр в солдатскую фляжку? Так старики физику не забыли. Наполнят под пробку и на горячую батарею. К утру шарообразной ёмкости присваивается звание ФАР-1, фляжка армейская, раздутая, один литр.

Через пару дней улыбнулась удача, капитан Дьячок в городе встретил офицера в лётной форме и двух патрульных с голубыми погонами курсантов. Разговорились. Оказалось, в городе, как год функционирует высшее военно-политическое авиационное училище, выпускающее политработников. Как тотчас просветил нас отощавший ветеран войны техник Вронский, это самая природосберегающая должность в армии: закрыл рот и рабочее место чистое!

Сыромятников не раздумывая, снарядил на стоянку техсостав, освободили парашютные сумки и вместе с ними в посёлок Увал, что в пяти км от города. Начальник продслужбы училища не устоял перед харизмой бравого майора, пошёл навстречу, нам отоварили аттестаты за месяц. В сумки набили консервы, хлеб, сахар, чай. На следующий день почти все стеклянные пепельницы в наших номерах потрескались. Старики наливали немного спирта, ставили вскрытую тушёнку и поджигали. Чем не горячий ужин? Но тут ребром встал вопрос о форме одежды. Офицерские рубашки, не рассчитанные на длительную носку без стирки, уже не выдерживали никакой критики, а от простого мыла и тёплой воды приобретали вид серо-зелёных заношенных онучей.

— Рубахи стирать?! — возмутился Овчинников, — Да ни в жисть!

Комэска вместе со всеми удивлённо крутил головой, наблюдая, как капитан ловко вывернул рубашку наизнанку, вынул косточки из воротника, одел на себя и изнутри застегнул на все пуговицы. Кабы не одетый поверху галстук, в жисть не догадаться.

Девятого мая официально ужинали в ресторане, поскольку правак Овчинникова, Витя Казарин, успел получить срочный почтовый перевод. Но как в День Победы без праздничного фейерверка?! Несправедливо! Резервная ФАР-1 завершила торжественный вечер. Под закрытие официанты настолько наугощались, что изъявили согласие сразиться в храп, до чего понравилась им эта с виду простая игра. Что говорить, в пух и прах проиграли всю дневную выручку, которую до утра и употребляли сообща в том же направлении.

За день до вылета провели в тягостном режиме "выпаривания". Для тех, кто незнаком с Ми-4, не вдаваясь в подробности, поясню: поршневая техника, почитай, такой же человеческий организм. Эксплуатация при низких температурах требует по окончании полёта производить расчётную заливку топлива в маслобак для разжижения масла. Полное выпаривание бензина происходит на следующий день примерно в первую четверть часа полёта. Кстати, подобный опыт мне пригодился на гражданке. Соседи автолюбители долго сходили с ума, когда я утром при -25 с лёгкостью заводил свой потрёпанный москвич 412, но только под угрозой озверевших водителей поделился секретом.

Далее, вплоть до Иркутска, навёрстываем время. Из города вылетели рано. Ясно. Видимость более десяти. Где-то через полчаса на горизонте показался Байкал. Береговую кромку прошли на 200 метров. Захватывающее зрелище. Сверху вода настолько прозрачная, что, кажется, видишь дно. Надо бы бросить монету, чтобы вернуться в эти сказочные места, так и её нема. Саня Шевченко достаёт новую колоду, раздаёт экипажу по шестёрке. В кабину рвётся пьянящий ветер, карты вырывает из рук. Вскоре показался противоположный берег. И вдруг, как из сказки, прямо по курсу возникает небольшой дворец с маковками из сверкающего гранита, обнесённый таким же камнем. По углам в точёных башенках стоят... часовые с ружьями! Во внутреннем дворе стайками прогуливаются женщины в синих халатах и белых платочках. Многие машут руками, очевидно, приглашая в гости. Снижаемся до 50 метров. Армада винтокрылых машин с рёвом проносится над крышами. Суровая действительность бьёт наотмашь, хорошего настроения, как не бывало. За Слюдянкой доворачиваем влево и идём вдоль железной дороги, тянущейся у подножия скал. Голубое небо, грозная близость крутых склонов, свежая майская зелень и молодость берут своё, но горечь осталась.

— Селенга! Селенга! Борты, ваш позывной? — надрывается пронзительный женский голос диспетчера.

Улан-Уде. Плотным строем заходим на посадку. Едва успеваем зарулить на отведённую стоянку, как навстречу, побросав свои борты, наперегонки, как на таран, несутся несколько бензозаправщиков. С ходу разворачиваются, водители суматошно тянут к нам шланги. Саня скалится: знают, собаки, где спирт зарыт!

Толпой идём мимо стоянок Ан-2. Женщины-рабочие, по самые глаза обвязанные платками, заправляют химикатами "кукурузники". Нестерпимо воняет. Бурятки оборачиваются, тычат в нас пальцами и весело кричат: Айяяя! Лёсики плилетели! Эй, стой! Пить будем... Дальше следуют непереводимый на пристойный язык ультиматум. Хохочем вместе с ними.

Ура! Перевод получил капитан Суботич. На следующий день новенький аэропортовский ПАЗик доставил нас к обеду в центральную часть города. Затоваренный нашим "горючем", водитель обещает незабываемую экскурсию. Но город оказался затрапезным, серые заунывные дома, безликие улицы. В одном шофёр оказался прав, поразинуть рты нам всё же пришлось. Тормозит против нововозведенного, на удивление, нарядного здания магазина "Океан".

— Ну как?

— Что как?

— Да окна!

— Мать чесная!

Каждый проём разделён на четыре части, где переплёты со стёклами выполнены в виде свастики, по четыре штуки на окно.

— Немцы, что ли?!

— А то! Шабашники из ФРГ сработали, — не без гордости подтверждает водитель.

— А начальство?

— Думает.

— А потолковее что-нибудь есть у вас? - ухмыляется комэска.

— Да вот, наша главная знаменитость, — мы уже проезжаем площадь Советов, — туристы сюда частенько заглядывают.

— Ни фига себе! - от крайнего изумления Барабуля, так ласково называют между собой старики капитана Жиронкина, едва не вываливается в окно.

Водружённая на высокий гранитный постамент, под лучами весеннего солнца сияла полированной бронзой гигантская голова Ленина.

— Не поверите, самая большая голова в мире! — с сознанием собственного достоинства заявил водитель.

— Заканчивай, экскурсовод, — громко ворчит Аверкиев, пожилой техник по радио, — животы подвело, вези в харчевню.

Совместив обед с ужином, насыщаемся в ресторане "Баргузин", в довольно-таки уютном зале. Каждому достаётся по две порции бурятских бууза, типа мантов. Сытно и недорого. Вышли на улицу перекурить. Вовка толкает в плечо. Смотрю, Боря Лебедев идёт! Прятно встретить однокурсника. Боря всё такой же весёлый, жизнерадостный. К сожалению, переговорить толком не успели, засигналил автобус.

Чита. ЧП! В день прилёта б/техник Шулешко задержался на стоянке, сдавал вохру вертолёты под охрану. Так у самой гостиницы среди белого дня получил в глаз по причине отсутствия папироски. Ещё раз убеждаюсь, мужское начало у нашего комэски развито сверх меры. Если очередной город чем-то ему не понравился, никакие угрозы диспетчерской службы, ни санкции по военной линии не действуют — уговорит, с любым авиационным чиновником найдёт общий язык. Да и безденежье ему порядком осточертело. Пока экипажи по тревоге готовили технику, получили "добро". Через два часа заруливали на стоянку а/порта Нерчинск. Далее нигде особых задержек не было, Магдагачи - Хабаровск - Черниговка прошли за двое суток. Жаль, что проскочили Белогорск. В отделе кадров ВА ещё в 67 году мне сообщили, что наш выпускник Владимир Макаров на день раньше прибыл в штаб и его назначили командиром вертолёта в недавно сформированный ОВО.

Завершая эту главу, не могу не сказать добрых слов о нашем первом войсковом комэске, Сыромятникове Валентине Михайловиче. Это был удивительно задушевный человек, настоящий командир и в наших глазах, без всякого сомнения, выглядел истинным образцом русского офицера, у которого не было страха перед выше стоящим командованием. Уверен, командуй Сыромятников пехотным полком, он и там бы оставался точно таким. Его не боялись, его уважали и любили даже в тот момент, когда он был вынужден объявить выговор. Да, временами горячился не в меру, на дух не выносил хронических опаздунов, которых и костерил прилюдно во всю ивановскую. В то же время нарушителей не прикрывал, он защищал их от чужих нападок и наказывал своей властью, при этом доставалось, в основном, старикам, с кем был в приятельских отношениях, с кем рыбачил, охотился, проводил дружеские сборы в своём сарайчике. Ветеранов же с признаками глубокого похмелья нередко отсылал после развода по домам на пару часиков отоспаться. Нас же, шнурков, беззлобно журил по первому, а то и по второму случаю, но таковых почти не находилось. В связи с государственными праздниками перед обедом, бывало, допускал отличившихся к столу и разом отправлял в столовую. Мы ценили и гордились подобным отношением, и изо всех сил старались не подводить своего комэску.

А в заключении припомню избитую поговорку, типа, бог создал Сочи, а чёрт Читу и Могочи. Думаю, Анатолий Филипёнок соврать не даст, лейтенантом испытал на собственной шкуре пребывние в этом населённом пункте, ютящемся в диких предгорьях Амазарского хребта. К чему это я? К тому, что во второй перегон, вертолёты мы забирали из Кобрина. Заходим на дозаправку в Могочу. Вот тебе на! Восьмёрки?! Видимо-невидимо! Откуда?! Но кого я увидел там первым? Недавнего знакомца из Торжка, б/техника Ми-8. Бродит по стоянке с потерянным видом. По глазам вижу, узнал. Поздоровались, только немногословным стал. А у меня язык не повернулся подшутить, как здесь насчёт медведей? Их, горемычных, подняли по тревоге и всем полком через Россию-матушку в чёртову дыру, без семей, без вещей, на учения якобы. Вот ведь жизнь непредсказуема...

1968 год. В августе полк получил приказ из воздушной армии: для создания боевого ударного вертолёта Ми-4АВ срочно получить и закрепить по бортам фюзеляжа фермы, а на них установить по три балочных держателя БДЗ-57КРВ. Инженеры чертыхались, шутка ли, подвесить по три снаряжённых блока НУРС с каждой стороны! В довершении всего, сверху предполагалось монтировать по две направляющие для ПТУРСов. После завершения всех работ, командир полка решил сам опробовать, как поведёт себя техника с подобной нагрузкой.

Инженер полка представил ему все расчёты, но он с сомнением покрутил головой. Опасения подтвердились, когда Савченко принялся выводить двигатель на взлётный режим. При максимально допустимом наддуве, как в насмешку, полностью вышли лишь амортстойки. Вертолёт вибрировал, точно пришвартованный на газовочной площадке, колёса едва отрывались от земли. Со злости полковник вырубил магнето, сдёрнул шлемофон и не останавливая винтов, слетел вниз. Метнув взгляд со стороны на просевшую до неприличия некогда боевую машину, в ярости сплюнул на землю, вскочил в свой "бобик" и умчался в штаб. Два хмельных доработчика облегчённо выдохнули. Вскоре из штаба армии пришёл очередной приказ устанавливать только по два блока и два ПТУРСа.

На очередной наземной подготовке, когда мы с Вовкой впервые поднялись в подготовленный вертолёт, то ужаснулись. Если против лобового остекления командира экипажа стоял миниатюрный прицел, то против рабочего места лётчика штурмана громоздился здоровенный агрегат, именуемый оптическим визиром, с двумя изогнутыми рукоятками по бокам. Как летать, если впереди ни черта не видно?! По боковому остеклению?! С подавленным настроением мы все, лётчики штурмана двух эскадрилий, возвращались со стоянок и уже открыто завидовали правакам вертолётов Ми-6.

А со следующей недели нам окончательно испортили жизнь. Теперь ежедневно в конце рабочего дня, свободного от полётов, все лётчики штурмана должны являться на автотренажёр и под наставления старшины сверхсрочника тренироваться в пусках ракет. Через полтора месяца тягомотных занятий начались полёты на боевое применение. В первый день на полигон Сантахеза вылетали потоком одиночных вертолётов. Пуски НУРСов опытными лётчиками особых нареканий не вызывали. На следующие полёты дело дошло до ПТУРСов. После пуска по цели многие из штурманов не успевали подхватить снаряд в управляющий луч: он сходил с направляющих и сразу проваливался вниз. Но и после того, как входил в луч, "Фаланга" слушалась с большим запозданием, фактически становился неуправляемым и попадала куда угодно, лишь бы не в цель.

Вскоре началась инспекторская проверка. Взлетаем парами, идём на полигон. Над головами соколом вьётся "папа Грек", так окрестили в полку лётчика-инспектора ВА полковника Грека. Его Ми-1 то вырывается вперёд, то, как в песне Высоцкого, "отстанет, мол так хочу". Впереди уже заманчиво поблескивает Ханка. Один за другим экипажи отрабатывают пуски. Без потерь возвращаемся на базу. На следующий день с утра разбор полётов. Как мы поняли, иногда и в авиации свершается чудеса. Штурман звена из 1 аэ оказался единственным, кто исхитрился попасть в цель, под макет танка и был моментально объявлен снайпером полка. Но до тех пор, пока систему основательно не усовершенствовали, этот подвиг никто не мог повторить, даже сам ст. л-т Фанкин.

Через месяц блоки заменили 250 килограммовыми бомбами. Однако возник вопрос, кто из членов экипажа непосредственно станет вести бомбометание? Где крепить кнопки сброса? Каким образом целиться? Недолго думая, ветераны предложили фронтовой метод, который применяли ещё в Первую мировую войну. Идея командирам понравилась, в результате чего срочна была выработана методика, прицельное бомбометание по "лаптю" станет вести лётчик штурман. Прицелом же назначили "уши Миля". Как только передний обрез правого бокового воздухозаборника вплотную подойдёт к цели, правак жмёт кнопку. Фронтовой опыт сработал! На первом же бомбометании практически все экипажи выполнили задачу в пределах "хорошо"!

Но как мы поняли, это была временная мера. Вскоре поступило указание применять оптические прицелы. К великому огорчению бортовых техников, в гондоле уже проделывались дыры под визир, служивший ещё пикирующему бомбардировщику Пе-2. Опередил новый приказ, который обрадовал одних, зато разогорчил других. Окончательное решение гласило: прицеливание и бомбометание производит опять-таки лётчик штурман. Теперь мы сидели почти, как в танке. Впереди лобовая броня из оптического визира Ш121, нижнюю часть правого бокового стекла по самую грудь защищал массивный пульт управления бомбометанием, а в полу кабины чуть впереди с правой стороны чашки сидения из пола торчала труба ОПБ-1. Дело пошло. Мы были непозволительно молоды, плевались от возмущения и не понимали, что стоим у истоков боевой вертолётной авиации. По итогам года 319-й Отдельный Вертолетный Полк вышел в число передовых.

В первых числах марта 1969 года главнокомандующим ВВС СССР был назначен маршал авиации Кутахов. Политотдел, как всегда, отреагировал мгновенно. Через двое суток в методическом классе над доской красовался то ли кроссворд, то ли воззвание с какой-то пространной шеренгой загадочных букв: ФБП = ПКГ + ЗЭП + НАТ + ВОП. Как сообщил нам зам. по боевой подготовке, плакат является новым наглядным пособием и принялся расшифровать всему лётному составу: первые три буквы означают Формулу Безаварийности Полётов... Он ещё не закончил дешифрировать остальное значение аббревиатур, как старики уже растолковывали по своему: Пока Кутахов Главком, Знайте Эти Правила - Нам Авиаторам Требуется Выпить, Опохмелиться, Повторить!

Вначале 1969 года моё пренебрежение к штурманской профессии продолжилось, точнее, проявилось в протесте. В одном из отрядов Ми-6 появилось вакантное место правого лётчика и мне, наконец, дали добро. Подготовился самостоятельно, сдал на отлично все зачёты и даже выполнил один ознакомительный полёт. Но судьба упрямо вела своей выбитой, каменистой дорогой. В полк прибыла очередная волна офицеров запаса, человек восемь, окончившие Кременчугское лётное училище ГА. Помню Бориса Авдонькина, Виктора Недбальского. По отзывам командиров, ребята мало чем отличались от выпускников сызранцев, обстоятельные, грамотные. И один из них, Дима Ханин, также изъявил желание переучиться на Ми-6 и на таком условии остаться в армии. А так как вакансия была одна, меня отставили. Я соответственно возмутился. В контрольном полёте по маршруту со штурманом полка на малой высоте не вышел ни на один из двух ППМ, а на вопрос подполковника где наше место, пожал плечами. Хватило ума не ответить Курпасу шуткой, что мы, мол, в вертолёте, где же ещё?! После чего одумался и вышел на КПМ с точность + 30 секунд. Отстранили на две недели, сдал по новой р-н полётов. На утреннем построении командир полка обозвал меня "сопливым саботажником" и влепил 2 суток ареста при части. Но нас не напугать и жизнь продолжалась.

15 марта 1969 года в 4 часа утра гарнизон подняли по боевой тревоге. Пока оружейники спешно устанавливали снаряжённые блоки, на постановке задачи командир полка объявил о пограничном конфликте между СССР и КНР из-за острова Даманский. Штурмана получили карты, проложили маршрут. В готовности просидели до 10 утра, после чего был дан отбой. Оказалось, пограничники справились и без 319 ОВП. Впрочем, свидеться с жителями поднебесной и прочими хунвейбинами-цзаофаними, мне предстояло уже в недалёком будущем, на са;мом фарватере реки Чёрного Дракона, то бишь Амура-батюшки. Но об этом позже.

Случилось невероятное, Володю Гудымова окрутили. Из далёкого Тирасполя прежде злостный бобыль прибыл с молодой супругой. И вообще год на это выдался особо урожайным. Саша Рябков уже справил ситцевую свадьбу, когда следующим открыл счёт Витя Казарин. Затем, как прорвало, потоком семейных вертолётчиков возвращались из отпусков Юра Энгельс, Саша Борисов, Фомин. Не сдавались только Турский и Лучин. Что касается меня, то и мысли не возникало. Да и откуда ей взяться, когда на наших глазах семейные очаги ютились в дощатых домиках на две квартиры. Входы с противоположных сторон. Одна небольшая комнатка, малюсенькая спаленка и кухня. Отопление печное. На улице общественный ватерклозет и выгребная яма в окружении кособоких сараев с отделениями для каждой семьи. Внутри уголь, снаружи у стенки поленница. Старики смеялись, домой придёшь и начинается пятиборье — зола, уголь, дрова, помои и мусор. Укладываешься, как раз к отбою. К осени завозят топливо. Вода в колонке в конце улицы. Банный день по субботам. Живи — не хочу! Мужики перед командировками затаскивали в дома вязанки дров, воду, а уголь и всё остальное доставалось жёнам с детишками на руках, а у многих грудные. Тем не менее в гарнизоне не без урода, по ночам кто-то дровишки воровал. У одного б/техника с Ми-6 пол поленницы унесли, а человеку утром в Хурбу на неделю. Кстати, название этого военного аэродрома под Комсомольском-на-Амуре старики расшифровывали очень метко, учитывая условия тамошнего гарнизонного выживания. Если мягко выражаться: Хрен Убежишь, Раб Божий, Аминь! Так вот, б/техника товарищи выручили, но проучить воришку решили непременно. Старики подсказали как. Через две недели у штабного летуна, фамилию называть не буду, всю плиту в кухне разворотило, едва пожар потушил. Кружка пороха взорвалась в полене. Внештатный полковой следователь тут как тут. Жаловаться пострадавший отказался, мол, сам виноват.

Вот и выходит, под терновые венцы свадебных маршей идут офицерские невесты. Замуж выходят за лейтенантов, оставляют сытую жизнь под родительским крылом. Жёнами декабристов отправляются в неведомые края, Дальний Восток, в Приморье, на Крайний Север, Камчатку, Курилы, в Среднюю Азию под палящее солнце. Едут в неизвестность, где их ожидают хлипкие домики, продуваемые всеми ветрами, ободранные квартиры, да старые переделанные солдатские казармы. В Арктике видел, ПВОшники на вершинах сопок посреди глухой тундры обустроились, тут и казармы, и склады, и дома. И всё это под недремлющим оком облучающих радаров, а акушерки потом глаза таращат на анемичных искривлёнышей.

Что касается семейного благополучия, то всякое случалось. В Хабаровске, к примеру, были сплошные командировки, доходило до полугода. А у начальников свои заботы, вернулись экипажи, один, максимум двое суток дома и на службу. Марксистско-ленинская подготовка, партийные собрания, дежурство на аэродроме, ещё и дежурным по части норовят засунуть на выходные и праздники, чтоб штабники отдохнули. Некоторые семьи и не выдерживали, распадались. Но в большинстве, жёны терпеливо дожидались своих мужей, лечили больных детей и помочь им было некому. Замполитам не до них, главное, чтоб из командировки мы конспекты привозили с работами Ильича да стойко переносили тяготы воинской службы. Но жёны при чём?! А в трудные времена питались чем? Стыдно сказать, время от времени официантка мне варёные яйца в кульке вручала в конце недели. А тут, помню, только с командировки прилетел, сутки дома, на следующий день дежурным по части. Поздно вечером зашёл в столовую поужинать, а там земляк, поварёнок из Ишимбая объявился. Как услышал, что из Уфы, не спрашивая, кинулся в цех, посудину с жареным мясом всучил. Для хатына, товарищ капитан. По русски он неплохо говорил, а как будет супруга, забыл. Впрочем, татарский я ещё с детства кое-что помнил. Руку жму: р;хм;т, р;хм;т дускай (спасибо, спасибо дружок). А у самого в горле сдавило. Ночью по пути в караул домой завернул. Ребёнка в детском саду кормили, а жена месяц мяса не видела. Так прямо с порога, полусонная, в ночной рубашке, руку в миску и в рот, в миску и в рот. Та ещё картина.

Вот на праздники не забывало начальство продпойками делиться. Заколят кобанчика в подсобном хозяйстве, так каждому технику и лётчику по свёртку с отборными косточками и шматком сала. А филе не про нас, им нужнее, мы понимали. Я всё словами песни возмущался, дескать, "не могу я тебе в день рождения дорогие подарки дарить..." А тут в ухо товарищ шепчет — займи в долг червонец до получки! Какой червонец, когда купить жене на день рождение колечко, так это целое событие, разве что букет цветов. А бывало, со службы заведённый приходишь, обидное что-то брякнешь, а она, умница, промолчит, ждёт когда остыну. Потом сам прощения просишь. Тем не менее с большим опозданием понял, что любую дружбу, какой бы она не была, ставить выше семьи непоправимая ошибка. Многие из нас не понимали тогда, что мы значим для своих жён? И отец, и мать! Потому как ближе тебя, любимого, на тысячи вёрст вокруг никого у них нет. Вот так женщины десятки лет и держали вахту, таскались за нами по всем местам службы, из нормальной квартиры в развалюху, из гостиницы в общежитие. Ни кола, ни двора. И редко кто из них возмущался, к командирам бегал. Так одинокими ночами в подушку слёзы и лили у детских кроваток, как в песне поётся. А в письмах родителям — живём хорошо, мама! Жаль, не заведено памятники ставить и представлять к наградам офицерских жён. Как никто другой, они достойны этого. Что же касается "гулящих", то если женщина по-настоящему уважает своего супруга, убеждён, она никогда не пойдёт на подобный шаг. А если решилась, то грош цена такому мужику.

1970 год. Утром в понедельник 2 марта зачитывают приказ по полку о создании сводного хора молодых офицеров в связи с предстоящими торжествами, посвящёнными 100 летнему юбилею со дня рождения В.И. Ленина. Доводы об отсутствии слуха не достигают слуха начальников. Дом офицеров. Дирижирует чернобровый, лысоватый старшина сверхсрочной службы Яша Аксёнов. Экзотическая личность в своём роде. Вначале проверяет всех по списку, после чего учим слова Песни о Советской армии:

Несокрушимая и легендарная,
В боях познавшая радость побед -
Тебе любимая, родная армия
Шлет наша Родина песню - привет!

Под аккордеон дружно орём, что есть мочи. В дверях возникают комполка и Нач. ПО. Для них исполняем ещё раз. Понравилось, улыбаются. Из политотдела столбом валит дым, снуют члены парткома, комсомольские вожаки. Работники тыла запасаются дефицитными продуктами, марочный вином ну и, конечно, "московской столичной" и армянским коньяком. Не "самбякой" же поить гостей?! А на Даниловском Валу столицы уже чеканятся нагрудные значки в честь столетия председателя Совета Народных Комиссаров.

Утром 22 апреля с аэродрома прибывает большая группа во главе с маршалом авиации Кутаховым. За ним шествуют командующий Дальневосточным военным округом генерал армии Толубко и космонавт Герман Титов в сопровождении почётного караула.

После праздничного концерта в Доме офицеров, гости и старшие чины полка со своими супругами следуют в спортивный зал. Всё готово к грандиозному пиру. Расставленные буквой "П", столы ломятся от обилия продуктов, громоздятся узбекскими фруктами. За закрытыми дверями звучат тосты вперемешку с овациями.

Вздыхаем с Вовкой. К космонавту не подступиться, а так хотелось бы пожать ему руку, спросить, как из космоса Земля смотрится? Бредём в биллиардную, а там старенький маркёр да капитан Аверкиев сам с собой играет. Степан Фёдорович замечательный человек, спокойный на удивление. И играет также, долго не целится, подходит, бьёт с ходу и попадает в лузу. Вова достаёт из-под кителя початый "огнетушитель" на 0,7 л и молча разливает по стаканам. Все вчетвером пьём за здоровье вождя мирового пролетариата. Степан Фёдорович смотрит на часы, приглаживает вспотевшие, завивающиеся седым венчиком волосы. Предупредив, чтоб не забыли отдать ключ дежурной, уходят оба. Игра идёт вяло, мажем. Вдруг какой-то шум в коридоре, женские визги, топот ног. Мать честная! Титов заскакивает!

Взлохмаченный, навеселе, захлопывает дверь и щёлк замком. Гадать нечего, хотят ближе пообщаться с живым космонавтом. Честно говоря, я вначале остолбенел, а Вова, широкая душа, хвать из-под стола "гуся" и остатки солнцедара по стаканам:

— Товарищ... Герман Степанович, с праздником вас!

Титов смеётся:

— И вас с праздником, ребята!

Вытер тщательно лоб, губы носовым платком, прислушался. За дверью стало потише. Щёлкнул замком, пожал обоим руки:

— Спасибо лейтенанты, выручили. Удачи вам.

Вот так и сбылась наша мечта, пообщались со вторым космонавтом мира! Кажется, неделю потом руки не мыли.

В начале ноября в полк пришла разнарядка из Воздушной армии — выделить в Погранвойска Дальневосточного пограничного округа двух лётчиков штурманов и б/техника. Так одним росчерком пера судьба повела меня в новую, неведанную прежде жизнь. Вместе с тем терзали сомнения. За прошедшие три года, что приобрёл я, окромя фибрового чемоданчика с личными вещами и мотоцикла? Не только не повысил уровень мастерства, но и растерял последние лётные навыки, так и остался на уровне выпускника 1967 года. И как примут на новом месте, если толком летать не научился?! Одно вызывало чувство сожаления, расставание с такими потрясающими людьми, которые ввели нас, зелёных лейтенантов, в особый мир авиационных традиций, где мы все стали свидетелями добрых, человеческих взаимоотношений между лётчиками и техниками всех степеней, невзирая на возраст, должность и звания.

За прощальными тостами с друзьями пришло время отправляться на станцию. Ночью загрузили меня и чемодан в проходящий поезд Владивосток - Хабаровск. За полсуток отоспался, пришёл в себя. Встречал на вокзале сам Ерофей Павлович. С одиннадцатиметровой высоты Хабаров пристально вглядывался поверх моей головы куда-то в глубины амурского раздолья...

Продолжение следует


Рецензии
Привет Роман,
как зарплаты были все же в 1960ые годы для должности.
На 1980ые годы я знаю ее?

Спасибо и привет

Верто Василь   21.04.2018 17:12     Заявить о нарушении
командир вертолёта 140 рублей, командир звена 170 руб,

Роман Кушнер   24.04.2018 19:21   Заявить о нарушении
Спасибо Роман,
это на Ми-4? На Ми-1 должен быть в 1960-е гг ком в-та 120 (в 1970-e 125), ком. звена 130 руб(и 1970-е г 140 руб),бортового техника 100 руб. вместо 115 руб. в 1980ые годы? был НШ уже 140 руб..

С уважением

Верто Василь   25.04.2018 10:17   Заявить о нарушении
командир звена 170 руб, - это было также в 1980ые годы
таким образом, на Ми-8 и Ми-24.

Верто Василь   06.05.2018 14:59   Заявить о нарушении
Василь, честно говоря, только эти цифры и запомнились, это на Ми-8 точно вплоть до 85 года, когда уволился. С уважением, Роман

Роман Кушнер   07.05.2018 02:59   Заявить о нарушении
Привет Роман,
сколько техников и механики имелись все на Ми-4,
все же, это было другое чем на Ми-8.

С уважением

Верто Василь   28.05.2018 13:08   Заявить о нарушении